Warpopedia - Вклад участника [ru]

Секретный груз / Dead Drop (рассказ)

2020-12-09T15:14:39Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Dead_Drop.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Майк Брукс / Mike Brooks
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel / samurai_klim
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Uprising
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Каждый груз, прибывавший на Некромунду, проходил через Око Селены - что, разумеется, было неправдой.

Само собой, все разрешенное законом доставляли этим путем, облагали пошлиной и регистрировали, а затем отправляли куда нужно. Изрядную долю контрабанды доставляли так же, и это сущая правда, потому что правильно предложенная взятка или четко выверенный шантаж могут творить чудеса. Но некоторые вещи все же невозможно вверить в заботливые руки представителей лорда Хельмавра, на случай если кто-нибудь полюбопытствует и заглянет, куда ему не следует… Или, технически говоря, следует. Для особенно деликатных грузов единственно возможным вариантом остается хорошенько их упаковать и сбросить с корабля на орбите в Пепельную Пустошь. А после надеяться, что нужные люди доберутся до него первыми, а ненужные люди решат, что то был всего-навсего кусок космического мусора.

Деннер Гримджек понятия не имел, что же приземлилось в восемнадцати милях к северо-востоку от улья Примус, да ему и не требовалось этого знать. Как не требовалось и разбираться в тонкостях орбитальной физики, атмосферного трения и даже в том, кто вообще этот груз сбросил. Он знал лишь, что Стальные Полумесяцы рванули за ним, будто они единственная банда с рабочим макроскопом, которая видела, как груз падал. А раз это было ценно для кого-то, значит будет ценно и для Деннера Гримджека и Дорожных Псов. Нужно было только дождаться, когда Стальные Полумесяцы вернутся и привезут это им.

Примерно так дела и обстояли на данный момент.

— Тридцать секунд! — крикнула Маз. Она, как и все, носила респиратор, и слова прозвучали глухо, но вполне разборчиво. Ветер дул слабо, и токсичный пепел лежал относительно спокойно, но никто не рискнул бы снять респиратор лишь для того, чтобы его было лучше слышно.

Кашлянув, завелись двигатели и звук эхом отразился от разрушенных стенок бывшего грузового звездолета, который тоже рухнул наземь из-за какого-то несчастного случая, раскидав свои металлические кишки по всей пустоши. Приличная часть корпуса все еще оставалась целой, и его использовали как ориентир на путях между шпилями ульев. Большинство объезжало звездолет с северного края: можно было проехать и сквозь него, но это было опасное место, в котором так и поджидали неприятности.

Маз спрыгнула на платформу своего грузовика и встала за палубный гарпун. Деннер хлопнул по крыше кабины и рванул с места. Один за другим Дорожные Псы Дома Орлок приходили в движение, и, когда Стальные Полумесяцы Дома Ван Саар начали огибать обломки звездолета с северного края, Псы проделывали тоже самое с южной стороны.

Это был ключевой момент; нужно было разогнаться, пока тебя еще не заметили. Если сидеть в засаде и позволить добыче промчаться мимо, останешься глотать пыль. Поедешь прямо в лоб, и она свернет куда угодно. А вот если разовьешь максимальную скорость и нападешь, пока та огибает большое препятствие…

Первый и второй грузовик Полумесяцев, обветшалые бока которых поблескивали под тусклым солнцем Некромунды, выскочили из-за поворота, обогнув нос разбитого звездолета. Затем показалась фура. Крупнее, чем все грузовики Псов. Ее шесть исполинских колес рассекали по дороге, поднимая тучи пепла. Несомненно, она была огромной и мощной, но отнюдь не самой быстрой.

Деннер точно рассчитал время. Грузовик Псов врезался в одну из замыкающих машин Полумесяцев, но Деннер, Косой Эдди и Манглс-малой ухватились за удерживающие ремни и никто из них не вывалился за борт. Меньший транспортник ударом откинуло в сторону, и из его оголившегося двигателя захлестал прометиум. Он вильнул, словно пьяница, и быстро отстал.

Воздух прорезали хлопки и треск выстрелов лазкарабинов. Последнего из Полумесяцев, всего в нескольких ярдах позади, разозлило появление Деннера. К счастью, из-за скорости, с которой они все неслись, и неустойчивого пепельного грунта их попытки стрелять прицельно были плачевными. Деннер снял с плеча боевой дробовик и прицелился левой рукой, все еще держась правой. Грузовики Полумесяцев были покрыты толстой броней, но с колесами ничего не поделаешь.

Из пушки Деннера вырвался огненный залп. Дробовик сотрясла мощная отдача, но Деннер удержал его с легкостью, пришедшей с опытом, и выпущенные снаряды порвали в клочья вулканизированные покрышки. Грузовик Полумесяцев резко завернул, потеряв управление и почти сразу же перевернулся. Те, что ехали внутри могли разбиться, а могли и уцелеть; все, что было важно для Деннера - они не станут больше мешать.

Теперь по Псам открыли огонь пассажиры тягача, но снаряды отскакивали от лобовой брони грузовика Деннера. Косой Эдди вскарабкался в кресло пулеметчика, большая часть которого была укрыта бронещитком из трофейного металла, направил гарпун на тягач и выстрелил. Одновременно выстрелила Маз, и двойной удар глубоко пробил кабину. Деннер услышал вопль: похоже, пробило не только корпус тягача.

Один из головных грузовиков Полумесяцев сместился влево, в сторону дюн - либо действуя как приманка, либо просто пытаясь сбежать. Другой начал отставать, но Псов, атаковавших с флангов, было в два раза больше, и перевес в огневой мощи незамедлительно сказался в их пользу. Что-то проткнуло грузовик и воспламенило прометиум, и последний спутник тягача превратился в огненный шар, моментально осветив даже унылую серость Пепельной Пустоши.

Тягач тоже постепенно забирал вправо. Деннер нахмурился, сбитый с толку. Отклонение от курса было недостаточно резким, чтобы попытаться стряхнуть гарпуны, и они больше не направлялись в безопасную зону. Маленький головной грузовик, кативший сейчас в другую сторону - возможно, именно в нем находится груз?

Теперь беспокоиться об этом было некогда; они уже зацепили тягач и что бы он не перевозил, оно стоило потраченных усилий. Возможно, на нем просто техника Ван Саар, но и на ней можно сорвать неплохой куш, если знаешь, кому продать.

Быстрый Дон и Железная Башка оба вдарили по тормозам и тросы гарпунов резко натянулись, но тягач, хоть и замедлив ход, все равно продолжал гнать вперед, увлекая за собой меньшие машины. Ему оставалось только одно.

— На абордаж! — взревел Деннер, вынимая тросовый карабин.

Косой Эдди дотянулся до троса и защелкнул на нем свой карабин, затем откинулся наружу, и, обогнув бронещиток, позволил силе тяжести отнести его на тягач по натянутому тросу. Деннер подпрыгнул к поднятой гарпунной установке и, с первой попытки зацепив карабин, скользнул вниз по тросу вслед за Эдди. Одновременно Маз и Тони Боунс спускались на своих тросах. Деннер почувствовал непривычный привкус страха на краткий миг, когда они парили над пустотой и проносящимся внизу пеплом Некромунды, но проглотил его. Были вещи куда опасней чем просто свалиться.

Сопровождающих у тягача не осталось, а его экипаж оказался под атакой с обеих сторон и запаниковал. Косой разносил все своей автопушкой, поливая очередями платформу тягача, но кое-кто сохранил хладнокровие. Голова Эдди откинулась назад, и он обмяк, а из его глазницы торчала рукоятка ножа. Деннер зарычал от ярости и, шагнув мимо тела товарища, переключил режим дробовика на стрельбу осколочным боеприпасом и нажал на спуск.

По платформе загрохотал поток снарядов, превратив в хор криков все что попадалось на уровне головы как раз к тому моменту, когда приземлилась Маз. Она, еще даже не коснувшись платформы, уже стреляла из автопистолета в головы павших Полумесяцев. Труп Эдди покоился на платформе и Деннер оставил его безвольно болтаться, все еще пристегнутым к тросу и приподнятым за пояс. Проще будет забрать его, когда Псы здесь закончат. Деннер отстегнулся и навел свою пушку на кабину, готовый к тому, что оттуда появятся еще обороняющиеся, но люк наверху оставался закрытым.

— Мы что, убили водителя? — крикнула Маз, указывая на то место, куда воткнулись гарпуны Псов. Гарпуны крест-накрест пробили платформу и погрузились в кабину тягача, точно разделив на две части ту область, где обычно сидит водитель.
— Похоже на то! — крикнул в ответ Деннер. В любом случае, это бы объяснило, почему тягач отклонился от курса. Манглс уже обшаривал трупы Стальных Полумесяцев: неприятная работа, но могла принести плоды.
Груз был закреплен в центре платформы, накрытый брезентом. Он был не слишком большим, по три фута в длину с каждой стороны, но Деннера это вполне устраивало. Чем меньше, тем проще тащить. Деннер подтянулся к кабине и попробовал открыть люк, но тот был заперт задвижку изнутри, тогда он прополз вперед и осторожно заглянул в залепленный пылью смотровой щиток.

Седой Ван Саар, сидящий за пультом управления, был не просто абсолютно мертв, но еще и наколот на гарпун, который прошил насквозь переднее крыло тягача и его самого. Ван Саар был пришпилен, как крыса на шампуре, с ногой упирающейся в акселератор. Нечего было и надеяться стащить его с места и остановить тягач.

Деннер поднял взгляд, и его сердце сжалось от мрачного предчувствия. Ландшафт, едва видневшийся сквозь сероватый воздух, впереди резко обрывался. Дюны Некромунды глубоки, но некоторые овраги были слишком огромны, и пепел не мог их заполнить.

— Разгружаем! — крикнул Деннер, сползая обратно на платформу. Он активировал силовое лезвие и с легкостью прорезал брезент, из-под которого показался контейнер темно-серебристого цвета, помятый кое-где, но в общем-то целый. Деннер, Тони, Маз и Манглс прислонились к нему плечом и со скрежетом толкали по платформе, пока он не свалился в пепел. Если он выдержал падение с орбиты, пусть и в какой-нибудь защитной оболочке, из которой Стальные Полумесяцы его вынули, он выдержит и падение с шести футов в пепельный грунт.

— Валим!

Тони и Маз подпрыгнули, Деннер срезал тросы их гарпунов своим лезвием и, позволив Быстрому Дону отъехать, прыгнул следом за ними. Пепел поднялся ему навстречу, словно мягкий кулак, выбив воздух из легких, как только он приземлился. Деннер сел, осматриваясь.

Манглс резал трос гарпуна с грузовика Железной Башки, но мономолекулярные лезвия на его цепном мече справлялись хуже, чем клинок Деннера. Трос поддался спустя пару секунд, но за эти пару секунд тягач оказался еще ближе к оврагу. Железная Башка, вероятно, со всей силы выкрутил руль грузовика Маз, потому что свернул прочь от надвигающейся катастрофы, но Манглс еще оставался на платформе, и без веса грузовиков Дорожных Псов, тормозящих тягач, тот снова разогнался.

— Прыгай! — заорал Деннер, вскакивая на ноги и побежал следом, в безнадежной попытке догнать. Он увидел, как Манглс, находясь еще в кузове тягача сгреб безжизненное тело Эдди и скинул с платформы, затем присел, готовясь прыгнуть…

...и тягач вылетел с обрыва.

— Падаль! — Деннер выругался, несясь со всех ног по предательскому пеплу. Понадобилось бежать двадцать гребаных секунд, втягивая воздух через противогаз, чтобы покрыть расстояние, которое тягач проскочил за пару мгновений. Деннер перепрыгнул через тело Эдди и резко затормозил у края оврага, отправив вниз поток пепла в довесок к уже сбитому небольшому водопаду, летящему вслед за гордостью и отрадой Стальных Полумесяцев на дно оврага.

— Помогите!

Манглс держался над пропастью. Внизу, примерно в десяти футах от Деннера, торчал выступ породы, и малой крепко вцепился в него, пока его осыпало пеплом со всех сторон, но его грубые перчатки уже соскальзывали. Деннер выругался и снял с пояса веревку.

— Хватайся за нее!

— А удержишь? — прокричал Манглс в ответ, с сомнением поглядывая на выступ, когда веревка опустилась, хлестнув по его плечу. Срывался он или нет, похоже ему не улыбалось променять ту крошечную зацепку, что у него была, на веревку, которая вполне могла сдернуть босса ему на голову.

Деннер отступил на несколько шагов от края обрыва и уперся изо всех сил. Судя по тому, как быстро соскальзывали пальцы Манглса, ждать остальных он не мог.

— Хватайся, или я тя сам пристрелю!

Внезапно появившийся на веревке вес сигнализировал, что Манглс ухватился. Деннер чуть не вылетел за край вниз головой. Он зарылся ботинками в грунт, но пепел был рыхлым и легким, и удержаться было невозможно. Деннер был уверен, что стоя на твердой поверхности удержал бы вес Манглса, но посреди Пепельной Пустоши твердая поверхность встречалась еще реже, чем честные кости в игорном доме Делак.

Деннер удерживал веревку, скрипя зубами и неумолимо съезжая вперед. Его команда добыла груз. Либо Манглс выживет, чтобы получить свою долю, либо Деннер свалится в овраг вместе с ним и остальные поделят бонус.
Пять шагов до смерти.

Четыре…

Три…

Два…

— Босс!

Две пары рук обхватили Деннера вокруг торса и пояса, и, слава Императору, его соскальзывание в небытие остановилось. Маз и Тони потянули назад, их суммарное сцепление с поверхностью оказалось достаточным, чтобы вытащить из пропасти измазанного пеплом Манглса.

— Ты чертовски рисковал, чтобы вытащить Эдди! — рявкнул Деннер, поводя плечами.

— Команда превыше всего, — ответил Манглс, поднимаясь на ноги. — Всегда.

Деннер улыбнулся под респиратором:

— И поэтому я не мог позволить тебе свалиться в пропасть, дружище. Ты знаешь, какие у нас порядки, — грузовики теперь останавливались, медленно и осторожно, недалеко от края оврага. — Лады, теперь подберем товар и найдем покупателя.

— Быть может, мы уже знаем куда лучше пойти, босс, — сказал Манглс и кинул Деннеру маленький блестящий предмет. — Нашел это на одном из них.

Деннер повертел предмет пальцами в перчатке. Это был значок с эмблемой, размером с кредитку, но потенциально гораздо более ценный, поскольку наделял носившего значок правом действовать от имени определенной персоны. А также более опасный, потому что скалящийся череп, лежащий на груде монет и увенчанный скрещенными топорами, принадлежал Карадогу Хавсу, гильдейскому отступнику и основателю печально известного Бандитского Омута.

— Босс? — спросила Маз.

— Ты молодец, малыш, — медленно произнес Деннер, кивая Манглсу.

Хавс был крупной рыбой, но славился тем, что платил щедро и дела вел честно, по крайней мере с теми, кто был так же честен с ним. Деннеру оставалось лишь надеяться, что Хавс не примет близко к сердцу, что товар был доставлен кем-то другим вместо тех, кого он за ним отправил, но это было маловероятно. Карадог Хавс, возможно, не ударит в спину того, кто не перешел ему дорогу, но меритократия улья была практически универсальной: если кто-то тебя пришиб, то, скорее всего, этот кто-то достойнее тебя, и не важно, какая у тебя роль в чьем-то деле.

— Загружаемся, — скомандовал Деннер. — И держите ухо востро. Не хватало еще, чтобы кто-то устроил нам то же, что мы - Полумесяцам. Не может быть, чтобы мы единственные углядели, что здесь упало.

— Ну и куда направимся? — поинтересовался Тони Боунс.

Деннер крякнул и снова повел плечами:

— В порт Бешеный Пес.

Из всех поселений, выросших вокруг Пепельных Врат и являвшихся единственными (официальными) путями попасть внутрь неприступных стен Некромундского улья Примус — самым крупным, бесспорно, был порт Бешеный Пес. Настолько большой, что на многих мирах его бы считали отдельным городом, но тем не менее, это был всего лишь нарыв, нагноившийся у подножья гигантской сотворенной человеком горы: уродливый, трудно выводимый и наполненный грязью.

Множество маршрутов вело к улью и по мере приближения Паучьи Пути объединялись. Дорожные Псы ехали рядом с громадными поездами, грузными и медлительными, которые, однако, могли легко раздавить грузовики, если бы те не туда повернули. В воздухе висело столько взбитого пепла, что весь мир превратился в серый туман, а цепочки габаритных огней служили единственным источником света. Деннер стоял во весь рост на платформе своего грузовика, как и подобает лидеру, но мало что видел и ничего не слышал из-за рева гигантских моторов, толкающих поезда вперед, пока грузовики Орлоков шныряли между ними как грызуны, уворачиваясь из-под ног стада гроксов.

Когда они добрались до Пепельной Кучи, скопищу убогих жилых лачуг из пепельных кирпичей и листового металла, Дорожные Псы отделились от автоколонны. Наземные поезда проследовали к громадным конвейерам руды, которые поднимут их к Пепельным Вратам, но Деннер собирался в другое место, и Быстрый Дон повел их маленькую группу в лабиринт переулков, подсвеченных редкими люменами, одинокий оранжевый свет которых почти поглотила серая пелена. Наконец, они затормозили возле одноэтажного строения, широкого и низкого, словно присевшего на карачки, чтобы его не унесло бурей; что, по правде сказать, было не далеко от истины. На вывеске, испещренной пеплом и наполовину заляпанной, можно было с трудом, но все же разобрать надпись “У ДИНО” на низком готике.

Тони Боунс спрыгнул с грузовика Железной Башки и нажал на кнопку звонка. Деннер, вытряхивая из ушей большую часть дорожного пепла, едва услышал ответ.

— Кто там?

— Собираешься нас весь цикл снаружи держать, братишка? — спросил Тони.

— Не сдох еще?

— Пока нет.

— Тогда уж лучше входи, — щелкнул затвор и одна из широких дверей, отлитая из Император знает где раздобытого металла, начала открываться под собственным весом. Тони ухватился за нее, распахивая настежь и грузовики Псов заехали внутрь.

“У Дино” представлял собой машинный медикае пункт и кладбище; гармонии металла, прометиевых паров и смазочных масел для мистерий двигателя внутреннего сгорания. Может, у ребят на верхних ярусах есть техножрецы или машинные провидцы, к которым они отвозят свою технику, если та перестала работать или ее изрешетили пулями, но такие мудрецы не облагородили своим присутствием Пепельную Кучу. Здесь были только ребята вроде Дино Боунса, который помогал решать чужие проблемы при помощи инструментов, которые сам смастерил или украл, знаний, добытых методом проб и ошибок и изрядной долей ругани.

— Рад видеть тебя, братишка! — сказал Дино, вылезая из-под какой-то машины, у которой недоставало пары колес и сжимая брата в замасленных объятьях. Отпустив брата, Дино учтиво кивнул Деннеру.

— Босс. У тебя все норм?

Деннер вздохнул.

— В этой ходке мы потеряли Эдди.

Дино скривился и сдернул с головы бандану.

— Эх, ржавь и гвозди, босс, сочувствую.

—Он знал, на что подписывался, — мрачно сказал Деннер, — и мы достали то, за чем охотились. Теперь нужно протащить это внутрь.

— На конвейеры, значит, не подойдет? — спросил Дино, завязывая бандану обратно. Деннер покачал головой.

— Мы грохнули Стальных Полумесяцев, чтобы это забрать, и у одного из них был значок Карадога Хавса. Значит это контрабанда. Не думаю, что парни Беспалого будут строго досматривать, но на всякий случай… — Денни развел руками, — береженого Император хранит, так?

— Так, — Дино согласно кивнул, затем ткнул пальцем в дальний конец мастерской. — Ну, дорогу знаешь. Я так полагаю, если кто станет спрашивать, я тебя не видел?

— Верно, друг, — ответил Деннер, хлопая Дино по плечу. — Итак, команда, разберемся с этим дельцем и после проводим Эдди как положено. Не против пока присмотреть за ним? — обратился он к Дино.

— Лады, босс, — ответил Дино с готовностью, — со мной он не пропадет.

Дорожные Псы оставили своего бывшего коллегу, который, облокотившись на грузовик Железной Башки смотрел на тело Эдди, все еще держа в одной руке гаечный ключ, а другую в задумчивости положив на тяжелый ортез, который поддерживал то, что осталось от его правой ноги.

Туннели, пролегающие под мастерской Дино были отнюдь не просторными, хорошо освещенными, и уж точно не были исполнены ароматов, но они вели через внешние области улья Примус, оставаясь невидимыми и неведомыми для представителей власти, и это с лихвой покрывало все неудобства. Дино заработал бы гораздо больше, если бы за плату разрешал другим ими пользоваться, но это могло бы поставить под удар Дорожных Псов. Команда превыше всего, всегда, и плевать что из-за ноги Дино больше не мог сражаться вместе с ними. Банда Ван Саара могла бы собрать какой-нибудь мудреный протез с мигающими лампами и жужжащими шестернями, и, Деннер не сомневался, для снобов с верхних уровней это едва ли станет проблемой, но Псам такие игрушки были недоступны. Это не имело значения: как со всей бандой, ценность Дино не сводилась к сумме его частей. Он был с ними заодно, и они его не бросали.

Дорожные Псы тащились по грязи, а добытый контейнер везли в простой накрытой вагонетке, которую приходилось иногда переносить через препятствия. Деннер шел первым с дробовиком наготове, потому что навряд ли их банда единственная знала об этих тоннелях, не важно, как рьяно они охраняли этот секрет. Псы забирались все дальше и дальше в улей, мимо проплывали запахи еды и шумы драки, и они замирали, когда по вентиляционной решетке над головами звучала тяжелая поступь шагающих в ногу, и ускорялись, когда до них доносилось отдаленное эхо, намекающее на присутствие в тоннеле позади крупного и, возможно, нечеловеческого тела.

Они вышли в Пылепадах, жмурясь от сравнительно яркого света, словно Делаки выползшие из своей секретной норы. Деннер всегда брал на заметку, где по слухам обитают важные шишки подулья, и имя Карадога Хавса было упомянуто в контексте с Пылепадами уже не раз за последнее время. Это была для него опасная территория: даже не считая Паланитских силовиков, которые были бы рады добраться до него, и не упоминая его бывших коллег в Гильдии Торговцев. По слухам, Хавс находился и на черном дата-планшете наркобарона Бальтазара Ван Зепа - и это означало, что для Псов это тоже была опасная территория, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет амасек.

Железная Башка и Маз остались с грузом, прокравшись как можно незаметней по переулку, а остальные разделились, чтобы разведать обстановку. Деннер знал не так много народу в этих местах, но Пылепады были зоной, где улей переходил в подулье: не как недоверчивые городишки внизу, в которых на чужаков в лучшем случае подозрительно косились, а в худшем смотрели как на источник пищи при крайней нужде. Сплетни и товары здесь передавались свободно, по крайней мере пока деньги за них передавались в обратном направлении. Тем не менее, спустя полчаса Деннеру так и не удалось найти никого, кто мог хотя бы намекнуть о местоположении Карадога Хавса. По крайней мере, того, кто хотел бы намекнуть это грозному лидеру Орлоков, который мог вернуться и отделать намекнувшего, если информация не подтвердится. Деннер уже почти разочаровался и стал переживать, как бы у них самих груз не сперли, когда его нашел Манглс.

— Старый квартал фасовщиков мяса, — Манглс сиял от радости, довольный как кибер-мастиф, цапнувший вора. — Никто не хотел говорить прямо, но я слышал это от трех разных ребят. Постройка с красной дверью, кажется заброшенной, но только с виду.

Деннер хлопнул его по плечу, вздохнув с облегчением:

— Малыш, да ты подарок Самого Императора. Со мной все только пожимали плечами и держали рот на замке!
— Ага, я припомню твои слова, когда будем делить выручку, — ухмыльнулся Манглс.

Деннер нахмурился.

— Не будем забегать вперед. Получишь, что тебе причитается, даю слово, но сперва эти деньжата надо бы забрать. Вести дела с Карадогом Хавсом все равно что играть в кости с ведьмой. Нужно быть начеку и держаться манерно, выглядеть внушительно но не вступать с ним в контры.

— Да не вопрос, босс, — Манглс выпрямился, ухмылка исчезла с его лица. — Глаза раскрыты, ушки на макушке, рот на замке.

— Верно, дружище, — одобрил Деннер. — Теперь давай соберем остальных и посмотрим, получится ли у нас сегодня разбогатеть.

Им пришлось вытаскивать Стрелка Харкса из “Шести Кланов”, хоть тот и клялся изо всех сил что зашел туда в поисках наводчиков, но Деннер учуял в его дыхании Дикую Змею и стегнул за это по лицу ремнем. Восстановив дисциплину, Дорожные Псы отправились, стараясь как можно меньше привлекать внимание, по улицам Пылепадов к старому району фасовщиков мяса, где, несомненно, рядом с такими же обветшалыми соседями стояла заброшенная с виду постройка с вызывающе красной дверью.

— Не нравится мне это, — отметила Маз.

— С чего бы? — спросил Деннер.

— Слишком бросается в глаза. Хавс в розыске. Зачем разыскиваемому человеку скрываться в таком месте?

— То, что он в розыске не означает, что кто-то станет искать его прямо здесь и сейчас, — вставил Быстрый Дон.

— Силовики станут, — возразила Маз.

— Может, он их подкупил? — предположил Манглс.

— Силовиков не подкупишь, — мрачно пробормотала Маз.

— Ну, это единственная зацепка, что у нас есть, — ответил Деннер, — если Хавса здесь нет, мы заглянем в этот короб и попробуем выяснить, кто захочет купить что бы там ни было. Я не буду бегать за ним по всему гребанному подулью. Но раз уж мы здесь, и он может быть здесь, посмотрим, сможем ли мы уладить все быстро и по-хорошему. А после вернемся и почтим Эдди как положено.

Маз больше не возражала; она высказалась, и Деннер принял решение. Команда превыше всего, всегда.

Пешеходов здесь было меньше, чем на главных дорогах и Деннер чувствовал себя на виду, когда открыл дверь, которая оказалась не заперта, вовнутрь и нырнул в проем. В конце концов, когда ты ведешь себя так, будто у тебя есть все права делать то, что ты делаешь, большинство людей не обращают внимание.

Внутри было темно; люмены не горели, только полоски света просачивались сквозь затянутые сажей окна и позволяли разглядеть лишь общие очертания комнаты во мраке.

— Есть кто? — отважился спросить Деннер.

Постройка казалась пустой, но они знали, что впечатление бывает обманчивым. Карадог Хавс был в розыске, как отметила Маз; навряд ли он станет устраивать свое логово возле главного входа. Но все равно…

— Я присмотрю за дверью, — сказал Манглс, и с тихим шелестом достал свой стаббпистолет из кобуры.

— Хорошо, — ответил Деннер, перебарывая тревогу. — Давайте по-быстрому, Псы. Убедимся, что дома никого, и, если это так, смотаем пока на нас не обратили внимание.

Он успел сделать еще примерно полдюжины шагов, а остальные ребята разбрестись по комнате, перед тем как темноту пронзили конусы ослепляющего света, и Дорожные Псы оказались пришпилены прямо в центре этих конусов.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! — взревел искаженный громкоговорителем голос. — ПАЛАТИНСКИЕ СИЛОВИКИ!

Деннер почувствовал прилив желчи, но не стал поднимать свой дробовик. Он не видел мишени и, хотя можно было “стрелять на свет”, это была бы отчаянная выходка, потому что их уже окружили. И кстати говоря…

— Манглс? — крикнул Деннер, не смея обернуться назад, и в то же время не смея не обернуться. Если парень пострадал…

— Мне жаль, босс, — отозвался Манглс, за спиной Деннера раздались шаги малого, и Деннер снова задышал. Один пацан со стаббпистолетом ни за что бы не остановил отряд силовиков.

Вот только большая часть этого отряда, должно быть, уже была внутри.

— Мне правда жаль, — добавил Манглс, приставив пистолет к голове Деннера. Сам шок от предательства заставил Деннера замереть на месте не меньше, чем холодный металл. Этого Манглсу хватило, чтобы выдернуть дробовик у него из рук.

— Но почему? — выдохнул Деннер, и злобное бормотание прокатилось по остальным Псам. Насилие внезапно стало гораздо более вероятным исходом. Силовики были профессиональным риском, но предатели… что ж, это было личное.

— Команда превыше всего, всегда, — глухо проговорил Манглс, шагнув в сторону силовиков и их пушек. — Но вы моей командой никогда не были.

Лучи света переместились и навстречу выступил силуэт в темной броне, с пушкой, направленной Деннеру в грудь. Это был силовик из отряда по подавлению беспорядков, хорошо экипированный и беспощадный.

— Что ты знаешь о Карадоге Хавсе? — спросил силовик, теперь его голос был обычной громкости, но искажен динамиком шлема.

— Что его здесь нет, — сплюнул Деннер. — Если, конечно, его не грохнули уже.

— Лучше тебе рассказать, что знаешь, — сказал Манглс, и Деннер свирепо зыркнул на него.

— Я ж сказал, никогда прежде дел с ним не имел. Все, что я о нем слышал, с тех пор как мы здесь, — только со слов предателя!

— А что за контейнер?

— Не открывал, — ухмыльнулся Деннер. — Да пусть там хоть кристальные зубочистки, мне плевать.

Силовик мотнул головой и появился еще один, держа добытый контейнер.

— Назад, — скомандовал первый, — неподчинение карается смертью.

Дорожные Псы неохотно отступили. Деннер смотрел как второй силовик подошел к коробу и начал выламывать крышку, что не заняло у него много времени. Деннер ожидал с большой вероятностью какой-нибудь взрыв или срабатывание мины-ловушки, но ничего подобного не произошло, и конечно по закрытому шлему силовика нельзя было понять, что же он увидел внутри. Судя по тому, что тот вытащил осветитель и направил его в контейнер, он тоже не мог взять в толк, что же там такое.

— Только не говорите, что там пусто, — разочарованно прокомментировала Маз.

Силовик с монтировкой повернулся к Деннеру и приказал ему подойти:

— Ты. Иди сюда.

— Или меня покарают смертью? — поинтересовался Деннер.

— Если не подчинишься.

— Им надо бы, мать их, определиться, — проворчал Деннер, но сделал несколько осторожных шагов вперед и остановился у контейнера. — Ну и?

— Что это? — спросил силовик, указывая в ящик. Деннер посмотрел на силовиков, затем уставился внутрь.

— Похоже на… слизь, — Деннер нахмурился. — И, ээ… я не знаю.

— Похоже на яйца, сержант, — мрачно проговорил силовик. — Яйца ксеносов.

— Эй, погоди, — заговорил Деннер, поднимая руки, — давайте не будем спешить! Яйца ксеносов? Да это бредни. И вообще, тут нет ничего похожего на яйца!

— Он поврежден, — ответил силовик, и Деннер почувствовал тревогу в его голосе, даже искаженном динамиком.

Осветительный прибор сместился, луч скользнул вдоль дороги, по которой пришли Псы... и высветил след из слизи, тонкий, но заметный, от пробитого угла контейнера. Деннер понял, что уже видел его, но решил, что это осталось после перехода по тоннелям; Император свидетель, в итоге они все там измазались.

— Заражение не исключено.

Вокруг Псов защелкали затворы. Контрабанда живых ксеносов каралась смертью по приказу лорда Хельмавра. А поскольку Деннер не мог предоставить никакой информации о том, кто и зачем это прислал, продолжительность его жизни теперь, вероятно, исчислялась секундами.

Деннер выдернул монтировку из рук отвлекшегося силовика и, развернувшись, швырнул ее со всей силы. Она кувыркнулась в воздухе и врезалась в горло Маглса, и малого обдало брызгами крови. Дорожные Псы вскинули пушки и открыли огонь: стреляли не целясь, стреляли решительно, стреляли понимая, что наверняка вот-вот погибнут. Стрелок Харкс с ревом повалил ближайшего к нему силовика на пол. Автопистолет Маз выбивал искры из бронированных пластин. Тони Боунс упал, ему почти оторвало руку выстрелом из дробовика.

Никто из них не сдастся; никто не продаст своих товарищей в надежде на милость силовиков.

Команда превыше всего.

Всегда.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Некромунда]]

Секретный груз / Dead Drop (рассказ)

2020-12-09T15:10:07Z

Elfernel: Новая страница: «{{Книга |Обложка =Dead_Drop.jpg |Описание обложки = |Автор =Майк Брукс / Mike Brooks |Автор2...»

{{Книга
|Обложка =Dead_Drop.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Майк Брукс / Mike Brooks
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel / samurai_klim
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Uprising
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Каждый груз, прибывавший на Некромунду, проходил через Око Селены - что, разумеется, было неправдой.

Само собой, все разрешенное законом доставляли этим путем, облагали пошлиной и регистрировали, а затем отправляли куда нужно. Изрядную долю контрабанды доставляли так же, и это сущая правда, потому что правильно предложенная взятка или четко выверенный шантаж могут творить чудеса. Но некоторые вещи все же невозможно вверить в заботливые руки представителей лорда Хельмавра, на случай если кто-нибудь полюбопытствует и заглянет, куда ему не следует… Или, технически говоря, следует. Для особенно деликатных грузов единственно возможным вариантом остается хорошенько их упаковать и сбросить с корабля на орбите в Пепельную Пустошь. А после надеяться, что нужные люди доберутся до него первыми, а ненужные люди решат, что то был всего-навсего кусок космического мусора.

Деннер Гримджек понятия не имел, что же приземлилось в восемнадцати милях к северо-востоку от улья Примус, да ему и не требовалось этого знать. Как не требовалось и разбираться в тонкостях орбитальной физики, атмосферного трения и даже в том, кто вообще этот груз сбросил. Он знал лишь, что Стальные Полумесяцы рванули за ним, будто они единственная банда с рабочим макроскопом, которая видела, как груз падал. А раз это было ценно для кого-то, значит будет ценно и для Деннера Гримджека и Дорожных Псов. Нужно было только дождаться, когда Стальные Полумесяцы вернутся и привезут это им.

