Warpopedia - Вклад участника [ru]

Вермильон / Vermilion (рассказ)

2019-10-22T20:18:12Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover17.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Бен Каунтер / Ben Counter
|Переводчик =Йорик
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Hammer and Bolter 17
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2012
}}

Как и многие разумные ксеносы, существо имело гуманоидный облик, но всё сходство с человеком ограничивалось четырьмя конечностями и головой. Внутренние слои кожи светились, а внешние образовывали складки и гребни на передней части тела и головы. С задней стороны туловища и конечностей свисали тысячи полуметровых ресничек, дрожащих щупалец, которые, предположительно, несли чужака по океанам родного мира сродни ложноножкам одноклеточных терранских организмов. Странную шишковатую кожу покрывали сотни жабр, а дыхание газом обеспечивали два пульсирующих воздушных мешка в глотке.

У существа не было глаз. Информация об окружающей среде поступала через углубления на руках и ногах, впитывающие запахи. Поэтому ксенос точно знал, что происходит. Знал, что он пленник.

Имперские Кулаки связали его у десантной капсулы, что стояла в центре разбитой равнины кристаллов, отражавших розовое солнце миллионами расколотых граней. От следов пуль исходили многоцветные брызги света, преломляющиеся вновь в полупрозрачных лужах ещё не высохшей крови.

Несколько других десантных капсул в красно-жёлтых цветах Имперских Кулаков ещё тлели. Двадцать космодесантников ударной группы собрались вокруг места высадки, настороженно оглядываясь.

Невдалеке находился заваленный трупами ксеносов и людей аванпост полевых исследований Ордо Ксенос. Смотровая башня из металла и плит вздымалась над станцией, глубоко погруженной в кристаллическую поверхность. Её двери были сорваны с петель, а вокруг выжженного входа лежало множество тел. Техносанитаров в комбезах вытащили и зарезали на кристальной равнине. Орудийные сервиторы застрелили десятки ксеносов – один всё ещё катался туда-сюда, целясь из автоматов.

– Мы опоздали, – сказал сержант Ктесифон. Два его боевых брата вытаскивали тела из аванпоста и складывали вместе. Ещё двое стаскивали для сожжения мёртвых чужаков. – Скаут Немейдос докладывает, что внутри не осталось никого живого.

– Кармилла хранила живого ксеноса? – спросил библиарий Деифоб, действующий командир.

– Похоже, что нет, – ответил сержант. – Отделение Немейдоса проведёт полную проверку, но, похоже, там только образцы тканей, а не целые организмы.

Библиарий опустился на колени рядом с телом женщины, чьи длинные светлые волосы наполовину сгорели. На ней была панцирная броня, специально подогнанная под стройную фигуру и украшенную стилизованным знаком Инквизиции. Один глаз заменял удивительно сложный бионический имплантат, многогранный и очевидно контролируемый замысловатым часовым механизмом. Должно быть, при жизни это выглядела поразительно.

– Нужно доставить тело в апотекарион, – сказал Деифоб. – Некоторые инквизиторы прячут в телах инфохранилища. В затылке или у основания позвоночника. Возможно, она сохранила результаты исследования.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – поинтересовался Ктесифон.

Библиарий снял латную перчатку и поднёс руку к лицу мёртвой Кармиллы. Он закрыл глаза и сконцентрировался на миг.

– Тело еще теплое. Иногда остаются частицы сознания, но не здесь. Её больше нет. Вообще.

Другие трупы принадлежали исследователям Ордо Ксенос. У большинства наблюдались различного рода аугментации – бионический глаз или заметный на бритой голове черепной имплантат. Руки многих покрывал теплозащитный керамит, чтобы было проще удерживать опасные образцы. Судя по ранам, орудиями смерти послужили клинки и стрелковое оружие.

– Ксеносы нанесли быстрый удар, – продолжил Деифоб. – Не надо быть псайкером, чтобы это понять. Мы прибыли через час после получения сигнала тревоги, но битва уже закончилась.

– А как чужаки вообще узнали, что она здесь? – спросил Ктесифон.

Деифоб покосился на закрытую десантную капсулу.

– Там меня ждёт эта тайна.

Чужака связали, словно жертву на примитивном мире. Каждую конечность зафиксировали у столба, вбитого в кристальную землю. Привязали и голову, так что чужак не мог отвернуться, когда над ним навис библиарий Имперских Кулаков. Розовое солнце светило прямо в лицо ксеноса.

Отделение Ктесифона окружило чужака с болтерами наизготовку.

– Эти безбожные твари вырезали всю личную свиту инквизитора, – сказал сержант. – При первых признаках опасности каждый должен всадить в туловище чужака по два болта.

– Не думаю, что это будет необходимо, – возразил Деифоб, опускаясь на колени рядом с чужаком. – Но казните его, если я отдам приказ.

– Пусть Император пошлет тебе удачу, – улыбнулся сержант.

– Первым делом в библиариуме ордена нас учат, что удачи нет, – проворчал Деифоб. Он снял правую латницу и прижал руку ко лбу чужака. Для существ гуманоидного типа характерной чертой было наличие мозга в той части тела, которая служила им головой. Библиарий ощутил твёрдый череп под слоями жёсткой пористой кожи.

Он закрыл глаза и позволил разуму ускользнуть от чувственного восприятия, представив, что сознание утекает к мозжечку, где сохранились инстинкты человека, не до конца удалённые обучением космодесантника.

Он представил чёрный океан, терзаемый штормами и бесконечно глубокий. Библиарий словно упал с палубы корабля и погрузился в бушующие воды. Реальные ощущения – тихий вой ветра на кристальных равнинах, запах порохового дыма и засохшей крови, облегающая тело броня – отдалялись и исчезали в жидкой тьме.

Здесь в холодном мраке таились странные вещи, как и в нижних пределах настоящего океана. То были блудные мысли, инстинкты, игнорируемые космодесантником, и случайные выбросы псайкерского разума. Части самого себя, от которых избавился Деифоб. Космодесантников гипнопрограмировали не ведать страха, но это не означало, что они были лишены его, и именно здесь притаился изгнанный хищник трусости. Там были и заботы нормальных людей, на которые у библиария не оставалось времени – целая гора мелких тревог и раздумий, что властвовали в разуме человека. Когда-то у Деифоба была семья, и тут остались игнорируемые воином воспоминания. Та жизнь оборвалась ещё в юности, когда мальчик умер, а на его месте создали космодесантника.

Деифоб погрузился к самому подножию разума, фундаменту, откуда проистекали все его мысли и способности. Здесь за годы медитаций и обучения он воздвиг крепость, откуда мог проводить психические операции.

Библиарию не нужно было представлять твердыню разума, ведь он воздвиг её в таких чётких деталях, что цитадель поднялась сама собой. Командным центром был величественный круглый зал с троном, откуда обозревалась вся крепость и откуда сотни дверей вели в разные ментальные просторы. В оружейной твердыни лежали десятки комплектов доспехов и бесчисленное оружие – знакомые реликвии из прошлого ордена, которыми Деифоб мог вооружиться, когда начинал ментальный допрос с пристрастием. Вглубь скалы уходили ряды тюремных камер, где содержались определённые воспоминания – слишком важные, чтобы забыть, но слишком опасные, чтобы выпускать их на волю.

Деифоб сгустился в командном центре, сидя на троне. Ментальное творение выглядело почти так же, как и настоящий библиарий, разве что доспех почище, да лицо помоложе. Таким был Деифоб, когда строил это место.

Снаружи крепости, за пределами разума библиария, находилось сознание чужака. Враждебная территория, на которую собирался вторгнуться Деифоб. Каждая дверь вела к разным аспектам разума, чем он мог воспользоваться в поисках тайн врага. У человека было бы то же базовое строение, что и у самого библиария. Деифоб хорошо в этом разбирался, чем и пользовался, создавая из разума место, где он мог искать и бороться. Но сознание чужака был совсем иным. Существовали психически токсичные ксеносы, чьи разумы сочились ментальным ядом. Допросы влекли за собой риск оказаться в подобном пси-капкане.

Деифоб выбрал дверь. Она открылась, но снаружи оказалась видна лишь тьма. Откуда-то доносилось жужжание и гул – так разум библиария интерпретировал помехи поверхностных мыслей чужака. Быть может, так звучал страх.

Деифоб прыгнул в дверь. Он создал себе пылающие крылья, чтобы летать, и облачился в покрытую тяжёлой позолотой абордажную броню, которую видел на «Фаланге».

И врезался в стену удушливого бедлама. Безумия. Бесформенного и непокорного. Чуждого.

Деифоб боролся за сохранение своёго самосознания. Оно могло распасться в хаосе и оставить его блуждать в виде неразумной бесчувственной частицы. Библиарий мог никогда не найти пути обратно. Он заставил свой доспех стать крепче и тяжелее, наслаивая пластины брони, пока тот не перестал напоминать что-нибудь когда-либо носимое космодесантниками. Он представил, как падают якоря, находя опору в трясине, чтобы удержать библиария на месте.

Теперь он был похож скорее не на человека, а на линкор, космическую машину войны. Деифоб ухватился за идею, и его бронированный нос встретил ветра бесформенной материи. Якоря крепко держались.

Библиарий открыл огонь из пушек линкора и расчистил зону вокруг. Теперь она больше напоминала космическую пустоту.

Затем библиарий взял разум чужака и сотворил из него планеты и астероиды, дрейфующие вокруг, словно в полной молодых небесных тел внутренней солнечной системе. Деифоб решил, что ещё недостаточно контролирует ситуацию, чтобы призвать звезду, поэтому омыл систему суровым жёлто-белым свечением из ниоткуда. Не идеально, но сойдёт.

Библиарий стоял на якоре, сканируя чуждую туманность, что сияла всеми цветами. Где-то там таилось нечто полезное, какая-то схожая часть между разумами чужака и человека.

Его звездолёту пришлось туго. Космические ветра ободрали позолоту и открыли покрытую вмятинами сталь. Корпус начал распадаться. Деифоб чувствовал, что теряет орбиту, а свет туманности и звёзд странно изгибается – силы непонятного космоса боролись с захватчиком.

Деифоб позволил двери вновь возникнуть позади и покинул пустоту. Он вновь сгустился в тронном зале крепости, разрешив сознанию вернуться в знакомый облик Имперского Кулака. Дверь закрылась, но теперь в ней виднелось окно, показывающее пустоту, которую библиарий создал из бесформенной массы. Он запер дверь серебряным ключом, чтобы закрыть ментальное творение в памяти, сохранить и использовать позднее.

Библиарий поднял руку. Его доспех, как и корпус корабля, ободрало и опалило. Между пластинами латных перчаток виднелись чистые кости пальцев.

Поднимаясь обратно к поверхности, Деифоб позволил крепости ускользнуть камень за камнем.

Тела горели, дым обесцветил небо на мили вокруг. Оно отражалось в кристаллах, поэтому даже они казались грязными.

Выходя из десантной капсулы, Деифоб смотрел на груду трупов. Уже мало в чём можно было узнать человека или сородичей чужака, который всё ещё лежал связанным внутри капсулы.

– Библиарий! – заговорил сержант Ктесифон, надзиравший за сожжением. – Мы готовы к отлёту. Для нас на этом мире ничего не осталось.

– У инквизитора Кармиллы что-нибудь нашлось?

– Похоже, что нет, – ответил сержант. – У неё обнаружили имплант с хранилищем информации, но там лишь инструкции по передаче астропатического смертного кода в случае обнаружения тела. Мы положили её в шаттл. Возможно, апотекарий сможет узнать больше, но я нутром чую, что вряд ли у него что-нибудь выйдет.

– Тогда тащи туда же ксеноса, – сказал Деифоб. – Мы вернёмся на орбиту через час.

– Ну как там?

– Чуждо. Я смог лишь занять плацдарм.

– Он тебе ответит.

– Ах, но ответит на что? Даже самый одарённый псайкер не может обыскать всё содержимое разума. Часто самой большой проблемой являются не ответы.

– Тебе нужно знать, о чём спросить, – улыбнулся Ктесифон.

– Вот именно, брат мой! Чужак сохранит все тайны, если я не буду знать, где искать. Конечно, начну с обычных вопросов. Что он такое. Что он здесь делал. Воспоминаний о битве. Но есть один вопрос, на который я очень хочу получить ответ, но боюсь, что его-то чужак будет охранять упорней всего.

Теперь на костёр смотрели и Деифоб, и Ктесифон. Ветер уносил пепел. Скоро останутся лишь крошечные белые угольки, и к тому времени Имперские Кулаки уже покинут эту одинокую планету.

– Почему выжил только чужак? – спросил сержант.

– И это правильный вопрос, брат, – кивнул библиарий. – Посади его в клетку в шаттле. Я продолжу в зале Перчатки Боли.

Ударная группа Имперских Кулаков сделала своё дело и села на корабли. Над ними в свете звезды солнца выделялись яркие серебристые очертания «Судьбы Сталинваста». С рёвом двигателей космодесантники покинули безымянный мир.

Всюду в глубине леса бурлила жизнь. По широким мокрым листьям с плеском неслись существа, похожие на насекомых, но с чешуёй и стремительностью мысли теплокровных. Земля была живой, ползучей массой склизких амёб, пробирающихся через чёрную глину. В воздухе облака похожих на жгуты существ плыли по ветру, прежде чем спикировать и выпить кровь из всего, к чему прикоснутся. Сам воздух был живым, и микроскопические паразиты боролись за право первыми проникнуть в кровь Деифоба.

Библиарий с трудом пробирался через всё более густую растительность. Она цеплялась за Деифоба, пыталась утянуть его в топь. Хлюпанье доходившей до пояса грязи походило на скрежет голодных челюстей.

Впереди во мраке рассыпались исполинские остатки какого-то города ксеносов. Здания словно не строили, а растили, придавая им величественные биологические формы, ныне разбитые и поверженные корнями. Над библиарием сквозь густой подлесок проглядывали очертания чего-то, что могло быть лицом, а может опаляемой солнечными ветрами луной. Огромные каменные лестницы вели в никуда. А ведь когда-то это величественное зрелище могло убедить человека, что живущие в городе чужаки являются богами.

– И что мы можем из этого заключить? – спросил Деифоб. Его самосознание приняло облик скаута Имперских Кулаков – в более лёгкой броне было сложнее увязнуть в трясине или застрять. Боевым ножом библиарий рассекал и пилил густые заросли, прокладывая себе путь вперёд.

– Падение, – продолжил он. Казалось, что Деифоб говорил сам с собой, но в крепости его разума слова записывались на табличках, чтобы их можно было сохранить вместе с другими важными воспоминаниями. – Когда-то существовала империя, но её больше нет. Однако это не значит, что ксеносы слабы. Они знали цивилизацию и утратили её, что не всегда делают невольно. Империя пала, но ксеносы не пытались её восстановить. Чем бы они сейчас не являлись, чужаки сами выбрали этот путь.

Внезапно земля под ногами поддалась, и Деифоб пошатнулся. Вокруг засверкал кислотный свет. В бурлящем оранжевом небе возник занимающий почти его треть красный гигант.

Прямо через джунгли шла тропа, словно выжженная лазером с орбиты. Земля там была сухой и твёрдой, так непохожей на топь. Библиарий оглядел тропу вдоль и поперёк, но её конец терялся вдали.

– Это первый мир, который показал мне разум чужака, – продолжил он. – Не пустошь, служащая преградой, но полные жизни джунгли. Его разум бурлит. Ксенос разумен, но, возможно, не полностью контролирует своё сознание. В нём могут быть места, о которых не знает сам чужак. Но особый интерес представляет сама тропа. Это означает...

Деифоб замер на полуслове. Замеченное уголком глаза движение не могло быть совершено насекомым или хищником. Оно было слишком намеренным, слишком рассчитанным. Человеческим.

Библиарий крутанулся, выхватывая болт-пистолет. Перед ним стояла инквизитор Кармилла.

Вот только это было невозможно. Кармилла погибла. Но сходство есть. Глаза были немного неправильными, поскольку их блеск не имел следов человеческих эмоций, но они испускали свет, череп инквизитора словно горел изнутри. Из-за слишком многих сочленений пальцы не сгибались правильно, поэтому сжимавшая рукоять украшенной силовой рапиры рука больше напоминала обвившее добычу щупальце.

Кармилла сделала выпад. Деифоб отбил рапиру собственным клинком, но затем силовое поле разрядилось с треском выстрела, и нож в его руках раскололся.

Библиарий ударил плечом в диафрагму инквизитора. Она пошатнулась на пятках, но устояла.

– Кто ты? – зарычал Деифоб.

– Ксенос внутри периметра бета! – задыхаясь, сказала Кармилла. Она обращалась явно не к библиарию, но к кому-то, кого здесь не было.

Деифоб ударил разбитым ножом инквизитора в живот. Клинок нашёл шов в её бронежилете и погрузился в брюшную полость.

Неправильные ощущения. Космодесантник хорошо помнил, что чувствовал, когда нож рассекал кожу и органы, задевал рёбра и позвоночник. Но Кармилла была больше похожа на цельную массу, пористую и многослойную. Крови было недостаточно. Совсем недостаточно.

Деифоб перебросил инквизитора через плечо, а затем рубанул по пояснице, ещё сильнее изуродовав тело.

На лице Кармиллы не отразилось боли. Она выглядела скорее разгневанной, словно рана явилась оскорблением.

– Открыть оружейную! Занять боевые посты и отбросить их! Не пускайте чужаков в анатомический театр!

Она вновь сделала выпад. Рука двигалась неправильно. Локоть согнулся не в ту сторону, плечо развернулось и образовало лишнее сочленение, что позволило рапире обойти блок Деифоба. Остриё вонзилось между рёбрами и пронзило библиария насквозь.

Боль была настоящей. Деифоб пытался вдохнуть, и это лишь сильнее разрывало два лёгких. Силовое поле прожгло плоть и органы. Красные вспышки замелькали перед глазами, когда разорвалось одно сердце, и нервная система погрузилась в шок.

Но он не был мёртв. Всё это лишь иллюзия. Он не космодесантник, а ментальное творение, психически спроецированное в разум чужака.

На миг эта мысль прервала боль. Деифоб ещё долю секунды смог двигаться, смог действовать.

Эту долю секунды он потратил, чтобы вонзить боевой нож в шею Кармиллы, а затем повернул клинок. Голова слетела с плеч, открыв рваное месиво серобурого вещества, похожего на плоть самого ксеноса.

Инквизитор – точнее не инквизитор, а представление чужака о людях – рухнул на землю. Деифоб посмотрел на небо и увидел, что оно побелело. Кровь капала из его глаз, а мир вокруг терял краски. Он терял и форму, ведь лишь сила воли самого Деифоба обеспечивала сходство с джунглями.

Библиарий рухнул на колени. Проекцию придётся оставить. В этот раз ксенос был готов, но он узнал достаточно.

Джунгли рассыпались, а Деифоба тащило сквозь ледяной океан, пока его образ распадался на миллионы осколков света.

В апотекарионе «Судьбы Сталинваста» было холодно и мрачно. Здесь испустили последний вздох многие боевые братья, чьи имена вырезали на стенах. В этом крыле помещения находился зал Перчатки Боли, и несколько устройств, похожих на разбитые пополам гипсовые слепки человека с электрическими схемами внутри, были выстроены рядами к центру комнаты. Перчатка Боли для всех была пыточным устройством, но для Имперских Кулаков служила традиционным средством выражения силы тела и разума, вдохновлённым примером самого Дорна.

Библиарий сидел рядом с автохирургом, на котором лежал повязанный по рукам и ногам чужак. Ксенос пребывал в коме, выглядел мёртвым на сенсорах устройства, но Деифоб видел, что разум ещё жив.

– Библиарий, – окликнул его сержант Ктесифон, стоявший в дверях. – Ты очнулся.

– Брат, ты так проницателен, – ответил Деифоб. Он заметил, что по лицу течёт пот, а ладонь всё ещё висит над черепом ксеноса. Библиарий убрал руку и натянул латницу. – Сколько ты здесь простоял?

– Достаточно долго, чтобы понять, что ксенос борется.

– Так и есть, – кивнул Деифоб, – но есть и путь.

– Путь? Он что-то значит?

– Всё здесь что-то да значит, – библиарий встал. Тело болело, должно быть напряглись все мускулы. – Есть новости?

– Технодесантник Круссе нашёл кое что-то в датамедиуме с тела Кармиллы.

– И?

– Оно было скрыто, но так, чтобы можно было найти во время стандартного имперского техносеанса. Одно слово.