Примерно так дела и обстояли на данный момент.

— Тридцать секунд! — крикнула Маз. Она, как и все, носила респиратор, и слова прозвучали глухо, но вполне разборчиво. Ветер дул слабо, и токсичный пепел лежал относительно спокойно, но никто не рискнул бы снять респиратор лишь для того, чтобы его было лучше слышно.

Кашлянув, завелись двигатели и звук эхом отразился от разрушенных стенок бывшего грузового звездолета, который тоже рухнул наземь из-за какого-то несчастного случая, раскидав свои металлические кишки по всей пустоши. Приличная часть корпуса все еще оставалась целой, и его использовали как ориентир на путях между шпилями ульев. Большинство объезжало звездолет с северного края: можно было проехать и сквозь него, но это было опасное место, в котором так и поджидали неприятности.

Маз спрыгнула на платформу своего грузовика и встала за палубный гарпун. Деннер хлопнул по крыше кабины и рванул с места. Один за другим Дорожные Псы Дома Орлок приходили в движение, и, когда Стальные Полумесяцы Дома Ван Саар начали огибать обломки звездолета с северного края, Псы проделывали тоже самое с южной стороны.

Это был ключевой момент; нужно было разогнаться, пока тебя еще не заметили. Если сидеть в засаде и позволить добыче промчаться мимо, останешься глотать пыль. Поедешь прямо в лоб, и она свернет куда угодно. А вот если разовьешь максимальную скорость и нападешь, пока та огибает большое препятствие…

Первый и второй грузовик Полумесяцев, обветшалые бока которых поблескивали под тусклым солнцем Некромунды, выскочили из-за поворота, обогнув нос разбитого звездолета. Затем показалась фура. Крупнее, чем все грузовики Псов. Ее шесть исполинских колес рассекали по дороге, поднимая тучи пепла. Несомненно, она была огромной и мощной, но отнюдь не самой быстрой.

Деннер точно рассчитал время. Грузовик Псов врезался в одну из замыкающих машин Полумесяцев, но Деннер, Косой Эдди и Манглс-малой ухватились за удерживающие ремни и никто из них не вывалился за борт. Меньший транспортник ударом откинуло в сторону, и из его оголившегося двигателя захлестал прометиум. Он вильнул, словно пьяница, и быстро отстал.

Воздух прорезали хлопки и треск выстрелов лазкарабинов. Последнего из Полумесяцев, всего в нескольких ярдах позади, разозлило появление Деннера. К счастью, из-за скорости, с которой они все неслись, и неустойчивого пепельного грунта их попытки стрелять прицельно были плачевными. Деннер снял с плеча боевой дробовик и прицелился левой рукой, все еще держась правой. Грузовики Полумесяцев были покрыты толстой броней, но с колесами ничего не поделаешь.

Из пушки Деннера вырвался огненный залп. Дробовик сотрясла мощная отдача, но Деннер удержал его с легкостью, пришедшей с опытом, и выпущенные снаряды порвали в клочья вулканизированные покрышки. Грузовик Полумесяцев резко завернул, потеряв управление и почти сразу же перевернулся. Те, что ехали внутри могли разбиться, а могли и уцелеть; все, что было важно для Деннера - они не станут больше мешать.

Теперь по Псам открыли огонь пассажиры тягача, но снаряды отскакивали от лобовой брони грузовика Деннера. Косой Эдди вскарабкался в кресло пулеметчика, большая часть которого была укрыта бронещитком из трофейного металла, направил гарпун на тягач и выстрелил. Одновременно выстрелила Маз, и двойной удар глубоко пробил кабину. Деннер услышал вопль: похоже, пробило не только корпус тягача.

Один из головных грузовиков Полумесяцев сместился влево, в сторону дюн - либо действуя как приманка, либо просто пытаясь сбежать. Другой начал отставать, но Псов, атаковавших с флангов, было в два раза больше, и перевес в огневой мощи незамедлительно сказался в их пользу. Что-то проткнуло грузовик и воспламенило прометиум, и последний спутник тягача превратился в огненный шар, моментально осветив даже унылую серость Пепельной Пустоши.

Тягач тоже постепенно забирал вправо. Деннер нахмурился, сбитый с толку. Отклонение от курса было недостаточно резким, чтобы попытаться стряхнуть гарпуны, и они больше не направлялись в безопасную зону. Маленький головной грузовик, кативший сейчас в другую сторону - возможно, именно в нем находится груз?

Теперь беспокоиться об этом было некогда; они уже зацепили тягач и что бы он не перевозил, оно стоило потраченных усилий. Возможно, на нем просто техника Ван Саар, но и на ней можно сорвать неплохой куш, если знаешь, кому продать.

Быстрый Дон и Железная Башка оба вдарили по тормозам и тросы гарпунов резко натянулись, но тягач, хоть и замедлив ход, все равно продолжал гнать вперед, увлекая за собой меньшие машины. Ему оставалось только одно.

— На абордаж! — взревел Деннер, вынимая тросовый карабин.

Косой Эдди дотянулся до троса и защелкнул на нем свой карабин, затем откинулся наружу, и, обогнув бронещиток, позволил силе тяжести отнести его на тягач по натянутому тросу. Деннер подпрыгнул к поднятой гарпунной установке и, с первой попытки зацепив карабин, скользнул вниз по тросу вслед за Эдди. Одновременно Маз и Тони Боунс спускались на своих тросах. Деннер почувствовал непривычный привкус страха на краткий миг, когда они парили над пустотой и проносящимся внизу пеплом Некромунды, но проглотил его. Были вещи куда опасней чем просто свалиться.

Сопровождающих у тягача не осталось, а его экипаж оказался под атакой с обеих сторон и запаниковал. Косой разносил все своей автопушкой, поливая очередями платформу тягача, но кое-кто сохранил хладнокровие. Голова Эдди откинулась назад, и он обмяк, а из его глазницы торчала рукоятка ножа. Деннер зарычал от ярости и, шагнув мимо тела товарища, переключил режим дробовика на стрельбу осколочным боеприпасом и нажал на спуск.

По платформе загрохотал поток снарядов, превратив в хор криков все что попадалось на уровне головы как раз к тому моменту, когда приземлилась Маз. Она, еще даже не коснувшись платформы, уже стреляла из автопистолета в головы павших Полумесяцев. Труп Эдди покоился на платформе и Деннер оставил его безвольно болтаться, все еще пристегнутым к тросу и приподнятым за пояс. Проще будет забрать его, когда Псы здесь закончат. Деннер отстегнулся и навел свою пушку на кабину, готовый к тому, что оттуда появятся еще обороняющиеся, но люк наверху оставался закрытым.

— Мы что, убили водителя? — крикнула Маз, указывая на то место, куда воткнулись гарпуны Псов. Гарпуны крест-накрест пробили платформу и погрузились в кабину тягача, точно разделив на две части ту область, где обычно сидит водитель.
— Похоже на то! — крикнул в ответ Деннер. В любом случае, это бы объяснило, почему тягач отклонился от курса. Манглс уже обшаривал трупы Стальных Полумесяцев: неприятная работа, но могла принести плоды.
Груз был закреплен в центре платформы, накрытый брезентом. Он был не слишком большим, по три фута в длину с каждой стороны, но Деннера это вполне устраивало. Чем меньше, тем проще тащить. Деннер подтянулся к кабине и попробовал открыть люк, но тот был заперт задвижку изнутри, тогда он прополз вперед и осторожно заглянул в залепленный пылью смотровой щиток.

Седой Ван Саар, сидящий за пультом управления, был не просто абсолютно мертв, но еще и наколот на гарпун, который прошил насквозь переднее крыло тягача и его самого. Ван Саар был пришпилен, как крыса на шампуре, с ногой упирающейся в акселератор. Нечего было и надеяться стащить его с места и остановить тягач.

Деннер поднял взгляд, и его сердце сжалось от мрачного предчувствия. Ландшафт, едва видневшийся сквозь сероватый воздух, впереди резко обрывался. Дюны Некромунды глубоки, но некоторые овраги были слишком огромны, и пепел не мог их заполнить.

— Разгружаем! — крикнул Деннер, сползая обратно на платформу. Он активировал силовое лезвие и с легкостью прорезал брезент, из-под которого показался контейнер темно-серебристого цвета, помятый кое-где, но в общем-то целый. Деннер, Тони, Маз и Манглс прислонились к нему плечом и со скрежетом толкали по платформе, пока он не свалился в пепел. Если он выдержал падение с орбиты, пусть и в какой-нибудь защитной оболочке, из которой Стальные Полумесяцы его вынули, он выдержит и падение с шести футов в пепельный грунт.

— Валим!

Тони и Маз подпрыгнули, Деннер срезал тросы их гарпунов своим лезвием и, позволив Быстрому Дону отъехать, прыгнул следом за ними. Пепел поднялся ему навстречу, словно мягкий кулак, выбив воздух из легких, как только он приземлился. Деннер сел, осматриваясь.

Манглс резал трос гарпуна с грузовика Стальной Башки, но мономолекулярные лезвия на его цепном мече справлялись хуже, чем клинок Деннера. Трос поддался спустя пару секунд, но за эти пару секунд тягач оказался еще ближе к оврагу. Железная Башка, вероятно, со всей силы выкрутил руль грузовика Маз, потому что свернул прочь от надвигающейся катастрофы, но Манглс еще оставался на платформе, и без веса грузовиков Дорожных Псов, тормозящих тягач, тот снова разогнался.

— Прыгай! — заорал Деннер, вскакивая на ноги и побежал следом, в безнадежной попытке догнать. Он увидел, как Манглс, находясь еще в кузове тягача сгреб безжизненное тело Эдди и скинул с платформы, затем присел, готовясь прыгнуть…

...и тягач вылетел с обрыва.

— Падаль! — Деннер выругался, несясь со всех ног по предательскому пеплу. Понадобилось бежать двадцать гребаных секунд, втягивая воздух через противогаз, чтобы покрыть расстояние, которое тягач проскочил за пару мгновений. Деннер перепрыгнул через тело Эдди и резко затормозил у края оврага, отправив вниз поток пепла в довесок к уже сбитому небольшому водопаду, летящему вслед за гордостью и отрадой Стальных Полумесяцев на дно оврага.

— Помогите!

Манглс держался над пропастью. Внизу, примерно в десяти футах от Деннера, торчал выступ породы, и малой крепко вцепился в него, пока его осыпало пеплом со всех сторон, но его грубые перчатки уже соскальзывали. Деннер выругался и снял с пояса веревку.

— Хватайся за нее!

— А удержишь? — прокричал Манглс в ответ, с сомнением поглядывая на выступ, когда веревка опустилась, хлестнув по его плечу. Срывался он или нет, похоже ему не улыбалось променять ту крошечную зацепку, что у него была, на веревку, которая вполне могла сдернуть босса ему на голову.

Деннер отступил на несколько шагов от края обрыва и уперся изо всех сил. Судя по тому, как быстро соскальзывали пальцы Манглса, ждать остальных он не мог.

— Хватайся, или я тя сам пристрелю!

Внезапно появившийся на веревке вес сигнализировал, что Манглс ухватился. Деннер чуть не вылетел за край вниз головой. Он зарылся ботинками в грунт, но пепел был рыхлым и легким, и удержаться было невозможно. Деннер был уверен, что стоя на твердой поверхности удержал бы вес Манглса, но посреди Пепельной Пустоши твердая поверхность встречалась еще реже, чем честные кости в игорном доме Делак.

Деннер удерживал веревку, скрипя зубами и неумолимо съезжая вперед. Его команда добыла груз. Либо Манглс выживет, чтобы получить свою долю, либо Деннер свалится в овраг вместе с ним и остальные поделят бонус.
Пять шагов до смерти.

Четыре…

Три…

Два…

— Босс!

Две пары рук обхватили Деннера вокруг торса и пояса, и, слава Императору, его соскальзывание в небытие остановилось. Маз и Тони потянули назад, их суммарное сцепление с поверхностью оказалось достаточным, чтобы вытащить из пропасти измазанного пеплом Манглса.

— Ты чертовски рисковал, чтобы вытащить Эдди! — рявкнул Деннер, поводя плечами.

— Команда превыше всего, — ответил Манглс, поднимаясь на ноги. — Всегда.

Деннер улыбнулся под респиратором:

— И поэтому я не мог позволить тебе свалиться в пропасть, дружище. Ты знаешь, какие у нас порядки, — грузовики теперь останавливались, медленно и осторожно, недалеко от края оврага. — Лады, теперь подберем товар и найдем покупателя.

— Быть может, мы уже знаем куда лучше пойти, босс, — сказал Манглс и кинул Деннеру маленький блестящий предмет. — Нашел это на одном из них.

Деннер повертел предмет пальцами в перчатке. Это был значок с эмблемой, размером с кредитку, но потенциально гораздо более ценный, поскольку наделял носившего значок правом действовать от имени определенной персоны. А также более опасный, потому что скалящийся череп, лежащий на груде монет и увенчанный скрещенными топорами, принадлежал Карадогу Хавсу, гильдейскому отступнику и основателю печально известного Бандитского Омута.

— Босс? — спросила Маз.

— Ты молодец, малыш, — медленно произнес Деннер, кивая Манглсу.

Хавс был крупной рыбой, но славился тем, что платил щедро и дела вел честно, по крайней мере с теми, кто был так же честен с ним. Деннеру оставалось лишь надеяться, что Хавс не примет близко к сердцу, что товар был доставлен кем-то другим вместо тех, кого он за ним отправил, но это было маловероятно. Карадог Хавс, возможно, не ударит в спину того, кто не перешел ему дорогу, но меритократия улья была практически универсальной: если кто-то тебя пришиб, то, скорее всего, этот кто-то достойнее тебя, и не важно, какая у тебя роль в чьем-то деле.

— Загружаемся, — скомандовал Деннер. — И держите ухо востро. Не хватало еще, чтобы кто-то устроил нам то же, что мы - Полумесяцам. Не может быть, чтобы мы единственные углядели, что здесь упало.

— Ну и куда направимся? — поинтересовался Тони Боунс.

Деннер крякнул и снова повел плечами:

— В порт Бешеный Пес.

Из всех поселений, выросших вокруг Пепельных Врат и являвшихся единственными (официальными) путями попасть внутрь неприступных стен Некромундского улья Примус — самым крупным, бесспорно, был порт Бешеный Пес. Настолько большой, что на многих мирах его бы считали отдельным городом, но тем не менее, это был всего лишь нарыв, нагноившийся у подножья гигантской сотворенной человеком горы: уродливый, трудно выводимый и наполненный грязью.

Множество маршрутов вело к улью и по мере приближения Паучьи Пути объединялись. Дорожные Псы ехали рядом с громадными поездами, грузными и медлительными, которые, однако, могли легко раздавить грузовики, если бы те не туда повернули. В воздухе висело столько взбитого пепла, что весь мир превратился в серый туман, а цепочки габаритных огней служили единственным источником света. Деннер стоял во весь рост на платформе своего грузовика, как и подобает лидеру, но мало что видел и ничего не слышал из-за рева гигантских моторов, толкающих поезда вперед, пока грузовики Орлоков шныряли между ними как грызуны, уворачиваясь из-под ног стада гроксов.

Когда они добрались до Пепельной Кучи, скопищу убогих жилых лачуг из пепельных кирпичей и листового металла, Дорожные Псы отделились от автоколонны. Наземные поезда проследовали к громадным конвейерам руды, которые поднимут их к Пепельным Вратам, но Деннер собирался в другое место, и Быстрый Дон повел их маленькую группу в лабиринт переулков, подсвеченных редкими люменами, одинокий оранжевый свет которых почти поглотила серая пелена. Наконец, они затормозили возле одноэтажного строения, широкого и низкого, словно присевшего на карачки, чтобы его не унесло бурей; что, по правде сказать, было не далеко от истины. На вывеске, испещренной пеплом и наполовину заляпанной, можно было с трудом, но все же разобрать надпись “У ДИНО” на низком готике.

Тони Боунс спрыгнул с грузовика Стальной Башки и нажал на кнопку звонка. Деннер, вытряхивая из ушей большую часть дорожного пепла, едва услышал ответ.

— Кто там?

— Собираешься нас весь цикл снаружи держать, братишка? — спросил Тони.

— Не сдох еще?

— Пока нет.

— Тогда уж лучше входи, — щелкнул затвор и одна из широких дверей, отлитая из Император знает где раздобытого металла, начала открываться под собственным весом. Тони ухватился за нее, распахивая настежь и грузовики Псов заехали внутрь.

“У Дино” представлял собой машинный медикае пункт и кладбище; гармонии металла, прометиевых паров и смазочных масел для мистерий двигателя внутреннего сгорания. Может, у ребят на верхних ярусах есть техножрецы или машинные провидцы, к которым они отвозят свою технику, если та перестала работать или ее изрешетили пулями, но такие мудрецы не облагородили своим присутствием Пепельную Кучу. Здесь были только ребята вроде Дино Боунса, который помогал решать чужие проблемы при помощи инструментов, которые сам смастерил или украл, знаний, добытых методом проб и ошибок и изрядной долей ругани.

— Рад видеть тебя, братишка! — сказал Дино, вылезая из-под какой-то машины, у которой недоставало пары колес и сжимая брата в замасленных объятьях. Отпустив брата, Дино учтиво кивнул Деннеру.

— Босс. У тебя все норм?

Деннер вздохнул.

— В этой ходке мы потеряли Эдди.

Дино скривился и сдернул с головы бандану.

— Эх, ржавь и гвозди, босс, сочувствую.

—Он знал, на что подписывался, — мрачно сказал Деннер, — и мы достали то, за чем охотились. Теперь нужно протащить это внутрь.

— На конвейеры, значит, не подойдет? — спросил Дино, завязывая бандану обратно. Деннер покачал головой.

— Мы грохнули Стальных Полумесяцев, чтобы это забрать, и у одного из них был значок Карадога Хавса. Значит это контрабанда. Не думаю, что парни Беспалого будут строго досматривать, но на всякий случай… — Денни развел руками, — береженого Император хранит, так?

— Так, — Дино согласно кивнул, затем ткнул пальцем в дальний конец мастерской. — Ну, дорогу знаешь. Я так полагаю, если кто станет спрашивать, я тебя не видел?

— Верно, друг, — ответил Деннер, хлопая Дино по плечу. — Итак, команда, разберемся с этим дельцем и после проводим Эдди как положено. Не против пока присмотреть за ним? — обратился он к Дино.

— Лады, босс, — ответил Дино с готовностью, — со мной он не пропадет.

Дорожные Псы оставили своего бывшего коллегу, который, облокотившись на грузовик Стальной Башки смотрел на тело Эдди, все еще держа в одной руке гаечный ключ, а другую в задумчивости положив на тяжелый ортез, который поддерживал то, что осталось от его правой ноги.

Туннели, пролегающие под мастерской Дино были отнюдь не просторными, хорошо освещенными, и уж точно не были исполнены ароматов, но они вели через внешние области улья Примус, оставаясь невидимыми и неведомыми для представителей власти, и это с лихвой покрывало все неудобства. Дино заработал бы гораздо больше, если бы за плату разрешал другим ими пользоваться, но это могло бы поставить под удар Дорожных Псов. Команда превыше всего, всегда, и плевать что из-за ноги Дино больше не мог сражаться вместе с ними. Банда Ван Саара могла бы собрать какой-нибудь мудреный протез с мигающими лампами и жужжащими шестернями, и, Деннер не сомневался, для снобов с верхних уровней это едва ли станет проблемой, но Псам такие игрушки были недоступны. Это не имело значения: как со всей бандой, ценность Дино не сводилась к сумме его частей. Он был с ними заодно, и они его не бросали.

Дорожные Псы тащились по грязи, а добытый контейнер везли в простой накрытой вагонетке, которую приходилось иногда переносить через препятствия. Деннер шел первым с дробовиком наготове, потому что навряд ли их банда единственная знала об этих тоннелях, не важно, как рьяно они охраняли этот секрет. Псы забирались все дальше и дальше в улей, мимо проплывали запахи еды и шумы драки, и они замирали, когда по вентиляционной решетке над головами звучала тяжелая поступь шагающих в ногу, и ускорялись, когда до них доносилось отдаленное эхо, намекающее на присутствие в тоннеле позади крупного и, возможно, нечеловеческого тела.

Они вышли в Пылепадах, жмурясь от сравнительно яркого света, словно Делаки выползшие из своей секретной норы. Деннер всегда брал на заметку, где по слухам обитают важные шишки подулья, и имя Карадога Хавса было упомянуто в контексте с Пылепадами уже не раз за последнее время. Это была для него опасная территория: даже не считая Паланитских силовиков, которые были бы рады добраться до него, и не упоминая его бывших коллег в Гильдии Торговцев. По слухам, Хавс находился и на черном дата-планшете наркобарона Бальтазара Ван Зепа - и это означало, что для Псов это тоже была опасная территория, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет амасек.

Железная Башка и Маз остались с грузом, прокравшись как можно незаметней по переулку, а остальные разделились, чтобы разведать обстановку. Деннер знал не так много народу в этих местах, но Пылепады были зоной, где улей переходил в подулье: не как недоверчивые городишки внизу, в которых на чужаков в лучшем случае подозрительно косились, а в худшем смотрели как на источник пищи при крайней нужде. Сплетни и товары здесь передавались свободно, по крайней мере пока деньги за них передавались в обратном направлении. Тем не менее, спустя полчаса Деннеру так и не удалось найти никого, кто мог хотя бы намекнуть о местоположении Карадога Хавса. По крайней мере, того, кто хотел бы намекнуть это грозному лидеру Орлоков, который мог вернуться и отделать намекнувшего, если информация не подтвердится. Деннер уже почти разочаровался и стал переживать, как бы у них самих груз не сперли, когда его нашел Манглс.

— Старый квартал фасовщиков мяса, — Манглс сиял от радости, довольный как кибер-мастиф, цапнувший вора. — Никто не хотел говорить прямо, но я слышал это от трех разных ребят. Постройка с красной дверью, кажется заброшенной, но только с виду.

Деннер хлопнул его по плечу, вздохнув с облегчением:

— Малыш, да ты подарок Самого Императора. Со мной все только пожимали плечами и держали рот на замке!
— Ага, я припомню твои слова, когда будем делить выручку, — ухмыльнулся Манглс.

Деннер нахмурился.

— Не будем забегать вперед. Получишь, что тебе причитается, даю слово, но сперва эти деньжата надо бы забрать. Вести дела с Карадогом Хавсом все равно что играть в кости с ведьмой. Нужно быть начеку и держаться манерно, выглядеть внушительно но не вступать с ним в контры.

— Да не вопрос, босс, — Манглс выпрямился, ухмылка исчезла с его лица. — Глаза раскрыты, ушки на макушке, рот на замке.

— Верно, дружище, — одобрил Деннер. — Теперь давай соберем остальных и посмотрим, получится ли у нас сегодня разбогатеть.

Им пришлось вытаскивать Стрелка Харкса из “Шести Кланов”, хоть тот и клялся изо всех сил что зашел туда в поисках наводчиков, но Деннер учуял в его дыхании Дикую Змею и стегнул за это по лицу ремнем. Восстановив дисциплину, Дорожные Псы отправились, стараясь как можно меньше привлекать внимание, по улицам Пылепадов к старому району фасовщиков мяса, где, несомненно, рядом с такими же обветшалыми соседями стояла заброшенная с виду постройка с вызывающе красной дверью.

— Не нравится мне это, — отметила Маз.

— С чего бы? — спросил Деннер.

— Слишком бросается в глаза. Хавс в розыске. Зачем разыскиваемому человеку скрываться в таком месте?

— То, что он в розыске не означает, что кто-то станет искать его прямо здесь и сейчас, — вставил Быстрый Дон.

— Силовики станут, — возразила Маз.

— Может, он их подкупил? — предположил Манглс.

— Силовиков не подкупишь, — мрачно пробормотала Маз.

— Ну, это единственная зацепка, что у нас есть, — ответил Деннер, — если Хавса здесь нет, мы заглянем в этот короб и попробуем выяснить, кто захочет купить что бы там ни было. Я не буду бегать за ним по всему гребанному подулью. Но раз уж мы здесь, и он может быть здесь, посмотрим, сможем ли мы уладить все быстро и по-хорошему. А после вернемся и почтим Эдди как положено.

Маз больше не возражала; она высказалась, и Деннер принял решение. Команда превыше всего, всегда.

Пешеходов здесь было меньше, чем на главных дорогах и Деннер чувствовал себя на виду, когда открыл дверь, которая оказалась не заперта, вовнутрь и нырнул в проем. В конце концов, когда ты ведешь себя так, будто у тебя есть все права делать то, что ты делаешь, большинство людей не обращают внимание.

Внутри было темно; люмены не горели, только полоски света просачивались сквозь затянутые сажей окна и позволяли разглядеть лишь общие очертания комнаты во мраке.

— Есть кто? — отважился спросить Деннер.

Постройка казалась пустой, но они знали, что впечатление бывает обманчивым. Карадог Хавс был в розыске, как отметила Маз; навряд ли он станет устраивать свое логово возле главного входа. Но все равно…

— Я присмотрю за дверью, — сказал Манглс, и с тихим шелестом достал свой стаббпистолет из кобуры.

— Хорошо, — ответил Деннер, перебарывая тревогу. — Давайте по-быстрому, Псы. Убедимся, что дома никого, и, если это так, смотаем пока на нас не обратили внимание.

Он успел сделать еще примерно полдюжины шагов, а остальные ребята разбрестись по комнате, перед тем как темноту пронзили конусы ослепляющего света, и Дорожные Псы оказались пришпилены прямо в центре этих конусов.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! — взревел искаженный громкоговорителем голос. — ПАЛАТИНСКИЕ СИЛОВИКИ!

Деннер почувствовал прилив желчи, но не стал поднимать свой дробовик. Он не видел мишени и, хотя можно было “стрелять на свет”, это была бы отчаянная выходка, потому что их уже окружили. И кстати говоря…

— Манглс? — крикнул Деннер, не смея обернуться назад, и в то же время не смея не обернуться. Если парень пострадал…

— Мне жаль, босс, — отозвался Манглс, за спиной Деннера раздались шаги малого, и Деннер снова задышал. Один пацан со стаббпистолетом ни за что бы не остановил отряд силовиков.

Вот только большая часть этого отряда, должно быть, уже была внутри.

— Мне правда жаль, — добавил Манглс, приставив пистолет к голове Деннера. Сам шок от предательства заставил Деннера замереть на месте не меньше, чем холодный металл. Этого Манглсу хватило, чтобы выдернуть дробовик у него из рук.

— Но почему? — выдохнул Деннер, и злобное бормотание прокатилось по остальным Псам. Насилие внезапно стало гораздо более вероятным исходом. Силовики были профессиональным риском, но предатели… что ж, это было личное.

— Команда превыше всего, всегда, — глухо проговорил Манглс, шагнув в сторону силовиков и их пушек. — Но вы моей командой никогда не были.

Лучи света переместились и навстречу выступил силуэт в темной броне, с пушкой, направленной Деннеру в грудь. Это был силовик из отряда по подавлению беспорядков, хорошо экипированный и беспощадный.

— Что ты знаешь о Карадоге Хавсе? — спросил силовик, теперь его голос был обычной громкости, но искажен динамиком шлема.

— Что его здесь нет, — сплюнул Деннер. — Если, конечно, его не грохнули уже.

— Лучше тебе рассказать, что знаешь, — сказал Манглс, и Деннер свирепо зыркнул на него.

— Я ж сказал, никогда прежде дел с ним не имел. Все, что я о нем слышал, с тех пор как мы здесь, — только со слов предателя!

— А что за контейнер?

— Не открывал, — ухмыльнулся Деннер. — Да пусть там хоть кристальные зубочистки, мне плевать.

Силовик мотнул головой и появился еще один, держа добытый контейнер.

— Назад, — скомандовал первый, — неподчинение карается смертью.

Дорожные Псы неохотно отступили. Деннер смотрел как второй силовик подошел к коробу и начал выламывать крышку, что не заняло у него много времени. Деннер ожидал с большой вероятностью какой-нибудь взрыв или срабатывание мины-ловушки, но ничего подобного не произошло, и конечно по закрытому шлему силовика нельзя было понять, что же он увидел внутри. Судя по тому, что тот вытащил осветитель и направил его в контейнер, он тоже не мог взять в толк, что же там такое.

— Только не говорите, что там пусто, — разочарованно прокомментировала Маз.

Силовик с монтировкой повернулся к Деннеру и приказал ему подойти:

— Ты. Иди сюда.

— Или меня покарают смертью? — поинтересовался Деннер.

— Если не подчинишься.

— Им надо бы, мать их, определиться, — проворчал Деннер, но сделал несколько осторожных шагов вперед и остановился у контейнера. — Ну и?

— Что это? — спросил силовик, указывая в ящик. Деннер посмотрел на силовиков, затем уставился внутрь.

— Похоже на… слизь, — Деннер нахмурился. — И, ээ… я не знаю.

— Похоже на яйца, сержант, — мрачно проговорил силовик. — Яйца ксеносов.

— Эй, погоди, — заговорил Деннер, поднимая руки, — давайте не будем спешить! Яйца ксеносов? Да это бредни. И вообще, тут нет ничего похожего на яйца!

— Он поврежден, — ответил силовик, и Деннер почувствовал тревогу в его голосе, даже искаженном динамиком.

Осветительный прибор сместился, луч скользнул вдоль дороги, по которой пришли Псы... и высветил след из слизи, тонкий, но заметный, от пробитого угла контейнера. Деннер понял, что уже видел его, но решил, что это осталось после перехода по тоннелям; Император свидетель, в итоге они все там измазались.

— Заражение не исключено.

Вокруг Псов защелкали затворы. Контрабанда живых ксеносов каралась смертью по приказу лорда Хельмавра. А поскольку Деннер не мог предоставить никакой информации о том, кто и зачем это прислал, продолжительность его жизни теперь, вероятно, исчислялась секундами.

Деннер выдернул монтировку из рук отвлекшегося силовика и, развернувшись, швырнул ее со всей силы. Она кувыркнулась в воздухе и врезалась в горло Маглса, и малого обдало брызгами крови. Дорожные Псы вскинули пушки и открыли огонь: стреляли не целясь, стреляли решительно, стреляли понимая, что наверняка вот-вот погибнут. Стрелок Харкс с ревом повалил ближайшего к нему силовика на пол. Автопистолет Маз выбивал искры из бронированных пластин. Тони Боунс упал, ему почти оторвало руку выстрелом из дробовика.

Никто из них не сдастся; никто не продаст своих товарищей в надежде на милость силовиков.

Команда превыше всего.

Всегда.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Некромунда]]

Файл:Dead Drop.jpg

2020-12-09T14:37:07Z

Elfernel:

Секретный груз / Dead Drop (рассказ)

Налетчица жива / The Marauder Lives (рассказ)

2020-07-23T12:53:19Z

Elfernel: Новая страница: «{{Книга |Обложка =Maledictions-Cover.jpg |Описание обложки = |Автор = Дж. С. Стернз / J. C. Stearn...»

{{Книга
|Обложка =Maledictions-Cover.jpg
|Описание обложки =
|Автор = Дж. С. Стернз / J. C. Stearns
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel/Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =Warhammer Horror
|Сборник =[[Проклятия / Maledictions (сборник)|Проклятия / Maledictions]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

— До чего же смышленое животное, — командир друкари протянула руку и погладила Монику по лицу. Дознаватель скривилась, но ничего не ответила.

Силы друкари рассредоточились по посадочной площадке на крыше, а наверху кружили их изящные, увешанные цепями рейдеры. Лишь немногим судам удалось выгрузить экипаж, остальные корабли флотилии облетали вокруг вздымающейся громады Муниторума, словно хищные джунглиевые коты, выжидающие момент, чтобы напасть.

Две ведьмы, удерживавших Монику, бросили ее на рокритовую поверхность и оставили стоять на коленях, а сами ушли срезать трофеи с павших. Моника не знала, что было хуже – то, что погибло столько ее друзей и сослуживцев из свиты инквизитора, или то, что ее сумели взять живьем.

Она заметалась, пытаясь высвободить руки из-под окутавшей ее колючей сети, но все усилия лишь загоняли крючья глубже в ее тело. Каждый раз, при попытке вырваться из пут, боль от множества впивающихся лезвий с заостренными зубцами едва не лишала ее сознания.

Ведьмы скрылись в здании, вероятно, в поисках людей, которых они прилетели похитить. Их компаньоны-кабалиты заняли позиции по краям посадочной платформы и приготовились контратаковать. За спиной у некоторых воинов были прикреплены древки знамен с той же эмблемой, что красовалась на корпусах рейдеров: узел из скрученной колючей проволоки, увенчанный голубым пламенем.

Как и сами рейдеры, броня воинов была маслянистого черного цвета, с ярко-голубой отделкой на гранях.

Из пункта управления полетом появился инкуб в рогатом шлеме. Его белая, как кость, броня, мерцала в свете посадочной площадки. Он демонстративно поднял руку с пучком проводов и энергосхем и едва заметно покачал головой.

Командир друкари опустила взгляд на Монику и, поставив ботинок пленнице на плечо, повалила ее набок. Моника уставилась на архонтессу, жалея что не может высвободить хотя бы одну руку. Друкари обладала отталкивающей красотой. Ее движения, даже в грубой сегментированной броне, выдавали грацию, с которой чистокровный человек никогда не смог бы сравниться.

Черты ее лица были изящными и холодными, лишенными и намека на сочувствие или милосердие. Ее волосы, выкрашенные в яркий розовый были зачесаны в жесткий и острый ирокез. Татуировки в виде переплетенных змей украшали левую часть ее лица.

— Маяк. Это была приманка? — спросила архонтесса. Ее дикция была безупречной, но выдавал певучий акцент. Чужацкий язык не привык говорить на Низком Готике, ровном, невыразительном ритме человеческих существ.

— Что, всесильные аэльдари не могут отличить настоящий маяк от поддельного? — Моника не чувствовала необходимость что-либо пояснять друкари, тем более что истина была до боли очевидной. На посадочной площадке не было никаких эвакуируемых, не было никогда.