– И?

– Вермильон, – сказал Ктесифон.

Деифоб задумался.

– Вермильон... – повторил он, словно ища в звучании скрытый смысл. – Больше ничего?

– Больше ничего.

– Сколько осталось до Беати Магнис?

– Дней пять – так говорят матросы.

– Времени хватит. – Деифоб посмотрел вниз, на чужака. Мерзость, как и любой ксенос, но в почти человеческих пропорциях этого было нечто особенно отвратительное. – Они знают о нас и то, как мы выглядим, но совершенно не представляют нашей анатомии. Вероятно Кармилла стала первым встреченным ими человеком.

– Они представляют опасность?

– Надеюсь, что не такую, как мы представляем для них.

Деифоб пробирался по глубокому ущелью в груде трупов размером с гору. Вдали вздымались другие пики – целая грозная гряда словно тянулась к бурлящим пурпурно-чёрным небесам. То были тела чужаков – таких же, как ксенос, чей разум сейчас бороздил библиарий. Все были разными – там другой оттенок серобурой кожи, тут иные черты лица.

Это зрелище точно не было частью воображения ксеноса, ведь Деифоб провёл достаточно допросов, чтобы научиться различать фантазии и память. Чужак видел это однажды, созерцал горы мёртвых сородичей, но проход не был частью воспоминаний. Для пересечения этой области разума ксеноса библиарий принял облик не космодесантника, но повидавшего многое миссионера – сухощавого странника, опирающегося на сучковатый посох. Он носил некогда белые одеяния Миссионарии Галаксиа, и каждый шаг отдавался дребезжанием мешка с припасами и снаряжением, позволяющим в любой глуши найти пропитание и укрытие.

Впереди, там, где заканчивался проход, вздымалась смотровая башня из обсидиана и нефрита – приземистая и гордо стоящая на пути ветра, завывавшего среди груд трупов чужаков. В двери из цельной чёрной глыбы была лишь одна прорезь на уровне глаз.

Деифоб постучал, и в прорези появились глаза. Человеческие глаза.

– Скажи слово, – раздался мужской голос.

– Вермильон.

Прошло несколько мгновений, и дверь распахнулась. Деифоб вошёл.

Внутри было куда теплее. Зал освещал размещённый в центре круглый очаг, а несколько санитаров заботились о раненых. По виду имперских гвардейцев.

Деифоб знал, что раны никогда не исцелятся, и работе медиков не будет конца. Они символизировали жертвы, на которые пошли ради того, чтобы поместить это место так глубоко в разум чужака, что без пути никто никогда не смог бы его найти.

Инквизитор Кармилла сидела у очага и мыла грязные повязки в деревянной бадье алой от крови воды. Она была одета не в формальный костюм инквизитора, а в длинный белый халат, уже покрывшийся кровью солдат. На поясе висел меч – не силовое оружие, но практичный инструмент воина. Волосы спадали на плечи. Деифоб заметил, что у Кармиллы отсутствовал бионический глаз. Вероятно, так она выглядела в молодости.

– Инквизитор, – заговорил Деифоб. – Я пришёл поговорить с тобой.

– Боюсь, что я не особо способна на беседы, – ответила она. – В конце концов, я ведь лишь её психическое творение, а не сама Кармилла. Я – та, какой она была в моменты неосторожности, и понимаю, что сходство велико, но кроме простых взаимодействий едва ли способна говорить вместо неё.

– В этом и нет нужды. Полагаю, что её псайкеры загрузили в тебя нужную мне информацию. Мне необходимо увидеть протоколы, которые встроили ксеносу.

– Разумеется, – кивнула Кармилла. Она встала и вытерла окровавленные руки тряпкой.

Из пола поднялись сверкающие глыбы чёрного кристалла.

НАБЛЮДАЙ, прочёл на одной Деифоб, – ЖДИ, ЗАСЛУЖИ ДОВЕРИЕ И ВЕРНИСЬ.

На другой: БУДЬ НЕМ О ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ.

БУДЬ ИМПЕРАТОРУ КАК РАБ – так гласила третья.

– Ясно, всё как я и подозревал, но уверенность лишней не бывает. Можешь ли ты поделиться знаниями о самом ксеносе?

– Да, – глаза Кармиллы скользнули от Деифоба куда-то вдаль. – Ксеносы представляют бытие как цикл, и это отразилось на их отношении к цивилизации. Когда их общество достигает предначертанного уровня сложности, чужаки предают города огню и регрессируют до примитивного состояния, затем опять создают цивилизацию, пока не наступает пора вновь её повергнуть. Сейчас начинается новый цикл, ксеносы приближаются к владению многими системами. Уровень угрозы вида будет расти, а реакция чужаков на контакт с Империумом непредсказуема, – она вновь посмотрела на библиария. – Это достаточно удовлетворительный ответ?

– Да, инквизитор.

– Тебе нужно что-то ещё?

– Нет. Я узнал всё, что хотел.

– Тогда иди с богом, – сказала Кармилла. – А мне нужно перевязать раны солдат.

В разбитом отроге Пика Скряги таился зал, полный ляписа и золота, освещаемый канделябром из черепов пилигримов. Вокруг великого трона в вечном преклонении склонились хоровые сервиторы.

Стоял мороз, так как мир находился слишком далеко от солнца, чтобы на нём нормально могли жить люди. Это помогало хранить его тайны, а если Инквизиция что и ценила, то секретность.

На троне восседал лорд-инквизитор Ворц из Ордо Ксенос в царской мантии, сделанной из сверкающей шкуры локсатля, и доспехах, вырезанных из костей десятка разнообразных чужаков. На морозном воздухе дыхание старого человека превращалось в пар.

Дознаватели и толкователи в алой униформе личной армии стояли по стойке смирно рядом с троном, но Ворц так притягивал взгляд, что с тем же успехом подчинённые могли бы быть в другом месте.

Деифоб кивнул в знак приветствия. Он стоял у подножия трона – места, специально предназначенного, чтобы вселить в наблюдателя чувство благоговения и превосходства инквизитора. Но библиарий не чувствовал этого. Позади сервы ордена катили тележку, к которой был привязан чужак.

– Лорд-инквизитор, – заговорил Деифоб, – у космодесантников из Имперских Кулаков оказалась общая задача с вашим Святым Ордосом. Мы привезли ксеноса, найденного в аванпосте инквизитора Кармиллы.

– Вижу, – кивнул Ворц. – Мы были огорчены вестью о смерти Кармиллы. Она была одним из самых многообещающих следователей на нашей службе, а позднее прославила своих коллег как инквизитор. О библиарий Деифоб, скажи нам, как она умерла?

– В бою.

– Хоть что-то. Мои толкователи заберут чужака. На этом наши дела закончены, во имя...

– Это не просто ксенос. – Сказал Деифоб. Едва ли Ворц привык, чтобы его перебивали, но даже такой гордый человек знал, что с космодесантниками на это лучше закрыть глаза. – Я заглянул в его разум. Кармилла оставила информацию в хранилищах данных своего тела на случай, если она умрёт прежде, чем чужак выполнит свою задачу. Её псайкеры внедрили в разум существа набор команд, о которых оно не знало. Это шпион, лорд-инквизитор. Он запрограммирован собирать информацию о цивилизации чужаков и докладывать Империуму. Но родичи чужака выследили его, чтобы схватить, и в битве инквизитор погибла. Полагаю, что всё это вряд ли удивит лорда-инквизитора Ворца. Разве не твоя свита псайкеров представляет один из лучших источников информации в Империуме по вопросам разума чужаков? Разве не у тебя училась Кармилла?

Ворц задумался. На лицах его слуг отразилось тщательно скрытое беспокойство.

– Я бы поступил так же, – признал лорд-инквизитор. – Эти существа собираются в банды наёмников вокруг Звёзд Упырей. Кармилла стремилась выяснить, какую опасность они представляют для Империума.

– Они презирают цивилизацию, – сказал библиарий. – Когда их культура становится слишком великой, чужаки сжигают всё дотла и начинают заново. Когда они смотрят на Империум, то их разумы наполняет нечто близкое к ненависти. Наблюдай за ними, лорд-инквизитор. Это существо тебе поможет. Они дикари, но не всегда были такими.

Деифоб отвернулся и покинул лорда-инквизитора Ворца, оставив ксеноса в тронном зале.

Деифоб, чьё отражение теперь больше всего напоминало физический облик, положил том воспоминаний на место. То была библиотека его памяти, огромная и мрачная, и на каждой полке была осторожно разложена информация. Одни воспоминания были выставлены в шкатулках как драгоценные камни, другие картинами висели на стенах, но больше всего было книг – таких, как содержащий воспоминания о допросе шпиона Кармиллы том.

– Это моя? – спросила инквизитор.

– Да.

Образ Кармиллы не сильно изменился после прибежища в разуме чужака, хотя с одежды исчезли пятна крови. Также она зачесала чёрные волосы назад и казалась немного более скромной и официозной.

– Могу я её прочесть?

– Можешь.

– Благодарю. И, библиарий?

– Инквизитор?

– Невозможно не заметить, как здесь пусто. Полагаю, у тебя нет привычки приводить гостей?

– Обычно в осматриваемых мною разумах бывают менее приятные обитатели, – ответил Деифоб, – и я бы не хотел, чтобы они носились по моему сознанию. Но ты, инквизитор, заслуживаешь, чтобы тебя помнили, вдобавок за годы библиотека стала огромной, ей нужен хороший куратор. Если конечно ты не против.

– Разумеется, нет, – ответила Кармилла – или возможно память Деифоба о Кармилле, оставшаяся после встречи с её эхом. – Сколь многие из нас могут служить Императору и после смерти? – она огляделась и вздохнула. – Ну и бардак. Я нужна тебе.

– Тогда не буду отвлекать.

– Думаю, так будет лучше всего.

Деифоб позволил себе постепенно исчезнуть, его образ стал сначала полупрозрачным, затем призрачным и продолжал угасать, пока не осталась лишь тень. Библиарий вновь ощутил вокруг холод и тяжесть физического тела.

А в его разуме образ инквизитора Кармиллы заботился о томах воспоминаний.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Имперские Кулаки]]
[[Категория:Инквизиция]]
[[Категория:Бен Каунтер / Ben Counter]]

Вермильон / Vermilion (рассказ)

2019-10-22T20:08:47Z

Iron Maiden: Новая страница: «{{Книга |Обложка =Cover17.jpg |Описание обложки = |Автор =Бен Каунтер / Ben Counter |Перево...»

{{Книга
|Обложка =Cover17.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Бен Каунтер / Ben Counter
|Переводчик =Йорик
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Hammer and Bolter 17
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2012
}}

Как и многие разумные ксеносы, существо имело гуманоидный облик, но всё сходство с человеком ограничивалось четырьмя конечностями и головой. Внутренние слои кожи светились, а внешние образовывали складки и гребни на передней части тела и головы. С задней стороны туловища и конечностей свисали тысячи полуметровых ресничек, дрожащих щупалец, которые, предположительно, несли чужака по океанам родного мира сродни ложноножкам одноклеточных терранских организмов. Странную шишковатую кожу покрывали сотни жабр, а дыхание газом обеспечивали два пульсирующих воздушных мешка в глотке.

У существа не было глаз. Информация об окружающей среде поступала через углубления на руках и ногах, впитывающие запахи. Поэтому ксенос точно знал, что происходит. Знал, что он пленник.

Имперские Кулаки связали его у десантной капсулы, что стояла в центре разбитой равнины кристаллов, отражавших розовое солнце миллионами расколотых граней. От следов пуль исходили многоцветные брызги света, преломляющиеся вновь в полупрозрачных лужах ещё не высохшей крови.

Несколько других десантных капсул в красно-жёлтых цветах Имперских Кулаков ещё тлели. Двадцать космодесантников ударной группы собрались вокруг места высадки, настороженно оглядываясь.

Невдалеке находился заваленный трупами ксеносов и людей аванпост полевых исследований Ордо Ксенос. Смотровая башня из металла и плит вздымалась над станцией, глубоко погруженной в кристаллическую поверхность. Её двери были сорваны с петель, а вокруг выжженного входа лежало множество тел. Техносанитаров в комбезах вытащили и зарезали на кристальной равнине. Орудийные сервиторы застрелили десятки ксеносов – один всё ещё катался туда-сюда, целясь из автоматов.

- Мы опоздали, - сказал сержант Ктесифон. Два его боевых брата вытаскивали тела из аванпоста и складывали вместе. Ещё двое стаскивали для сожжения мёртвых чужаков. – Скаут Немейдос докладывает, что внутри не осталось никого живого.

- Кармилла хранила живого ксеноса? – спросил библиарий Деифоб, действующий командир.

- Похоже, что нет, - ответил сержант. – Отделение Немейдоса проведёт полную проверку, но, похоже, там только образцы тканей, а не целые организмы.

Библиарий опустился на колени рядом с телом женщины, чьи длинные светлые волосы наполовину сгорели. На ней была панцирная броня, специально подогнанная под стройную фигуру и украшенную стилизованным знаком Инквизиции. Один глаз заменял удивительно сложный бионический имплантат, многогранный и очевидно контролируемый замысловатым часовым механизмом. Должно быть, при жизни это выглядела поразительно.

- Нужно доставить тело в апотекарион, - сказал Деифоб. – Некоторые инквизиторы прячут в телах инфохранилища. В затылке или у основания позвоночника. Возможно, она сохранила результаты исследования.

- Ты можешь что-нибудь сделать? – поинтересовался Ктесифон.

Библиарий снял латную перчатку и поднёс руку к лицу мёртвой Кармиллы. Он закрыл глаза и сконцентрировался на миг.

- Тело еще теплое. Иногда остаются частицы сознания, но не здесь. Её больше нет. Вообще.

Другие трупы принадлежали исследователям Ордо Ксенос. У большинства наблюдались различного рода аугментации – бионический глаз или заметный на бритой голове черепной имплантат. Руки многих покрывал теплозащитный керамит, чтобы было проще удерживать опасные образцы. Судя по ранам, орудиями смерти послужили клинки и стрелковое оружие.

- Ксеносы нанесли быстрый удар, - продолжил Деифоб. – Не надо быть псайкером, чтобы это понять. Мы прибыли через час после получения сигнала тревоги, но битва уже закончилась.

- А как чужаки вообще узнали, что она здесь? – спросил Ктесифон.

Деифоб покосился на закрытую десантную капсулу.

- Там меня ждёт эта тайна.

Чужака связали, словно жертву на примитивном мире. Каждую конечность зафиксировали у столба, вбитого в кристальную землю. Привязали и голову, так что чужак не мог отвернуться, когда над ним навис библиарий Имперских Кулаков. Розовое солнце светило прямо в лицо ксеноса.

Отделение Ктесифона окружило чужака с болтерами наизготовку.

- Эти безбожные твари вырезали всю личную свиту инквизитора, - сказал сержант. – При первых признаках опасности каждый должен всадить в туловище чужака по два болта.

- Не думаю, что это будет необходимо, - возразил Деифоб, опускаясь на колени рядом с чужаком. – Но казните его, если я отдам приказ.

- Пусть Император пошлет тебе удачу, - улыбнулся сержант.

- Первым делом в библиариуме ордена нас учат, что удачи нет, - проворчал Деифоб. Он снял правую латницу и прижал руку ко лбу чужака. Для существ гуманоидного типа характерной чертой было наличие мозга в той части тела, которая служила им головой. Библиарий ощутил твёрдый череп под слоями жёсткой пористой кожи.

Он закрыл глаза и позволил разуму ускользнуть от чувственного восприятия, представив, что сознание утекает к мозжечку, где сохранились инстинкты человека, не до конца удалённые обучением космодесантника.

Он представил чёрный океан, терзаемый штормами и бесконечно глубокий. Библиарий словно упал с палубы корабля и погрузился в бушующие воды. Реальные ощущения – тихий вой ветра на кристальных равнинах, запах порохового дыма и засохшей крови, облегающая тело броня – отдалялись и исчезали в жидкой тьме.

Здесь в холодном мраке таились странные вещи, как и в нижних пределах настоящего океана. То были блудные мысли, инстинкты, игнорируемые космодесантником, и случайные выбросы псайкерского разума. Части самого себя, от которых избавился Деифоб. Космодесантников гипнопрограмировали не ведать страха, но это не означало, что они были лишены его, и именно здесь притаился изгнанный хищник трусости. Там были и заботы нормальных людей, на которые у библиария не оставалось времени – целая гора мелких тревог и раздумий, что властвовали в разуме человека. Когда-то у Деифоба была семья, и тут остались игнорируемые воином воспоминания. Та жизнь оборвалась ещё в юности, когда мальчик умер, а на его месте создали космодесантника.

Деифоб погрузился к самому подножию разума, фундаменту, откуда проистекали все его мысли и способности. Здесь за годы медитаций и обучения он воздвиг крепость, откуда мог проводить психические операции.

Библиарию не нужно было представлять твердыню разума, ведь он воздвиг её в таких чётких деталях, что цитадель поднялась сама собой. Командным центром был величественный круглый зал с троном, откуда обозревалась вся крепость и откуда сотни дверей вели в разные ментальные просторы. В оружейной твердыни лежали десятки комплектов доспехов и бесчисленное оружие – знакомые реликвии из прошлого ордена, которыми Деифоб мог вооружиться, когда начинал ментальный допрос с пристрастием. Вглубь скалы уходили ряды тюремных камер, где содержались определённые воспоминания – слишком важные, чтобы забыть, но слишком опасные, чтобы выпускать их на волю.

Деифоб сгустился в командном центре, сидя на троне. Ментальное творение выглядело почти так же, как и настоящий библиарий, разве что доспех почище, да лицо помоложе. Таким был Деифоб, когда строил это место.

Снаружи крепости, за пределами разума библиария, находилось сознание чужака. Враждебная территория, на которую собирался вторгнуться Деифоб. Каждая дверь вела к разным аспектам разума, чем он мог воспользоваться в поисках тайн врага. У человека было бы то же базовое строение, что и у самого библиария. Деифоб хорошо в этом разбирался, чем и пользовался, создавая из разума место, где он мог искать и бороться. Но сознание чужака был совсем иным. Существовали психически токсичные ксеносы, чьи разумы сочились ментальным ядом. Допросы влекли за собой риск оказаться в подобном пси-капкане.

Деифоб выбрал дверь. Она открылась, но снаружи оказалась видна лишь тьма. Откуда-то доносилось жужжание и гул – так разум библиария интерпретировал помехи поверхностных мыслей чужака. Быть может, так звучал страх.

Деифоб прыгнул в дверь. Он создал себе пылающие крылья, чтобы летать, и облачился в покрытую тяжёлой позолотой абордажную броню, которую видел на «Фаланге».

И врезался в стену удушливого бедлама. Безумия. Бесформенного и непокорного. Чуждого.

Деифоб боролся за сохранение своёго самосознания. Оно могло распасться в хаосе и оставить его блуждать в виде неразумной бесчувственной частицы. Библиарий мог никогда не найти пути обратно. Он заставил свой доспех стать крепче и тяжелее, наслаивая пластины брони, пока тот не перестал напоминать что-нибудь когда-либо носимое космодесантниками. Он представил, как падают якоря, находя опору в трясине, чтобы удержать библиария на месте.

Теперь он был похож скорее не на человека, а на линкор, космическую машину войны. Деифоб ухватился за идею, и его бронированный нос встретил ветра бесформенной материи. Якоря крепко держались.

Библиарий открыл огонь из пушек линкора и расчистил зону вокруг. Теперь она больше напоминала космическую пустоту.

Затем библиарий взял разум чужака и сотворил из него планеты и астероиды, дрейфующие вокруг, словно в полной молодых небесных тел внутренней солнечной системе. Деифоб решил, что ещё недостаточно контролирует ситуацию, чтобы призвать звезду, поэтому омыл систему суровым жёлто-белым свечением из ниоткуда. Не идеально, но сойдёт.

Библиарий стоял на якоре, сканируя чуждую туманность, что сияла всеми цветами. Где-то там таилось нечто полезное, какая-то схожая часть между разумами чужака и человека.

Его звездолёту пришлось туго. Космические ветра ободрали позолоту и открыли покрытую вмятинами сталь. Корпус начал распадаться. Деифоб чувствовал, что теряет орбиту, а свет туманности и звёзд странно изгибается – силы непонятного космоса боролись с захватчиком.