Друг и наставница Моники, инквизитор Дейдара, узнала о предстоящем рейде друкари, и даже разоблачила предателей в семье губернатора, но одному инквизитору было не под силу изменить течения варпа. Мир Телесто не смог бы своевременно получить военную поддержку для защиты от друкари, помимо той, которой он на тот момент располагал. Половина свиты Дейдары организовала эвакуацию на луну Телесто. Вторая половина установила поддельный маяк, передававший место эвакуационного сбора так, чтобы силы друкари это услышали. Моника сожалела лишь о том, что ей и ее сослуживцам не удалось покинуть крышу прежде, чем началось вторжение.

Друкари взглянула на устройство, которое держал ее инкуб. Моника приготовилась к смерти. Но прежде, чем на нее опустился клинок инкуба, внимание собравшихся на крыше отвлекла череда взрывов. Несколько рейдеров начали оборонительные маневры. Архонтесса резко опустила голову и уставилась Монике в глаза, губы чужачки вытянулись в хищной усмешке.

— Это тоже твоя работа, мон-кей?

Моника лишь рассмеялась. Хорошую приманку всегда сопровождает ловушка, и Телестонский восемьдесят-седьмой был очень рад взять на себя эту роль. Автопушка достала цель и пробила сквозную дыру в одном из рейдеров над крышей. Тот резко спикировал вниз и скрылся из виду. Командир друкари казалась спокойной, но остальные ксеносы поспешно возвращались на свои корабли. Моника сморщилась от боли, но знала, что скоро ее мучения закончатся. Если ей повезет, один из снарядов Телестонской артиллерии оборвет ее страдания прежде, чем друкари выпадет удовольствие сделать это самим.

К ее удивлению, архонтесса рассмеялась, издав скрипучий, каркающий звук, будто убивали ворон.

— Ты заманила меня сюда, пообещав десятки тысяч беззащитных беженцев, — сказала она. — И это весомый поступок, обмануть Налетчицу, архонтесса Келаен Абраак, Иларха Повелителей Железных Шипов. По ее сигналу ведьмы ухватились за осколочную сеть и вздернули Монику на ноги, чтобы передать Келаен. — В награду за свершенное, я позволю тебе жить до тех пор, пока ты не получишь все до последнего дары, которые эти десять тысяч рабов должны были принять из наших рук.

Ухватившись за впившиеся в тело пленницы крючья, Иларх поволокла ее по жесткому покрытию посадочной платформы к ожидавшему рейдеру. Моника зажмурилась и закричала.

Она проснулась в полной темноте. Пробуждение после глубоких, безжалостно реалистичных снов всегда дезориентировало ее. Ее сердце колотилось, а губы были прикушены. Глухой раскат грома переключил ее внимание на затихающий стук дождя о камни. Это был хороший признак. На рейдере друкари не было камней. Никогда не было. Камни означали аббатство. Означали относительную безопасность Святой Соланьи. Моника лежала в темноте, медленно дыша и позволяя спадать напряжению в ее теле.

Она осторожно изучила свое местоположение. Твердый, холодный каменный пол монастыря под ней успокаивал, давал ощущение чего-то древнего и незыблемого, на чем она могла сфокусироваться пока возвращалась мыслями в настоящее. Толстая металлическая рама кровати в сантиметрах от ее лица означала, что она все еще в безопасном укрытии. Она пошевелила губами, почувствовав знакомую боль. Сдерживание крика стало для нее стратегией выживания, стало частью ее самой, настолько, что даже во сне она скорее прокусила бы насквозь свои губы, чем открыла рот и вскрикнула. Пошевелив плечами, а затем бедрами, Моника выбралась из-под кровати. Задержавшись, чтобы потянуться и разогнать боль в шее и спине, она отодвинула кровать от окна, прокатила по комнате и вернула в угол - туда, где Сестры хотели, чтобы она стояла.

Моника проделала это медленно и аккуратно, чтобы шум от тяжелой кровати не переполошил госпитальеров. Она передвинула от двери маленькую книжную полку, которую ей позволили держать, и поставила пустой стакан обратно на тумбочку у кровати. Затем она позаботилась о том, чтобы постель была измята так, будто на ней спали.

Моника подошла к отполированному металлическому зеркалу, встроенному в стену. Несмотря на то, что статус служителя Инквизиции давал ей много свобод в стенах Святой Соланьи, ее лишили права держать у себя настоящее зеркало после досадного недоразумения с другим пациентом: по несчастливой случайности его шизоидный лепет прозвучал схоже с языком аэльдари. Она осмотрела себя под веками, за ушами и у основания шеи, высматривая следы хим-инъекций. Задержалась у зеркала, чтобы убедиться, что лицо, отразившееся в нем, действительно принадлежало ей. Когда Монику только извлекли из плена Келаен, ее лицо выглядело иначе: бледное, как рыбье брюхо, после нескольких лет проведенных в почти абсолютной темноте. На нем пресекались и закручивались по спирали шрамы и клейма - узоры, десятилетия выводимые истязателями. Зубы ее были остро заточены до неестественного вида. Благодаря ходатайству инквизитора Дейдары, госпитальеры восстановили большую часть тела Моники, свели радиацией татуировки и заменили ее сточенные зубы на керамитовые имплантаты, более похожие на человеческие. Убедившись, что в течение ночи ей не вкалывали наркотики, Моника снова обернулась к своей келье.

“Келья” было подходящим словом, но только лишь потому, до того, как стать медицинским учреждением, Святая Соланья была аббатством. По правде говоря, комната была обставлена с комфортом, хоть и небогато. Нечто более роскошное встревожило бы Монику - опыт, приобретенный за долгое время, подсказывал ей, что все хорошее оборачивается западней.

Девушка подошла к окну и остановилась под ним. Поперек сводчатой ниши тянулся толстый железный прут. Когда-то на ней висел гобелен, но Моника предпочитала солнечный свет: теплое, осязаемое напоминание о том, что она находилась вдали от царства друкари. Она постояла там некоторое время, позволив все еще восходящему утреннему солнцу согреть ее плечи, наслаждаясь ощущением, пока это было возможно. Весенние бури случались все чаще, и скоро должны были наступить дни, когда солнце совсем перестанет выглядывать из-за черных грозовых туч. Через минуту она вытянула руки вверх, схватилась за прут от гобелена и начала подтягиваться. Раньше она занималась гимнастикой для тренировки, но ее заточение сделало это невозможным. Сестра Розия научила ее комбинации военной калистеники и интенсивных упражнений с использованием веса собственного тела, и Моника посчитала силовые тренировки и боевую подготовку более ценной, чем ловкость гимнаста.

Сестры принесли ее завтрак. Одна из них пристально смотрела на Монику, в то время как вторая опустила поднос на стул перед книжной полкой. Они кивнули Монике, а она вежливо кивнула им в ответ и дождалась, пока они выйдут из кельи, прежде чем приблизиться к подносу.

В обычных санаториях могли кормить комбинированными пайками, чтобы снизить издержки, но в Святой Соланьи содержали богатых и влиятельных сумасшедших. Здесь пациенты получали настоящую еду, хоть и без изысков. Моника критично осмотрела свой завтрак: богатая белком каша с двумя ломтями хлеба, полоска собачатины и смесь бобовых в темном апельсиновом соусе.

Моника понюхала поднос, затем аккуратно обмакнула палец в каше и намазала ее на запястье. Она проделывала это с каждым блюдом на подносе, втирая пищу в кожу и задействуя участки выше по руке. Затем она начала тихо считать и продолжила тренировку.

Отсчитав пятнадцать минут про себя, она подошла к окну и осмотрела свою руку в солнечном свете. Убедившись, что ни на одном из участков с пищей не появилась сыпь, она вернулась к подносу и откусила по маленькому кусочку от каждого блюда, быстро пожевала и выплюнула в ночной горшок. Затем подождала еще двадцать минут. После этого, не почувствовав себя хуже, Моника вернулась к тарелке, откусила и проглотила по небольшому куску, продолжив тренировку. Наконец, спустя пол часа, наконец убедившись, что пища безопасна, Моника встала на колени перед стулом и жадно набросилась на еду. Бобы остыли, а каша затвердела, но это было неважно. Она закончила завтрак, запив его глотком воды из кувшина со своей тумбочки. Воду в этом кувшине не приносили сестры; Монике разрешали набирать ее самой каждый вечер, и не приходилось делать отсчеты, чтобы убедиться в ее безопасности. Один ломоть хлеба она оставила, добавив его в тайник с экстренным запасом провианта, который прятала за расшатанным камнем в стене под кроватью. Хлеб быстро зачерствеет, но в сухом воздухе монастыря еще какое-то время не покроется плесенью.

Сестра-настоятельница Амалия обычно навещала пациентку в утренние часы и провожала в сад, поэтому Моника удивилась, увидев за открывшейся дверью не морщинистое лицо и коренастую фигуру Амалии, а инквизитора Дейдару.

Сестра Амалия любила использовать прогулки по саду как повод попытаться убедить Монику рассказать о своих воспоминаниях и якобы помочь выздоровлению. Моника терпеть не могла хладнокровное спокойствие Амалии, но она мирилась с ее наставлениями в надежде снова послужить Инквизиции. И все же, в те редкие дни когда у Дейдары появлялась возможность навестить пациентку, Монике действительно удавалось послужить инквизиции, рассказывая правду о мучениях, пережитых в руках друкари. Для своей старой подруги, девушка с готовностью раскрывала свои психические раны.

Пока они прогуливались, Моника грызла ноготь на большом пальце. Она не смотрела Дейдаре в глаза. Инквизитору можно было доверять; если опасность появится, она придет откуда угодно, только не от старой подруги.

— Помнишь, о чем мы говорили в прошлом месяце? — спросила Дейдара. Моника кивнула так, что неподготовленный человек не сумел бы заметить.

— Я нашла шесть окурков от палочек лхо в западной части сада, — сказала она. Моника дергала зубами заусенец. Она терпеть не могла грызть ногти, но симулировала эту привычку, чтобы прикрывать рот рукой. — Восемь окурков, если извлечь из них чистые компоненты, обеспечат смертельную дозу никатрата, — Моника быстро осмотрелась. Она доверила, надежному взору Дейдары следить за возможным появлением опасностей, но все равно должна была убедиться, что за спиной никто не шел. — Я подумала, что кто-то варит яд в своей палате, но сестра Розия говорит, что просто санитар Хембра заядлый курильщик лхо.

— Очень хорошо, — ответила Дейдара. Они медленно прогуливались. Со стороны казалось, что походка инквизитора была медлительной поступью пожилой женщины. Ее слабость была такой же притворной, как и привычка Моники грызть ногти, но размеренный темп ходьбы позволял успокоить пациентку и помогал ей сосредоточиться. — Однако я имела ввиду твой рассказ о том, как ты пыталась сбежать на корабль флота корсаров аэльдари, притворившись геллионом.

Моника снова кивнула. Она замолчала, тщательно обдумывая свои слова, пока они проходили из монастыря в южную часть сада. Сестра Амалия считала, что свежий воздух помогает успокоиться ее пациентам, но Моника всегда ощущала в саду некоторую тревожность. Она понимала, что остров - изолированное место, но в саду чувствовала себя уязвимой для возможной атаки. Вокруг не было никого, кроме садовника, ухаживающего за двойными рядами лозы винных ягод. Вместо того, чтобы присесть на одну из резных каменных скамеек и насладиться видом солнца над Крессидианским морем, Дейдара повела свою протеже мимо низких зарослей шиповника, окружавших трельяжи с лозой. Моника чтила мудрость своей наставницы. Амалия всегда уговаривала пациентку присесть во время расспросов, но, оставаясь в движении, ей было проще сфокусироваться на настоящем.

— Я знала, что на флагманском корабле будет не намного безопасней, но посчитала, что он, по крайней мере, крупней, с множеством мест, где можно спрятаться и большими шансами на побег, — керамитовые зубы Моники аккуратно отделили часть ногтя, который она грызла. Вместо того, чтобы сплюнуть огрызок в кусты шиповника, она смахнула его ладонью и отрешенно уставилась вдаль.

— Можешь описать цвета, которые ты видела на корсарах аэльдари?

Моника моргнула и покачала головой, чтобы сосредоточиться на настоящем. Дейдара пристально смотрела на нее. Ее лицо выражало лишь терпеливое спокойствие в ожидании ответа, который непременно последует.

— Я… Я не уверена. Они носили оранжевый, кажется. Оранжевые табарды и белые маски.

Инквизитор сделала пометку стилусом. Моника ненавидела эти встречи так же сильно, как и любила. Возможность увидеться с подругой и наставницей радовало Монику так, как не радовало ничто на свете. И так же горько было смотреть, как Дейдара вновь покидает ее, зная, что самой Монике, вероятно, никогда не позволят выйти за пределы этих стен. Моника ненавидела себя за неосведомленность, когда не могла сразу же ответить на вопрос Дейдары. Она знала, что разум ее был словно лужа шлама; испорченный, замутненный и разбитый, но все же усыпанный ценными самородками, которые смог бы отсеять терпеливый исследователь.

— Это полезная информация? — спросила она.

Инквизитор была родом с Ваала, и ее лицо обычно было таким же эмоциональным и выразительным, как выгравированные маски Кровавых Ангелов, защищавших ее родной мир. Моника долгие годы путешествовала со своей госпожой и научилась различать на ее лице едва заметные признаки истинных переживаний. Инквизитор выразила одобрение слегка приподняв уголки губ, и Моника знала, что это было теплой улыбкой. Дейдара изменилась за то время, что Моника провела в плену, и еще сильней - за месяцы ее выздоровления. Но под прядями волос, успевших поседеть до серо-стального цвета, в глубине глаз, что теперь обрамляли новые морщины, Дейдара оставалась все той же женщиной, за которой Моника поклялась следовать до конца своих дней.

— Полезная, — ответила инквизитор. Она внесла отметку в свой инфо-планшет и задумалась на мгновенье. — Твое пребывание на флагманском корабле корсаров: как много раз ты пыталась сбежать, прежде чем попала на него? Как долго находилась в плену на тот момент?

Моника покачала головой:

— Трудно вспомнить точно. Все сливается в одно. Каждый раз, когда Иларх затевала игру, в которой давала мне поверить, будто мой побег удался, она выжидала все дольше и дольше, прежде чем снова явиться за мной. Я бродила по кораблю корсаров несколько часов, а значит, находилась в заключении уже больше года. Но это было до захвата “Пасти”; тот раз длился несколько дней.

Тогда друкари сражались с агентами Инквизиции на космическом скитальце, известном как “Голодная Пасть", поэтому Инквизитор смогла бы примерно определить временные рамки. Иларх позволила Монике сбежать на скиталец в тщетной надежде найти отряд Инквизиции, и, разумеется, снова поймала беглянку прежде, чем та сумела даже приблизиться к спасению. Пока Моника блуждала в кромешной темноте лабиринтов скитальца, где обломки потерпевших крушение кораблей столкнувшись, сплавились воедино. Под гнетом тишины вакуума ее рассудок подтачивали причудливые слуховые галлюцинации и даже время, словно кровь, утекало прочь…

— Сестра Амалия говорит, у тебя трудности с приемом пищи.

Моника встряхнула головой, заставив себя вырваться из затягивающих в ловушку воспоминаний к безопасной реальности. Она прикусила губу изнутри, и острая боль с легким привкусом крови напомнил ей оставаться здесь, здесь, здесь; хотя бы до тех пор, пока она не выполнит свой долг и не перестанет быть полезной инквизитору.

— Я ем. Просто очень осторожно.

Дейдара кивнула и продолжила делать заметки в инфо-планшете. Синие воды Крессидианского моря были прозрачны, но горизонт омрачала полоса тяжелых черных туч. Скоро начнутся бури. Иногда Моника недоумевала, почему Святую Соланьи отвели под санаторий, принимая во внимание ежегодные проявления стихии, и ужас, который они наводят на пациентов, но полагала, что несколько дней разрушительных штормов компенсируются спокойствием и умиротворением, царящим здесь все остальное время.

— Нам нужно обсудить еще кое-что, — сказала инквизитор.

— И что же?

— Сестра Розия.

Моника кивнула, вновь полностью сосредоточившись на настоящем. Не смотря на то, что Святая Соланья официально считалась медицинским учреждением, монастырь по-прежнему оставался святыней Императора, что гарантировало Его покровительство. Адепта Сороритас назначили для этого только одну Сестру Битвы, но важность ее была неоценима, особенно для Моники. Когда разум пациентки шел кругом из-за собственного параноидального воображения, которое начинало соотносить события, никак друг с другом не связанные, Сестра Розия была единственной, кто воспринимал ее слова всерьез. Тогда как Сестра Амалия отмахивалась от каждого утверждения, считая его нездоровым порождением надломленного ума, Сестра Розия относилась к Монике, как к боевому товарищу. Она внимательно обдумывала слова пациентки и оценивала значимость улик, которые та охотно предоставляла.

— Она на другом мире, — сказала Моника. — Орден Священной Розы требует, чтобы она принимала участие в учениях с боевой стрельбой каждый солнечный цикл. — Она сейчас на Суммане Примарис и должна вернуться в конце этой недели.

Моника произнесла эти слова механически, будто повторяла заученное. Так и было. Сестра Амалия напоминала ей об отсутствии Сестры Розии по нескольку раз на дню в течении нескольких недель еще до того, как та улетела. Порой психотическое расстройство пациентки проявлялось особенно сильно, и Розия была единственной во всем монастыре, кто мог убедить Монику угомониться. Сестра Амалия хотела быть уверена, что у пациентки не случится приступа паранойи, осложненного невозможностью вспомнить, куда подевался человек, которому она больше всего доверяла. Когда сезон штормов достигнет апогея, у госпитальеров будет и без того хватать пациентов, неспособных совладать со стрессом. По ночам аббатство будет местами превращаться в наполненный воплями сумасшедший дом.

— Сестра Розия погибла, — сказала инквизитор.

Лицо Моники застыло. Она слышала, что инквизитор продолжала говорить, но лишь наполовину вникала. Убита во время учений с боевой стрельбой. Истинная служительница Золотого Трона. Случайный подрыв крак-гранаты.

Моника слушала Дейдару вполуха. Инквизитор задавала формальные вопросы, на которые та давала формальные ответы, но Дейдара догадалась, что ее бывшая дознавательница снова скрылась в убежище собственного разума. Монике совершенно не хотелось потеряться в приступе паранойи прямо перед своей старой наставницей, но ей нужно было время, чтобы подумать. Ежегодные штормы всегда были самым опасным периодом. Тайфуны, приходящие со стороны моря, блокировали сообщение на день, а иногда и на всю неделю. Последние три года Розия всегда прислушивалась к Монике и держалась особенно бдительно, но кто же будет охранять монастырь без нее?

Моника не могла контролировать течения безразличной вселенной. Порой, знала она, нельзя контролировать даже то, что происходит с тобой. Единственное, что ты можешь контролировать - это собственные реакции. Моника снова и снова уговаривала себя оставаться спокойной и собранной. Сад постепенно исчез, и лишь присутствие Дейдары связывало ее с окружающим миром. Со временем, исчезла и она.

Моника открыла глаза. Не было времени теряться в бреду. Коридоры корабля корсаров были просторными и сводчатыми, в них отдавался эхом каждый звук. Гладкая белая поверхность пола, как будто намеревалась ее выдать, и Моника напрягала все усилия, чтобы ее шаги не отдавались грохотом ботинок, выдававшим ее присутствие.

Она зашла слишком далеко, чтобы потерпеть неудачу теперь. Она неделями морила себя голодом, дабы ее изможденные черты позволили ей сойти за одну из друкари. На протяжении нескольких мучительных часов она украденным оселком для клинков затачивала себе зубы до остроты, бывшей отличительной чертой отличительной чертой воздушных банд. Она с ног до головы одета в плотно облегающий летный костюм, который украла у мертвого геллиона. Она вооружилась его оружием но все равно держалась как можно дальше от остальных маньяков на борту, которых Иларх, казалось, привлекала так охотно. Моника была готова настолько, насколько это было возможно.

У Налетчицы была запланирована встреча с бароном корсаров, обменять припасы на имперских пленных, недавно взятых корсарами. Моника знала, что если им удалось захватить такие большие силы, как поговаривали среди добычи должен быть небольшой шаттл или спусковой челнок. Такие примитивные технологии не интересовали друкари, но корсары обязательно придержали бы эти “сокровища”, чтобы торговать с другими ксеносами или ренегатами Империума Людей.

Сзади донеслась перебранка: геллионы, с которыми она пробралась на борт, недавно побратавшиеся с корсарскими налетчиками, теперь о чем-то яростно спорили ними. Каждая минута, проведенная среди геллионов, была для Моники одновременно и мукой, и ликованием. Если бы грызущиеся убийцы раскрыли ее обман, они сначала запытали бы ее до смерти, а уж потом задумались о последствиях за загубленного питомца Иларх. Монике было все равно; мучительная смерть была лучше бесконечных страданий в роли игрушки Келаен. Ее похитительница уже несколько раз позволяла Монике попытаться сбежать, но каждый раз возможность оборачивалась лишь западней, чтобы поглумиться над беглянкой. Тем не менее, Монике никогда еще не удавалась ни зайти так далеко, ни осмелиться на подобное. Глубоко в недрах корсарского корабля, она была вне власти Калаен. Если ее сейчас разоблачат, смерть от рук корсаров, по крайней мере, будет быстрой.

Моника услышала корсаров прежде, чем разглядела. Коридор резко повернул, и показались двое налетчиков в оранжевой броне корсарских войск. Они стояли на страже перед входом, который, Моника полагала, должен был вести во вспомогательный грузовой отсек. Если корабли противника действительно были захвачены, они должны находиться именно там. К счастью для нее, было похоже, что у солдат аэльдари за пределами искусственных миров сильно хромает дисциплина. Стражники грызлись из-за небольшого запаса дурманных зелий, которую они купили или выкрали у гостивших друкари.

Моника не дала им шанса составить мнение о ней. Проходя мимо стражей, она выстрелила в спину тому, что поближе. Шипящий осколочный пистолет выпустил в жертву пучок игл, и стражник свалился, выгнув спину. Яд так быстро распространился по его организму, что парализовал легкие раньше, чем тот успел закричать. Не успел первый аэльдари удариться об пол, дергаясь и пуская пену изо рта, она сделала выпад над его падающим телом и пырнула второго стражника клинком ведьм. Он вскрикнул, но у Моника уже вошла в раж. Два года, проведенных в плену у друкари, отточили ее рефлексы до предела, и ее рука молниеносно вогнала тонкое лезвие в горло налетчика, пресекая крик и не дав поднять тревогу. Он попытался выхватить оружие, но она прижала его к полу, снова и снова вонзая.

Если бы кто-то услышал шум, ее бы мгновенно обнаружили. Она высыпала содержимое из мешочка с наркотиками в карманы, затем убрала осколочный пистолет в разгрузку своего украденного облачения, но оставила ведьминский клинок в теле мертвого налетчика. Если кто-нибудь найдет трупы, пускай решит, что они погибли в драке с гостящим геллионом из-за украденных наркотиков.

Моника развернулась и дотронулась до руны на люке грузового отсека. Проход с шипением отворился и за ним показался отсек забитый техникой. Ее интуиция не подвела: среди добычи валялись полдюжины спасательных капсул и посадочный шаттл “Аквила”. На пути к спасению оставалась лишь одна преграда: толпа аэльдари, состоявшая из друкари и экипажа корсаров. Перед толпой выделялись две фигуры - Иларха и барона корсаров.

Моника отпрянула, и собравшиеся разразились хохотом.

— Можешь снять свою нелепую маскировку, когда захочешь, мон-кей, — сказала Келаэн. — Думаю, украденную одежду придется сжечь. Мои гелионы жалуются на твою вонь с тех пор как началась наша игра, так что я сомневаюсь, что кто-то станет после тебя ее снова носить. - Иларх внезапно улыбнулась, будто ее посетило злобное вдохновение. — И все же, в награду за твой успех, я позволю тебе оставить сточенные зубы, которые ты себе сделала.

Аэльдари принялись хохотать еще громче. Моника попятилась, спотыкаясь, смех эхом отдавался у нее за спиной. Она бежала, высматривая где можно спрятаться, но знала, что это бессмысленно. Иларх всегда найдет ее.

Ее разбудил приглушенный металлический скрип. Моника открыла глаза, ее сердце гулко билось. Перекрещенные металлические пружины ее матраса уставились на нее в ответ. Что-то было не так. Она внимательно прислушалась и через мгновение была вознаграждена звуком медленно открывающегося окна над кроватью.

Моника медленно и бесшумно протянула руку к расшатанной пружине. Ушло несколько дней чтобы ее выкрутить без каких-либо инструментов, и еще больше времени - чтобы выпрямить треть ее длины и заточить этот участок до достаточной остроты. Кровать заскрипела от навалившегося сверху веса. Моника улыбнулась. Не важно, какие ужасы она предвидела, ее немного утешало осознание собственной правоты. Агенты Иларх наконец-то явились за ней. Девушка плотно прижала руку к груди и дожидалась своего шанса, а пришелец снова переместится, заставив пружины над ней сместиться и выгнуться.

Когда наконец бледное лицо заглянуло под кровать, Моника ударила, вогнав заточку в глазницу противника. Когда несостоявшийся убийца завопил, девушка перекатилась на бок и рванулась из-под кровати. Вскочив на ноги, она побежала к двери. Но прежде, чем сумела ее распахнуть, пара бледных рук схватили ее за плечи и рванули обратно.

Моника резко запрокинула голову, и влажный хруст ломающегося носа известил ее, что боль, разлившаяся по затылку, была ничтожна по сравнению с той, что испытал атакующий. Она наступила ему на подъем стопы и вывернулась, рывком высвобождая руки.

Пришелец был худощав, а его единственный оставшийся глаз был непроницаемо черным глазом друкари. На нем не было ни униформы, ни знаков различий, но руки и ноги были обнажены - явный признак ведьмы или геллиона. Черты его лица были тонкими, но осунувшимися - одичалое состояние друкари, слишком долго не причинявшего страданий. Со все еще торчащей из глаза заточкой, он потянулся к Монике. Девушка зашипела и выдернула оружие из искалеченного глаза нападавшего. Со срывающимся криком она втыкала заточку ему в живот снова и снова, обрушив шквал яростных ударов. Cхватившись за окровавленный живот, друкари попятился, и в этот момент Моника бросилась бежать.

Каменные коридоры были гораздо тише, чем на корсарских кораблях. Девушка неслась по монастырю бесшумно, словно тень, наступая на подушечки стоп, чтобы не издавать и звука. Она бежала пригнувшись, держась в темноте и прячась в углах. Моника не знала наверняка, сколько слуг Иларх преследовали ее, или, что тревожило еще сильнее, сколько человек из персонала монастыря тайно работали на друкари. Впрочем, крыло старой части монастыря, отведенное под гостевые покои, было недалеко. Там она и найдет Дейдару.

— Думаете, вы узнали все, что известно ей?

Голос сестры Амалии заставил Монику замереть. Девушка прижалась к стене, за которой располагались покои инквизитора. Мысль о том, что столь возвышенный агент Империума, как Амалия, мог предать свой Орден ради друкари, была чудовищна, но паранойя Моники была достаточно сильна для подобного допущения. Теперь она напряженно прислушивалась к разговору Амалии, вместо того, чтобы ворваться в покои.

— Не узнала и половины, — в голосе Дейдары сквозила пренебрежение. — Она провела десять лет в когтях друкари. Знания, что она приобрела, уже оказались ценными, и, вероятно, окажутся еще не раз.

— Но вы переживаете, что это занимает столько времени?

— Нет, — ответила Дейдара. — Моника выдержала свои испытания со стойкостью, которая дана не каждому, и я охотно оставлю ее в покое, который она заслужила, принимая все, что она может мне предоставить, как службу, выходящую за пределы того, что от нее ожидали. Тем не менее, кое-кто в Ордо Ксенос с этим не согласен. Налеты в секторе год от года становятся все более дерзкими, и некоторые представители Ордо ни перед чем не остановятся в попытках найти уязвимости друкари, даже если это означает допросить Монику наиболее суровым способом.

Убедившись, что ни та, ни другая ничего не замышляют против нее, Моника вышла из-за угла. Дейдара и Амалия, сидевшие на кровати и на стуле, вскочили на ноги. Девушка подняла руки, и стекающая по ним кровь заставила женщин сфокусироваться, несмотря на шок.

— Друкари, — сказала она. — Пытались меня похитить. Иларх хочет вернуть свою зверушку.

— Иларх мертва, — возразила сестра Амалия. — Ты сама ее убила.

— Налетчица жива, — ответила Моника, держа руки на весу. — Какие еще вам нужны доказательства?

Амалия начала что-то отвечать, но Дейдара прервала ее:

— Покажи нам этого похитителя, — инквизитор подняла руку, пресекая возражения Амалии. — Кровь не появляется из ниоткуда, сестра Амалия.

Втроем, они вернулись в келью Моники.

Та была пуста.

— Он был здесь! — протестовала Моника. Она указала на кровать: — Он влез в окно и пытался напасть на меня.

От пробравшегося чужака не осталось никаких следов. Ни трупа, ни даже крови. Только заточенная Моникой пружина из матраса - ее острый конец покрывал лишь слой ржавчины. Окно было закрыто. Надежно заперто снаружи.

Мир быстро завертелся выходя из-под контроля. Моника продолжала настойчиво возражать, Амалия решительно отрицала. Дейдара пыталась успокоить подругу, задавала разумные вопросы, но Моника знала правду: смерть Розии была не случайной, и это служило доказательством. Налетчица вернулась за ней. Что хуже всего, Моника видела, как пошатнулось доверие Дейдары. Чем меньше ей верили, тем сильнее она злилась. Пришлось вызвать санитаров. Потребовалось три человека, не считая Дейдару и Амалию, чтобы удержать пациентку и ввести транквилизатор. Она дергалась и вырывалась, пока Дейдара шептала ей на ухо, обещая докопаться до сути того, что происходит с Моникой. Но девушка уже не могла ей ответить: тьма рванулась к ней навстречу, и увлекла за собой.

Тьма ядовитых туч расступилась, открыв взгляду простирающуюся внизу панораму урбанистического ада. Рейдеры Иларх прорезали себе дорогу по извилистым улицам, радостно расстреливая охваченных паникой гражданских. Шеренги Астра Милитарум преградили им путь, но это привело лишь к тому, что ведьмы перепрыгнули через их головы, кромсая ряды в кровавые брызги и куски трепещущего мяса. Многии мануфакторумы были объяты огнем, их системы безопасности отключились, и они продолжали бесконтрольно функционировать в бешеном темпе. Клубы химического дыма, окрасившие небо черным, перемежались разрывами ракет, которыми обменивались Бритвокрылы и разрозненные остатки сил воздушной обороны планеты.

Головной рейдер рванулся к земле. Моника стояла на коленях возле своей госпожи, тонкая цепь тянулась от ее шеи к зацепу на поясе Налетчицы. Черная броня архонтессы отливала глянцевым блеском от свежего масла, которым Монику заставили ее начистить. Голова Келаен была полностью выбрита с левой стороны, а справа свисали длинные прямые пряди, окрашенные в эфирно-голубой.

— Разве это не чудесно, моя зверушка? - Иларх улыбнулась, глядя на разрушенный город. Она больше не утруждалась обращаться к своей рабыне на готике. Долгие годы вслушиваясь в речь друкари, Моника научилась понимать их жужжащий язык.

— Как послушные маленькие грызуны, твои сородичи спешат забиться в самые глухие дебри, какие только смогут найти. Они не подозревают, что в своем трусливом отступлении лишь собираются вместе, чтобы мы могли взять их всех разом.

Моника нахмурилась. Среди развалин городских хибар, к которым они приближались, когда-то служивших домом для тысяч работников, трудившихся изо дня в день на огромных мануфакторумах, она опытным глазом заприметила спрятанные антенны и орудийные площадки скрытых командных постов. Их заприметила и Келаен.

— Сыграем в нашу игру, мон-кей?

Моника поднялась на босые, грязные ноги. Ее одежда давно превратилась в лохмотья, а кожу усеивали бесчисленные шрамы. Она вытерпела все унижения, какие только можно вообразить, но в глубине ее глаз кипело достаточно гнева, чтобы сыграть с Налетчицей еще один раз. Всегда еще раз. Перед каждой финальной атакой, собственное бахвальство вынуждало Илиарх поставить всю свою империю на кон ради дурацкой авантюры. Друкари вручала смертоносное оружие своей рабыне, давая шанс убить госпожу и обрести свободу.

В случае провала, Монику жестоко избивали. После рейда ее исполосовали бы лезвиями и подвесили на заточенных крючьях. Моника потеряла счет своим поражениям. Она видела надменный взгляд Иларх и снова почувствовала соблазн отказаться. Если она останется сидеть, докажет, что она окончательно и по-настоящему сломлена, Моника знала, тогда она наскучит Иларх и та, наконец-то, позволит ей умереть. Но все же, она поднялась, встретив презрительный взгляд друкари со всей яростью, что сумела собрать.

Налетчица улыбнулась, расстегнула кобуру на бедре и по изящной дуге кинула рабыне свой пистолет. Моника схватила оружие и уставилась на него, держа трясущимися руками. Ранее ей уже передавали заряженный пистолет, но оказывалось, что он не стреляет, если направить его на хозяйку. На оружии друкари не было предохранителя, но Моника убедилась, что силовое ядро активно, прежде чем перевести взгляд обратно на Налетчицу; та отстегнула цепь рабыни от пояса и бросила конец на палубу.

— Ну и? — подначивала Иларх. За спиной Моники проплывали флаги командного центра, бьющиеся на ветру. Экипаж рейдера, свесившись за утыканные шипами поручни, с радостными воплями разрывали защитников укрепления выстрелами из осколочных ружей. Моника не знала, какую форму примет ее унижение, но уже достаточно долго играла в эту игру, чтобы уяснить основное: ее выстрел отразит какое-нибудь силовое поле, или усмехающийся телохранитель вытолкнет на линию огня кого-нибудь из подчиненных. Келаен никогда не играла в игры, которые могли обернуться не в ее пользу. Она выигрывала не потому, что заведомо была сильней, а потому, что выбирала противников, которые не могли ее победить. Пусть Монике потребовались годы, но она наконец-то усвоила этот урок.