Деифоб позволил двери вновь возникнуть позади и покинул пустоту. Он вновь сгустился в тронном зале крепости, разрешив сознанию вернуться в знакомый облик Имперского Кулака. Дверь закрылась, но теперь в ней виднелось окно, показывающее пустоту, которую библиарий создал из бесформенной массы. Он запер дверь серебряным ключом, чтобы закрыть ментальное творение в памяти, сохранить и использовать позднее.

Библиарий поднял руку. Его доспех, как и корпус корабля, ободрало и опалило. Между пластинами латных перчаток виднелись чистые кости пальцев.

Поднимаясь обратно к поверхности, Деифоб позволил крепости ускользнуть камень за камнем.

Тела горели, дым обесцветил небо на мили вокруг. Оно отражалось в кристаллах, поэтому даже они казались грязными.

Выходя из десантной капсулы, Деифоб смотрел на груду трупов. Уже мало в чём можно было узнать человека или сородичей чужака, который всё ещё лежал связанным внутри капсулы.

- Библиарий! – заговорил сержант Ктесифон, надзиравший за сожжением. – Мы готовы к отлёту. Для нас на этом мире ничего не осталось.

- У инквизитора Кармиллы что-нибудь нашлось?

- Похоже, что нет, - ответил сержант. – У неё обнаружили имплант с хранилищем информации, но там лишь инструкции по передаче астропатического смертного кода в случае обнаружения тела. Мы положили её в шаттл. Возможно, апотекарий сможет узнать больше, но я нутром чую, что вряд ли у него что-нибудь выйдет.

- Тогда тащи туда же ксеноса, - сказал Деифоб. – Мы вернёмся на орбиту через час.

- Ну как там?

- Чуждо. Я смог лишь занять плацдарм.

- Он тебе ответит.

- Ах, но ответит на что? Даже самый одарённый псайкер не может обыскать всё содержимое разума. Часто самой большой проблемой являются не ответы.

- Тебе нужно знать, о чём спросить, - улыбнулся Ктесифон.

- Вот именно, брат мой! Чужак сохранит все тайны, если я не буду знать, где искать. Конечно, начну с обычных вопросов. Что он такое. Что он здесь делал. Воспоминаний о битве. Но есть один вопрос, на который я очень хочу получить ответ, но боюсь, что его-то чужак будет охранять упорней всего.

Теперь на костёр смотрели и Деифоб, и Ктесифон. Ветер уносил пепел. Скоро останутся лишь крошечные белые угольки, и к тому времени Имперские Кулаки уже покинут эту одинокую планету.

- Почему выжил только чужак? – спросил сержант.

- И это правильный вопрос, брат, - кивнул библиарий. – Посади его в клетку в шаттле. Я продолжу в зале Перчатки Боли.

Ударная группа Имперских Кулаков сделала своё дело и села на корабли. Над ними в свете звезды солнца выделялись яркие серебристые очертания «Судьбы Сталинваста». С рёвом двигателей космодесантники покинули безымянный мир.

Всюду в глубине леса бурлила жизнь. По широким мокрым листьям с плеском неслись существа, похожие на насекомых, но с чешуёй и стремительностью мысли теплокровных. Земля была живой, ползучей массой склизких амёб, пробирающихся через чёрную глину. В воздухе облака похожих на жгуты существ плыли по ветру, прежде чем спикировать и выпить кровь из всего, к чему прикоснутся. Сам воздух был живым, и микроскопические паразиты боролись за право первыми проникнуть в кровь Деифоба.

Библиарий с трудом пробирался через всё более густую растительность. Она цеплялась за Деифоба, пыталась утянуть его в топь. Хлюпанье доходившей до пояса грязи походило на скрежет голодных челюстей.

Впереди во мраке рассыпались исполинские остатки какого-то города ксеносов. Здания словно не строили, а растили, придавая им величественные биологические формы, ныне разбитые и поверженные корнями. Над библиарием сквозь густой подлесок проглядывали очертания чего-то, что могло быть лицом, а может опаляемой солнечными ветрами луной. Огромные каменные лестницы вели в никуда. А ведь когда-то это величественное зрелище могло убедить человека, что живущие в городе чужаки являются богами.

- И что мы можем из этого заключить? – спросил Деифоб. Его самосознание приняло облик скаута Имперских Кулаков – в более лёгкой броне было сложнее увязнуть в трясине или застрять. Боевым ножом библиарий рассекал и пилил густые заросли, прокладывая себе путь вперёд.

- Падение, - продолжил он. Казалось, что Деифоб говорил сам с собой, но в крепости его разума слова записывались на табличках, чтобы их можно было сохранить вместе с другими важными воспоминаниями. – Когда-то существовала империя, но её больше нет. Однако это не значит, что ксеносы слабы. Они знали цивилизацию и утратили её, что не всегда делают невольно. Империя пала, но ксеносы не пытались её восстановить. Чем бы они сейчас не являлись, чужаки сами выбрали этот путь.

Внезапно земля под ногами поддалась, и Деифоб пошатнулся. Вокруг засверкал кислотный свет. В бурлящем оранжевом небе возник занимающий почти его треть красный гигант.

Прямо через джунгли шла тропа, словно выжженная лазером с орбиты. Земля там была сухой и твёрдой, так непохожей на топь. Библиарий оглядел тропу вдоль и поперёк, но её конец терялся вдали.

- Это первый мир, который показал мне разум чужака, - продолжил он. – Не пустошь, служащая преградой, но полные жизни джунгли. Его разум бурлит. Ксенос разумен, но, возможно, не полностью контролирует своё сознание. В нём могут быть места, о которых не знает сам чужак. Но особый интерес представляет сама тропа. Это означает...

Деифоб замер на полуслове. Замеченное уголком глаза движение не могло быть совершено насекомым или хищником. Оно было слишком намеренным, слишком рассчитанным. Человеческим.

Библиарий крутанулся, выхватывая болт-пистолет. Перед ним стояла инквизитор Кармилла.

Вот только это было невозможно. Кармилла погибла. Но сходство есть. Глаза были немного неправильными, поскольку их блеск не имел следов человеческих эмоций, но они испускали свет, череп инквизитора словно горел изнутри. Из-за слишком многих сочленений пальцы не сгибались правильно, поэтому сжимавшая рукоять украшенной силовой рапиры рука больше напоминала обвившее добычу щупальце.

Кармилла сделала выпад. Деифоб отбил рапиру собственным клинком, но затем силовое поле разрядилось с треском выстрела, и нож в его руках раскололся.

Библиарий ударил плечом в диафрагму инквизитора. Она пошатнулась на пятках, но устояла.

- Кто ты? – зарычал Деифоб.

- Ксенос внутри периметра бета! – задыхаясь, сказала Кармилла. Она обращалась явно не к библиарию, но к кому-то, кого здесь не было.

Деифоб ударил разбитым ножом инквизитора в живот. Клинок нашёл шов в её бронежилете и погрузился в брюшную полость.

Неправильные ощущения. Космодесантник хорошо помнил, что чувствовал, когда нож рассекал кожу и органы, задевал рёбра и позвоночник. Но Кармилла была больше похожа на цельную массу, пористую и многослойную. Крови было недостаточно. Совсем недостаточно.

Деифоб перебросил инквизитора через плечо, а затем рубанул по пояснице, ещё сильнее изуродовав тело.

На лице Кармиллы не отразилось боли. Она выглядела скорее разгневанной, словно рана явилась оскорблением.

- Открыть оружейную! Занять боевые посты и отбросить их! Не пускайте чужаков в анатомический театр!

Она вновь сделала выпад. Рука двигалась неправильно. Локоть согнулся не в ту сторону, плечо развернулось и образовало лишнее сочленение, что позволило рапире обойти блок Деифоба. Остриё вонзилось между рёбрами и пронзило библиария насквозь.

Боль была настоящей. Деифоб пытался вдохнуть, и это лишь сильнее разрывало два лёгких. Силовое поле прожгло плоть и органы. Красные вспышки замелькали перед глазами, когда разорвалось одно сердце, и нервная система погрузилась в шок.

Но он не был мёртв. Всё это лишь иллюзия. Он не космодесантник, а ментальное творение, психически спроецированное в разум чужака.

На миг эта мысль прервала боль. Деифоб ещё долю секунды смог двигаться, смог действовать.

Эту долю секунды он потратил, чтобы вонзить боевой нож в шею Кармиллы, а затем повернул клинок. Голова слетела с плеч, открыв рваное месиво серобурого вещества, похожего на плоть самого ксеноса.

Инквизитор – точнее не инквизитор, а представление чужака о людях – рухнул на землю. Деифоб посмотрел на небо и увидел, что оно побелело. Кровь капала из его глаз, а мир вокруг терял краски. Он терял и форму, ведь лишь сила воли самого Деифоба обеспечивала сходство с джунглями.

Библиарий рухнул на колени. Проекцию придётся оставить. В этот раз ксенос был готов, но он узнал достаточно.

Джунгли рассыпались, а Деифоба тащило сквозь ледяной океан, пока его образ распадался на миллионы осколков света.

В апотекарионе «Судьбы Сталинваста» было холодно и мрачно. Здесь испустили последний вздох многие боевые братья, чьи имена вырезали на стенах. В этом крыле помещения находился зал Перчатки Боли, и несколько устройств, похожих на разбитые пополам гипсовые слепки человека с электрическими схемами внутри, были выстроены рядами к центру комнаты. Перчатка Боли для всех была пыточным устройством, но для Имперских Кулаков служила традиционным средством выражения силы тела и разума, вдохновлённым примером самого Дорна.

Библиарий сидел рядом с автохирургом, на котором лежал повязанный по рукам и ногам чужак. Ксенос пребывал в коме, выглядел мёртвым на сенсорах устройства, но Деифоб видел, что разум ещё жив.

- Библиарий, - окликнул его сержант Ктесифон, стоявший в дверях. – Ты очнулся.

- Брат, ты так проницателен, – ответил Деифоб. Он заметил, что по лицу течёт пот, а ладонь всё ещё висит над черепом ксеноса. Библиарий убрал руку и натянул латницу. – Сколько ты здесь простоял?

- Достаточно долго, чтобы понять, что ксенос борется.

- Так и есть, - кивнул Деифоб, – но есть и путь.

- Путь? Он что-то значит?

- Всё здесь что-то да значит, - библиарий встал. Тело болело, должно быть напряглись все мускулы. – Есть новости?