Девушка развернулась, прицелилась в пилота рейдера и спустила курок. Лицо пилота застыло от ошеломления, когда луч темного света рассек насквозь его грудь и стойку управления перед ним. Лишившись единственного руля, рейдер накренился к правому борту с резким, визгливым скрипом. Моника успела лишь повернуться и увидеть заливающуюся смехом Налетчицу перед тем как рейдер врезался в землю.

При столкновении Монику выбросило с палубы вместе с кабалитами. Хотя она попыталась сгруппироваться, при ударе о землю, послышался сухой треск, и ее рука онемела до кончиков пальцев. Левое бедро дико болело, а нога ниже колена была вывернута под неестественным углом. Изломанный корпус рейдера протаранил ряды пехоты и взорвался, обрушившись дождем из тонких обломков искореженного металла на Монику и тех, кому повезло оказаться вне зоны поражения взрывной волны.

Гвардейцы уже перестраивались, ветераны бросались штыками добивать выживших друкари, валяющихся на поле битвы. Моника позволила себе уронить голову на землю. Один из гвардейцев пытался заговорить с ней, но она почти не понимала его. Монике так давно не приходилось слышать, как кто-то говорит на готике. По сравнению с языком окружавших ее друкари, казалось, будто у мужчины рот набит картошкой.

— Найдите тело Налетчицы, — прошептала она. — Иначе она выживет. Найдите ее тело, иначе Налетчица выживет.

Моника резко открыла глаза. Бесплотное подозрение кристаллизовалось в мрачную убежденность.

— Налетчица жива.

Она выбралась из кровати, из-за остаточного эффекта успокоительных ноги и руки казались тяжелыми, а суставы - будто залитыми цементом. Девушка сжимала кулаки и усиленно дышала, отчаянно пытаясь сжечь вещества, оставшиеся в организме. Маленькое окно в ее комнате было абсолютно черным, но на стуле стоял завтрак, пусть и остывший. Если в середине утра стояла такая темень, значит, штормовой фронт уже надвинулся.

Она сделала упражнения, закончила счет и съела завтрак. Никто не явился, чтобы проводить ее в сад: погода была слишком ненастной, чтобы выпускать пациентов на прогулку. Одна из госпитальерок пришла чтобы прочесть писания, которые Моника прослушала в полном молчании. Впервые погружение в собственный разум не отбросило Монику в пучину прошлого; из-за опасностей настоящего ее внимание сконцентрировалось в одной яркой, резко очерченной точке.

Она знала, что не могла проваляться без сознания дольше одного дня. Химические успокоительные, использовавшиеся госпитальерами, действовали несколько часов, хотя привычное недосыпание, возможно, продлило эффект. Тем не менее, буря почти достигла острова. Ночью средства коммуникации отключатся как минимум на сутки, а то и дольше. Этого времени Налетчице будет достаточно, чтобы обойти все аббатство и уволочь в Темный Город каждую кричащую душу. К тому времени, когда кто-нибудь поймет, что что-то не так и пришлет кого-нибудь провести расследование, в аббатстве Святой Соланьи останутся лишь загадки, да отзвуки эха.

При первом отсчете сыпи от обеда не появилось, но когда она начала считать во второй раз, то ощутила онемение и пощипывание на языке, когда попробовала кентийскую пасту. Тихий, далекий голос, походивший на речь дознавательницы, что пропала одиннадцать лет назад и считалась погибшей, нашептывал ей, что, должно быть, госпитальеры подмешали мягкий транквилизатор пациентам в пищу, чтобы минимизировать стресс во время шторма. Но Моника, пережившая десять лет ада, попробовав яд, ни с чем бы его не перепутала. К еде она больше не притронулась.

Заточенная пружина из матраса пропала. Как и осколок стекла, который она аккуратно завернула с одного конца в оторванную от простыни полоску ткани и прятала за своей полкой с книгами. Исчезла даже заостренная зубная щетка, спрятанная под выступающим краем ночного горшка. Девушка успокаивала себя тем, что все утро расшатывала ножку стула. Вначале та не поддавалась, но ко времени, когда госпитальеры принесли ужин, Моника неплохо продвинулась в своей работе. Чтобы выломать ножку, точно шатающийся зуб, оставалось лишь хорошенько рвануть.

К ужину она не притронулась; избежав того, что ранее подмешали в еду, она не могла рисковать, пробуя еще более изощренный яд. Моника вынула расшатанный камень и поела из запасенного провианта, добросовестно выполняя свои подсчеты, на случай если проводившие обыск обнаружили тайник, пока она была без сознания и подмешали вещества туда тоже.

Весь день за стенами ее палаты бушевали черные грозовые тучи. Ветер завывал, словно фанатичные жрецы, ведущие свои машины войны в священную битву против крепости, что отбивалась от их атак долгие годы. Моника сидела в палате наедине со своими мыслями и осознавала, что впервые после своего побега от друкари чувствует спокойствие. Умиротворенные сады, и охраняющие стены будоражили ее, создавая параноидальное предчувствие атаки, что никак не наступала. Нарастающая стихия утешала так, как не могла утешить искусственная безмятежность аббатства.

Они пришли за ней ночью, как Моника и полагала. Когда дверь со скрипом отворилась и в палату пробрался одинокий силуэт, она совсем не удивилась. Сидя на корточках за стулом и прижимаясь к стене за дверью, она какое-то время пристально смотрела на своего неудавшегося похитителя, убеждаясь в том, что ее предчувствия не обманывали. Не обманывали с самого начала. Ведьм, служивших Келаен, было невозможно ни с кем перепутать. С правой стороны головы похитительницы свешивались тонкие тугие косы. Моника не могла различить их цвет в темноте, но она знала что он был ярко-голубым, как отделка доспеха Налетчицы. Левая сторона лица и шеи должна быть покрыта татуировками, закручивающимися по спирали. Ведьма уставилась на кровать, явно силясь понять, является ли тюк тряпья ее спящей целью или приманкой для ловушки.

Резкий взвизг ножки стула, выломанной Моникой, послужил ответом. Ведьма развернулась и вскинула руку, чтобы блокировать удар - рефлексы, отточенные за десятки лет проведенных на арене Комморры. Тонкие пластины брони ведьмы с легкостью поглотили удар, и гвоздь, торчащий из самодельной дубины лишь скрипнул о доспех. Ведьма взмахнула собственным оружием, серо-зеленым клинком, под занесенной рукой Моники, едва не выпустив ей кишки первым же ударом. Ведьма сдерживалась, явно пытаясь усмирить добычу, а не убить.

Моника снова занесла дубину, затем сымитировала удар коленом в живот. Главным принципом в борьбе с гладиаторами друкари было сыграть на уязвимости их ускоренных веществами навыков. Рефлексы ведьмы были сверхчеловеческими, но из-за них она имела склонность к избыточной реакции. Когда ведьма пригнулась, чтобы отвести живот от колена Моники, та с силой ударила друкари дубиной по голове.

Бледная, холодная ладонь зажала Монике рот и девушка почувствовала, как острие ножа впивается ей в спину. Значит, это не единственный агент. Внезапно борьба за выживание обернулась чем-то большим. Не зная, сколько еще друкари пробралось в монастырь, Моника должна была предупредить инквизитора, пока еще не слишком поздно. Девушка попыталась поднять ножку-дубину, но гвоздь увяз в черепе первой ведьмы, которая билась словно рыба на крючке. Мощным предсмертным рывком ведьма вырвала оружие из рук.

Второй похититель вцепился ей в лицо и потащил ее в коридор. Она ухватилась за руку на своем лице, и за руку, что тянула ее назад, но хватка друкари была стальной; усиленная веществами физиология придавала сил захватчику. Грудь друкари резко задрожала, и у Моники мелькнула надежда, что наркотики ведьмы возымели побочный эффект, прежде чем она распознала в прерывистом свисте тихий смех. Девушка широко разинула рот и укусила ведьму за ладонь.

Керамитовые зубы прошли сквозь связки, сухожилия и пястные кости как если бы это была ложка вареных бобов. Рука друкари пропала с лица Моники, и смертоносное молчание атакующих наконец-то нарушил резкий вопль боли. Выплюнув окровавленную плоть и откушенный палец своего похитителя, Моника рванулась вперед, освобождаясь от хватки ксеноса, и, не поворачиваясь, лягнула его ногой. Ее усилия были вознаграждены попаданием во что-то мягкое и резко оборвавшимся криком захватчика.

Моника подняла кинжал, выпавший из рук первой ведьмы, и повернулась ко второму нападавшему. Тот был молод, но покрыт шрамами с арены. Голова полностью голая, если не считать завитков татуировок. Гладиатор барахтался на каменном полу, пытаясь подняться на ноги и восстановить дыхание. Моника накинулась на него, яростно пиная ногами и нанося удары украденным лезвием. Когда огромные веера кровавых брызг иссякли, девушка кинулась прочь, во тьму.

Моника не нуждалась в освещении, чтобы находить путь по коридорам аббатства; хоть она и не обладала безупречным ночным видением, как друкари, но провела десять лет брошенной во тьму, в которой они обитали. Она так и не оправилась, не до конца - и часть этой тьмы она унесла в себе. Пусть она была самой младшей среди детей ночи, но доля их наследия теперь принадлежала ей, и Моника кралась по абсолютно темным коридорам с грацией и уверенностью джунглевой кошки.

Необходимо было найти Дейдару. У Моники был ведьмин кинжал; теперь-то инквизитору придется поверить ей. Друкари приближались. Держась углов, девушка побежала вперед, по извилистому пути в гостевые покои.

И снова голос, доносившийся из-за стены, заставил ее замереть. Повинуясь рефлексам, выработанным за годы подготовки в тревожном ожидании, Моника кинулась к стене и прислушалась. От услышанного у нее похолодела кровь. Одинокий голос говорил на вкрадчивом, жужжащем языке друкари, но в речи угадывался ритм человека, с языком не знакомого.

— Если она не в своей палате, то скорее всего направляется сюда. Пусть кто-нибудь поскорее придет и прикроет меня. Мне столько не платят, чтобы я дрался с маньяками в темноте.

Моника присела на корточки и заглянула в дверной проем. Человек, один из санитаров на службе у госпитальеров, стоял в покоях инквизитора и озирался, держа в руке фонарь. В комнате все было перевернуто, на полу посреди куч выброшенной одежды валялись книги. Санитар бросил вокс-модуль на незаправленную кровать, вытащил из кармана автопистолет и принялся беспокойно постукивать им по бедру. Предатель так и не услышал ее приближения. Она обвила его плечи правой рукой и вонзила кинжал прямо под кадык, левой рукой прижимая автопистолет. Курок больно ударил по перепонке между большим и указательным пальцем, пустив кровь, но пистолет не выстрелил и не поднял тревогу.

Моника обыскала комнату. Ни следа от инквизитора. Равно как ни следа от ее оружия, ни оборудования, или каких-нибудь секретных документов. Моника снова выбралась в коридор, все еще надеясь, что ее подруга пробивает себе путь через аббатство в одиночку. Если бы она могла встретиться со своей бывшей наставницей, у них был бы шанс как-нибудь вызвать подкрепление, организовать подобие обороны или даже сбежать. Моника свернула в направлении посадочной площадки аббатства. Гравимобили и посадочные челноки не годились для побега. Легкие суда не переживут путешествия в шторм, даже если пилот предпримет такую самоубийственную попытку. Тем не менее, личный корабль Дейдары был самой логичной альтернативой. Если посчастливится, ее более крепкий челнок сможет выдержать перелет сквозь стихию.

Арочная дверь, ведущая на площадку, оказалась закрыта, но умение взламывать магнитные замки было одной из первых вещей, которым Дейдара научила подопечную. Замок поддался, и Монике оставалось лишь навалиться всем весом на отъезжающую дверь и сильным толчком задвинуть ее в стену. В проем тут же задул ветер и захлестнул поток дождя, промочив Монику до нитки, как только та показалась из двери. Не обращая внимания на стихию, девушка протиснулась наружу в предвкушении свободы.

При виде пустой кабины шаттла инквизитора с выключенными габаритными огнями, у Моники перехватило дыхание. Она остановилась, пытаясь убедить себя, что надломленный рассудок играет с ней шутки, но реальность вновь отказалась ее отпускать. Корабль Дейдары стоял одинокий и безмолвный - немое свидетельство рухнувших надежд. Шаттл с тем же эффектом, мог быть выточен из камня: черный, безжизненный монолит; Памятник Розии, Дейдаре и всем другим жизням, унесенным Иларх.
— Моника! Нам нужно вернуться в монастырь!

Девушка крутанулась на месте. Сестра Амалия выглядывала из-за полураскрытой двери. Сестра точно так же насквозь промокла от дождя, ей приходилось кричать, чтобы ее слова были слышны сквозь порывы ветра. Ветер угрожал сорвать мантилью с ее головы, и Амалии приходилось крепко прижимать ее.

— Нет! Налетчица приближается!

Амалия покачала головой:

— Налетчица мертва.

— Нет! — вскрикнула Моника. Она указала своим ножем в сторону аббатства, своей палаты и мертвых похитителей. — Налетчица жива!

Амалия уставилась на нож, затем на автопистолет, будто впервые их увидела.

— Откуда это у тебя?

Моника разозлилась. Она устала от того, что к ней относятся настороженно лишь потому, что она единственная знает об опасностях вокруг.

— Иларх отправила за мной своих слуг! — крикнула Моника.

— Моника, послушай меня: здесь нет никаких друкари! — Амалия приблизилась на шаг, выставив перед собой руку и уговаривая пациентку. — Посмотри на оружие в своих руках. Разве это оружие ксеносов?

Моника бросила взгляд на клинок, не упуская из виду Амалию, которая сделала еще один шаг в ее сторону. Девушка держала нож ведьмы, направив его прямо на госпитальерку.

— Думаешь, я могу с чем-то перепутать нож ведьмы?

— Это не нож друкари, — крикнула Амалия. — Присмотрись! Это нож садовника для лозы винных ягод!

Моника уставилась на нож, и тоненький голосок, таящийся на задворках разума, зазвучал все громче. Сестра Амалия была отчасти права: сужающееся острие и загибающийся в обратном направлении крюк действительно имели сходство с садовым инвентарем, который Моника видела у рабочих.

— Стресс из-за бури и смерть сестры Розии измотали твой разум! — продолжила Амалия. Она снова приблизилась к Монике, достаточно близко, чтобы не приходилось кричать. — Ты напугана и причиняешь боль другим, но я тебя знаю: ты сильней всего этого. Ты достаточно сильна для того, чтобы сложить свое оружие и укрыться в монастыре, где будет безопасно. Ты достаточно сильна, чтобы довериться мне.

Моника посмотрела на свои руки и на размытые дождем пятна крови.

— Где инквизитор?

Сестра Амалия покачала головой.

— Ее вызвали по очень срочному делу. Рейд ксеносов в соседней системе. Она пообещала вернуться и разобраться в твоей ситуации, как только появится возможность.
Моника нахмурилась. Голос уступчивости стих.

— Нет, — ответила она, отступая на шаг. — Как она могла улететь, оставив свой шаттл?

Амалия снова сделала шаг вперед, умоляюще протягивая руку к Монике.

— Ордо Ксенос прислал за ней корабль, — Сказала сестра. — Она отбыла на этом судне. Пожалуйста, вернемся обратно, Моника. Возьми меня за руку.
Последняя часть головоломки встала на место - Моника вспомнила как рука, облаченная в белое колола ее шприцем, вводя транквилизатор, когда она пыталась убедить инквизитора в предстоящем нападении.

— Покажи мне вторую руку, Амалия.

Глаза сестры расширились, что выступило единственным достаточным для Моники доказательством. Моника выстрелила, и звук утонул в реве бушевавшего ветра. Голова Амалии запрокинулась назад, и ее тело рухнуло на посадочную платформу. Маленький шприц с успокоительным выскользнул из руки госпитальерки и покатился по залитому дождем рокриту.

Моника ввела свой старый код на кнопочной панели челнока, и улыбнулась, когда люк корабля открылся. Она слышала доносившееся из аббатства многоголосье криков, возвещавших о прибытии основных сил друкари, но вскоре дверь за ней закрылась, оградив от ветра, дождя и шума. Девушка скользнула в кабину пилота, переключая шаттл в предполетный режим. Если Иларх хочет тратить свое время, обыскивая приют, полный маньяков и предателей, пусть ищет сколько угодно. К тому времени, когда разбойница поймет, что ее добычи там нет, Моника будет уже далеко. Всего один короткий перелет к портовому городу, поддельным документам на черном рынке и к свободе. Пусть Инквизиция считает, что она погибла, пусть друкари считают, что она исчезла. Больше не имело значения, что думают о ней другие.

Оторвавшись от посадочной площадки, Моника заложила широкий вираж и полетела в бурю.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Warhammer Horror]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Темные эльдар]]

Исповедь осужденного Клайна / The Confession of Convict Kline (рассказ)

2020-03-16T14:46:29Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джастин Хилл / Justin D. Hill
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Invocations
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти. 

Исповедник Танатон понимал, что это не пустая угроза. Женщина была психопаткой – чуждой эмоций, возможно, но не чуждой зла. Ее приговорили за серию убийств. Она творила ужасные и безжалостные дела со впечатляющим размахом. 

Любимым охотничьим угодьем для нее стали нижние жилые блоки Округа XV, в котором проживали работники муниторума с факторумов по производству боеприпасов. В тесных, зловонных трущобах ситуация усугублялась притоком беженцев из отдаленных концов галактики. Убийца подкарауливала своих жертв в их обители на протяжении жарких летних месяцев. Ужас из тени, не делавший различий между беспризорными детьми, попрошайками и добропорядочными работниками факторума.
Исповедник Танатон склонился над связанной фигурой и просмотрел краткую сводку ее преступлений, отобразившуюся на линзе его информационного монокля. Служба сделала исповедника привычным к кровавым подробностям, но от обстоятельств этого дела по спине у него пробежала дрожь. Он осенил себя знаком аквилы. Хотя осужденная не выказывала ни одного из пяти основных признаков ереси, она, безусловно, заслуживала смерти. Ее виновность не подлежала сомнению. Главный вопрос заключался в том, была ли она осквернена. Ответ, который ему предстояло найти, и определит способ казни. 

Исповедник Танатон находился в темнице под Пенитенциарным Блоком Альфа на планете Покой Телькена. По обе стороны от кресла с осужденной стояли стражи. Это были ветераны Астра Милитарум в черных бронекостюмах, зарешеченных шлемах и в сапогах с металлическим носком. На плечах у них были закреплены миниатюрные святыни, отмеченные черепом Императора, и трепещущие печати покаяния, а на поясе висели орудия их ремесла – шоковые дубинки, кляпы с шипами, смирительные зажимы, нейро-наручники и забойный пистолет. Они были благочестивы, строги и безжалостны – какими им и следовало быть. Все, кто оказывался в этой охраняемой камере, были преступниками наподобие той, что сидела перед Танатоном. С такими узниками нужна была большая осторожность. Их расшатанный разум становился магнитом для Нерожденных. Слабым звеном в Империуме Людей. Пороводником пагубных сил, таящихся по ту сторону имматериума. 

Даже просто собранные вместе, эти заключенные создавали опасную дестабилизацию. Нерожденные питаются эмоциями людей, и, хоть согласно учению Экклезиархии, отсутствие эмоций у психопатов создавало помеху для созданий варпа, преступления осужденных покрывали недостаток их чувств.
Стены камеры были защищены святыми печатями, плиты окроплены священными благовониями, а в коридорах эхом отдавался зацикленный церковный распев хора сервиторов, встроенных в стенные ниши. Канты на Высоком Готике заглушали гнетущие звуки заточения, безумия и наказаний. В перерывах между распевами доносились возгласы из забитых кляпом ртов, сдавленные крики боли и звонкий, дикий гогот сумасшедших. 

Задачей для исповедника было вернуть душу осужденной, стоящую на грани ереси. В этой критически важной роли он был бойцом на передовой, затянутый в броню веры, опирающийся на убеждение, укрытый щитом догм, выполняющий священную миссию. Стоя над заключенной, он подал Цифаэрону знак приблизиться. Серво-череп зажужжал, облетая комнату по кругу. Снизу к нему была подвешена медная кадильница, покрытая священными письменами и оберегами. За ней в холодном воздухе тянулся шлейф от раскуреных благовоний. Танатон сотворил знак аквилы перед заключенной и нараспев произнес «Во имя Пресвятого Императора и всех Его святых». 

Это было настоящее искусство - добиться исповеди. Излечить еретика от его безумия. Как только Танатон упомянул имя Императора, в камере повеяло холодом. Серьезная работа – возвращать заблудшую душу. Лишать врагов Императора их пищи из осужденных. В этом исповедник Танатон преуспел. Он умел завоевать доверие душ, что балансировали на грани уничтожения. Убеждал их отступить от края. Края, за которым лежали забвение и безумство.

Он зачитал имена главных святых Империума пока осужденная рычала и ерзала. Она не отреагировала ни на одно из названых имен. Ни один из образов не сумел пробиться сквозь тьму, окутавшую ее разум. Он завершил свои обычные наставления словами: «Да будет услышан мой призыв, и услышаны мольбы этой грешницы».
Осужденная забилась в удерживающих ремнях. Она извивалась и хрипела, все ее тело напряглось, вздулся каждый мускул ее истощенной плоти, словно узелки на очень старом дереве. Если бы могла, она бы плюнула в исповедника. Из забитого кляпом рта свисала кровавая слюна. Ей хотелось разорвать ему горло обломками своих зубов.
Один из стражей подался вперед, но Танатон жестом подал знак вернуться на место. Он давал ей последний шанс.

— Видишь ли ты свет? — спросил он. — Это крошечная щель. Пламя свечи в необъятной тьме. Мерцающий отблеск в буре безумия. Но он может спасти тебя. Этот свет – Император, и Он любит тебя. Он хочет, чтобы ты исповедалась. Ему нужно твое покаяние. Можешь ли ты подать мне знак? Проблеск. Минуту затишья.
Все это время осужденная рычала и пускала слюни, точно дикий зверь. Толстые нити густой крови свисали с ее лица. Она отвергла надежду, отвергла спасение, которое он мог бы ей предложить. Исповедник Танатон продолжил:

— Если ты не дашь мне спасти тебя, твоя душа будет потеряна для Императора. Губительные Силы разорвут ее в клочья. Смертная боль, которую ты чувствуешь, станет сильней в десятки тысяч раз. Смерть твоей души продлится веками. Изощренная боль превратится в кошмар, и ты станешь мечтать об избавлении. Только Бог-Император может тебя спасти. Его Свет защитит тебя. Найди его. Ищи. Пробирайся сквозь тьму. В ней есть свет. Есть надежда. Есть последний шанс.

В течение всего монолога заключенная продолжала метаться и пускать слюну. Свежие раны на месте ее зубов зияли красным. Безумные глаза свирепо уставились на него. Веревки скрипели и натягивались, когда она бросалась вперед. Она была потеряна безвозвратно.

Исповедник Танатон был близок к тому, чтобы отступиться. Он склонился над кровоточащими глазами. В темных провалах ее зрачков он видел отраженное пламя свечей, желтое мерцание. Танатон ощутил, как любовь Императора течет сквозь него, словно лава, и приложил открытую ладонь ко лбу осужденной.

— Император любит тебя, — сказал он ей.

По-настоящему раскаявшийся разум мог найти множество применений. Кающегося могли передать ваятелям плоти, которые смягчили бы их безумие, словно успокоив бушующее море. Но эта осужденная отвергла все благословения. Наконец, Танатон выпрямился в полный рост и посмотрел в ее обезумевшие глаза:

— Ты жалкое, нечестивое и неблагодарное ничтожество, — объявил он, а связанная фигура кидалась и билась о ремни. — Ты зверь, и не заслужила любви Императора. Ты заслужила смерть.

Он вновь сотворил знак аквилы и прочитал простую молитву Утешения перед Лицом Ереси. Наконец, он взял кусок ткани, окропил ее святой водой и начисто вытер свою ладонь, со словами:

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать. Приговариваю твою душу сгинуть во тьме.

Танатон подал знак сержанту Никкс. Сержант была суровым ветераном с плотно поджатыми губами, крючковатым носом, жестокими, глубоко посаженными карими глазами. Под шлемом она носила стрижку армейского образца. Никкс явно не терпелось сделать это с того момента, как они вошли. Она выступила вперед с видом человека, который знал с самого начала, что все это пустая трата времени. Ее пальцы обхватили рукоять оглушающего пистолета и вытащили его из кожаной кобуры. Одним быстрым движением, Никкс вставила вышибной патрон и приставила пистолет к виску заключенной.

Имя ее оружия, «Благословение Императора», было выведено на стволе декоративной серебряной гравировкой. Оно замерцало, когда сержант приставила дуло к голове заключенной. Это было все равно, что забивать зверя. Раздался хлопок сжатого воздуха и ударный стержень вошел в череп. Эффект был мгновенным и разрушительным. Голова осужденной мотнулась в удерживающих ремнях, а затем безжизненно повисла в них.

В ту же секунду исчез весь гнев, ненависть и напряжение. Кровь стекала из маленького, аккуратного отверстия, а ударный стержень пистолета был насухо вытерт и возвращен обратно в ствол.

Исповедь подходила к концу.

Имя убийцы теперь предстояло вычеркнуть из всех Имперских записей, а тело отправить на тройной обряд полного сжигания. Казненная преступница была обречена на ад Губительных Сил. Нынешним утром нужно было спасать другие души.

Не обращая внимания на мертвое тело, исповедник Танатон вытер руки, затушил свечи, которые он ранее зажигал в углах камеры и подал знак Цитаэрону следовать за ним.
Второй страж, темнокожий мужчина по имени Аклис с ясными зелеными глазами и мрачным нравом, вышел первым, низко пригнувшись, чтобы протиснуться в украшенный барельефом дверной проем. Исповедник вышел следом. Эхо молитв все еще отдавалось в тюремном коридоре, вместе с отзвуками гимна и доносящегося со всех сторон напева, сдавленных криков и безумия. Они прошли по коридору и остановились у еще одной окованной металлом двери.

Сегодня предстояло разобраться с еще примерно пятьюдесятью осужденными. Слишком много. Такое количество убийц, собранных вместе, повышало риск демонических проявлений выше допустимой границы. Но таким уж было время, в котором они жили. После Великого Бедствия прошло четыре года. Ткань их мира была натянута.
Аклис остановился перед камерой с очередным заключенным. Страж отпер дверь и толкнул ее внутрь.

— Император, помоги нам, — выдохнул Танатон и пригнулся, входя в камеру.

В этот день исповедник рассмотрел дела всех пятидесяти осужденных. Он обращался к каждому с одинаковым рвением. Взывал к Императору и Имперским Святым, пытаясь отыскать имя, которое смогло бы пробиться сквозь мрак.

Большинству уже нельзя было помочь и с ними распорядились так же, как и с первой: «Благословение Императора» пробило аккуратные круглые дырки в их развращенных головах; их уволокли, оставив пятна на каменном полу; их нагие тела, не получившие отпущения, сгорели в мельчайший серый пепел, который снова сожгли, чтобы не осталось ни малейшего следа от их преступлений.

А что до их душ… Исповедник глубоко вздохнул. Несомненно, души их уже рвут на части когти Губительных Сил. Он дал им шанс, но некоторые оказались слишком упрямы, чтобы воспользоваться им. Их вечность терзаний уже началась. Танатон сделал все, что мог. Восемнадцать из испытуемых отпрянули от края. Они подали ему знак. Трепет век. Кивок. Они поцеловали аквилу, когда ее приложили к их губам и вернулись к Свету Императора. Этот миг откровения принес проповеднику великую радость. Спасенная душа. Последний шанс, который не был упущен. В этом было что-то по-своему прекрасное.

И к тому же, полезное. Империум Людей не любит растрачивать жизни, если они еще могут послужить.

— Объявляю тебя спасенным, — сказал он он, и в камеру пригласили стражей Экклезиархии.

То были прислужники в монашеском одеянии, вера которых была сильна, но ум и способности не нашли иного применения. Они внесли жаровню с освященными углями и поставили ее перед Танатоном. Чувствуя жар пылающих углей, он повернулся и воззвал к Императору. Наступил торжественный момент, когда исповедник поднял клеймо и поднес раскаленный металл к связанному заключенному.

— Нарекаю тебя ка-ющийся, — провозгласил он, прижимая рдеющее железо к коже узника.

Над опаленной кожей с шипением поднимался зловонный дым, а спасенная душа ликовала.

Позже, кающегося зажмут в нейро-тиски и снимут удерживающие ремни. Затем прислужники уволокут его к ваятелям плоти Экклезиархии, чтобы исполнить епитимью.

Наиболее раскаявшиеся станут служить в качестве сервиторов, но большинству вскроют череп, выжгут префронтальную кору, а позвоночник перепрошьют стимулирующими проводниками и инжекторами френзона. Результатом этого процесса станет арко- флагеллянт, одно из самых устрашающих орудий Экклизиархии. Как только мозг кающихся усмирят, им ампутируют и прижгут руки, а на их место установят грозное оружие – электро кистени, адамантиевые лезвия и кнуты из колючей ленты. Лишь после этого они будут готовы быть брошены в битву против врагов Империума.

Гнев арко-флагеллянтов контролируют смирительные шлемы, привинченные к их черепу. В шлемах звучат усыпляющие гимны и молитвы, поставленные на повтор, и транслируются образы святых, смягчающие разум. Но когда приходит время битвы, шлемы напоминают кающимся об их неблагодарности и проявившееся чувство вины превращает их в берсерков. Грешники при жизни, в смерти станут искать искупление неистовой яростью, снедаемые желанием разорвать врагов Императора на мелкие части.
Таким было покаяние в Империуме Человечества.

Один за другим обитатели всех камер были рассортированы и темница опустела.

Бормотание безумцев затихло. Оставалась только одна камера. «Одна, последняя душа…» — подумал исповедник Танатон, слушая, как скрипит под ногами гравий. Это был долгий, изматывающий день. Асклис и Никкс шли впереди. Их тяжелая поступь гулко отдавалась от каменных плит. На всех начинала сказываться усталость. За спиной гудел в воздухе Цифаэрон, испуская последние струйки благовонного дыма.

Перед тем как отпереть дверь, Страж Аклис заговорил. На лице его читалась тревога, когда он тихо произнес:

— Отец. Этот последний заключенный – Эллеб Клайн.

Не подобало оказывать узникам честь, называя по имени. Из-за своих поступков, они перестали считаться людьми, и подобное нарушение правил сразу же вызвало у Танатона чувство брезгливости. Но это имя эхом отдавалось у него голове, и исповедник понял, что в нем было что-то знакомое.

Он помедлил, пытаясь вспомнить, где его уже слышал.

Сержант Никкс наклонилась и прошептала:

— Ночной Убийца.

Танатон пробормотал короткую охранительную молитву. Он сразу же понял, с кем предстояло иметь дело.

Ночной Убийца терроризировал жилые кварталы Экклезиархии на Покое Телькена волной жестоких убийств. Служители, возвращавшиеся из кабака. Немощная вдова, спешившая домой после поздней смены в квартале фабрик Муниторума. Приходской священник, которого исповедник Танатон знал в лицо со времени учебы в семинарии.

Эту жертву звали Киарен Мги. Худощавый, тихий мужчина, который вернулся домой после ночного молебна и бесследно исчез. Его отсутствие заметили, только когда подошла его очередь заступать на молитву, и провели расследование.

— Я нашел его, — сказал Танатону отец Какос у стен исповедального блока на западной стороне часовни. — Это было жестоко. Изощренно. И, что хуже, боюсь, это совершил один из наших.

— Почему вы так думаете?

— Это случилось во время комендантского часа.

— Вы уверены?

Какос кивнул. Убийца скрывался в рядах святейших мужчин и женщин. Он выбирал слабых. Немощных. Не проявлял жалости ни к старикам, ни к молодым, благородным или праведным, целомудренным и непорочным.

Танатон с тех пор был осторожен. Он сражался во имя Императора перед тем, как стать новообращенным Экклезиархии. Убил много людей, некоторых – голыми руками. Он умел постоять за себя и предпринимал меры. Он носил нож под рясой. Держался середины дороги. Осматривал свой дом, когда возвращался. Подкладывал прутики к двери, чтобы отследить, не открывал ли кто ее, пока его не было дома.

Если убийства и продолжались, то о них умалчивали. Любые намеки на личность убийцы жестоко подавляли. Вне всяких сомнений, для этой последней души не оставалось никакой надежды, никакого спасения; разумеется, она не заслуживала второго шанса.

Все эти мысли пронеслись в голове Танатона за считанные секунды. Никкс заметила выражение лица исповедника. Он очень удивился, когда она сказала:

— Это тихий заключенный, — затем последовала пауза, и Танатон догадался, что это не вся история. — Его передали нам с попечения инквизитора Грайма.

Исповедник кивнул. Последовала еще более продолжительная пауза. Инквизиция была беспощадна в своем извлечении правды. Подумав, сержант Никкс добавила голосом, в котором почти прозвучала едва уловимая мягкость:

—От него мало что осталось.

Исповедник глубоко вздохнул.

— Что ж, посмотрим.

Аклис кивнул и снял с пояса связку ключей, выбрав ключ тяжелой медной головкой, бородкой в виде аквилы и выгравированными по всей длине словами защиты. Гравировка сверкнула на свету, когда Аклис вставлял ключ в замочную скважину. Страж уперся в дверь плечом и толкнул. Дверь со скрипом отворилась.

Из глубины камеры послышался голос:

— Благодарю Императора! Я здесь! Я молился, чтобы вы пришли!

Прозвучавшие нотки радости и упования обеспокоили Танатона.

— Я готов исповедаться! — выкрикнул осужденный.

Послышался глухой удар и вскрик боли.

— Заключенный должен хранить молчание! — сделала замечание Никкс. Затем она обратилась к исповеднику: — Заключенный под присмотром.

Танатон сложил знак аквилы, и, пригнувшись под притолокой, шагнул внутрь. Камеры в этом конце коридора были еще более сырыми, воздух — холодным и промозглым. Посреди небольшого помещения стояло кресло приговора, и к ней был прикреплен человек, известный как Ночной Убийца.

Исповедник собрался с духом. Инквизиция всегда работала основательно, но открывшееся зрелище шокировало.

Ночной Убийца был живой развалиной.

Никкс была права. Инквизиция сильно его изувечила. Ему сломили и разум и тело. Вместо мышц остались высохшие куски мяса, натянутые на изможденный остов. Голова казалась слишком крупной на тощей шее, скальп выбрит и покрыт отросшей щетиной. С костей свешивались складки мертвецки белой кожи, усыпанной шрамами и синяками – багровыми и ярко-красными. Каждый шрам и кровоподтек говорил о допросе с пристрастием. Зубы были удалены, и из-за пустот между десен лицо узника выглядело ввалившимся.

Но самым поразительным было то, что кисти рук и стопы были ампутированы и заканчивались прижженными культями. Кости были высверлены и обмотаны цепями, а плоть привинчена к подлокотникам кресла большими стальными шурупами. Отверстие каждой раны покрывала корка запекшейся крови, а из-под нее сочилась свежая. Взгляд Танатона упал на глаза мужчины. Широко раскрытые, бледные и слезящиеся, обрамленные свисающей мешками кожей – но их вид был совсем не похож на тех, с кем исповедник имел дело в течение дня.

Все остальные проявляли недоверие, агрессию или ярость. Ночной Убийца выглядел печальным, измученным и сокрушенным. Что было исключительной редкостью – он выглядел раскаявшимся.

Цифаэрон облетел камеру со своим медным кадилом.

Ночной Убийца смог улыбнуться, несмотря на мучительную боль, которая, несомненно, одолевала его. Его язык выскользнул из беззубого рта и намочил растрескавшиеся губы.

— Спасибо, — сказал он беззвучно. Затем он закрыл глаза и вдохнул дым от благовоний, прошептав слабым голосом: — Я скучал по этому запаху.
Танатон почти растерялся. Он сглотнул, сложил знак аквилы и протянул:

— Во имя Пресвятого Императора и Его святых, я пришел, чтобы услышать твою исповедь.

Заключенный сглотнул слюну и кивнул.

— Благодарю. Я готов. Винты плоти умерщвили мою грешную душу. Я это заслужил, — проговорил он торопливо и бросил измученный взгляд на шурупы в обрубках его предплечий. — Я готов исповедаться во всем.

— Ты сделаешь полную чистосердечную исповедь?

— Сделаю.

— Цифаэрон, — распорядился исповедник. Серво-череп завис в воздухе позади него. Взвизгнули шестеренки, и активировались его каналы связи. — Пожалуйста, запиши исповедь осужденного.

Зажужжали логические цепи, и звон колокольчика оповестил о готовности запоминающих механизмов. Танатон заговорил официальным тоном:

— Сегодня седьмой день девятого месяца. Мы находимся в камере семьдесят-шесть-А, на планете Покой Телькена, в скоплении Виселицы, Сегментум Солар. Ты – Заключенный 39987-АШ. Ранее известный, как отец Клайн пенитенциарного подразделения Экклезиархии. Ты родился на мире под названием Регис Прайм. Ты подтверждаешь, что готов исповедаться в своих преступлениях.

Осужденный кивнул. Эго голос звучал почти счастливым, когда он произнес:

— Да, все верно.

Исповедник был осторожен.

— Для начала, необходимо подтвердить, что ты именно тот, кем себя называешь. Как долго ты служил в Астра Милитарум?

— Семнадцать лет. Я был драгуном в Пятнадцатом Ричстарском Драгунском. Мы воевали на Ининге и Рампо. И…

Глаз Танатона сверкнул зеленым, отразив свет от информационного монокля, в котором заструились записи из архивов Экклезиархии.

— За какие поступки тебе объявляли благодарность? — спросил он после небольшой паузы.

Ночной Убийца молча обдумывал этот вопрос.

— Я возглавил наступление на Палласе-Четыре. Был тяжело ранен. Госпитализирован. И после снова примкнул к подразделению во время кампании на Гиге.

— Тебя хвалили старшие по званию. Тебя повысили в боевой обстановке до звания сержанта, и затем лейтенанта.

Заключенный нахмурился, будто пытался вспомнить.

— Да. Повысили, отец. Все верно. Мы сражались с зеленокожими, — он затих, когда ужасы этой кампании всплыли у него в памяти. — Я сделал все, что мог. Мы все служили Императору из последних сил…

Последовала долгая пауза, и в глазу Танатона вновь отразились поступившие данные.

— Получил образование в стенах семинарии на Игнац. Показать примечания, — он снова помолчал. — Ты был лучшим в своем классе.

Заключенный склонил голову.

— Да.

— И тебя повысили до священника, а затем – до исповедника.

По лицу осужденного заструились слезы.

— Да, — вымолвил он наконец. — Все так, отец.

— И ты прибыл сюда…

— Семь лет назад, — вставил Клайн.

Танатон был сдержан.

— Не перебивай. Заключенный подвергается наказанию.

Сержант Никкс молниеносно вытащила шоковую дубинку и ткнула ей в оголенную кожу стянутой фигуры. Дубинка затрещала и человек, невольно вскрикнув от боли, вскинулся в своих оковах. Затем он застонал, и из ран с винтами показалась свежая кровь.

— Ты будешь отвечать, когда к тебе обращаются. Не станешь перебивать. Ты понял?

Веки клайна были крепко зажмурены. Он снова сглотнул. Его кадык сильно выделялся на исхудалой шее.

— Да, отец. Понял.

— Тебя обвинили в совершении серии убийств.

Клайн кивнул.

— Обвинили, — Клайн повесил голову.

Исповедник подал знак Никкс и она подняла голову осужденного, чтобы было видно его лицо. Глаза его открылись.

— В твоем голосе слышится раскаяние.

Узник вздохнул.

— Я раскаиваюсь. Очень. Тяжесть моих преступлений словно груз у меня на груди. Я едва могу дышать. Я стыжусь его и ужасаюсь.

— Ты признаешь свою вину?

— Признаю.

Исповедник обратился к Цифаэрону:

— Пожалуйста, пометь, что заключенный сделал паузу, прежде чем ответил.

— Мое промедление не было сомнением. Нет. Я ждал вас. Я хочу исповедаться во всем…

— Тишина! Поскольку я предлагаю тебе последний шанс искупления, я должен услышать полное и честное признание. Ты понимаешь?

Никкс снова пустила в ход шоковую дубинку. Снова раздался крик боли. Кровь с подлокотников кресла начала капать на пол. Осужденный прошептал:

— Понимаю, — он помолчал некоторое время, собираясь с силами. — Я виновен во всем. Я хочу это прояснить. Я виновен абсолютно во всем.

Танатон разглядывал узника. Его предупреждали о подобных случаях. Преступники, которые выглядели раскаявшимися, но втайне скрывали скверну.

— Расскажи, кто стал твоей первой жертвой, — велел исповедник.

Клайн медленно поднял голову и снова смочил губы языком. Свет в его налитых кровью глазах изменился, когда он вспоминал свое первое убийство. Он начал неуверенным голосом:

— Я работал допоздна. В моем жилом блоке прямо подо мной жила семья. Они все время кричали. Двое детей и их мать. Их вопли не смолкали ни на минуту. У меня был долгий день… я занимался… — он обвел взглядом камеру. — Вот этим.

Я выслушал последнюю исповедь и вернулся домой. Услышанное меня обеспокоило. Мне нужно было выспаться, но перед этим я встал на колени и помолился. «Семь Псалмов Искупления». Но все время, что я читал молитву, они продолжали кричать друг на друга. Мне стали приходить мысли о насилии. Каждую ночь я представлял, как убиваю их. Я знал, что это неправильно. Но я не мог прекратить думать о том, как я бы это осуществил. На работе я был собран, и мой разум был чист. Но когда опускалась ночь, я становился беспокойным. В ту ночь я метался по комнате. Отчитывал себя, прочитал все священные писания. Я раскрыл мой триптих и медитировал, глядя на образы Пресвятого Бога Императора, Всепобеждающего и Лучезарного.

Я спустился вниз. Я хотел просто попросить их замолчать. Я подошел к черному входу. Дети играли снаружи. Я видел их мать. Она мыла чашки. На плите стоял глиняный горшок. Женщина что-то выкрикивала через плечо, не отрываясь от работы. На ней был фартук. Он был испачкан. Я просто собирался попросить ее замолчать. Но у них была собака и она начала на меня лаять. Я просто хотел тишины. Это все, чего я хотел. Я приказал им выгнать собаку. Они стали кричать, чтобы я ушел. Женщина начала вопить. Я объяснил им, что просто хочу поговорить, чтобы они вели себя тише. Отец семьи вернулся домой. У меня за поясом был пистолет. Я вытащил его и пригрозил им.

Я завел их на кухню и приказал лечь. Я связал их. Они пытались предложить мне деньги. Сказали, что у них есть продуктовые карточки, которые они могут мне отдать. Они не понимали. Я пытался объяснить им, что они наделали, и они начали хныкать. Я ослабил их веревки. Отец сказал, что у него было сломано ребро из-за аварии топки. Я попытался разместить его поудобней. Но он не слушал. Я все сильнее злился. Они продолжали говорить. Я крикнул, чтобы они заткнулись. Но они дышали так громко. Я ничего не слышал, кроме их шипящего дыхания. Громче и громче. Я не мог больше терпеть. Это было так громко. Они делали это чтобы взбесить меня.

Я должен был их убить, иначе я бы никогда не избавился от этого шума. Вы знаете, что я воевал. Мне доводилось убивать много раз. Но всегда при помощи клинка или пистолета. Я никогда никого не душил. Не знал, как сильно нужно сдавить. Когда я душил отца, остальные запаниковали. Они барахтались и перекатывались, выкрикивая просьбы о помощи. Я придушил отца и он отключился. Я думал, что он умер. Но когда я принялся за его жену, он снова пришел в себя. Я не хотел в них стрелять. И тут я увидел тот нож. Они говорили, что любят Императора. Говорили, что они хорошие люди. Что ходят в церковь каждый день, отведенный для молитвы. Что платят десятину Экклезиархии. Я ненавидел их за недостойное поведение.

Исповедник Танатон стиснул зубы, выслушивая подробности случившегося.

— Ты всех их убил.

Осужденный Клайн кивнул.

— Убил, — он замолчал на долгое время. — Затем был старик, который жил один. Я сделал то же самое. Я ослабил веревки, чтобы он почувствовал себя лучше. Пообещал, что больно не будет. У меня не было с собой пистолета. Нужно было найти нож. Когда я пошел на кухню, он развязался. Я вернулся, и он прыгнул на меня. Я ударил его ножом два, три, а может и четыре раза.

Да, ударил его под ребра. Было грязно. Он истекал кровью. Послышались голоса. Входная дверь была открыта. Я выглянул, но никого не увидел. Тогда я вернулся обратно и расправился с ним.

Клайн все продолжал описывать детали. Время уже было позднее. Хор церковных песнопений переключился на вечерние псалмы. Трагическая лирика, казалось, делала исповедь еще напряженней. Голос Клайна был тихим, робким и полным раскаяния. Глаза его были открыты, но он будто находился где-то далеко, когда излагал точные подробности.

— Как звали этого последнего мужчину? — Спросил Танатон, спустя некоторое время.

— Джоакаб Фринз.

Исповедник поднял руку:

— Это невозможно. Его убили когда ты был на Рампо вместе со Ричстарскими Драгунами. Ты не можешь быть в ответе за это. Слушание приостановлено, — бросил он. Танатон подозвал Никкс. Та снова применила шоковую дубинку.

Каждый раз, когда дубинка касалась плоти, заключенный вскрикивал и напрягался от боли.

Исповедник отсчитал семь ударов. Когда наказание закончилось, ранее капавшая из-под винтов кровь лилась непрерывным потоком.

Танатон холодно произнес:

— Мы возобновляем слушание. Заявляю еще раз. Ты попусту потратил мое время. Это твой последний шанс. Мне нужна полная и чистосердечная исповедь.
Осужденный Клайн затряс головой. Он начал плакать.

— Простите. Я пытаюсь. Все, чего я хочу — это прощения. Я сделаю все, что могу. Я стараюсь. Пожалуйста, не отступайтесь от меня. Я не могу жить без Света Императора. Все что я рассказал – правда.

— Как смеешь ты упоминать Императора! — Исповедник был суров, затем пришел в ярость. — Теперь говори, как звали первого человека, которого ты убил?

Клайн несколько раз пытался ответить. Но то были убийства, совершенные тридцать лет назад. Убийства, которые были старше его самого!

— Сейчас же говори правду! — вскричал Танатон.

Никкс снова наказала узника семью ударами.

В конце Ночной Убийца обессилено свесился с кресла. Он покачал головой и заплакал.

— Я… Я не могу вспомнить. Их было так много. Откуда мне знать, с кого я начал?

— Ее звали Эуфорб, — сказал ему исповедник. — Она работала на кухнях в Хосписе Святого Игнацио. Она задержалась допоздна чтобы расставить скамьи для завтрака на следующий день. И ты поджидал ее.

Клайн задрожал.

— Ты ждал, пока она переоденется в обычную одежду. Ждал ее в переулке за общественной умывальней на улице Терра.

Лицо осужденного побледнело. Казалось, он искренне недоумевал.

— Я сделал это? — заключенного трясло. Его предплечья гуляли по подлокотникам, и болты врезались в плоть. Кровь текла не останавливаясь. — Да, сделал. Простите. Я немного запутался. Я не очень хорошо помню. Мне бы хотелось вспомнить. Но не получается.

Исповедник Танатон потерял терпение. Клайн отнимал его время. Это было бесполезно.

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать.

Исповедник Танатон подал знак сержанту Никкс. Она выступила вперед, вынимая «Благословение Императора» из кожаной кобуры. Страж вставила вышибной патрон, со щелчком загнала ударный стержень на место и приставила его к виску убийцы.

— Дай его мне, — сказал Танатон. Клайн был одним из его братии. Исповедник чувствовал, что единственно правильным будет свершить казнь самому. Он взял пистолет. Рукоять холодила ему руку. Он поднял пистолет к виску заключенного и прижал к коже.

— Это твой последний шанс, — сказал он. — Императору нужно твое полное раскаяние, а не ложь.

Мужчина молчал.

Танатон пробежался взглядом по последним файлам с данными.

— Я вижу в записях имя «Валгааст».

Слово произвело незамедлительный эффект. Ночного Убийцу начало колотить от ужаса. Он согнулся вдвое, словно пытаясь закрыть уши, но вкрученные в тело винты крепко удерживали его руки. Кровь струилась, а осужденный метался в кресле. Он стонал от боли.

— Кто такой Валгааст? — потребовал ответа Танатон.

Слово вызвало у Ночного Убийцы новые спазмы боли. Он извивался, как пригвожденная змея, рывками мотал головой взад и вперед, словно бился ею обо что-то. Прокусил язык, и из его рта начали стекать сгустки крови.

Танатон почувствовал отвращение.

— За Императора, — сказал он и спустил курок.

Снаружи ожидали служители, чтобы унести тело.

Танатон вздохнул. Он до смерти устал. Рабочий день давно закончился.

— Пойдемте, — сказал он и оба стража вышли вслед за ним в коридор.

Они шли мимо камер, затерявшись в своих мыслях, позади в воздухе гудел Цифаэрон.

Серво-череп вернулся в свою нишу, записи с информационных катушек начали выгружаться в ячейки данных. Имя Эллеба Клайна было вычеркнуто из всех имперских записей, а тело отправлено на тройной обряд полного сжигания. Пятно на репутации Экклезиархии было уничтожено.

Танатон поднялся по лестнице из тюремного уровня вместе с Никкс и Асклисом. Когда они подошли к караульной, он сказал им «за Императора», и оба стража, сделав знак аквилы, удалились.

Ризница исповедника располагалась в конце коридора. Это было сводчатое каменное помещение с большим полукруглым сундуком из дерева у северной стены. От свечей, расставленных в чугунных жаровнях, исходил мерцающий свет, а воздух наполнялся запахами топленого жира, камфорных шариков, старых балахонов и незажженного фимиама.
Танатон снял рясу и подризник, затем опустился на колени перед образом Золотого Трона. Он провел еще час в молитве, и когда, наконец, вышел из пенитенциария, над городом раздавался колокольный звон, извещавший о начале комендантского часа. Взошла первая луна. Лил кислотный дождь. Индекс загрязнения воздуха был высоким. По прогнозу ожидалась буря.

Он остановился на пороге и выглянул наружу. Позади него вздымались громады учреждений Экклезиархии – клуатры, купола, церкви и капеллы чернели на горизонте. Витражные окна светились во тьме. Послышался звук клаксона, из чертогов Адепта Сороритас донеслись звуки пения. А под отвесными окружными стенами ютились друг к дружке дома жилого блока.

Исповедник помедлил. До его жилища было два округа. Дождь лил слишком сильно, чтобы идти пешком в такой час. С козырька капала мутная коричневая вода. Грязная, токсичная пена поднималась в сточных канавах.

У подножия ступенек стояли извозчики. Танатон обратился к первому. Это был худощавый мужчина с ввалившимися щеками и в водоотталкивающей накидке, за его грязециклом тянулся прицеп с закрытым посадочным местом.

Танатон спросил:

— Блок Потенс-сорок-пять, черный вход. Знаете, где это?

Извозчик кивнул и жестом пригласил его занять место. Выхлопные газы от грязецикла смешивались с привкусом коричневой сажи, наполнявшей местный воздух. Не стоило тратить столько времени на Клайна.

Исповедник зевнул так, что щелкнула челюсть. Его глаза устали. Он потер их большим и указательным пальцем и снова зевнул. Было уже поздно.

К тому времени, как они подъехали к жилому блоку, от выхлопных газов у него еще сильней разболелась голова. Извозчик остановился под козырьком и Танатон отсчитал кредиты, а затем протянул их извозчику небольшой стопкой, накинув один сверху.

— За Императора, — проговорил исповедник привычное благословение и приложил ладонь ко лбу мужчины. Тот кивнул и поехал обратно по покрытой лужами улице, а Танатон начал подниматься по крутым ступенькам к своей двери.

Как исповедник, он жил в отдельном блоке, но от былой роскоши теперь мало что осталось. Миры в скоплении Виселицы надрывались под тяжестью испытаний недавнего кризиса. Поражение поставило множество планет на колени. Каждый дом обязали принять беженцев и постояльцев, и лишь благодаря служебному положению Танатон продолжал жить один. Но его соседи снизу приютили еще одну семью, и каким-то образом раздобыли курицу, чтобы та несла яйца. Ее держали на лестничном пролете в корзине из плетеной проволоки.

Курица закудахтала, когда исповедник проходил мимо, обходя аккуратные столбики кирпичей из древесного угля. Угольная крошка заскрипела у него под ногами, как только он начал подниматься. Со стены свисали обрывки выцветших бумажных плакатов. «Мысль Дня: Отступник добьется лишь кары», — гласил один из них. Другой заявлял: «Возрадуйтесь Службе! Оправдания - прикрытие измены».

Наконец, он добрался до своей двери на четвертом этаже. Прутик был на месте. Танатон отпер тяжелую металлическую дверь, и она отворилась внутрь помещения. Он думал о том, чтобы поесть, но его мигрень все усиливалась. Затылок раскалывался от боли, которая отдавала в переднюю часть головы, и ощущалась сразу за глазными яблоками. Танатон прошел к кровати и лег, в надежде что это принесет облегчение. Закрыв глаза, он пробормотал псалом стойкости.

Но голове не полегчало. Хуже всего, он слышал, как кудахчет проклятая курица двумя этажами ниже. Он пытался не обращать внимания, но это становилось все громче. В семье, живущей снизу, читали «Деяния Святого Тора». И Танатон слышал лишь гул их голосов и шуршание переворачиваемых бумажных страниц. Он никак не мог понять, как они умудрялись так шуметь.

Он спустится и попросит, чтобы они прекратили, говорил он себе.

В эту ночь он видел сны. Ужасные сны.

Проснувшись, он обнаружил, что лежит в кровати. За окном занималось серое утро. Голова больше не болела. Боль ушла, и ему казалось, будто по голове растекается прохладная вода. Танатон сел. Он заснул, не сняв одежду.

Откинув одеяло, заметил, что его пальцы чем-то покрыты. Оно было сухим и растрескавшимся, налипшим на волоски на тыльной стороне ладони. Он опустил взгляд. Это было похоже на запекшуюся кровь.

Исповедник вспомнил, как держал пистолет, при помощи которого убил Клайна, но тогда крови было намного меньше. К тому же, в ризнице он вымыл руки.

Танатон быстро встал и прошел из спальни в небольшую уборную. Налил воду из кувшина и умыл руки и лицо. Должно быть, он устал еще сильней, чем помнил, думал он, раз не заметил всего этого.

Откуда взялась вся эта кровь?

Лицо исповедника было расцарапано. Один глаз подбит и почернел от ушиба. Губа рассечена и покрыта коркой.

Снизу послышался крик. Кто-то звал на помощь. На лестнице послышались шаги.

Через несколько секунд в его дверь начали колотить.

— Исповедник, с вами все в порядке? — крикнул кто-то.

Танатона пробила холодная дрожь. Он видел такие страшные сны… Жестокие и очень реалистичные. Он посмотрел на свои руки. В дверь заколотили еще сильней. Каждый удар кулака звучал подобно раскату грома. Наконец, послышался голос блюстителя закона, который потребовал, чтобы Танатон отпер дверь.

Все это никак не укладывалось у него в голове. Исповедника начало трясти. Подобное просто не могло случиться. Он хорошо, преданно служил. Он был исповедником Экклезиархии.

— Ради Императора, — взмолился он, но из его уст вырвались совсем другие слова.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Warhammer Horror]]
[[Категория:Империум]]

Исповедь осужденного Клайна / The Confession of Convict Kline (рассказ)

2020-03-16T14:43:25Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джастин Хилл / Justin D. Hill
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Invocations
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти. 

Исповедник Танатон понимал, что это не пустая угроза. Женщина была психопаткой – чуждой эмоций, возможно, но не чуждой зла. Ее приговорили за серию убийств. Она творила ужасные и безжалостные дела со впечатляющим размахом. 

Любимым охотничьим угодьем для нее стали нижние жилые блоки Округа XV, в котором проживали работники муниторума с факторумов по производству боеприпасов. В тесных, зловонных трущобах ситуация усугублялась притоком беженцев из отдаленных концов галактики. Убийца подкарауливала своих жертв в их обители на протяжении жарких летних месяцев. Ужас из тени, не делавший различий между беспризорными детьми, попрошайками и добропорядочными работниками факторума.
Исповедник Танатон склонился над связанной фигурой и просмотрел краткую сводку ее преступлений, отобразившуюся на линзе его информационного монокля. Служба сделала исповедника привычным к кровавым подробностям, но от обстоятельств этого дела по спине у него пробежала дрожь. Он осенил себя знаком аквилы. Хотя осужденная не выказывала ни одного из пяти основных признаков ереси, она, безусловно, заслуживала смерти. Ее виновность не подлежала сомнению. Главный вопрос заключался в том, была ли она осквернена. Ответ, который ему предстояло найти, и определит способ казни. 

Исповедник Танатон находился в темнице под Пенитенциарным Блоком Альфа на планете Покой Телькена. По обе стороны от кресла с осужденной стояли стражи. Это были ветераны Астра Милитарум в черных бронекостюмах, зарешеченных шлемах и в сапогах с металлическим носком. На плечах у них были закреплены миниатюрные святыни, отмеченные черепом Императора, и трепещущие печати покаяния, а на поясе висели орудия их ремесла – шоковые дубинки, кляпы с шипами, смирительные зажимы, нейро-наручники и забойный пистолет. Они были благочестивы, строги и безжалостны - какими им и следовало быть. Все, кто оказывался в этой охраняемой камере, были преступниками наподобие той, что сидела перед Танатоном. С такими узниками нужна была большая осторожность. Их расшатанный разум становился магнитом для Нерожденных. Слабым звеном в Империуме Людей. Пороводником пагубных сил, таящихся по ту сторону имматериума. 

Даже просто собранные вместе, эти заключенные создавали опасную дестабилизацию. Нерожденные питаются эмоциями людей, и, хоть согласно учению Экклезиархии, отсутствие эмоций у психопатов создавало помеху для созданий варпа, преступления осужденных покрывали недостаток их чувств.
Стены камеры были защищены святыми печатями, плиты окроплены священными благовониями, а в коридорах эхом отдавался зацикленный церковный распев хора сервиторов, встроенных в стенные ниши. Канты на Высоком Готике заглушали гнетущие звуки заточения, безумия и наказаний. В перерывах между распевами доносились возгласы из забитых кляпом ртов, сдавленные крики боли и звонкий, дикий гогот сумасшедших. 

Задачей для исповедника было вернуть душу осужденной, стоящую на грани ереси. В этой критически важной роли он был бойцом на передовой, затянутый в броню веры, опирающийся на убеждение, укрытый щитом догм, выполняющий священную миссию. Стоя над заключенной, он подал Цифаэрону знак приблизиться. Серво-череп зажужжал, облетая комнату по кругу. Снизу к нему была подвешена медная кадильница, покрытая священными письменами и оберегами. За ней в холодном воздухе тянулся шлейф от раскуреных благовоний. Танатон сотворил знак аквилы перед заключенной и нараспев произнес «Во имя Пресвятого Императора и всех Его святых». 

Это было настоящее искусство - добиться исповеди. Излечить еретика от его безумия. Как только Танатон упомянул имя Императора, в камере повеяло холодом. Серьезная работа – возвращать заблудшую душу. Лишать врагов Императора их пищи из осужденных. В этом исповедник Танатон преуспел. Он умел завоевать доверие душ, что балансировали на грани уничтожения. Убеждал их отступить от края. Края, за которым лежали забвение и безумство.

Он зачитал имена главных святых Империума пока осужденная рычала и ерзала. Она не отреагировала ни на одно из названых имен. Ни один из образов не сумел пробиться сквозь тьму, окутавшую ее разум. Он завершил свои обычные наставления словами: «Да будет услышан мой призыв, и услышаны мольбы этой грешницы».
Осужденная забилась в удерживающих ремнях. Она извивалась и хрипела, все ее тело напряглось, вздулся каждый мускул ее истощенной плоти, словно узелки на очень старом дереве. Если бы могла, она бы плюнула в исповедника. Из забитого кляпом рта свисала кровавая слюна. Ей хотелось разорвать ему горло обломками своих зубов.
Один из стражей подался вперед, но Танатон жестом подал знак вернуться на место. Он давал ей последний шанс.

— Видишь ли ты свет? — спросил он. — Это крошечная щель. Пламя свечи в необъятной тьме. Мерцающий отблеск в буре безумия. Но он может спасти тебя. Этот свет – Император, и Он любит тебя. Он хочет, чтобы ты исповедалась. Ему нужно твое покаяние. Можешь ли ты подать мне знак? Проблеск. Минуту затишья.
Все это время осужденная рычала и пускала слюни, точно дикий зверь. Толстые нити густой крови свисали с ее лица. Она отвергла надежду, отвергла спасение, которое он мог бы ей предложить. Исповедник Танатон продолжил:

— Если ты не дашь мне спасти тебя, твоя душа будет потеряна для Императора. Губительные Силы разорвут ее в клочья. Смертная боль, которую ты чувствуешь, станет сильней в десятки тысяч раз. Смерть твоей души продлится веками. Изощренная боль превратится в кошмар, и ты станешь мечтать об избавлении. Только Бог-Император может тебя спасти. Его Свет защитит тебя. Найди его. Ищи. Пробирайся сквозь тьму. В ней есть свет. Есть надежда. Есть последний шанс.

В течение всего монолога заключенная продолжала метаться и пускать слюну. Свежие раны на месте ее зубов зияли красным. Безумные глаза свирепо уставились на него. Веревки скрипели и натягивались, когда она бросалась вперед. Она была потеряна безвозвратно.

Исповедник Танатон был близок к тому, чтобы отступиться. Он склонился над кровоточащими глазами. В темных провалах ее зрачков он видел отраженное пламя свечей, желтое мерцание. Танатон ощутил, как любовь Императора течет сквозь него, словно лава, и приложил открытую ладонь ко лбу осужденной.

— Император любит тебя, — сказал он ей.

По-настоящему раскаявшийся разум мог найти множество применений. Кающегося могли передать ваятелям плоти, которые смягчили бы их безумие, словно успокоив бушующее море. Но эта осужденная отвергла все благословения. Наконец, Танатон выпрямился в полный рост и посмотрел в ее обезумевшие глаза:

— Ты жалкое, нечестивое и неблагодарное ничтожество, — объявил он, а связанная фигура кидалась и билась о ремни. — Ты зверь, и не заслужила любви Императора. Ты заслужила смерть.

Он вновь сотворил знак аквилы и прочитал простую молитву Утешения перед Лицом Ереси. Наконец, он взял кусок ткани, окропил ее святой водой и начисто вытер свою ладонь, со словами:

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать. Приговариваю твою душу сгинуть во тьме.

Танатон подал знак сержанту Никкс. Сержант была суровым ветераном с плотно поджатыми губами, крючковатым носом, жестокими, глубоко посаженными карими глазами. Под шлемом она носила стрижку армейского образца. Никкс явно не терпелось сделать это с того момента, как они вошли. Она выступила вперед с видом человека, который знал с самого начала, что все это пустая трата времени. Ее пальцы обхватили рукоять оглушающего пистолета и вытащили его из кожаной кобуры. Одним быстрым движением, Никкс вставила вышибной патрон и приставила пистолет к виску заключенной.

Имя ее оружия, «Благословение Императора», было выведено на стволе декоративной серебряной гравировкой. Оно замерцало, когда сержант приставила дуло к голове заключенной. Это было все равно, что забивать зверя. Раздался хлопок сжатого воздуха и ударный стержень вошел в череп. Эффект был мгновенным и разрушительным. Голова осужденной мотнулась в удерживающих ремнях, а затем безжизненно повисла в них.

В ту же секунду исчез весь гнев, ненависть и напряжение. Кровь стекала из маленького, аккуратного отверстия, а ударный стержень пистолета был насухо вытерт и возвращен обратно в ствол.

Исповедь подходила к концу.

Имя убийцы теперь предстояло вычеркнуть из всех Имперских записей, а тело отправить на тройной обряд полного сжигания. Казненная преступница была обречена на ад Губительных Сил. Нынешним утром нужно было спасать другие души.

Не обращая внимания на мертвое тело, исповедник Танатон вытер руки, затушил свечи, которые он ранее зажигал в углах камеры и подал знак Цитаэрону следовать за ним.
Второй страж, темнокожий мужчина по имени Аклис с ясными зелеными глазами и мрачным нравом, вышел первым, низко пригнувшись, чтобы протиснуться в украшенный барельефом дверной проем. Исповедник вышел следом. Эхо молитв все еще отдавалось в тюремном коридоре, вместе с отзвуками гимна и доносящегося со всех сторон напева, сдавленных криков и безумия. Они прошли по коридору и остановились у еще одной окованной металлом двери.

Сегодня предстояло разобраться с еще примерно пятьюдесятью осужденными. Слишком много. Такое количество убийц, собранных вместе, повышало риск демонических проявлений выше допустимой границы. Но таким уж было время, в котором они жили. После Великого Бедствия прошло четыре года. Ткань их мира была натянута.
Аклис остановился перед камерой с очередным заключенным. Страж отпер дверь и толкнул ее внутрь.

— Император, помоги нам, — выдохнул Танатон и пригнулся, входя в камеру.

В этот день исповедник рассмотрел дела всех пятидесяти осужденных. Он обращался к каждому с одинаковым рвением. Взывал к Императору и Имперским Святым, пытаясь отыскать имя, которое смогло бы пробиться сквозь мрак.

Большинству уже нельзя было помочь и с ними распорядились так же, как и с первой: «Благословение Императора» пробило аккуратные круглые дырки в их развращенных головах; их уволокли, оставив пятна на каменном полу; их нагие тела, не получившие отпущения, сгорели в мельчайший серый пепел, который снова сожгли, чтобы не осталось ни малейшего следа от их преступлений.

А что до их душ… Исповедник глубоко вздохнул. Несомненно, души их уже рвут на части когти Губительных Сил. Он дал им шанс, но некоторые оказались слишком упрямы, чтобы воспользоваться им. Их вечность терзаний уже началась. Танатон сделал все, что мог. Восемнадцать из испытуемых отпрянули от края. Они подали ему знак. Трепет век. Кивок. Они поцеловали аквилу, когда ее приложили к их губам и вернулись к Свету Императора. Этот миг откровения принес проповеднику великую радость. Спасенная душа. Последний шанс, который не был упущен. В этом было что-то по-своему прекрасное.

И к тому же, полезное. Империум Людей не любит растрачивать жизни, если они еще могут послужить.

— Объявляю тебя спасенным, — сказал он он, и в камеру пригласили стражей Экклезиархии.

То были прислужники в монашеском одеянии, вера которых была сильна, но ум и способности не нашли иного применения. Они внесли жаровню с освященными углями и поставили ее перед Танатоном. Чувствуя жар пылающих углей, он повернулся и воззвал к Императору. Наступил торжественный момент, когда исповедник поднял клеймо и поднес раскаленный металл к связанному заключенному.

— Нарекаю тебя ка-ющийся, — провозгласил он, прижимая рдеющее железо к коже узника.

Над опаленной кожей с шипением поднимался зловонный дым, а спасенная душа ликовала.

Позже, кающегося зажмут в нейро-тиски и снимут удерживающие ремни. Затем прислужники уволокут его к ваятелям плоти Экклезиархии, чтобы исполнить епитимью.