- Технодесантник Круссе нашёл кое что-то в датамедиуме с тела Кармиллы.

- И?

- Оно было скрыто, но так, чтобы можно было найти во время стандартного имперского техносеанса. Одно слово.

- И?

- Вермильон, - сказал Ктесифон.

Деифоб задумался.

- Вермильон... – повторил он, словно ища в звучании скрытый смысл. – Больше ничего?

- Больше ничего.

- Сколько осталось до Беати Магнис?

- Дней пять – так говорят матросы.

- Времени хватит. – Деифоб посмотрел вниз, на чужака. Мерзость, как и любой ксенос, но в почти человеческих пропорциях этого было нечто особенно отвратительное. – Они знают о нас и то, как мы выглядим, но совершенно не представляют нашей анатомии. Вероятно Кармилла стала первым встреченным ими человеком.

- Они представляют опасность?

- Надеюсь, что не такую, как мы представляем для них.

Деифоб пробирался по глубокому ущелью в груде трупов размером с гору. Вдали вздымались другие пики – целая грозная гряда словно тянулась к бурлящим пурпурно-чёрным небесам. То были тела чужаков – таких же, как ксенос, чей разум сейчас бороздил библиарий. Все были разными – там другой оттенок серобурой кожи, тут иные черты лица.

Это зрелище точно не было частью воображения ксеноса, ведь Деифоб провёл достаточно допросов, чтобы научиться различать фантазии и память. Чужак видел это однажды, созерцал горы мёртвых сородичей, но проход не был частью воспоминаний. Для пересечения этой области разума ксеноса библиарий принял облик не космодесантника, но повидавшего многое миссионера – сухощавого странника, опирающегося на сучковатый посох. Он носил некогда белые одеяния Миссионарии Галаксиа, и каждый шаг отдавался дребезжанием мешка с припасами и снаряжением, позволяющим в любой глуши найти пропитание и укрытие.

Впереди, там, где заканчивался проход, вздымалась смотровая башня из обсидиана и нефрита – приземистая и гордо стоящая на пути ветра, завывавшего среди груд трупов чужаков. В двери из цельной чёрной глыбы была лишь одна прорезь на уровне глаз.

Деифоб постучал, и в прорези появились глаза. Человеческие глаза.

- Скажи слово, - раздался мужской голос.

- Вермильон.

Прошло несколько мгновений, и дверь распахнулась. Деифоб вошёл.

Внутри было куда теплее. Зал освещал размещённый в центре круглый очаг, а несколько санитаров заботились о раненых. По виду имперских гвардейцев.

Деифоб знал, что раны никогда не исцелятся, и работе медиков не будет конца. Они символизировали жертвы, на которые пошли ради того, чтобы поместить это место так глубоко в разум чужака, что без пути никто никогда не смог бы его найти.

Инквизитор Кармилла сидела у очага и мыла грязные повязки в деревянной бадье алой от крови воды. Она была одета не в формальный костюм инквизитора, а в длинный белый халат, уже покрывшийся кровью солдат. На поясе висел меч – не силовое оружие, но практичный инструмент воина. Волосы спадали на плечи. Деифоб заметил, что у Кармиллы отсутствовал бионический глаз. Вероятно, так она выглядела в молодости.

- Инквизитор, - заговорил Деифоб. – Я пришёл поговорить с тобой.

- Боюсь, что я не особо способна на беседы, - ответила она. – В конце концов, я ведь лишь её психическое творение, а не сама Кармилла. Я – та, какой она была в моменты неосторожности, и понимаю, что сходство велико, но кроме простых взаимодействий едва ли способна говорить вместо неё.

- В этом и нет нужды. Полагаю, что её псайкеры загрузили в тебя нужную мне информацию. Мне необходимо увидеть протоколы, которые встроили ксеносу.

- Разумеется, - кивнула Кармилла. Она встала и вытерла окровавленные руки тряпкой.

Из пола поднялись сверкающие глыбы чёрного кристалла.

НАБЛЮДАЙ, прочёл на одной Деифоб, - ЖДИ, ЗАСЛУЖИ ДОВЕРИЕ И ВЕРНИСЬ.

На другой: БУДЬ НЕМ О ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ.

БУДЬ ИМПЕРАТОРУ КАК РАБ – так гласила третья.

- Ясно, всё как я и подозревал, но уверенность лишней не бывает. Можешь ли ты поделиться знаниями о самом ксеносе?

- Да, - глаза Кармиллы скользнули от Деифоба куда-то вдаль. – Ксеносы представляют бытие как цикл, и это отразилось на их отношении к цивилизации. Когда их общество достигает предначертанного уровня сложности, чужаки предают города огню и регрессируют до примитивного состояния, затем опять создают цивилизацию, пока не наступает пора вновь её повергнуть. Сейчас начинается новый цикл, ксеносы приближаются к владению многими системами. Уровень угрозы вида будет расти, а реакция чужаков на контакт с Империумом непредсказуема, - она вновь посмотрела на библиария. – Это достаточно удовлетворительный ответ?

- Да, инквизитор.

- Тебе нужно что-то ещё?

- Нет. Я узнал всё, что хотел.

- Тогда иди с богом, - сказала Кармилла. – А мне нужно перевязать раны солдат.

В разбитом отроге Пика Скряги таился зал, полный ляписа и золота, освещаемый канделябром из черепов пилигримов. Вокруг великого трона в вечном преклонении склонились хоровые сервиторы.

Стоял мороз, так как мир находился слишком далеко от солнца, чтобы на нём нормально могли жить люди. Это помогало хранить его тайны, а если Инквизиция что и ценила, то секретность.

На троне восседал лорд-инквизитор Ворц из Ордо Ксенос в царской мантии, сделанной из сверкающей шкуры локсатля, и доспехах, вырезанных из костей десятка разнообразных чужаков. На морозном воздухе дыхание старого человека превращалось в пар.

Дознаватели и толкователи в алой униформе личной армии стояли по стойке смирно рядом с троном, но Ворц так притягивал взгляд, что с тем же успехом подчинённые могли бы быть в другом месте.

Деифоб кивнул в знак приветствия. Он стоял у подножия трона – места, специально предназначенного, чтобы вселить в наблюдателя чувство благоговения и превосходства инквизитора. Но библиарий не чувствовал этого. Позади сервы ордена катили тележку, к которой был привязан чужак.

- Лорд-инквизитор, - заговорил Деифоб, - у космодесантников из Имперских Кулаков оказалась общая задача с вашим Святым Ордосом. Мы привезли ксеноса, найденного в аванпосте инквизитора Кармиллы.

- Вижу, - кивнул Ворц. – Мы были огорчены вестью о смерти Кармиллы. Она была одним из самых многообещающих следователей на нашей службе, а позднее прославила своих коллег как инквизитор. О библиарий Деифоб, скажи нам, как она умерла?

- В бою.

- Хоть что-то. Мои толкователи заберут чужака. На этом наши дела закончены, во имя...

- Это не просто ксенос. – Сказал Деифоб. Едва ли Ворц привык, чтобы его перебивали, но даже такой гордый человек знал, что с космодесантниками на это лучше закрыть глаза. – Я заглянул в его разум. Кармилла оставила информацию в хранилищах данных своего тела на случай, если она умрёт прежде, чем чужак выполнит свою задачу. Её псайкеры внедрили в разум существа набор команд, о которых оно не знало. Это шпион, лорд-инквизитор. Он запрограммирован собирать информацию о цивилизации чужаков и докладывать Империуму. Но родичи чужака выследили его, чтобы схватить, и в битве инквизитор погибла. Полагаю, что всё это вряд ли удивит лорда-инквизитора Ворца. Разве не твоя свита псайкеров представляет один из лучших источников информации в Империуме по вопросам разума чужаков? Разве не у тебя училась Кармилла?

Ворц задумался. На лицах его слуг отразилось тщательно скрытое беспокойство.

- Я бы поступил так же, - признал лорд-инквизитор. – Эти существа собираются в банды наёмников вокруг Звёзд Упырей. Кармилла стремилась выяснить, какую опасность они представляют для Империума.

- Они презирают цивилизацию, - сказал библиарий. – Когда их культура становится слишком великой, чужаки сжигают всё дотла и начинают заново. Когда они смотрят на Империум, то их разумы наполняет нечто близкое к ненависти. Наблюдай за ними, лорд-инквизитор. Это существо тебе поможет. Они дикари, но не всегда были такими.

Деифоб отвернулся и покинул лорда-инквизитора Ворца, оставив ксеноса в тронном зале.

Деифоб, чьё отражение теперь больше всего напоминало физический облик, положил том воспоминаний на место. То была библиотека его памяти, огромная и мрачная, и на каждой полке была осторожно разложена информация. Одни воспоминания были выставлены в шкатулках как драгоценные камни, другие картинами висели на стенах, но больше всего было книг – таких, как содержащий воспоминания о допросе шпиона Кармиллы том.

- Это моя? – спросила инквизитор.

- Да.

Образ Кармиллы не сильно изменился после прибежища в разуме чужака, хотя с одежды исчезли пятна крови. Также она зачесала чёрные волосы назад и казалась немного более скромной и официозной.

- Могу я её прочесть?

- Можешь.

- Благодарю. И, библиарий?

- Инквизитор?

- Невозможно не заметить, как здесь пусто. Полагаю, у тебя нет привычки приводить гостей?

- Обычно в осматриваемых мною разумах бывают менее приятные обитатели, - ответил Деифоб, - и я бы не хотел, чтобы они носились по моему сознанию. Но ты, инквизитор, заслуживаешь, чтобы тебя помнили, вдобавок за годы библиотека стала огромной, ей нужен хороший куратор. Если конечно ты не против.

- Разумеется, нет, - ответила Кармилла - или возможно память Деифоба о Кармилле, оставшаяся после встречи с её эхом. – Сколь многие из нас могут служить Императору и после смерти? – она огляделась и вздохнула. – Ну и бардак. Я нужна тебе.

- Тогда не буду отвлекать.

- Думаю, так будет лучше всего.

Деифоб позволил себе постепенно исчезнуть, его образ стал сначала полупрозрачным, затем призрачным и продолжал угасать, пока не осталась лишь тень. Библиарий вновь ощутил вокруг холод и тяжесть физического тела.