Наиболее раскаявшиеся станут служить в качестве сервиторов, но большинству вскроют череп, выжгут префронтальную кору, а позвоночник перепрошьют стимулирующими проводниками и инжекторами френзона. Результатом этого процесса станет арко- флагеллянт, одно из самых устрашающих орудий Экклизиархии. Как только мозг кающихся усмирят, им ампутируют и прижгут руки, а на их место установят грозное оружие – электро кистени, адамантиевые лезвия и кнуты из колючей ленты. Лишь после этого они будут готовы быть брошены в битву против врагов Империума.

Гнев арко-флагеллянтов контролируют смирительные шлемы, привинченные к их черепу. В шлемах звучат усыпляющие гимны и молитвы, поставленные на повтор, и транслируются образы святых, смягчающие разум. Но когда приходит время битвы, шлемы напоминают кающимся об их неблагодарности и проявившееся чувство вины превращает их в берсерков. Грешники при жизни, в смерти станут искать искупление неистовой яростью, снедаемые желанием разорвать врагов Императора на мелкие части.
Таким было покаяние в Империуме Человечества.

Один за другим обитатели всех камер были рассортированы и темница опустела.

Бормотание безумцев затихло. Оставалась только одна камера. «Одна, последняя душа…» — подумал исповедник Танатон, слушая, как скрипит под ногами гравий. Это был долгий, изматывающий день. Асклис и Никкс шли впереди. Их тяжелая поступь гулко отдавалась от каменных плит. На всех начинала сказываться усталость. За спиной гудел в воздухе Цифаэрон, испуская последние струйки благовонного дыма.

Перед тем как отпереть дверь, Страж Аклис заговорил. На лице его читалась тревога, когда он тихо произнес:

— Отец. Этот последний заключенный – Эллеб Клайн.

Не подобало оказывать узникам честь, называя по имени. Из-за своих поступков, они перестали считаться людьми, и подобное нарушение правил сразу же вызвало у Танатона чувство брезгливости. Но это имя эхом отдавалось у него голове, и исповедник понял, что в нем было что-то знакомое.

Он помедлил, пытаясь вспомнить, где его уже слышал.

Сержант Никкс наклонилась и прошептала:

— Ночной Убийца.

Танатон пробормотал короткую охранительную молитву. Он сразу же понял, с кем предстояло иметь дело.

Ночной Убийца терроризировал жилые кварталы Экклезиархии на Покое Телькена волной жестоких убийств. Служители, возвращавшиеся из кабака. Немощная вдова, спешившая домой после поздней смены в квартале фабрик Муниторума. Приходской священник, которого исповедник Танатон знал в лицо со времени учебы в семинарии.

Эту жертву звали Киарен Мги. Худощавый, тихий мужчина, который вернулся домой после ночного молебна и бесследно исчез. Его отсутствие заметили, только когда подошла его очередь заступать на молитву, и провели расследование.

— Я нашел его, — сказал Танатону отец Какос у стен исповедального блока на западной стороне часовни. — Это было жестоко. Изощренно. И, что хуже, боюсь, это совершил один из наших.

— Почему вы так думаете?

— Это случилось во время комендантского часа.

— Вы уверены?

Какос кивнул. Убийца скрывался в рядах святейших мужчин и женщин. Он выбирал слабых. Немощных. Не проявлял жалости ни к старикам, ни к молодым, благородным или праведным, целомудренным и непорочным.

Танатон с тех пор был осторожен. Он сражался во имя Императора перед тем, как стать новообращенным Экклезиархии. Убил много людей, некоторых – голыми руками. Он умел постоять за себя и предпринимал меры. Он носил нож под рясой. Держался середины дороги. Осматривал свой дом, когда возвращался. Подкладывал прутики к двери, чтобы отследить, не открывал ли кто ее, пока его не было дома.

Если убийства и продолжались, то о них умалчивали. Любые намеки на личность убийцы жестоко подавляли. Вне всяких сомнений, для этой последней души не оставалось никакой надежды, никакого спасения; разумеется, она не заслуживала второго шанса.

Все эти мысли пронеслись в голове Танатона за считанные секунды. Никкс заметила выражение лица исповедника. Он очень удивился, когда она сказала:

— Это тихий заключенный, — затем последовала пауза, и Танатон догадался, что это не вся история. — Его передали нам с попечения инквизитора Грайма.

Исповедник кивнул. Последовала еще более продолжительная пауза. Инквизиция была беспощадна в своем извлечении правды. Подумав, сержант Никкс добавила голосом, в котором почти прозвучала едва уловимая мягкость:

—От него мало что осталось.

Исповедник глубоко вздохнул.

— Что ж, посмотрим.

Аклис кивнул и снял с пояса связку ключей, выбрав ключ тяжелой медной головкой, бородкой в виде аквилы и выгравированными по всей длине словами защиты. Гравировка сверкнула на свету, когда Аклис вставлял ключ в замочную скважину. Страж уперся в дверь плечом и толкнул. Дверь со скрипом отворилась.

Из глубины камеры послышался голос:

— Благодарю Императора! Я здесь! Я молился, чтобы вы пришли!

Прозвучавшие нотки радости и упования обеспокоили Танатона.

— Я готов исповедаться! — выкрикнул осужденный.

Послышался глухой удар и вскрик боли.

— Заключенный должен хранить молчание! — сделала замечание Никкс. Затем она обратилась к исповеднику: — Заключенный под присмотром.

Танатон сложил знак аквилы, и, пригнувшись под притолокой, шагнул внутрь. Камеры в этом конце коридора были еще более сырыми, воздух — холодным и промозглым. Посреди небольшого помещения стояло кресло приговора, и к ней был прикреплен человек, известный как Ночной Убийца.

Исповедник собрался с духом. Инквизиция всегда работала основательно, но открывшееся зрелище шокировало.

Ночной Убийца был живой развалиной.

Никкс была права. Инквизиция сильно его изувечила. Ему сломили и разум и тело. Вместо мышц остались высохшие куски мяса, натянутые на изможденный остов. Голова казалась слишком крупной на тощей шее, скальп выбрит и покрыт отросшей щетиной. С костей свешивались складки мертвецки белой кожи, усыпанной шрамами и синяками – багровыми и ярко-красными. Каждый шрам и кровоподтек говорил о допросе с пристрастием. Зубы были удалены, и из-за пустот между десен лицо узника выглядело ввалившимся.

Но самым поразительным было то, что кисти рук и стопы были ампутированы и заканчивались прижженными культями. Кости были высверлены и обмотаны цепями, а плоть привинчена к подлокотникам кресла большими стальными шурупами. Отверстие каждой раны покрывала корка запекшейся крови, а из-под нее сочилась свежая. Взгляд Танатона упал на глаза мужчины. Широко раскрытые, бледные и слезящиеся, обрамленные свисающей мешками кожей – но их вид был совсем не похож на тех, с кем исповедник имел дело в течение дня.

Все остальные проявляли недоверие, агрессию или ярость. Ночной Убийца выглядел печальным, измученным и сокрушенным. Что было исключительной редкостью – он выглядел раскаявшимся.

Цифаэрон облетел камеру со своим медным кадилом.

Ночной Убийца смог улыбнуться, несмотря на мучительную боль, которая, несомненно, одолевала его. Его язык выскользнул из беззубого рта и намочил растрескавшиеся губы.

— Спасибо, — сказал он беззвучно. Затем он закрыл глаза и вдохнул дым от благовоний, прошептав слабым голосом: — Я скучал по этому запаху.
Танатон почти растерялся. Он сглотнул, сложил знак аквилы и протянул:

— Во имя Пресвятого Императора и Его святых, я пришел, чтобы услышать твою исповедь.

Заключенный сглотнул слюну и кивнул.

— Благодарю. Я готов. Винты плоти умерщвили мою грешную душу. Я это заслужил, — проговорил он торопливо и бросил измученный взгляд на шурупы в обрубках его предплечий. — Я готов исповедаться во всем.

— Ты сделаешь полную чистосердечную исповедь?

— Сделаю.

— Цифаэрон, — распорядился исповедник. Серво-череп завис в воздухе позади него. Взвизгнули шестеренки, и активировались его каналы связи. — Пожалуйста, запиши исповедь осужденного.

Зажужжали логические цепи, и звон колокольчика оповестил о готовности запоминающих механизмов. Танатон заговорил официальным тоном:

— Сегодня седьмой день девятого месяца. Мы находимся в камере семьдесят-шесть-А, на планете Покой Телькена, в скоплении Виселицы, Сегментум Солар. Ты – Заключенный 39987-АШ. Ранее известный, как отец Клайн пенитенциарного подразделения Экклезиархии. Ты родился на мире под названием Регис Прайм. Ты подтверждаешь, что готов исповедаться в своих преступлениях.

Осужденный кивнул. Эго голос звучал почти счастливым, когда он произнес:

— Да, все верно.

Исповедник был осторожен.

— Для начала, необходимо подтвердить, что ты именно тот, кем себя называешь. Как долго ты служил в Астра Милитарум?

— Семнадцать лет. Я был драгуном в Пятнадцатом Ричстарском Драгунском. Мы воевали на Ининге и Рампо. И…

Глаз Танатона сверкнул зеленым, отразив свет от информационного монокля, в котором заструились записи из архивов Экклезиархии.

— За какие поступки тебе объявляли благодарность? — спросил он после небольшой паузы.

Ночной Убийца молча обдумывал этот вопрос.

— Я возглавил наступление на Палласе-Четыре. Был тяжело ранен. Госпитализирован. И после снова примкнул к подразделению во время кампании на Гиге.

— Тебя хвалили старшие по званию. Тебя повысили в боевой обстановке до звания сержанта, и затем лейтенанта.

Заключенный нахмурился, будто пытался вспомнить.

— Да. Повысили, отец. Все верно. Мы сражались с зеленокожими, — он затих, когда ужасы этой кампании всплыли у него в памяти. — Я сделал все, что мог. Мы все служили Императору из последних сил…

Последовала долгая пауза, и в глазу Танатона вновь отразились поступившие данные.

— Получил образование в стенах семинарии на Игнац. Показать примечания, — он снова помолчал. — Ты был лучшим в своем классе.

Заключенный склонил голову.

— Да.

— И тебя повысили до священника, а затем – до исповедника.

По лицу осужденного заструились слезы.

— Да, — вымолвил он наконец. — Все так, отец.

— И ты прибыл сюда…

— Семь лет назад, — вставил Клайн.

Танатон был сдержан.

— Не перебивай. Заключенный подвергается наказанию.

Сержант Никкс молниеносно вытащила шоковую дубинку и ткнула ей в оголенную кожу стянутой фигуры. Дубинка затрещала и человек, невольно вскрикнув от боли, вскинулся в своих оковах. Затем он застонал, и из ран с винтами показалась свежая кровь.

— Ты будешь отвечать, когда к тебе обращаются. Не станешь перебивать. Ты понял?

Веки клайна были крепко зажмурены. Он снова сглотнул. Его кадык сильно выделялся на исхудалой шее.

— Да, отец. Понял.

— Тебя обвинили в совершении серии убийств.

Клайн кивнул.

— Обвинили, — Клайн повесил голову.

Исповедник подал знак Никкс и она подняла голову осужденного, чтобы было видно его лицо. Глаза его открылись.

— В твоем голосе слышится раскаяние.

Узник вздохнул.

— Я раскаиваюсь. Очень. Тяжесть моих преступлений словно груз у меня на груди. Я едва могу дышать. Я стыжусь его и ужасаюсь.

— Ты признаешь свою вину?

— Признаю.

Исповедник обратился к Цифаэрону:

— Пожалуйста, пометь, что заключенный сделал паузу, прежде чем ответил.

— Мое промедление не было сомнением. Нет. Я ждал вас. Я хочу исповедаться во всем…

— Тишина! Поскольку я предлагаю тебе последний шанс искупления, я должен услышать полное и честное признание. Ты понимаешь?

Никкс снова пустила в ход шоковую дубинку. Снова раздался крик боли. Кровь с подлокотников кресла начала капать на пол. Осужденный прошептал:

— Понимаю, — он помолчал некоторое время, собираясь с силами. — Я виновен во всем. Я хочу это прояснить. Я виновен абсолютно во всем.

Танатон разглядывал узника. Его предупреждали о подобных случаях. Преступники, которые выглядели раскаявшимися, но втайне скрывали скверну.

— Расскажи, кто стал твоей первой жертвой, — велел исповедник.

Клайн медленно поднял голову и снова смочил губы языком. Свет в его налитых кровью глазах изменился, когда он вспоминал свое первое убийство. Он начал неуверенным голосом:

— Я работал допоздна. В моем жилом блоке прямо подо мной жила семья. Они все время кричали. Двое детей и их мать. Их вопли не смолкали ни на минуту. У меня был долгий день… я занимался… — он обвел взглядом камеру. — Вот этим.

Я выслушал последнюю исповедь и вернулся домой. Услышанное меня обеспокоило. Мне нужно было выспаться, но перед этим я встал на колени и помолился. «Семь Псалмов Искупления». Но все время, что я читал молитву, они продолжали кричать друг на друга. Мне стали приходить мысли о насилии. Каждую ночь я представлял, как убиваю их. Я знал, что это неправильно. Но я не мог прекратить думать о том, как я бы это осуществил. На работе я был собран, и мой разум был чист. Но когда опускалась ночь, я становился беспокойным. В ту ночь я метался по комнате. Отчитывал себя, прочитал все священные писания. Я раскрыл мой триптих и медитировал, глядя на образы Пресвятого Бога Императора, Всепобеждающего и Лучезарного.

Я спустился вниз. Я хотел просто попросить их замолчать. Я подошел к черному входу. Дети играли снаружи. Я видел их мать. Она мыла чашки. На плите стоял глиняный горшок. Женщина что-то выкрикивала через плечо, не отрываясь от работы. На ней был фартук. Он был испачкан. Я просто собирался попросить ее замолчать. Но у них была собака и она начала на меня лаять. Я просто хотел тишины. Это все, чего я хотел. Я приказал им выгнать собаку. Они стали кричать, чтобы я ушел. Женщина начала вопить. Я объяснил им, что просто хочу поговорить, чтобы они вели себя тише. Отец семьи вернулся домой. У меня за поясом был пистолет. Я вытащил его и пригрозил им.

Я завел их на кухню и приказал лечь. Я связал их. Они пытались предложить мне деньги. Сказали, что у них есть продуктовые карточки, которые они могут мне отдать. Они не понимали. Я пытался объяснить им, что они наделали, и они начали хныкать. Я ослабил их веревки. Отец сказал, что у него было сломано ребро из-за аварии топки. Я попытался разместить его поудобней. Но он не слушал. Я все сильнее злился. Они продолжали говорить. Я крикнул, чтобы они заткнулись. Но они дышали так громко. Я ничего не слышал, кроме их шипящего дыхания. Громче и громче. Я не мог больше терпеть. Это было так громко. Они делали это чтобы взбесить меня.

Я должен был их убить, иначе я бы никогда не избавился от этого шума. Вы знаете, что я воевал. Мне доводилось убивать много раз. Но всегда при помощи клинка или пистолета. Я никогда никого не душил. Не знал, как сильно нужно сдавить. Когда я душил отца, остальные запаниковали. Они барахтались и перекатывались, выкрикивая просьбы о помощи. Я придушил отца и он отключился. Я думал, что он умер. Но когда я принялся за его жену, он снова пришел в себя. Я не хотел в них стрелять. И тут я увидел тот нож. Они говорили, что любят Императора. Говорили, что они хорошие люди. Что ходят в церковь каждый день, отведенный для молитвы. Что платят десятину Экклезиархии. Я ненавидел их за недостойное поведение.

Исповедник Танатон стиснул зубы, выслушивая подробности случившегося.

— Ты всех их убил.

Осужденный Клайн кивнул.

— Убил, — он замолчал на долгое время. — Затем был старик, который жил один. Я сделал то же самое. Я ослабил веревки, чтобы он почувствовал себя лучше. Пообещал, что больно не будет. У меня не было с собой пистолета. Нужно было найти нож. Когда я пошел на кухню, он развязался. Я вернулся, и он прыгнул на меня. Я ударил его ножом два, три, а может и четыре раза.

Да, ударил его под ребра. Было грязно. Он истекал кровью. Послышались голоса. Входная дверь была открыта. Я выглянул, но никого не увидел. Тогда я вернулся обратно и расправился с ним.

Клайн все продолжал описывать детали. Время уже было позднее. Хор церковных песнопений переключился на вечерние псалмы. Трагическая лирика, казалось, делала исповедь еще напряженней. Голос Клайна был тихим, робким и полным раскаяния. Глаза его были открыты, но он будто находился где-то далеко, когда излагал точные подробности.

— Как звали этого последнего мужчину? — Спросил Танатон, спустя некоторое время.

— Джоакаб Фринз.

Исповедник поднял руку:

— Это невозможно. Его убили когда ты был на Рампо вместе со Ричстарскими Драгунами. Ты не можешь быть в ответе за это. Слушание приостановлено, — бросил он. Танатон подозвал Никкс. Та снова применила шоковую дубинку.

Каждый раз, когда дубинка касалась плоти, заключенный вскрикивал и напрягался от боли.

Исповедник отсчитал семь ударов. Когда наказание закончилось, ранее капавшая из-под винтов кровь лилась непрерывным потоком.

Танатон холодно произнес:

— Мы возобновляем слушание. Заявляю еще раз. Ты попусту потратил мое время. Это твой последний шанс. Мне нужна полная и чистосердечная исповедь.
Осужденный Клайн затряс головой. Он начал плакать.

— Простите. Я пытаюсь. Все, чего я хочу — это прощения. Я сделаю все, что могу. Я стараюсь. Пожалуйста, не отступайтесь от меня. Я не могу жить без Света Императора. Все что я рассказал – правда.

— Как смеешь ты упоминать Императора! — Исповедник был суров, затем пришел в ярость. — Теперь говори, как звали первого человека, которого ты убил?

Клайн несколько раз пытался ответить. Но то были убийства, совершенные тридцать лет назад. Убийства, которые были старше его самого!

— Сейчас же говори правду! — вскричал Танатон.

Никкс снова наказала узника семью ударами.

В конце Ночной Убийца обессилено свесился с кресла. Он покачал головой и заплакал.

— Я… Я не могу вспомнить. Их было так много. Откуда мне знать, с кого я начал?

— Ее звали Эуфорб, — сказал ему исповедник. — Она работала на кухнях в Хосписе Святого Игнацио. Она задержалась допоздна чтобы расставить скамьи для завтрака на следующий день. И ты поджидал ее.

Клайн задрожал.

— Ты ждал, пока она переоденется в обычную одежду. Ждал ее в переулке за общественной умывальней на улице Терра.

Лицо осужденного побледнело. Казалось, он искренне недоумевал.

— Я сделал это? — заключенного трясло. Его предплечья гуляли по подлокотникам, и болты врезались в плоть. Кровь текла не останавливаясь. — Да, сделал. Простите. Я немного запутался. Я не очень хорошо помню. Мне бы хотелось вспомнить. Но не получается.

Исповедник Танатон потерял терпение. Клайн отнимал его время. Это было бесполезно.

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать.

Исповедник Танатон подал знак сержанту Никкс. Она выступила вперед, вынимая «Благословение Императора» из кожаной кобуры. Страж вставила вышибной патрон, со щелчком загнала ударный стержень на место и приставила его к виску убийцы.

— Дай его мне, — сказал Танатон. Клайн был одним из его братии. Исповедник чувствовал, что единственно правильным будет свершить казнь самому. Он взял пистолет. Рукоять холодила ему руку. Он поднял пистолет к виску заключенного и прижал к коже.

— Это твой последний шанс, — сказал он. — Императору нужно твое полное раскаяние, а не ложь.

Мужчина молчал.

Танатон пробежался взглядом по последним файлам с данными.

— Я вижу в записях имя «Валгааст».

Слово произвело незамедлительный эффект. Ночного Убийцу начало колотить от ужаса. Он согнулся вдвое, словно пытаясь закрыть уши, но вкрученные в тело винты крепко удерживали его руки. Кровь струилась, а осужденный метался в кресле. Он стонал от боли.

— Кто такой Валгааст? — потребовал ответа Танатон.

Слово вызвало у Ночного Убийцы новые спазмы боли. Он извивался, как пригвожденная змея, рывками мотал головой взад и вперед, словно бился ею обо что-то. Прокусил язык, и из его рта начали стекать сгустки крови.

Танатон почувствовал отвращение.

— За Императора, — сказал он и спустил курок.

Снаружи ожидали служители, чтобы унести тело.

Танатон вздохнул. Он до смерти устал. Рабочий день давно закончился.

— Пойдемте, — сказал он и оба стража вышли вслед за ним в коридор.

Они шли мимо камер, затерявшись в своих мыслях, позади в воздухе гудел Цифаэрон.

Серво-череп вернулся в свою нишу, записи с информационных катушек начали выгружаться в ячейки данных. Имя Эллеба Клайна было вычеркнуто из всех имперских записей, а тело отправлено на тройной обряд полного сжигания. Пятно на репутации Экклезиархии было уничтожено.

Танатон поднялся по лестнице из тюремного уровня вместе с Никкс и Асклисом. Когда они подошли к караульной, он сказал им «за Императора», и оба стража, сделав знак аквилы, удалились.

Ризница исповедника располагалась в конце коридора. Это было сводчатое каменное помещение с большим полукруглым сундуком из дерева у северной стены. От свечей, расставленных в чугунных жаровнях, исходил мерцающий свет, а воздух наполнялся запахами топленого жира, камфорных шариков, старых балахонов и незажженного фимиама.
Танатон снял рясу и подризник, затем опустился на колени перед образом Золотого Трона. Он провел еще час в молитве, и когда, наконец, вышел из пенитенциария, над городом раздавался колокольный звон, извещавший о начале комендантского часа. Взошла первая луна. Лил кислотный дождь. Индекс загрязнения воздуха был высоким. По прогнозу ожидалась буря.

Он остановился на пороге и выглянул наружу. Позади него вздымались громады учреждений Экклезиархии – клуатры, купола, церкви и капеллы чернели на горизонте. Витражные окна светились во тьме. Послышался звук клаксона, из чертогов Адепта Сороритас донеслись звуки пения. А под отвесными окружными стенами ютились друг к дружке дома жилого блока.

Исповедник помедлил. До его жилища было два округа. Дождь лил слишком сильно, чтобы идти пешком в такой час. С козырька капала мутная коричневая вода. Грязная, токсичная пена поднималась в сточных канавах.

У подножия ступенек стояли извозчики. Танатон обратился к первому. Это был худощавый мужчина с ввалившимися щеками и в водоотталкивающей накидке, за его грязециклом тянулся прицеп с закрытым посадочным местом.

Танатон спросил:

— Блок Потенс-сорок-пять, черный вход. Знаете, где это?

Извозчик кивнул и жестом пригласил его занять место. Выхлопные газы от грязецикла смешивались с привкусом коричневой сажи, наполнявшей местный воздух. Не стоило тратить столько времени на Клайна.

Исповедник зевнул так, что щелкнула челюсть. Его глаза устали. Он потер их большим и указательным пальцем и снова зевнул. Было уже поздно.

К тому времени, как они подъехали к жилому блоку, от выхлопных газов у него еще сильней разболелась голова. Извозчик остановился под козырьком и Танатон отсчитал кредиты, а затем протянул их извозчику небольшой стопкой, накинув один сверху.

— За Императора, — проговорил исповедник привычное благословение и приложил ладонь ко лбу мужчины. Тот кивнул и поехал обратно по покрытой лужами улице, а Танатон начал подниматься по крутым ступенькам к своей двери.

Как исповедник, он жил в отдельном блоке, но от былой роскоши теперь мало что осталось. Миры в скоплении Виселицы надрывались под тяжестью испытаний недавнего кризиса. Поражение поставило множество планет на колени. Каждый дом обязали принять беженцев и постояльцев, и лишь благодаря служебному положению Танатон продолжал жить один. Но его соседи снизу приютили еще одну семью, и каким-то образом раздобыли курицу, чтобы та несла яйца. Ее держали на лестничном пролете в корзине из плетеной проволоки.

Курица закудахтала, когда исповедник проходил мимо, обходя аккуратные столбики кирпичей из древесного угля. Угольная крошка заскрипела у него под ногами, как только он начал подниматься. Со стены свисали обрывки выцветших бумажных плакатов. «Мысль Дня: Отступник добьется лишь кары», — гласил один из них. Другой заявлял: «Возрадуйтесь Службе! Оправдания - прикрытие измены».

Наконец, он добрался до своей двери на четвертом этаже. Прутик был на месте. Танатон отпер тяжелую металлическую дверь, и она отворилась внутрь помещения. Он думал о том, чтобы поесть, но его мигрень все усиливалась. Затылок раскалывался от боли, которая отдавала в переднюю часть головы, и ощущалась сразу за глазными яблоками. Танатон прошел к кровати и лег, в надежде что это принесет облегчение. Закрыв глаза, он пробормотал псалом стойкости.

Но голове не полегчало. Хуже всего, он слышал, как кудахчет проклятая курица двумя этажами ниже. Он пытался не обращать внимания, но это становилось все громче. В семье, живущей снизу, читали «Деяния Святого Тора». И Танатон слышал лишь гул их голосов и шуршание переворачиваемых бумажных страниц. Он никак не мог понять, как они умудрялись так шуметь.

Он спустится и попросит, чтобы они прекратили, говорил он себе.

В эту ночь он видел сны. Ужасные сны.

Проснувшись, он обнаружил, что лежит в кровати. За окном занималось серое утро. Голова больше не болела. Боль ушла, и ему казалось, будто по голове растекается прохладная вода. Танатон сел. Он заснул, не сняв одежду.

Откинув одеяло, заметил, что его пальцы чем-то покрыты. Оно было сухим и растрескавшимся, налипшим на волоски на тыльной стороне ладони. Он опустил взгляд. Это было похоже на запекшуюся кровь.

Исповедник вспомнил, как держал пистолет, при помощи которого убил Клайна, но тогда крови было намного меньше. К тому же, в ризнице он вымыл руки.

Танатон быстро встал и прошел из спальни в небольшую уборную. Налил воду из кувшина и умыл руки и лицо. Должно быть, он устал еще сильней, чем помнил, думал он, раз не заметил всего этого.

Откуда взялась вся эта кровь?

Лицо исповедника было расцарапано. Один глаз подбит и почернел от ушиба. Губа рассечена и покрыта коркой.

Снизу послышался крик. Кто-то звал на помощь. На лестнице послышались шаги.

Через несколько секунд в его дверь начали колотить.

— Исповедник, с вами все в порядке? — крикнул кто-то.

Танатона пробила холодная дрожь. Он видел такие страшные сны… Жестокие и очень реалистичные. Он посмотрел на свои руки. В дверь заколотили еще сильней. Каждый удар кулака звучал подобно раскату грома. Наконец, послышался голос блюстителя закона, который потребовал, чтобы Танатон отпер дверь.

Все это никак не укладывалось у него в голове. Исповедника начало трясти. Подобное просто не могло случиться. Он хорошо, преданно служил. Он был исповедником Экклезиархии.

— Ради Императора, — взмолился он, но из его уст вырвались совсем другие слова.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Warhammer Horror]]
[[Категория:Империум]]

Исповедь осужденного Клайна / The Confession of Convict Kline (рассказ)

2020-03-15T16:00:13Z

Elfernel: Новая страница: «{{Книга |Обложка =Invocations.jpg |Описание обложки = |Автор =Джастин Д. Хилл / Justin D Hill |...»

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джастин Д. Хилл / Justin D Hill
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Invocations
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Запястья, ноги и лоб осужденной женщины были привязаны к креслу приговора, а веки пришиты к коже так, чтобы глаза оставались открыты. Ей вырвали зубы, а рот заткнули священной аквилой в черной коже. На месте ногтей зияли сочащиеся раны. Но, несмотря на все предпринятые меры, от нее исходила жуткая, нечестивая угроза. Взгляд ее налитых кровью глаз был исполнен ледяной ненависти. 

Исповедник Танатон понимал, что это не пустая угроза. Женщина была психопаткой – чуждой эмоций, возможно, но не чуждой зла. Ее приговорили за серию убийств. Она творила ужасные и безжалостные дела со впечатляющим размахом. 

Любимым охотничьим угодьем для нее стали нижние жилые блоки Округа XV, в котором проживали работники муниторума с факторумов по производству боеприпасов. В тесных, зловонных трущобах ситуация усугублялась притоком беженцев из отдаленных концов галактики. Убийца подкарауливала своих жертв в их обители на протяжении жарких летних месяцев. Ужас из тени, не делавший различий между беспризорными детьми, попрошайками и добропорядочными работниками факторума.
Исповедник Танатон склонился над связанной фигурой и просмотрел краткую сводку ее преступлений, отобразившуюся на линзе его информационного монокля. Служба сделала исповедника привычным к кровавым подробностям, но от обстоятельств этого дела по спине у него пробежала дрожь. Он осенил себя знаком аквилы. Хотя осужденная не выказывала ни одного из пяти основных признаков ереси, она, безусловно, заслуживала смерти. Ее виновность не подлежала сомнению. Главный вопрос заключался в том, была ли она осквернена. Ответ, который ему предстояло найти, и определит способ казни. 

Исповедник Танатон находился в темнице под Пенитенциарным Блоком Альфа на планете Покой Телькена. По обе стороны от кресла с осужденной стояли стражи. Это были ветераны Астра Милитарум в черных бронекостюмах, зарешеченных шлемах и в сапогах с металлическим носком. На плечах у них были закреплены миниатюрные святыни, отмеченные черепом Императора, и трепещущие печати покаяния, а на поясе висели орудия их ремесла – шоковые дубинки, кляпы с шипами, смирительные зажимы, нейро-наручники и забойный пистолет. Они были благочестивы, строги и безжалостны - какими им и следовало быть. Все, кто оказывался в этой охраняемой камере, были преступниками наподобие той, что сидела перед Танатоном. С такими узниками нужна была большая осторожность. Их расшатанный разум становился магнитом для Нерожденных. Слабым звеном в Империуме Людей. Пороводником пагубных сил, таящихся по ту сторону имматериума. 

Даже просто собранные вместе, эти заключенные создавали опасную дестабилизацию. Нерожденные питаются эмоциями людей, и, хоть согласно учению Экклезиархии, отсутствие эмоций у психопатов создавало помеху для созданий варпа, преступления осужденных покрывали недостаток их чувств.
Стены камеры были защищены святыми печатями, плиты окроплены священными благовониями, а в коридорах эхом отдавался зацикленный церковный распев хора сервиторов, встроенных в стенные ниши. Канты на Высоком Готике заглушали гнетущие звуки заточения, безумия и наказаний. В перерывах между распевами доносились возгласы из забитых кляпом ртов, сдавленные крики боли и звонкий, дикий гогот сумасшедших. 

Задачей для исповедника было вернуть душу осужденной, стоящую на грани ереси. В этой критически важной роли он был бойцом на передовой, затянутый в броню веры, опирающийся на убеждение, укрытый щитом догм, выполняющий священную миссию. Стоя над заключенной, он подал Цитаэрону знак приблизиться. Серво-череп зажужжал, облетая комнату по кругу. Снизу к нему была подвешена медная кадильница, покрытая священными письменами и оберегами. За ней в холодном воздухе тянулся шлейф от раскуреных благовоний. Танатон сотворил знак аквилы перед заключенной и нараспев произнес «Во имя Пресвятого Императора и всех Его святых». 

Это было настоящее искусство - добиться исповеди. Излечить еретика от его безумия. Как только Танатон упомянул имя Императора, в камере повеяло холодом. Серьезная работа – возвращать заблудшую душу. Лишать врагов Императора их пищи из осужденных. В этом исповедник Танатон преуспел. Он умел завоевать доверие душ, что балансировали на грани уничтожения. Убеждал их отступить от края. Края, за которым лежали забвение и безумство.

Он зачитал имена главных святых Империума пока осужденная рычала и ерзала. Она не отреагировала ни на одно из названых имен. Ни один из образов не сумел пробиться сквозь тьму, окутавшую ее разум. Он завершил свои обычные наставления словами: «Да будет услышан мой призыв, и услышаны мольбы этой грешницы».
Осужденная забилась в удерживающих ремнях. Она извивалась и хрипела, все ее тело напряглось, вздулся каждый мускул ее истощенной плоти, словно узелки на очень старом дереве. Если бы могла, она бы плюнула в исповедника. Из забитого кляпом рта свисала кровавая слюна. Ей хотелось разорвать ему горло обломками своих зубов.
Один из стражей подался вперед, но Танатон жестом подал знак вернуться на место. Он давал ей последний шанс.

— Видишь ли ты свет? — спросил он. — Это крошечная щель. Пламя свечи в необъятной тьме. Мерцающий отблеск в буре безумия. Но он может спасти тебя. Этот свет – Император, и Он любит тебя. Он хочет, чтобы ты исповедалась. Ему нужно твое покаяние. Можешь ли ты подать мне знак? Проблеск. Минуту затишья.
Все это время осужденная рычала и пускала слюни, точно дикий зверь. Толстые нити густой крови свисали с ее лица. Она отвергла надежду, отвергла спасение, которое он мог бы ей предложить. Исповедник Танатон продолжил:

— Если ты не дашь мне спасти тебя, твоя душа будет потеряна для Императора. Губительные Силы разорвут ее в клочья. Смертная боль, которую ты чувствуешь, станет сильней в десятки тысяч раз. Смерть твоей души продлится веками. Изощренная боль превратится в кошмар, и ты станешь мечтать об избавлении. Только Бог-Император может тебя спасти. Его Свет защитит тебя. Найди его. Ищи. Пробирайся сквозь тьму. В ней есть свет. Есть надежда. Есть последний шанс.

В течение всего монолога заключенная продолжала метаться и пускать слюну. Свежие раны на месте ее зубов зияли красным. Безумные глаза свирепо уставились на него. Веревки скрипели и натягивались, когда она бросалась вперед. Она была потеряна безвозвратно.

Исповедник Танатон был близок к тому, чтобы отступиться. Он склонился над кровоточащими глазами. В темных провалах ее зрачков он видел отраженное пламя свечей, желтое мерцание. Танатон ощутил, как любовь Императора течет сквозь него, словно лава, и приложил открытую ладонь ко лбу осужденной.