А в его разуме образ инквизитора Кармиллы заботился о томах воспоминаний.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Имперские Кулаки]]
[[Категория:Инквизиция]]
[[Категория:Бен Каунтер / Ben Counter]]

Файл:Cover17.jpg

2019-10-22T20:06:44Z

Iron Maiden:

Обложка

Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)

2019-10-21T19:54:19Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover15.jpg
|Описание обложки =
|Автор =
|Переводчик =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Сборник рассказов под редакцией К. Данна, посвященный различным ксеносам. Издан в 2010г.

[[Сады Тихо / Gardens of Tycho (рассказ)|Сады Тихо / Gardens of Tycho]]

[[Страх во плоти / Fear Itself (рассказ)|Страх во плоти / Fear Itself]]

[[Реквием Прометея / Prometheus Requiem (рассказ)|Реквием Прометея / Prometheus Requiem]]

[[Подарок для госпожи Баэды / Mistress Baeda's Gift (рассказ)|Подарок для госпожи Баэды / Mistress Baeda's Gift]]

[[Железная преисподняя / Iron Inferno (рассказ)|Железная преисподняя / Iron Inferno]]

[[Посвященный / Sanctified (рассказ)|Посвященный / Sanctified]]

[[Лица / Faces (рассказ)|Лица / Faces]]

[[Единство / Unity (рассказ)|Единство / Unity]]

[[Ядро / The Core (рассказ)|Ядро / The Core]]

[[Честолюбие не знает преград / Ambition Knows No Bounds (рассказ)|Честолюбие не знает преград / Ambition Knows No Bounds]]

Честолюбие не знает преград / Ambition Knows No Bounds (рассказ)

2019-10-17T20:13:11Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover10.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Энди Хоар / Andy Hoare
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}– Сообщи показания приборов, Иоахим! – Бриэль Геррит пыталась перекричать яростный ветер. – Я ни черта не вижу!

– Авгур показывает два пятьдесят, мэм, – отозвался компаньон и советник Бриэль, голос которого едва пробивался через какофонию воющей бури. – Изображение вот-вот поя...

– Все! – крикнула Бриэль и остановилась, вытянув шею и глядя вверх. На фоне клубящихся, темных, пурпурных туч появился еще более темный силуэт. Она попыталась оценить его высоту, но чувства смешались, неспособные осмыслить его чуждую геометрию. Возносящееся к небу строение с плоскими гранями могло возвышаться в считанных метрах перед Бриэль, а могло и во многих километрах вдали.

– Два пятьдесят, – повторила Бриэль. Так ее советник оценивал расстояние до их цели. В то время как она смотрела на очертания сооружения, его подобные скалам грани, похоже, смещались, как будто малейшее изменение ракурса выявляло новые поверхности и углы. – Если ты так считаешь. Все готовы?

Бриэль повернулась, чтобы осмотреть свой небольшой отряд, члены которого появлялись из окутывающей все вокруг пелены бури. Она приподняла визор бронированного защитного костюма, и холодный воздух ворвался внутрь, обжигая открытые щеки.

Щурясь от ветра, она с удовлетворением осмотрела боевой порядок дюжины бойцов. Они следовали за ней с ее корабля, «Ясного Света», который ожидал на высокой орбите над мертвым миром, куда она прибыла в поиске богатства для своего клана вольных торговцев. Каждый был хорошо вооружен и одет в броню, а их лица скрывали тяжелые ребризеры. Их предводитель, молчаливый Сантос Квин, выступил вперед, заслоняя гораздо более низкорослый силуэт адепта Сета, старшего астропата Бриэль.

– Все готовы, миледи, – доложил Квин. Его татуированное лицо было еле видно через визор костюма. – Однако буря усиливается, – добавил он, бросив взгляд вверх, на бушующие небеса.

– Принято к сведению, – кивнув, ответила Бриэль и перевела взгляд на астропата. – А ты, адепт? Есть о чем доложить?

Астропат шагнул вперед, склонив скрытую шлемом голову перед госпожой. Через визор можно было разглядеть лицо адепта — жуткую массу шрамовой ткани; глаза его были пустыми ямами, а нос и рот едва различимы. Связывание души — ритуал, которому подвергся освященный Милостью Императора астропат, – так искалечило его тело, что он постоянно испытывал боль. И все же, несмотря на то, что адепту Сету был недоступен нормальный спектр человеческих чувств, он обладал куда более глубоким восприятием, чем любой обычный человек.

++''Для меня это место мертво, госпожа,''++ ответил астропат. Голос адепта немногим отличался от гортанного хрипа — настолько истерзано было его горло — однако Бриэль ясно слышала слова, ибо он говорил мыслями, возникающими прямо в ее голове. ++''Мертво, однако я чувствую эхо, отзвуки древних мыслей или же тень сновидений. Я не могу сказать, что именно.''++

Бриэль заметила презрительную ухмылку, проскользнувшую по лицу Сантоса Квина при этих словах. Она знала, что мужчина, будучи уроженцем дикого мира, подозрительно относится к Сету и его способностям. Однако девушка понимала, что имел в виду астропат, так как ей казалось, что она тоже улавливала очень слабое эхо, отдаленные мысли, летящие на беспокойных ветрах. Ей было неведомо, какой чуждый разум породил эти мысли, но она верила, надеялась, полагалась на то, что это было лишь эхо какой-то древней и давно мертвой силы.

– Что ж, хорошо, – сказала Бриэль, опуская визор. – Идем дальше. Только осторожно.

Бриэль стояла перед изрытой углублениями черной стеной огромного чужеродного сооружения. Хотя поверхность была всего на расстоянии руки, она ощутила, что нужно потянуться к ней и прикоснуться ладонью, чтобы убедиться в этом. Даже через толстую перчатку костюма Бриэль ощущала холод, источаемый камнеподобным материалом, холод, проникавший не только в кожу, но и в душу.

– Госпожа.

Бриэль убрала руку, услышав голос астропата.

– Пожалуйста, постарайтесь не...

– Я знаю, Сет, – ответила Бриэль. – Я знаю.

Она огляделась по сторонам и обратилась к Квину:

– Нам нужно найти вход. Прикажи своим людям рассредоточиться.

Воин молча кивнул и отошел, чтобы поговорить со своими людьми. Спустя секунду они ушли, как и советник Бриэль, Иоахим Хеп, – все, кроме самого Квина, двинулись на поиски способа проникнуть внутрь огромного сооружения. Бриэль посмотрела, как Квин проверяет механизм болтера, а затем надвигает на глаза защитные очки с сенсорами и внимательно всматривается в глубины бури. Он, несмотря ни на что, будет нести стражу подле своей хозяйки.

Бриэль вернулась к изучению чужеродной формации. Запрокинув голову, она отметила, что либо грозовые тучи опустились, либо удлинились постоянно меняющиеся грани структуры, так как теперь ее вершину скрывала буря. Не в первый раз девушка задумалась о риске, связанном с экспедицией. Однако она знала, что на мирах, подобных этому, можно обрести огромные богатства. Будучи следующей претенденткой на верховную власть в могущественном клане Аркадиус, Бриэль должна была создать себе имя на просторах галактики, пронизать тьму во имя Императора, встретиться лицом к лицу с тем, что могло скрываться в глубинах космоса — чем бы то ни было — и преодолеть его ради человечества. А также, размышляла она, скрывая под визором скромную улыбку, попутно нажить несказанное богатство и невообразимую славу.

Бриэль и весь ее клан возлагали надежды на то, что этот безымянный мир, затерянный в пустоте меж спиральных рукавов, может обладать подобными сокровищами. По всей галактике были рассыпаны руины цивилизаций куда старше Империума Человечества, и на таких планетах находились пыльные гробницы, запечатанные еще до того, как человек впервые посмотрел в небеса над древней Террой. Было известно, что, когда обнаруживались такие гробницы, в них находили реликвии давно вымерших чуждых рас, чудесные артефакты, за одно лишь обладание которыми изнеженные аристократы Империума заплатили бы баснословную цену. Подавляющее большинство этих вещиц считалось любопытными произведениями искусства, не имеющими определенной функции. Остальные можно было изучать и раскрывать их действие и необычные возможности. Бриэль знала, что коллекционеры-любители и самозваные эксперты в незаконной науке ксенологии отдали бы все за такие вещи.

Все же Бриэль пробирал холодный ужас, невыразимое чувство того, что на этой планете нечто идет совершенно не так.

– Что-то шевелится, моя госпожа, – предупредил адепт Сет, словно дав слово безымянному страху, гложущему самый край сознания Бриэль.

– Что ты чувствуешь, Сет? – спросила Бриэль, осматриваясь в поисках каких-либо признаков опасности. Квин приподнял болтер к широкой груди и приблизился к хозяйке на шаг.

– Я чувствую... плавящее пламя... это пламя — душа, оно почти угасло, однако отказывается умирать...

– Мне нужно немного больше, Сет, – отозвалась Бриэль, удержавшись от менее вежливого замечания. – Нам что-то угрожает?

– Что-то знает, что мы...

Прежде чем астропат смог договорить, вокс-канал вспыхнул жизнью. В уши Бриэль ворвался вой статики, затем его перекрыл голос Иоахима Хепа.

– ...вход. Повторяю, мы нашли вход.

– Оставайтесь на месте, – ответила Бриэль, не совсем уверенная, расслышал ли ее Хеп сквозь мощные атмосферные помехи. – Квин, веди нас.

– Это свежее повреждение, Иоахим? – спросила Бриэль у советника. Несмотря на возраст, мужчина был почти так же высок и широкоплеч, как космический десантник. Она подождала, пока он рассмотрит гигантскую щель в подобном скале боку чужацкого сооружения, натренированным глазом отмечая каждую деталь.

– Я бы так сказал, мэм, – ответил Иоахим, не отводя взора от открывающегося перед ним зрелища. – Бури приближали это тысячелетиями, но само повреждение произошло лишь недавно.

Взгляд Бриэль передвинулся с советника на огромный пролом в гробнице чужаков. Будучи всего где-то в метр шириной, трещина тянулась вверх на расстояние, которое, наверное, исчислялось многими сотнями метров — или исчислялось бы, если бы не проклятые пропорции этой штуки. Бриэль подошла ближе, зная, что Квин следует за ней, не отставая. Она подалась вперед, чтобы осмотреть рваный край пролома и попробовать догадаться, что это за материал и что могло повредить его.