— Император любит тебя, — сказал он ей.

По-настоящему раскаявшийся разум мог найти множество применений. Кающегося могли передать ваятелям плоти, которые смягчили бы их безумие, словно успокоив бушующее море. Но эта осужденная отвергла все благословения. Наконец, Танатон выпрямился в полный рост и посмотрел в ее обезумевшие глаза:

— Ты жалкое, нечестивое и неблагодарное ничтожество, — объявил он, а связанная фигура кидалась и билась о ремни. — Ты зверь, и не заслужила любви Императора. Ты заслужила смерть.

Он вновь сотворил знак аквилы и прочитал простую молитву Утешения перед Лицом Ереси. Наконец, он взял кусок ткани, окропил ее святой водой и начисто вытер свою ладонь, со словами:

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать. Приговариваю твою душу сгинуть во тьме.

Танатон подал знак сержанту Никкс. Сержант была суровым ветераном с плотно поджатыми губами, крючковатым носом, жестокими, глубоко посаженными карими глазами. Под шлемом она носила стрижку армейского образца. Никкс явно не терпелось сделать это с того момента, как они вошли. Она выступила вперед с видом человека, который знал с самого начала, что все это пустая трата времени. Ее пальцы обхватили рукоять оглушающего пистолета и вытащили его из кожаной кобуры. Одним быстрым движением, Никкс вставила вышибной патрон и приставила пистолет к виску заключенной.

Имя ее оружия, «Благословение Императора», было выведено на стволе декоративной серебряной гравировкой. Оно замерцало, когда сержант приставила дуло к голове заключенной. Это было все равно, что забивать зверя. Раздался хлопок сжатого воздуха и ударный стержень вошел в череп. Эффект был мгновенным и разрушительным. Голова осужденной мотнулась в удерживающих ремнях, а затем безжизненно повисла в них.

В ту же секунду исчез весь гнев, ненависть и напряжение. Кровь стекала из маленького, аккуратного отверстия, а ударный стержень пистолета был насухо вытерт и возвращен обратно в ствол.

Исповедь подходила к концу.

Имя убийцы теперь предстояло вычеркнуть из всех Имперских записей, а тело отправить на тройной обряд полного сжигания. Казненная преступница была обречена на ад Губительных Сил. Нынешним утром нужно было спасать другие души.

Не обращая внимания на мертвое тело, исповедник Танатон вытер руки, затушил свечи, которые он ранее зажигал в углах камеры и подал знак Цитаэрону следовать за ним.
Второй страж, темнокожий мужчина по имени Аклис с ясными зелеными глазами и мрачным нравом, вышел первым, низко пригнувшись, чтобы протиснуться в украшенный барельефом дверной проем. Исповедник вышел следом. Эхо молитв все еще отдавалось в тюремном коридоре, вместе с отзвуками гимна и доносящегося со всех сторон напева, сдавленных криков и безумия. Они прошли по коридору и остановились у еще одной окованной металлом двери.

Сегодня предстояло разобраться с еще примерно пятьюдесятью осужденными. Слишком много. Такое количество убийц, собранных вместе, повышало риск демонических проявлений выше допустимой границы. Но таким уж было время, в котором они жили. После Великого Бедствия прошло четыре года. Ткань их мира была натянута.
Аклис остановился перед камерой с очередным заключенным. Страж отпер дверь и толкнул ее внутрь.

— Император, помоги нам, — выдохнул Танатон и пригнулся, входя в камеру.

В этот день исповедник рассмотрел дела всех пятидесяти осужденных. Он обращался к каждому с одинаковым рвением. Взывал к Императору и Имперским Святым, пытаясь отыскать имя, которое смогло бы пробиться сквозь мрак.

Большинству уже нельзя было помочь и с ними распорядились так же, как и с первой: «Благословение Императора» пробило аккуратные круглые дырки в их развращенных головах; их уволокли, оставив пятна на каменном полу; их нагие тела, не получившие отпущения, сгорели в мельчайший серый пепел, который снова сожгли, чтобы не осталось ни малейшего следа от их преступлений.

А что до их душ… Исповедник глубоко вздохнул. Несомненно, души их уже рвут на части когти Губительных Сил. Он дал им шанс, но некоторые оказались слишком упрямы, чтобы воспользоваться им. Их вечность терзаний уже началась. Танатон сделал все, что мог. Восемнадцать из испытуемых отпрянули от края. Они подали ему знак. Трепет век. Кивок. Они поцеловали аквилу, когда ее приложили к их губам и вернулись к Свету Императора. Этот миг откровения принес проповеднику великую радость. Спасенная душа. Последний шанс, который не был упущен. В этом было что-то по-своему прекрасное.

И к тому же, полезное. Империум Людей не любит растрачивать жизни, если они еще могут послужить.

— Объявляю тебя спасенным, — сказал он он, и в камеру пригласили стражей Экклезиархии.

То были прислужники в монашеском одеянии, вера которых была сильна, но ум и способности не нашли иного применения. Они внесли жаровню с освященными углями и поставили ее перед Танатоном. Чувствуя жар пылающих углей, он повернулся и воззвал к Императору. Наступил торжественный момент, когда исповедник поднял клеймо и поднес раскаленный металл к связанному заключенному.

— Нарекаю тебя ка-ющийся, — провозгласил он, прижимая рдеющее железо к коже узника.

Над опаленной кожей с шипением поднимался зловонный дым, а спасенная душа ликовала.

Позже, кающегося зажмут в нейро-тиски и снимут удерживающие ремни. Затем прислужники уволокут его к ваятелям плоти Экклезиархии, чтобы исполнить епитимью.

Наиболее раскаявшиеся станут служить в качестве сервиторов, но большинству вскроют череп, выжгут префронтальную кору, а позвоночник перепрошьют стимулирующими проводниками и инжекторами френзона. Результатом этого процесса станет арко- флагеллянт, одно из самых устрашающих орудий Экклизиархии. Как только мозг кающихся усмирят, им ампутируют и прижгут руки, а на их место установят грозное оружие – электро кистени, адамантиевые лезвия и кнуты из колючей ленты. Лишь после этого они будут готовы быть брошены в битву против врагов Империума.

Гнев арко-флагеллянтов контролируют смирительные шлемы, привинченные к их черепу. В шлемах звучат усыпляющие гимны и молитвы, поставленные на повтор, и транслируются образы святых, смягчающие разум. Но когда приходит время битвы, шлемы напоминают кающимся об их неблагодарности и проявившееся чувство вины превращает их в берсерков. Грешники при жизни, в смерти станут искать искупление неистовой яростью, снедаемые желанием разорвать врагов Императора на мелкие части.
Таким было покаяние в Империуме Человечества.

Один за другим обитатели всех камер были рассортированы и темница опустела.

Бормотание безумцев затихло. Оставалась только одна камера. «Одна, последняя душа…» — подумал исповедник Танатон, слушая, как скрипит под ногами гравий. Это был долгий, изматывающий день. Асклис и Никкс шли впереди. Их тяжелая поступь гулко отдавалась от каменных плит. На всех начинала сказываться усталость. За спиной гудел в воздухе Цифаэрон, испуская последние струйки благовонного дыма.

Перед тем как отпереть дверь, Страж Аклис заговорил. На лице его читалась тревога, когда он тихо произнес:

— Отец. Этот последний заключенный – Эллеб Клайн.

Не подобало оказывать узникам честь, называя по имени. Из-за своих поступков, они перестали считаться людьми, и подобное нарушение правил сразу же вызвало у Танатона чувство брезгливости. Но это имя эхом отдавалось у него голове, и исповедник понял, что в нем было что-то знакомое.

Он помедлил, пытаясь вспомнить, где его уже слышал.

Сержант Никкс наклонилась и прошептала:

— Ночной Убийца.

Танатон пробормотал короткую охранительную молитву. Он сразу же понял, с кем предстояло иметь дело.

Ночной Убийца терроризировал жилые кварталы Экклезиархии на Покое Телькена волной жестоких убийств. Служители, возвращавшиеся из кабака. Немощная вдова, спешившая домой после поздней смены в квартале фабрик Муниторума. Приходской священник, которого исповедник Танатон знал в лицо со времени учебы в семинарии.

Эту жертву звали Киарен Мги. Худощавый, тихий мужчина, который вернулся домой после ночного молебна и бесследно исчез. Его отсутствие заметили, только когда подошла его очередь заступать на молитву, и провели расследование.

— Я нашел его, — сказал Танатону отец Какос у стен исповедального блока на западной стороне часовни. — Это было жестоко. Изощренно. И, что хуже, боюсь, это совершил один из наших.

— Почему вы так думаете?

— Это случилось во время комендантского часа.

— Вы уверены?

Какос кивнул. Убийца скрывался в рядах святейших мужчин и женщин. Он выбирал слабых. Немощных. Не проявлял жалости ни к старикам, ни к молодым, благородным или праведным, целомудренным и непорочным.

Танатон с тех пор был осторожен. Он сражался во имя Императора перед тем, как стать новообращенным Экклезиархии. Убил много людей, некоторых – голыми руками. Он умел постоять за себя и предпринимал меры. Он носил нож под рясой. Держался середины дороги. Осматривал свой дом, когда возвращался. Подкладывал прутики к двери, чтобы отследить, не открывал ли кто ее, пока его не было дома.

Если убийства и продолжались, то о них умалчивали. Любые намеки на личность убийцы жестоко подавляли. Вне всяких сомнений, для этой последней души не оставалось никакой надежды, никакого спасения; разумеется, она не заслуживала второго шанса.

Все эти мысли пронеслись в голове Танатона за считанные секунды. Никкс заметила выражение лица исповедника. Он очень удивился, когда она сказала:

— Это тихий заключенный, — затем последовала пауза, и Танатон догадался, что это не вся история. — Его передали нам с попечения инквизитора Грайма.

Исповедник кивнул. Последовала еще более продолжительная пауза. Инквизиция была беспощадна в своем извлечении правды. Подумав, сержант Никкс добавила голосом, в котором почти прозвучала едва уловимая мягкость:

—От него мало что осталось.

Исповедник глубоко вздохнул.

— Что ж, посмотрим.

Аклис кивнул и снял с пояса связку ключей, выбрав ключ тяжелой медной головкой, бородкой в виде аквилы и выгравированными по всей длине словами защиты. Гравировка сверкнула на свету, когда Аклис вставлял ключ в замочную скважину. Страж уперся в дверь плечом и толкнул. Дверь со скрипом отворилась.

Из глубины камеры послышался голос:

— Благодарю Императора! Я здесь! Я молился, чтобы вы пришли!

Прозвучавшие нотки радости и упования обеспокоили Танатона.

— Я готов исповедаться! — выкрикнул осужденный.

Послышался глухой удар и вскрик боли.

— Заключенный должен хранить молчание! — сделала замечание Никкс. Затем она обратилась к исповеднику: — Заключенный под присмотром.

Танатон сложил знак аквилы, и, пригнувшись под притолокой, шагнул внутрь. Камеры в этом конце коридора были еще более сырыми, воздух — холодным и промозглым. Посреди небольшого помещения стояло кресло приговора, и к ней был прикреплен человек, известный как Ночной Убийца.

Исповедник собрался с духом. Инквизиция всегда работала основательно, но открывшееся зрелище шокировало.

Ночной Убийца был живой развалиной.

Никкс была права. Инквизиция сильно его изувечила. Ему сломили и разум и тело. Вместо мышц остались высохшие куски мяса, натянутые на изможденный остов. Голова казалась слишком крупной на тощей шее, скальп выбрит и покрыт отросшей щетиной. С костей свешивались складки мертвецки белой кожи, усыпанной шрамами и синяками – багровыми и ярко-красными. Каждый шрам и кровоподтек говорил о допросе с пристрастием. Зубы были удалены, и из-за пустот между десен лицо узника выглядело ввалившимся.

Но самым поразительным было то, что кисти рук и стопы были ампутированы и заканчивались прижженными культями. Кости были высверлены и обмотаны цепями, а плоть привинчена к подлокотникам кресла большими стальными шурупами. Отверстие каждой раны покрывала корка запекшейся крови, а из-под нее сочилась свежая. Взгляд Танатона упал на глаза мужчины. Широко раскрытые, бледные и слезящиеся, обрамленные свисающей мешками кожей – но их вид был совсем не похож на тех, с кем исповедник имел дело в течение дня.

Все остальные проявляли недоверие, агрессию или ярость. Ночной Убийца выглядел печальным, измученным и сокрушенным. Что было исключительной редкостью – он выглядел раскаявшимся.

Цифаэрон облетел камеру со своим медным кадилом.

Ночной Убийца смог улыбнуться, несмотря на мучительную боль, которая, несомненно, одолевала его. Его язык выскользнул из беззубого рта и намочил растрескавшиеся губы.

— Спасибо, — сказал он беззвучно. Затем он закрыл глаза и вдохнул дым от благовоний, прошептав слабым голосом: — Я скучал по этому запаху.
Танатон почти растерялся. Он сглотнул, сложил знак аквилы и протянул:

— Во имя Пресвятого Императора и Его святых, я пришел, чтобы услышать твою исповедь.

Заключенный сглотнул слюну и кивнул.

— Благодарю. Я готов. Винты плоти умерщвили мою грешную душу. Я это заслужил, — проговорил он торопливо и бросил измученный взгляд на шурупы в обрубках его предплечий. — Я готов исповедаться во всем.

— Ты сделаешь полную чистосердечную исповедь?

— Сделаю.

— Цифаэрон, — распорядился исповедник. Серво-череп завис в воздухе позади него. Взвизгнули шестеренки, и активировались его каналы связи. — Пожалуйста, запиши исповедь осужденного.

Зажужжали логические цепи, и звон колокольчика оповестил о готовности запоминающих механизмов. Танатон заговорил официальным тоном:

— Сегодня седьмой день девятого месяца. Мы находимся в камере семьдесят-шесть-А, на планете Покой Телькена, в скоплении Виселицы, Сегментум Солар. Ты – Заключенный 39987-АШ. Ранее известный, как отец Клайн пенитенциарного подразделения Экклезиархии. Ты родился на мире под названием Регис Прайм. Ты подтверждаешь, что готов исповедаться в своих преступлениях.

Осужденный кивнул. Эго голос звучал почти счастливым, когда он произнес:

— Да, все верно.

Исповедник был осторожен.

— Для начала, необходимо подтвердить, что ты именно тот, кем себя называешь. Как долго ты служил в Астра Милитарум?

— Семнадцать лет. Я был драгуном в Пятнадцатом Ричстарском Драгунском. Мы воевали на Ининге и Рампо. И…

Глаз Танатона сверкнул зеленым, отразив свет от информационного монокля, в котором заструились записи из архивов Экклезиархии.

— За какие поступки тебе объявляли благодарность? — спросил он после небольшой паузы.

Ночной Убийца молча обдумывал этот вопрос.

— Я возглавил наступление на Палласе-Четыре. Был тяжело ранен. Госпитализирован. И после снова примкнул к подразделению во время кампании на Гиге.

— Тебя хвалили старшие по званию. Тебя повысили в боевой обстановке до звания сержанта, и затем лейтенанта.

Заключенный нахмурился, будто пытался вспомнить.

— Да. Повысили, отец. Все верно. Мы сражались с зеленокожими, — он затих, когда ужасы этой кампании всплыли у него в памяти. — Я сделал все, что мог. Мы все служили Императору из последних сил…

Последовала долгая пауза, и в глазу Танатона вновь отразились поступившие данные.

— Получил образование в стенах семинарии на Игнац. Показать примечания, — он снова помолчал. — Ты был лучшим в своем классе.

Заключенный склонил голову.

— Да.

— И тебя повысили до священника, а затем – до исповедника.

По лицу осужденного заструились слезы.

— Да, — вымолвил он наконец. — Все так, отец.

— И ты прибыл сюда…

— Семь лет назад, — вставил Клайн.

Танатон был сдержан.

— Не перебивай. Заключенный подвергается наказанию.

Сержант Никкс молниеносно вытащила шоковую дубинку и ткнула ей в оголенную кожу стянутой фигуры. Дубинка затрещала и человек, невольно вскрикнув от боли, вскинулся в своих оковах. Затем он застонал, и из ран с винтами показалась свежая кровь.

— Ты будешь отвечать, когда к тебе обращаются. Не станешь перебивать. Ты понял?

Веки клайна были крепко зажмурены. Он снова сглотнул. Его кадык сильно выделялся на исхудалой шее.

— Да, отец. Понял.

— Тебя обвинили в совершении серии убийств.

Клайн кивнул.

— Обвинили, — Клайн повесил голову.

Исповедник подал знак Никкс и она подняла голову осужденного, чтобы было видно его лицо. Глаза его открылись.

— В твоем голосе слышится раскаяние.

Узник вздохнул.

— Я раскаиваюсь. Очень. Тяжесть моих преступлений словно груз у меня на груди. Я едва могу дышать. Я стыжусь его и ужасаюсь.

— Ты признаешь свою вину?

— Признаю.

Исповедник обратился к Цифаэрону:

— Пожалуйста, пометь, что заключенный сделал паузу, прежде чем ответил.

— Мое промедление не было сомнением. Нет. Я ждал вас. Я хочу исповедаться во всем…

— Тишина! Поскольку я предлагаю тебе последний шанс искупления, я должен услышать полное и честное признание. Ты понимаешь?

Никкс снова пустила в ход шоковую дубинку. Снова раздался крик боли. Кровь с подлокотников кресла начала капать на пол. Осужденный прошептал:

— Понимаю, — он помолчал некоторое время, собираясь с силами. — Я виновен во всем. Я хочу это прояснить. Я виновен абсолютно во всем.

Танатон разглядывал узника. Его предупреждали о подобных случаях. Преступники, которые выглядели раскаявшимися, но втайне скрывали скверну.

— Расскажи, кто стал твоей первой жертвой, — велел исповедник.

Клайн медленно поднял голову и снова смочил губы языком. Свет в его налитых кровью глазах изменился, когда он вспоминал свое первое убийство. Он начал неуверенным голосом:

— Я работал допоздна. В моем жилом блоке прямо подо мной жила семья. Они все время кричали. Двое детей и их мать. Их вопли не смолкали ни на минуту. У меня был долгий день… я занимался… — он обвел взглядом камеру. — Вот этим.

Я выслушал последнюю исповедь и вернулся домой. Услышанное меня обеспокоило. Мне нужно было выспаться, но перед этим я встал на колени и помолился. «Семь Псалмов Искупления». Но все время, что я читал молитву, они продолжали кричать друг на друга. Мне стали приходить мысли о насилии. Каждую ночь я представлял, как убиваю их. Я знал, что это неправильно. Но я не мог прекратить думать о том, как я бы это осуществил. На работе я был собран, и мой разум был чист. Но когда опускалась ночь, я становился беспокойным. В ту ночь я метался по комнате. Отчитывал себя, прочитал все священные писания. Я раскрыл мой триптих и медитировал, глядя на образы Пресвятого Бога Императора, Всепобеждающего и Лучезарного.

Я спустился вниз. Я хотел просто попросить их замолчать. Я подошел к черному входу. Дети играли снаружи. Я видел их мать. Она мыла чашки. На плите стоял глиняный горшок. Женщина что-то выкрикивала через плечо, не отрываясь от работы. На ней был фартук. Он был испачкан. Я просто собирался попросить ее замолчать. Но у них была собака и она начала на меня лаять. Я просто хотел тишины. Это все, чего я хотел. Я приказал им выгнать собаку. Они стали кричать, чтобы я ушел. Женщина начала вопить. Я объяснил им, что просто хочу поговорить, чтобы они вели себя тише. Отец семьи вернулся домой. У меня за поясом был пистолет. Я вытащил его и пригрозил им.

Я завел их на кухню и приказал лечь. Я связал их. Они пытались предложить мне деньги. Сказали, что у них есть продуктовые карточки, которые они могут мне отдать. Они не понимали. Я пытался объяснить им, что они наделали, и они начали хныкать. Я ослабил их веревки. Отец сказал, что у него было сломано ребро из-за аварии топки. Я попытался разместить его поудобней. Но он не слушал. Я все сильнее злился. Они продолжали говорить. Я крикнул, чтобы они заткнулись. Но они дышали так громко. Я ничего не слышал, кроме их шипящего дыхания. Громче и громче. Я не мог больше терпеть. Это было так громко. Они делали это чтобы взбесить меня.

Я должен был их убить, иначе я бы никогда не избавился от этого шума. Вы знаете, что я воевал. Мне доводилось убивать много раз. Но всегда при помощи клинка или пистолета. Я никогда никого не душил. Не знал, как сильно нужно сдавить. Когда я душил отца, остальные запаниковали. Они барахтались и перекатывались, выкрикивая просьбы о помощи. Я придушил отца и он отключился. Я думал, что он умер. Но когда я принялся за его жену, он снова пришел в себя. Я не хотел в них стрелять. И тут я увидел тот нож. Они говорили, что любят Императора. Говорили, что они хорошие люди. Что ходят в церковь каждый день, отведенный для молитвы. Что платят десятину Экклезиархии. Я ненавидел их за недостойное поведение.

Исповедник Танатон стиснул зубы, выслушивая подробности случившегося.

— Ты всех их убил.

Осужденный Клайн кивнул.

— Убил, — он замолчал на долгое время. — Затем был старик, который жил один. Я сделал то же самое. Я ослабил веревки, чтобы он почувствовал себя лучше. Пообещал, что больно не будет. У меня не было с собой пистолета. Нужно было найти нож. Когда я пошел на кухню, он развязался. Я вернулся, и он прыгнул на меня. Я ударил его ножом два, три, а может и четыре раза.

Да, ударил его под ребра. Было грязно. Он истекал кровью. Послышались голоса. Входная дверь была открыта. Я выглянул, но никого не увидел. Тогда я вернулся обратно и расправился с ним.

Клайн все продолжал описывать детали. Время уже было позднее. Хор церковных песнопений переключился на вечерние псалмы. Трагическая лирика, казалось, делала исповедь еще напряженней. Голос Клайна был тихим, робким и полным раскаяния. Глаза его были открыты, но он будто находился где-то далеко, когда излагал точные подробности.

— Как звали этого последнего мужчину? — Спросил Танатон, спустя некоторое время.

— Джоакаб Фринз.

Исповедник поднял руку:

— Это невозможно. Его убили когда ты был на Рампо вместе со Ричстарскими Драгунами. Ты не можешь быть в ответе за это. Слушание приостановлено, — бросил он. Танатон подозвал Никкс. Та снова применила шоковую дубинку.

Каждый раз, когда дубинка касалась плоти, заключенный вскрикивал и напрягался от боли.

Исповедник отсчитал семь ударов. Когда наказание закончилось, ранее капавшая из-под винтов кровь лилась непрерывным потоком.

Танатон холодно произнес:

— Мы возобновляем слушание. Заявляю еще раз. Ты попусту потратил мое время. Это твой последний шанс. Мне нужна полная и чистосердечная исповедь.
Осужденный Клайн затряс головой. Он начал плакать.

— Простите. Я пытаюсь. Все, чего я хочу — это прощения. Я сделаю все, что могу. Я стараюсь. Пожалуйста, не отступайтесь от меня. Я не могу жить без Света Императора. Все что я рассказал – правда.

— Как смеешь ты упоминать Императора! — Исповедник был суров, затем пришел в ярость. — Теперь говори, как звали первого человека, которого ты убил?

Клайн несколько раз пытался ответить. Но то были убийства, совершенные тридцать лет назад. Убийства, которые были старше его самого!

— Сейчас же говори правду! — вскричал Танатон.

Никкс снова наказала узника семью ударами.

В конце Ночной Убийца обессилено свесился с кресла. Он покачал головой и заплакал.

— Я… Я не могу вспомнить. Их было так много. Откуда мне знать, с кого я начал?

— Ее звали Эуфорб, — сказал ему исповедник. — Она работала на кухнях в Хосписе Святого Игнацио. Она задержалась допоздна чтобы расставить скамьи для завтрака на следующий день. И ты поджидал ее.

Клайн задрожал.

— Ты ждал, пока она переоденется в обычную одежду. Ждал ее в переулке за общественной умывальней на улице Терра.

Лицо осужденного побледнело. Казалось, он искренне недоумевал.

— Я сделал это? — заключенного трясло. Его предплечья гуляли по подлокотникам, и болты врезались в плоть. Кровь текла не останавливаясь. — Да, сделал. Простите. Я немного запутался. Я не очень хорошо помню. Мне бы хотелось вспомнить. Но не получается.

Исповедник Танатон потерял терпение. Клайн отнимал его время. Это было бесполезно.

— Если ты не можешь отыскать Свет Императора, я более ничего не могу для тебя сделать.

Исповедник Танатон подал знак сержанту Никкс. Она выступила вперед, вынимая «Благословение Императора» из кожаной кобуры. Страж вставила вышибной патрон, со щелчком загнала ударный стержень на место и приставила его к виску убийцы.

— Дай его мне, — сказал Танатон. Клайн был одним из его братии. Исповедник чувствовал, что единственно правильным будет свершить казнь самому. Он взял пистолет. Рукоять холодила ему руку. Он поднял пистолет к виску заключенного и прижал к коже.

— Это твой последний шанс, — сказал он. — Императору нужно твое полное раскаяние, а не ложь.

Мужчина молчал.

Танатон пробежался взглядом по последним файлам с данными.

— Я вижу в записях имя «Валгааст».

Слово произвело незамедлительный эффект. Ночного Убийцу начало колотить от ужаса. Он согнулся вдвое, словно пытаясь закрыть уши, но вкрученные в тело винты крепко удерживали его руки. Кровь струилась, а осужденный метался в кресле. Он стонал от боли.

— Кто такой Валгааст? — потребовал ответа Танатон.

Слово вызвало у Ночного Убийцы новые спазмы боли. Он извивался, как пригвожденная змея, рывками мотал головой взад и вперед, словно бился ею обо что-то. Прокусил язык, и из его рта начали стекать сгустки крови.

Танатон почувствовал отвращение.

— За Императора, — сказал он и спустил курок.

Снаружи ожидали служители, чтобы унести тело.

Танатон вздохнул. Он до смерти устал. Рабочий день давно закончился.

— Пойдемте, — сказал он и оба стража вышли вслед за ним в коридор.

Они шли мимо камер, затерявшись в своих мыслях, позади в воздухе гудел Цифаэрон.

Серво-череп вернулся в свою нишу, записи с информационных катушек начали выгружаться в ячейки данных. Имя Эллеба Клайна было вычеркнуто из всех имперских записей, а тело отправлено на тройной обряд полного сжигания. Пятно на репутации Экклезиархии было уничтожено.

Танатон поднялся по лестнице из тюремного уровня вместе с Никкс и Асклисом. Когда они подошли к караульной, он сказал им «за Императора», и оба стража, сделав знак аквилы, удалились.

Ризница исповедника располагалась в конце коридора. Это было сводчатое каменное помещение с большим полукруглым сундуком из дерева у северной стены. От свечей, расставленных в чугунных жаровнях, исходил мерцающий свет, а воздух наполнялся запахами топленого жира, камфорных шариков, старых балахонов и незажженного фимиама.
Танатон снял рясу и подризник, затем опустился на колени перед образом Золотого Трона. Он провел еще час в молитве, и когда, наконец, вышел из пенитенциария, над городом раздавался колокольный звон, извещавший о начале комендантского часа. Взошла первая луна. Лил кислотный дождь. Индекс загрязнения воздуха был высоким. По прогнозу ожидалась буря.

Он остановился на пороге и выглянул наружу. Позади него вздымались громады учреждений Экклезиархии – клуатры, купола, церкви и капеллы чернели на горизонте. Витражные окна светились во тьме. Послышался звук клаксона, из чертогов Адепта Сороритас донеслись звуки пения. А под отвесными окружными стенами ютились друг к дружке дома жилого блока.

Исповедник помедлил. До его жилища было два округа. Дождь лил слишком сильно, чтобы идти пешком в такой час. С козырька капала мутная коричневая вода. Грязная, токсичная пена поднималась в сточных канавах.

У подножия ступенек стояли извозчики. Танатон обратился к первому. Это был худощавый мужчина с ввалившимися щеками и в водоотталкивающей накидке, за его грязециклом тянулся прицеп с закрытым посадочным местом.

Танатон спросил:

— Блок Потенс-сорок-пять, черный вход. Знаете, где это?

Извозчик кивнул и жестом пригласил его занять место. Выхлопные газы от грязецикла смешивались с привкусом коричневой сажи, наполнявшей местный воздух. Не стоило тратить столько времени на Клайна.

Исповедник зевнул так, что щелкнула челюсть. Его глаза устали. Он потер их большим и указательным пальцем и снова зевнул. Было уже поздно.

К тому времени, как они подъехали к жилому блоку, от выхлопных газов у него еще сильней разболелась голова. Извозчик остановился под козырьком и Танатон отсчитал кредиты, а затем протянул их извозчику небольшой стопкой, накинув один сверху.

— За Императора, — проговорил исповедник привычное благословение и приложил ладонь ко лбу мужчины. Тот кивнул и поехал обратно по покрытой лужами улице, а Танатон начал подниматься по крутым ступенькам к своей двери.

Как исповедник, он жил в отдельном блоке, но от былой роскоши теперь мало что осталось. Миры в скоплении Виселицы надрывались под тяжестью испытаний недавнего кризиса. Поражение поставило множество планет на колени. Каждый дом обязали принять беженцев и постояльцев, и лишь благодаря служебному положению Танатон продолжал жить один. Но его соседи снизу приютили еще одну семью, и каким-то образом раздобыли курицу, чтобы та несла яйца. Ее держали на лестничном пролете в корзине из плетеной проволоки.

Курица закудахтала, когда исповедник проходил мимо, обходя аккуратные столбики кирпичей из древесного угля. Угольная крошка заскрипела у него под ногами, как только он начал подниматься. Со стены свисали обрывки выцветших бумажных плакатов. «Мысль Дня: Отступник добьется лишь кары», — гласил один из них. Другой заявлял: «Возрадуйтесь Службе! Оправдания - прикрытие измены».

Наконец, он добрался до своей двери на четвертом этаже. Прутик был на месте. Танатон отпер тяжелую металлическую дверь, и она отворилась внутрь помещения. Он думал о том, чтобы поесть, но его мигрень все усиливалась. Затылок раскалывался от боли, которая отдавала в переднюю часть головы, и ощущалась сразу за глазными яблоками. Танатон прошел к кровати и лег, в надежде что это принесет облегчение. Закрыв глаза, он пробормотал псалом стойкости.

Но голове не полегчало. Хуже всего, он слышал, как кудахчет проклятая курица двумя этажами ниже. Он пытался не обращать внимания, но это становилось все громче. В семье, живущей снизу, читали «Деяния Святого Тора». И Танатон слышал лишь гул их голосов и шуршание переворачиваемых бумажных страниц. Он никак не мог понять, как они умудрялись так шуметь.

Он спустится и попросит, чтобы они прекратили, говорил он себе.

В эту ночь он видел сны. Ужасные сны.

Проснувшись, он обнаружил, что лежит в кровати. За окном занималось серое утро. Голова больше не болела. Боль ушла, и ему казалось, будто по голове растекается прохладная вода. Танатон сел. Он заснул, не сняв одежду.

Откинув одеяло, заметил, что его пальцы чем-то покрыты. Оно было сухим и растрескавшимся, налипшим на волоски на тыльной стороне ладони. Он опустил взгляд. Это было похоже на запекшуюся кровь.

Исповедник вспомнил, как держал пистолет, при помощи которого убил Клайна, но тогда крови было намного меньше. К тому же, в ризнице он вымыл руки.

Танатон быстро встал и прошел из спальни в небольшую уборную. Налил воду из кувшина и умыл руки и лицо. Должно быть, он устал еще сильней, чем помнил, думал он, раз не заметил всего этого.

Откуда взялась вся эта кровь?

Лицо исповедника было расцарапано. Один глаз подбит и почернел от ушиба. Губа рассечена и покрыта коркой.

Снизу послышался крик. Кто-то звал на помощь. На лестнице послышались шаги.

Через несколько секунд в его дверь начали колотить.

— Исповедник, с вами все в порядке? — крикнул кто-то.

Танатона пробила холодная дрожь. Он видел такие страшные сны… Жестокие и очень реалистичные. Он посмотрел на свои руки. В дверь заколотили еще сильней. Каждый удар кулака звучал подобно раскату грома. Наконец, послышался голос блюстителя закона, который потребовал, чтобы Танатон отпер дверь.

Все это никак не укладывалось у него в голове. Исповедника начало трясти. Подобное просто не могло случиться. Он хорошо, преданно служил. Он был исповедником Экклезиархии.

— Ради Императора, — взмолился он, но из его уст вырвались совсем другие слова.

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-23T03:38:33Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Invocations
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным.

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были, в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной.

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания.

— Я опоздала? — спросила Кэлстром.

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом.

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел.

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом.

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. — Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. — Да, это я. — Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. — Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. — Мне нужно исповедаться. — Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. — Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. — Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Штрок. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Штроков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Штроков Мальвейл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монфоров настолько же сомнительна, насколько Штроков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Штроков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Мальвейла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Штроками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Штроки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Мальвейла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Мальвейл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становились насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Мальвейла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Мальвейла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Мальвейла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Мальвейла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

— Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

— Даже желания убежать? 

— Нет. 

— Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Мальвейла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Мальвейлом. 

— Штроки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Мальвейла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

— Если там так опасно, как же Леди Штрок в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

— Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

— С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

— Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Мальвейла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Мальвейла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Штроки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Мальвейла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Мальвейлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Мальвейла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Мальвейла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Мальвейла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Мальвейла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Мальвейлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Мальвейле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Мальвейлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Мальвейла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]
[[Категория:Warhammer Horror]]

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-23T03:34:21Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Invocations
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным.

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной.

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания.

— Я опоздала? — спросила Кэлстром.

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом.

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел.

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом.

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. — Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. — Да, это я. — Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. — Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. — Мне нужно исповедаться. — Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. — Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. — Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Штрок. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Штроков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Штроков Мальвейл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монфоров настолько же сомнительна, насколько Штроков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Штроков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Мальвейла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Штроками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Штроки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Мальвейла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Мальвейл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становились насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Мальвейла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Мальвейла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Мальвейла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Мальвейла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

— Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

— Даже желания убежать? 

— Нет. 

— Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Мальвейла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Мальвейлом. 

— Штроки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Мальвейла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

— Если там так опасно, как же Леди Штрок в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

— Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

— С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

— Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Мальвейла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Мальвейла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Штроки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Мальвейла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Мальвейлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Мальвейла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Мальвейла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Мальвейла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Мальвейла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Мальвейлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Мальвейле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Мальвейлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Мальвейла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]
[[Категория:Warhammer Horror]]

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-21T16:35:44Z

Elfernel: Elfernel переименовал страницу Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence в Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =Invocations
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным. 

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной. 

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания. 

— Я опоздала? — спросила Кэлстром. 

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом. 

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел. 

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом. 

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. 

— Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. 

— Да, это я. 

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. 

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. 

— Мне нужно исповедаться. 

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. 

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. 

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. 

— Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Строк. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Строков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Строков Малвэйл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монтфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монтфоров настолько же сомнительна, насколько Строков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монтфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Строков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Малвэйла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Строками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Строки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Малвэйла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Малвэйл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становилИсь насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Малвэйла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Малвэйла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Малвэйла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Малвэйла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

— Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

— Даже желания убежать? 

— Нет. 

— Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Малвэйла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Малвэйлом. 

— Строки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Малвэйла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

— Если там так опасно, как же Леди Строк в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

— Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

— С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

— Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Малвэйла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Малвэйла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монтфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Строки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монтфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Малвэйла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Малвэйлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Малвэйла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Малвэйла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Малвэйла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Малвэйла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Малвэйлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Малвэйле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Малвэйлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Малвэйла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-21T16:30:39Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =Invocations
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным. 

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной. 

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания. 

— Я опоздала? — спросила Кэлстром. 

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом. 

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел. 

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом. 

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. 

— Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. 

— Да, это я. 

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. 

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. 

— Мне нужно исповедаться. 

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. 

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. 

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. 

— Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Строк. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Строков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Строков Малвэйл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монтфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монтфоров настолько же сомнительна, насколько Строков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монтфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Строков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Малвэйла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Строками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Строки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Малвэйла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Малвэйл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становилИсь насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Малвэйла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Малвэйла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Малвэйла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Малвэйла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

— Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

— Даже желания убежать? 

— Нет. 

— Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Малвэйла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Малвэйлом. 

— Строки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Малвэйла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

— Если там так опасно, как же Леди Строк в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

— Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

— С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

— Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Малвэйла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Малвэйла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монтфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Строки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монтфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Малвэйла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Малвэйлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Малвэйла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Малвэйла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Малвэйла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Малвэйла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Малвэйлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Малвэйле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Малвэйлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Малвэйла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-21T16:29:17Z

Elfernel:

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =Invocations
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным. 

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной. 

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания. 

— Я опоздала? — спросила Кэлстром. 

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом. 

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел. 

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом. 

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. 

— Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. 

— Да, это я. 

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. 

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. 

— Мне нужно исповедаться. 

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. 

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. 

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. 

— Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Строк. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Строков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Строков Малвэйл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монтфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монтфоров настолько же сомнительна, насколько Строков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монтфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Строков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Малвэйла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Строками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Строки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Малвэйла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Малвэйл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становилИсь насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Малвэйла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Малвэйла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Малвэйла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Малвэйла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

—Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

—Даже желания убежать? 

—Нет. 

—Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Малвэйла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Малвэйлом. 

— Строки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Малвэйла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

—Если там так опасно, как же Леди Строк в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

—Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

—С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

—Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Малвэйла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Малвэйла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монтфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Строки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монтфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Малвэйла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Малвэйлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Малвэйла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Малвэйла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Малвэйла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Малвэйла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Малвэйлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Малвэйле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Малвэйлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Малвэйла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]

Явилась из чертогов тишина / From the Halls, the Silence (рассказ)

2020-02-21T16:27:11Z

Elfernel: Новая страница: «{{Книга |Обложка =Invocations.jpg |Описание обложки = |Автор =Дэвид Аннандейл / David Annanda...»

{{Книга
|Обложка =Invocations.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэвид Аннандейл / David Annandale
|Автор2 =
|Автор3 =
|Автор4 =
|Автор5 =
|Переводчик =Elfernel, Brenner
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =Invocations
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2019
}}

Трижды обойдя капеллу против часовой стрелки, она, наконец, заметила то, что искала. Инквизитор Эвения Кэлстром остановилась напротив убогой накренившейся постройки. Развалина жалась к капелле Вечной Покорности, словно ища приют или вымаливая подачку. Эвения уже наполовину убедила себя, что ошиблась, и сверила свое местоположение при помощи серво-черепа, парящего рядом в ожидании приказов. Тот утвердительно затрещал. Место было правильным. 

Нависающая c самого утра буря наконец разразилась. Грязные маслянистые тучи обрушили вниз мутные струи дождя, а ветер хлестал ими по улицам Стагнума. Капли барабанили по окнам пресвитерия – по тем, в которых еще оставались стекла. Ветер с визгом задувал в щели потрескавшихся рокритовых стен. Из-за обветшалости, постройка больше напоминала сарай, чем пресвитерий. Если в прошлом она и отличалась прочностью, то теперь, казалось, была готова рухнуть от хорошего пинка. В то же время стены капеллы, напротив, были в приличном состоянии, даже омываемые сотни лет кислотным дождем. Создавалось впечатление, что пастор прихода Вечной Покорности вложил все ресурсы, что у него были в ее содержание. Это совпадало с тем, что Кэлстром о нем слышала, и оттого необходимость ее пребывания здесь казалась ей еще более странной. 

Ей открыл дверь служитель Экклезиархии. Мужчина был в коричневом балахоне простого кроя, густо заляпанном и обмотанном цепью вокруг пояса. Кожа на его выбритой голове и шее была усеяна шрамами - вздувшимися следами от ударов плетью. Мужчина был флагеллантом. Некоторые раны на нем были свежие, сочащиеся и отливающие влажным блеском. Он уже начал процедуру оплакивания. 

— Я опоздала? — спросила Кэлстром. 

Служитель покачал головой. Печально улыбнувшись, он немного приоткрыл рот, демонстрируя отсутствие языка и оправдываясь за то, что не обращается к ней надлежащим образом. 

Мужчина проводил ее по короткому коридору в покои умирающего старика. Это оказалась небольшая молитвенная келья. Пожилой пастор лежал на деревянной доске, служившей ему кроватью. Рядом стоял табурет и простой стол, на котором лежал толстый освещенный манускрипт ''«Катехизис Священных Наказаний»''. Больше в комнате не было ничего, кроме алтаря Императору, занимавшего почти всю стену перед кроватью и маленького, заколоченного досками окошка высоко в стене напротив двери.
Служитель опустился на колени возле проповедника и поцеловал его сморщенную руку. Затем, поклонившись Эвении, он ушел. 

Табин Грантиас лежал под потрепанным одеялом. Его била дрожь, несмотря на жар и духоту в келье. Взгляд старика, пронзительный и ясный, устремился на Кэлстром из глубины ввалившихся от бессонницы глазниц. Редкие пучки длинных волос, подобно паутине, окутывали его голову и ниспадали на плечи. Бледную, сморщенную кожу покрывал холодный пот, а дыхание сопровождалось булькающим хрипом. 

Итак, это был святитель Стагнума. Кэлстром сверилась с записями, перед тем как прийти. О незапятнанном прошлом Грантиаса можно было судить по тому, как мало информации она нашла на него. Он провел на мире Калиго все время, которое посвятил службе в Экклезиархии. Читал пламенные проповеди об Имперском Кредо с кафедры часовни, а за ее стенами неустанно трудился вместе со своей паствой и на ее благо. Несколько раз ему предлагали повышение, и каждый раз он отказывался от почестей, предпочитая оставаться там, где он был, хоть это и предполагало жизнь полную лишений. Кэлстром никогда не слышала ни о ком, столь явно лишенном амбиций. Это обстоятельство само по себе вызывало у нее любопытство. Она привыкла с подозрением относиться к святым. 

— Вы и есть инквизитор? – спросил Грантиас. Голос его был слаб, но в нем слышалась тревожная поспешность. 

— Да, это я. 

— Считаете меня подозрительным? — жестом обессилевшей руки он пригласил ее присаживаться. 

— Меня удивляет, что вы попросили направить к вам инквизитора, — ответила Кэлстром. 

— Мне нужно исповедаться. 

— Полагаю, мне не придется разъяснять, что за духовной поддержкой вам стоит обратиться к кому-нибудь другому. 

— Это исповедь другого сорта. Скажу прямо, я хочу исповедаться представителю Ордо Малеус. 

Эвения бросила на него суровый взгляд. Он печально улыбнулся ей в ответ. 

— Ордо Малеус для меня не секрет, — сказал он. — Когда-то я служил в их рядах. 

— Вы были инквизитором? — спросила Кэлстром, не веря своим ушам. У нее не получалось представить этого ослабшего человека, который и прежде навряд ли отличался крепким сложением, охотником на демонов. 

— Нет, — ответил Грантиас. — Не был. Я был личным помощником инквизитора Герода Нестира. 

— Поиск данных: Нестир, Герод, — Кэлстром отдала распоряжение серво черепу. 

— Вы ничего не найдете, — сказал старик. 

— Он размещался здесь? 

— Нет, на Риксе. 

— Это на другом конце Империума. 

— Знаю, — Грантиас сказал это так, словно хотел бы оказаться еще дальше. 

— Ну, хорошо. И в чем вы хотите исповедаться? 

— В собственной трусости. 

Створки крошечного окна задребезжали от ветра. Грантиас бросил на них испуганный взгляд. 

— Продолжайте, — сказала Эвения. 

— Нас с господином отправили на Солус во время правления планетарного губернатора Леди Гарвинн Строк. Это случилось много лет назад. Я был молод. Пожалуй, едва достиг зрелости. Но я служил в структурах Инквизиции с раннего детства. 

Герод Нестир был господином, который вдохновлял на верное служение. Непреклонный, он не знал жалости к оскверненному и демоническому. Он также был мудр и справедлив. Господин особо опасался, как бы Инквизиция не послужила пешкой в политических играх планетарной аристократии.
Я многому у него научился. Он побуждал меня как следует задумываться над тем, с чем мне приходилось сталкиваться во время службы у него. Порой мне кажется, что он видел во мне будущего инквизитора. 

Даже мудрейшие из нас могут ошибаться. 

Мы отправились на Солус потому, что кто-то анонимно написал донос на Строков. Нестир поступил необычно, позволив мне ознакомиться с копиями обличительных писем. Я размышлял над ними все время, пока мы летели к Солусу и после, спускаясь с орбиты в частном перевозчике в город Валгааст, где нас доставили на конспиративную квартиру Инквизиции. 

Наша база выглядела как неприметная, обветшалая жилая башня на середине пути от центра города к его северно границе, где находилась резиденция Строков Малвэйл. Наша башня выглядела опустевшей. Большинство жилых помещений были заброшены, а оставшиеся занимали служители Инквизиции. Мы расположились на двух верхних этажах защищенных охранительными гексаграммами, которые могли быть изолированы от нижних. 

Едва мы прибыли на место, серво-череп Нестира выплюнул ленту пергамента с посланием. Прочитав его, мой господин помрачнел. 

— Плохие новости? — поинтересовался я. 

— Неявно. Нам прислали приглашение отужинать в Силлинге, резиденции семьи Монтфор. 

— Как они узнали, что мы здесь? 

— Именно. 

— Вы примете это приглашение? 

Нестир резко и выразительно мотнул головой. 

— Ни в коем случае. Репутация Монтфоров настолько же сомнительна, насколько Строков - безупречна. Мы не станем иметь с ними никаких дел. 

— Они раньше были под следствием? 

— Были. Много раз. Отчасти это может объяснить, почему они знают о нас. Монтфоры привлекали внимание инквизиции гораздо чаще, чем было бы здраво для обычной семьи. 

— И их ни разу не уличали в нарушении чего-либо? 

— Нет. Они всегда останавливались в шаге от ереси как таковой или чего похуже. Однако, — Нестир поднял палец, — из-за их поведения нам и нужно быть здесь. 

— Думаете, это они написали донос на Строков? — спросил я. 

— Такое возможно. Я просил тебя прочесть обличительные письма. Что ты о них думаешь? 

— Мне сложно о них что-либо сказать, господин. Доносчикам удалось сделать их существенными, и в то же время туманными. 

Нестир выглядел довольным. Он подошел к окну, обращенному на север. Вдалеке виднелся холм Малвэйла, возвышающийся над мануфакторумами Валгааста и грозные очертания именитого поместья на его вершине. 

— Значит, у тебя сложилось абсолютно верное представление. Характер этих обвинений не позволяет нам ими пренебречь, однако же их формулировка настолько размыта, а отправитель так сильно беспокоится об анонимности, что донос сам по себе и есть главный источник подозрений. Таким образом, нам предстоит одновременно вести расследование в двух направлениях. Мы будем тщательно следить за Строками и попытаемся выявить, кто был автором этих писем. 

— Думаете, Строки могли поддастся искушению? 

— Всегда есть такая вероятность. Невиновность требует доказательств. Перед вылетом с Риксы я просмотрел графические сводки с общественных мероприятий. С недавних пор появление Леди Гарвинн на публике стало редчайшим событием, — Нестир скорчил гримасу. — С другой стороны, история ее правления безукоризненна. Нам стоит ступать осторожно, дабы не угодить в ловушку. 

— С чего планируете начать, господин? 

— Как и всегда, я предпочту узнать как можно больше, прежде чем задавать вопросы, — он указал на север. — Начнем с Малвэйла. 

Пройдя вдоль высоких рокритовых стен, окружавших Малвэйл, мы сбавили шаг, приближаясь к воротам. Нестир велел соблюдать такую же анонимность, как и наши доносчики. На нас была униформа рабочих мануфакторума, а время нашей прогулки выпадало на их вечернюю пересменку. На закате небо окрасилось в грязный серо-оранжевый цвет, и на нем взошла огромная луна Люктус. В ее янтарном свете все оттенки становилИсь насыщенней и проявлялись длинные тени. 

Выработка на холме Малвэйла, когда-то главный поставщик сырья для предприятий Валгааста, теперь переживала не лучшие времена. Однако те мануфактории, что еще продолжали функционировать, обеспечивали постоянный поток снующих по дороге рабочих. Мы были двумя неприметными фигурами среди безликого множества, а если наш шаг был медлителен – причиной тому усталость, в равной мере одолевавшая и всех остальных. 

Мы брели, не поднимая голов. Я изо всех сил старался действовать согласно наставлениям господина и оценивать обстановку лишь беглыми взглядами. Однако я был ему не ровня. Лишь в общих чертах я понимал, где мы, и что еще через сотню ярдов мы пройдем мимо ворот Малвэйла. Нестир, несомненно, прекрасно представлял, что происходило вокруг нас, и о людях, идущих рядом. 

Приблизившись к воротам, мы еще больше сбавили шаг. Дорога за ними петляла меж карьеров и рудных шахт и уводила на вершину холма. Тяжелый грохот работающих механизмов эхом отдавался по всей площадке, но даже беглым взглядом я сумел заметить, что некоторые выработки уже исчерпались, а обрамляющие их стальные конструкции торчали без дела, как надгробные плиты. Я также разглядел смутные очертания гигантского поместья, ощетинившегося вимпергами и шпилями. С восточной стороны к нему примыкала башня. 

Во всем увиденном я не нашел ничего подозрительного, кроме необычности самого Малвэйла. Вернее, того обстоятельства, что единственное на планете крупное сосредоточение полезных ископаемых находилось в недрах владений одной-единственной семьи. Однако когда мы проходили мимо ворот, Нестир оступился. Я подумал, что он нарочно пытается выиграть чуть больше времени для осмотра. Подыграв, я подхватил его, как если бы рабочий поддержал падающего товарища. Но когда он прислонился ко мне, я понял что это не трюк – мой господин был бледен и тяжело дышал. Я положил его руку себе на плечо и наполовину тащил его на себе, пока мы не удалились от ворот на несколько сотен ярдов. 

— Что… — начал было я, но он замотал головой, требуя замолчать. 

Мы не разговаривали, пока не вернулись на нашу базу. Он все стоял у окна, выходящего на север, сердито всматриваясь в силуэт огромного холма и особняк на его вершине. 

Затем, не отрывая взгляд от Малвэйла, он, наконец, заговорил: 

— Разве ты ничего не почувствовал, когда мы проходили мимо ворот? 

—Нет, господин. 

Такое уже случалось, и не раз. Нестир гораздо лучше ощущал присутствие сил, которые я, слава Императору, не мог различить совершенно. Тем не менее, господин выглядел озадаченным, узнав, что я ничего не почувствовал. 

—Даже желания убежать? 

—Нет. 

—Понятно. 

Больше он не сказал ничего, и вскоре удалился в свои покои. 

— Мне нужно кое-что выяснить в Адептус Администратум, — заявил Нестир на следующее утро. Он не сообщал никаких подробностей и не обсуждал то происшествие у ворот Малвэйла. Спрашивать я не смел. 

— Оставайся здесь, — приказал он. — Дождись моего возвращения. 

— Могу я что-нибудь для вас сделать, пока ожидаю? 

— Нет. Нам нужно быть предельно осторожными теперь, и избегать любых поступков, даже самых незначительных, последствий которых мы не в состоянии предвидеть. 

— А это возможно? — поинтересовался я. 

— Если бы. Но мы все-таки можем снизить вероятность ошибки по неосторожности. Я расскажу тебе больше, когда смогу. 

Я последовал его указу. Нестир вернулся к вечеру и выглядел угрюмо. 

— Здесь что-то не так, — подтвердил он. — И это связано с Малвэйлом. 

— Строки в этом тоже завязаны? — спросил я. 

— Сложно сказать. Куда ни глянь, данные отсутствуют. В чем я точно не сомневаюсь, так это в существовании демонической угрозы. Но ее проявление едва уловимо, а тайны скрывают настолько тщательно, что даже само их существование трудно предсказать, не говоря уже о понимании их сути. 

— Что же нам делать? 

— Как я уже говорил, нам нужно быть еще осторожней, — Нестир снова повернулся к окну, на лице его читалась тревога. — Есть кое-что относительно Малвэйла, в чем мне необходимо убедиться. 

— Вы собираетесь отправиться туда? 

— Придется, рано или поздно. Думаю, пока мне не стоит переступать его порог. Но необходимость может возникнуть. 

—Если там так опасно, как же Леди Строк в нем живет? — спросил я. — Или это признак ее грехопадения? 

—Возможно. Она также может быть жертвой. Или… — Нестир удрученно вздохнул. — Я столько всего не знаю, но должен узнать. 

Он открыл свой ящик с экипировкой и начал вооружаться. Я последовал было его примеру, но он меня остановил. 

— Мне нужно идти одному, — сказал он. — Жди здесь. 

—С тех пор, как мы прилетели сюда, я еще ничем не смог послужить вам, господин. 

Пока я сидел в ожидании, я начистил и подготовил его оружие и бронежилет – больше от меня не было никакого толку. Мне казалось, что я подведу его, если и в этот раз стану бездействовать. 

—Когда я почувствую, что мне нужна твоя помощь, я обращусь за ней, — ответил он. — А пока имей терпение. 

Он ушел. Я наблюдал из окна, как он прошел по улице и затем исчез из виду в направлении Малвэйла. Когда опустилась ночь, я все еще ждал у этого окна, уставившись во тьму, пытаясь разглядеть, не вернулся ли мой господин. Я подсчитал, сколько времени потребовалось бы ему, чтобы дойти до стены поместья. Говорил себе, что Нестиру нужен как минимум час, прежде чем он отправится назад. Затем настала пора ему возвращаться. 

Было уже за полночь, когда я начал недоумевать. Еще через пару часов я забеспокоился. Я ждал и ждал, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Перед самым рассветом я попытался уснуть, но меня разбудил кошмар, содержания которого я не помню. Лишь ощущение, что кто-то следил, а потом гнался за мной. 

Нестир к тому времени так и не вернулся, как впрочем, и утром. Я метался по комнате, из-за тревоги и нетерпения мне казалось, что время ползет. К полудню я не сомневался, что с ним что-то произошло. Я покинул башню, ослушавшись приказа, и направился на север. У меня не было ни четкого плана, ни надежды. Когда мне оставалось менее квартала до стены у подножия холма Малвэйла, я остановился. Был разгар рабочей смены, и вокруг почти никого не было. Перед воротами у меня бы не получилось затеряться среди толпы. Нестир призывал к осторожности, я же действовал безрассудно. 

Я повернул назад. Снова оказавшись на нашей базе, я увидел, что ящик господина исчез. Должно быть, он приходил, пока меня не было. Волна облегчения, охватившая меня, была сильней стыда за нарушенный приказ. Я остался ждать с легким сердцем. 

Но затем опять наступила ночь, а господин так и не появился. Я обошел наши покои, пытаясь отыскать записку или хоть что-нибудь, что прояснило бы мои дальнейшие действия. Но ничего не нашел. 

В самом деле, ''абсолютно ничего''. Исчез не только его ящик, но и все его вещи. Не осталось ни намека на то, что кто-то помимо меня бывал в этих покоях. 

Мы ни разу не разговаривали со служителями Инквизиции с нижних этажей. Их роль заключалась в том, чтобы придать башне неприметный вид. При обычных обстоятельствах, их круг обязанностей ограничивался этим. Но я решил, что обстоятельства вышли далеко за пределы обычных. Я спустился вниз и поговорил с каждой группой по очереди. 

Никто не видел, чтобы Нестир появлялся в мое отсутствие. Но еще тревожнее то, что никто из служащих не мог вспомнить, что вообще его видел. Продолжив расспрашивать, я выяснил, что у них имелись лишь смутные воспоминания даже о том, когда я сам выходил и возвращался.
У меня не осталось ничего, чтобы доказать что Нестир когда-либо существовал. 

— Как и теперь, — прервала его Кэлстром. Она просмотрела ленту пергамента, которую только что выдал серво-череп. — Я расширила параметры запроса по вашему господину. И ничего не нашла. 

— Я и не жду, что найдете, — ответил Грантиас. Из вещей в штабе оставались лишь мои немногочисленные пожитки, а способа связаться с Инквизицией у меня не было. Мои попытки доложить о случившемся после отлета с Солуса оказались безуспешны. О моем господине никто никогда не слышал. Мне повезло, что я носил отличительные знаки служителя Инквизиции - по крайней мере, было ясно, что я не лгу о том, кто я. Меня удерживали на Риксе и проводили допросы. В конце концов, они решили, что у меня были бредовые идеи о нарушении субординации. Герод Нестир вышел в ночь на Солусе и напрочь сгинул. 

— Итак, вам совершенно нечем подтвердить свои слова, — Кэлстром была обязана отнестись к услышанному с недоверием. С другой стороны, она не могла придумать, зачем старому проповеднику ее обманывать. Она не знала, во что ей труднее поверить — в рассказ Грантиаса, или в то, что последним желанием умирающего старика было сплести для инквизитора паутину лжи. 

— Кое-что у меня есть, — сказал Грантиас. 

— Покажите. 

— Прежде нужно еще кое-то разъяснить, — старик продолжил свой рассказ. 

Я оказался в ловушке бездействия. У меня не было представления, что мне делать, но и сидеть в штабе сложа руки, я тоже не мог. Я снова вышагивал из угла в угол, моля Императора указать мне путь. Я обдумывал, стоит ли мне войти в контакт с Монтфорами. Им было известно, что мы здесь. Они отправили сообщение непосредственно моему господину. Но сомнения Нестира на их счет удерживали меня. Как мне тогда казалось, это они были в ответе за его исчезновение. Если обличительные письма отправили они, то обставить все так, будто Строки похитили инквизитора, могло оказаться эффективным способом очернить соперников. 

Позже я осознал, насколько ошибочны были мои суждения. Уничтожать все упоминания о существовании Нестира, если это и было возможным, никак не могло играть на руку Монтфорам. Но разум мой был в смятении. Я почти поддался панике. 

Каждый раз, проходя мимо окна, я бросал взгляд в сторону Малвэйла. Во тьме невозможно было разглядеть очертания холма, но я знал, что он там. И мне казалось, что особняк тоже знал, где я. Я ощущал его присутствие, его взгляд на себе. Он хранил тайну исчезновения моего господина. Дразнил меня этим знанием. 

Я говорил себе не поддаваться искушению, и что никто не зовет меня туда. Если бы я пошел по следу Нестира, то ничего бы этим не добился. Я не инквизитор, и у меня не было ни навыков, ни оружия. 

Много раз я повторял себе эти слова, и это была чистая правда. Но вскоре я вновь оказался на улице, держа путь на север. До сих пор не припоминаю, чтобы я решил отправиться к Малвэйлу. Помню только, что находился в штабе, а потом вдруг оказался в зоне мануфакторума. Должно быть, я прошагал несколько миль в состоянии транса. Когда я осознал свои действия, я сбавил ход, но не остановился. Необходимость выяснить, что же произошло, призывала меня. 

И призывало что-то еще. Теперь я в этом не сомневаюсь. Тогда оно внушало мне страх. 

Трубы заводов извергали пламя в ночное небо. Дорога, по которой я шел, вела между двумя остановленными комплексами. По обе стороны от меня в громадах из стали и феррокрита стояла тишина. То были призраки мертвецов. Призрак, поджидавший на вершине холма, был иной природы. Когда мы с Нестиром оказались рядом с ним, я не смог его почувствовать. Но в тот момент страх еще не коснулся моей души. Я не мог описать, что ждало меня там, но я знал, что оно существует. 

Пятидесятифутовые ворота, разумеется, были закрыты. Они охраняли земли Малвэйла от незваных гостей. Я почувствовал облегчение – на территорию мне заходить не придется. 

Я заглянул между прутьями ворот. Красные люмосферы заливали тусклым светом те рабочие площадки, что еще функционировали, но были остановлены на ночь. Каверны чернели, словно зевающая во все пасти тьма. На фоне диска Люктуса вырисовывалась вершина холма и зловещие очертания Малвэйла. Одно единственное окошко светилось на верхнем этаже особняка, словно глядевший на меня холодный глаз. 

Я содрогнулся. «Не на что здесь смотреть, — уговаривал я себя. — Нечего здесь делать. Нужно уходить». 

Не двинувшись с места, я стоял, удерживаемый хищным взглядом. Но даже тогда я не мог утверждать, что ощущал присутствие. Особняк казался мне зловещим, как может казаться любая угроза. Я знал, что в нем наверняка таится опасность, потому что так считал мой господин. 

Я все еще не мог пошевелиться. Как будто мне предстояло выполнить здесь какое-то поручение, и я не мог уйти, пока не закончу дело. 

Но что я мог предпринять? Ворота были закрыты, и попасть на территорию было невозможно. А если б и удалось, я все равно не знал, что мне там делать. 

С трудом оторвав взгляд от Малвэйла, я на шаг отступил от ворот. В тот же миг я заметил слабый отблеск на дороге, ведущей на холм. Что-то лежало на самой границе пятна красного света, окружавшего ближайшую шахту. Прищурившись, я попытался рассмотреть этот предмет. 

Раздался громкий щелчок, и с металлическим скрежетом сворки ворот приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться.
Во рту у меня пересохло. Я развернулся. Входить я не собирался. 

Но мой господин исчез, а идти мне было некуда. После всего, что он для меня сделал и кем был, я не мог не попытаться выяснить, что с ним произошло.
В моей жизни было мало случаев, когда я совершал что-то по-настоящему храброе. Мне известна моя репутация здесь, и, к сожалению, не могу сказать, что она заслужена. Я хорошо знаю себя и страх, что живет в моей душе. Я не храбрец. Но все же считаю, что той ночью я проявил смелость, когда вернулся к воротам и прошел через них. Я также проявил вопиющую глупость. Эти качества отнюдь не исключают друг друга. 

Я двинулся вперед по дороге. Скрип гравия под ногами казался мне оглушительным. Мне было трудно сглотнуть. Не отрывая взгляд от предмета на земле, я подошел поближе и узнал в нем инквизиторский значок Нестира. Череп из литеры I безучастно воззрился на меня. Да простит меня Император, но значок казался таким ничтожным и беспомощным. Больше не походил на символ безграничной власти. 

Я поднял его, протер от грязи и положил в карман. Затем огляделся. Итак, Нестир прошел по этой дороге. Мне хотелось окликнуть его, но вместо этого я сделал еще несколько шагов вперед. Я впился взглядом во тьму, в поисках еще какой-нибудь зацепки. 

Ночь стояла тихая, поэтому порыв ветра, ударивший в спину, оказался неприятным сюрпризом. Он длился всего несколько секунд, но успел потревожить какой-то силуэт на земле впереди меня. Что-то еле заметно шевельнулось. Сперва я решил, что это, возможно, кусок брезента перенесло ветром с рабочей площадки. Но силуэт имел некоторую форму. Будто кивал мне, подзывая. 

Он находился за границей освещения, и мне пришлось идти медленно. Люктус заливал землю холодным светом, но тень Малвэйла протянулась до самого подножья холма. Я едва разбирал, куда иду. Колышущийся силуэт был призрачной фигурой на призрачной дороге, тенью среди теней. 

Подойдя к нему, я наклонился, чтобы получше разглядеть. 

Пальто Нестира. 

И затем, наконец, я почувствовал. Ощутил это присутствие. Что-то ''в самом деле'' поджидало меня здесь, и это не было плодом моей фантазии. Оно заманивало меня, подкидывая одну за другой вещи моего господина. Подводило меня все ближе к Малвэйлу, чтобы затем расправиться со мной. 

Огромное и всеведущее, оно таилось во тьме, разинув пасть в ожидании своей последней добычи. 

Ночь была напряженной, как сведенная мышца. 

Что-то вот-вот пошевелится. Что-то вот-вот явит себя. 

Я бросился бежать. Не оборачиваясь. Я несся, завывая от ужаса. Мысли о господине улетучились из моей головы, все до последней. Во мне не осталось ничего кроме инстинктивного порыва к бегству. 

Нечто огромное начало возникать у меня за спиной. Хоть я едва мог дышать, я закричал, потому что услышать то, что прорывалось в этот мир было бы еще хуже. Я кричал, и мои крики тонули в бездне ночи. Ничто не в силах было мне помочь, ведь я был не один. 

Император был ко мне милостив, потому как я сумел добежать до ворот и протиснуться сквозь уже закрывающиеся створки. Они с грохотом сомкнулись за моей спиной, словно опустилась могильная плита. 

Я бежал, не останавливаясь, пока не рухнул у стены мануфакторума. Легкие жадно втягивали воздух. Меня стошнило. Я поднялся и, пошатываясь, побежал дальше. Меня подгонял страх что тварь, возникшая в ту ночь в Малвэйле, преследует меня. 

Я бежал, не оглядываясь. Потому что хуже всего было бы увидеть ее... 

— По правде говоря, я никогда не переставал бежать, — признался Грантиас. — Я сбежал с Солуса, а когда перестал быть интересен Инквизции на Риксе, сбежал и оттуда тоже. Но я все еще оставался слишком близко к Малвэйлу. Мое бегство привело меня в ряды Адептус Минесторум, где я надеялся укрыться щитом веры. Я бежал сюда, на другой конец Империума, чтобы оказаться как можно дальше от Малвэйла. И всю свою жизнь, что я провел здесь, я был готов сорваться с места, как только почувствую, что ужас настигает меня, — он помолчал, хрипло и тяжело дыша. — Теперь, наконец, я могу успокоиться. Конец мой близок, и за это я благодарен. Надеюсь, что скоро я окажусь подле Императора, хоть и боюсь, что недостоин этого. Вот почему мне нужно было поговорить с вами. Я не мог умереть, не рассказав, что произошло на Солусе. Не знаю, можно ли хоть что-нибудь сделать, но нельзя позволить этому остаться в тишине. 

Старик посмотрел на Кэлстром и серво-череп с мольбой во взгляде. 

— Вы это записали? Все, что я рассказал? 

— Да. Каждое слово этого бреда. Вы говорили, есть доказательство? 

— То, что может подтвердить некоторые мои слова. Оно на алтаре. 

Пройдя в другой конец кельи, Эвения увидела маленькую шкатулку на подставке под крылатым черепом. Открыв ее, она обнаружила внутри значок Инквизиции. 

— Это подтверждает вашу связь с орденом, — сказала она. 

— Но это уже о чем-то говорит, — ответил старик. — О том… 

Снаружи взревел ветер. Доски на окне задребезжали, будто их скребли когтями. Грантиас съежился от страха. 

— Нет… — шептал он. — Пожалуйста… Пожалуйста… 

В другом конце здания раздался грохот, как будто кто-то тараном выбил дверь. Кэлстром выскочила из кельи, держа наготове плазмопистолет. Служитель Грантиаса был уже там и таращился на дверь огромными от страха глазами. Дверь оставалась невредима. 

От вопля, донесшегося из кельи, у Кэлстром застыла кровь. В нем слышалась боль и то, как проведенная в страхе жизнь внезапно достигла своего апофеоза. Еще страшнее оказался заглушивший его рев, от которого содрогнулся весь пресвитерий. Содрогнулась и душа Эвении. Ей потребовалась вся стойкость, развитая за годы тренировок, чтобы развернуться и побежать обратно к проповеднику. 

И крик и рев затихли прежде, чем она успела вернуться. Тишина, в которую вошла Кэлстром, была еще хуже. Все вокруг казалось умиротворенным. Доски на заколоченном окне оставались нетронуты, но серво-череп был разбит и валялся на полу, а записи уничтожены. Шкатулка, в которой хранился значок, оказалась пуста. 

Как и кровать старика. Грантиас исчез. Его крик эхом отдавался в памяти Кэлстром — последний отзвук, оборвавшийся в тишине, которая, после стольких лет, наконец, нашла свою жертву.

[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Инквизиция]]