++''Время, моя госпожа,'' – заговорил адепт Сет в мозгу Бриэль. – ''Единственная сила, способная навредить такой вещи, как эта — само время.''++

Бриэль подняла бровь и бросила косой взгляд на астропата, понимая, что он прочел ее лежащие на поверхности мысли. Она отвернулась и подошла еще ближе к поврежденной поверхности. На ней было видно, как она предполагала, следы ремонта – правда, в очень небольших масштабах. Возможно, это место может исцелять себя, раздумывала она. Возможно, именно это объясняет то, как оно могло выдержать разрушительные воздействия этого истерзанного бурями мира на протяжении столь многих эпох, проведенных в одиночестве.

– Пойдем, – сказала Бриэль, ступая в трещину прежде, чем Квин успел опередить ее.

Всего в нескольких метрах от входа Бриэль очутилась в полной темноте. Она остановилась, позволяя другим чувствам, кроме зрения, выйти на первый план. Расширив пределы восприятия, насколько было возможно, девушка попыталась определить, что находится вокруг. Она напрягла слух. Снаружи все еще бушевала буря, однако теперь ее вой был приглушен и далек. Также Бриэль слышала, как работают ребризеры ее спутников, и различала уверенную тяжелую поступь Сантоса Квина, который стремился обогнать ее и возглавить отряд на случай, если они встретятся с какой-то угрозой и хозяйка окажется в опасности. Бриэль наслаждалась темнотой еще миг, после чего протянула руку к механизму сбоку шлема и опустила поверх визора защитные очки. Гарнитура загудела, линзы со стрекотанием сфокусировались на том, что не могли разглядеть глаза Бриэль. Очки могли регистрировать множество волн в различных диапазонах и накладывали считанное изображение на зрение владельца.

Черноту сменило калейдоскопическое буйство цветов, подернутое зернистым «шумом». Бриэль подрегулировала устройство на шлеме, и изображение преобразилось так, чтобы она смогла его разглядеть. Вперед тянулся округлый туннель — в него только что вошли она и ее отряд. Она посмотрела назад, убедившись, что туннель простирается в обоих направлениях — очевидно, он шел перпендикулярно внешней стене, через которую они проникли внутрь, пройдя в трещину.

Довольная тем, что не было видно какой-либо непосредственной угрозы, Бриэль воспользовалась устройством и сменила ряд настроек; при этом видимое изображение в ярких зеленых тонах сменилось другим, черным с фиолетовой подсветкой, а потом новым — чисто-белым с бирюзовыми тенями. Она остановилась на темно-зеленой перспективе, увидев на изогнутой стене неподалеку затейливо вырезанное изображение. Девушка подошла ближе, зная, что Квин делает то же самое. Изображение оказалось совокупностью кругов и линий, образующих то, что наверняка являлось текстом на языке давно вымерших чужаков.

– Иоахим, – повернулась она к советнику, и он прошел вперед, мимо Сантоса Квина, который с ворчанием отступил в сторону.

– Настрой прибор на сигма-двенадцать и посмотри на это.

Иоахим, который уже опустил очки, потянулся к шлему и отрегулировал изображение. Через миг он уже крутил головой, осматривая стены коридора.

– Я никогда не видел подобного, мэм, – после долгой паузы сказал Иоахим Хеп. – Хотя это мне напоминает...

– О чем? – отозвалась Бриэль, неуверенная, что ей хочется услышать ответ советника.

– О машинных текстах служителей Омниссии, мэм.

– Но это древнее место, – возразила Бриэль, в одинаковой степени – чтобы успокоить собственную неуверенность и чтобы дать ответ советнику. – Оно существовало за бесчисленные тысячелетия до Механикус. Связи быть не может.

– Действительно, мэм, – ответил Хеп, кивнув с серьезным видом.

– Тогда идем дальше, – приказала Бриэль, – сюда.

Она двинулась в путь, на сей раз позволив Сантосу Квину возглавить отряд. Человек с дикого мира поднял болтер и устремился вперед, используя собственные защитные очки, чтобы видеть во тьме. Отдавая приказы беззвучными жестовыми сигналами, воин построил своих людей так, чтобы Бриэль, Хеп и адепт Сет оказались под защитой в центре колонны. Бриэль, скрепя сердце, позволила ему это, напомнив себе, что она, в конце концов, наследует Торговый Патент своего дома вольных торговцев, и Квин лишь выполняет долг, возложенный на него ее отцом.

Прежде чем отправиться дальше по похожему на трубу коридору, Бриэль ненадолго замедлилась, как будто бы расслышав самым краем слуха необычный звук. Кажется, до нее донеслось металлическое стрекотание. Она внимательно прислушалась, но больше ничего не дождалась. Бросив напоследок взгляд назад, за спину крайнего бойца, она двинулась в путь.

– Ни звука, – прошептала Бриэль в вокс-сеть, переместившись вперед и глядя через плечо Квина. Она знала, что приказ едва ли требовался, так как бойцы отряда следовали примеру воина с дикого мира, а тот стоял, неподвижный и безмолвный, прижимаясь к изогнутой стене у конца коридора. Бриэль поняла, что всматривается в обширное, темное помещение.

Она собиралась настроить очки на сканирование пространства на другой длине волны, когда уловила тусклое зеленое свечение посреди темноты. Сфокусировавшись на нем, зрение приспособилось к освещению, и через несколько минут Бриэль смогла разглядеть пространство, открывавшееся перед отрядом. От увиденного у нее перехватило дыхание.

Проход, в котором остановился отряд, выходил в некий зал, столь чудовищно огромный, что Бриэль пронзило почти сокрушительное чувство собственной незначительности, пока она тщетно пыталась осознать размеры этого затемненного места. Бриэль представила себя насекомым, ползущим по истертым плитам грандиознейшего собора, чьи своды теряются в темноте вверху. Холодная дрожь пробежала по телу, когда она осознала, что это видение не полностью являлось плодом ее воображения.

Помещение было настолько огромно, что его пол как будто поднимался и опускался вместе с изгибом поверхности планеты. Бриэль отвергла эту мысль — столь громадное сооружение можно было бы увидеть с орбиты, и размеры гробницы были не столь велики, когда они приблизились к ней. Тем не менее, геометрия этого места снова на все лады обманывала Бриэль. Она поняла, что не может оценить его величину внутри, точно так же, как ей не удалось определить истинный размер сооружения снаружи, и это чувство было очень тревожным.

Когда глаза Бриэль еще больше привыкли к мраку, она увидела, что на темном полу помещения покоится то поднимающееся, то опускающееся море чего-то, что наверняка являлось пылью. Как же долго существует это место, размышляла она, что на полу накопился такой слой осадка? Вглядываясь пристальнее, она рассмотрела невысокие барханы, чьи гребни мягко светились всеприсущим зеленоватым светом.

– Иоахим, – обратилась Бриэль к советнику, стоявшему у нее за спиной. – Ты видишь источник этой подсветки?

Она подождала, пока советник не осмотрит громадное помещение, простирающееся перед ними, и повернула голову, глядя ему в лицо.

– Нет, мэм, – ответил он. – Это может быть какой-то фоновый эффект, источник энергии, который не могут засечь авгуры.

– Миледи, – низким голосом прорычал Квин. Бриэль перевела взгляд с советника на воина. Его тон заставил ее немедленно насторожиться. – Впереди, в сотне шагов.

Бриэль сощурилась, выискивая место, на которое указывал Квин. Миг спустя она нашла его.

– Следы? – прошептала Бриэль.

– Да, миледи, – ответил Квин. – Кого-то маленького.

– Животные? – спросила Бриэль.

– Возможно, – проворчал тот. – Хотя я не вижу, на что бы такой зверек мог охотиться.

Бриэль кивнула.

–Давние?

В ответ дикарь бросил на хозяйку быстрый взгляд.

– Их могли оставить часы или десятилетия назад. Здесь такое тихое место, что я едва ли могу точно сказать.

Бриэль хотела было ответить, но адепт Сет заговорил первым.

++''Эпоха... и день, хозяйка,''++ прошептал он, и звук его голоса появился прямо у нее в голове. ++''Эпоха прошлого, но все еще происходящего.''++

Чувствуя растущую тревогу от поведения астропата, Бриэль резко ответила:

– Говори ясно, Сет. Пожалуйста.

Астропат повернул к ней чудовищное лицо. Она знала, что, несмотря на отсутствие обычного зрения, мужчина смотрит на нее.

– Прошу прощения, хозяйка, – прошептал он. – Я знаю, что в этом немного смысла. Но так же, как ваши глаза с трудом воспринимают истинные измерения этого места, ведут себя и мои чувства. Это место отягощено, хозяйка, отягощено летами, которые невозможно осознать таким, как мы. Возможно, что сами боги...

– Достаточно! – рыкнул Квин. Взгляд Бриэль еще на миг задержался на лице адепта, прежде чем перейти на воина. – От таких слов нет никакой пользы.

Бриэль глубоко вдохнула, набираясь уверенности, прежде чем шагнуть вперед, в громадное помещение. Она обернулась на свой отряд, и прах немыслимой древности взвился, поднятый ее сапогами. Глядя назад, она на секунду ощутила головокружительное безрассудство, понимая, что отец не одобрил бы ее действия, если бы был здесь и видел их. Это ощущение тут же пропало, вытесненное давящей мертвенностью гробницы.

– Воистину, достаточно, – выдохнула она и двинулась вперед, через океан пыли.

Вскоре после того, как отряд вошел в помещение, он достиг следов, которые Квин заметил из тоннеля. Охотничье чутье дикаря говорило ему, что их оставило некое насекомое примерно в метр длиной, а тонкий слой пыли, покрывавший их, показывал, что это старый след. Несмотря на эту новость, тревога Бриэль не ослабела, но только усиливалась по мере того, как отряд продвигался все дальше по пыльному морю.

Сперва Квин советовал исследователям идти осторожно и ступать мягко, чтобы не поднимать огромные клубы густой пыли, ковром укрывающей землю. Впрочем, Бриэль вскоре пришлось отменить этот приказ, так как иначе они бы никуда не добрались. И, кроме того, раздумывала она, кто может за ними наблюдать? Ответа на этот вопрос не было.

По ходу движения Бриэль еще раз попыталась узнать больше о природе окружающего ее места. Она запрокинула голову, посмотрела вверх, и ее немедленно захлестнула волна тошноты, ибо отдаленные поверхности там, вверху, сдвинулись с места. Она снова перевела взгляд на землю и ощутила вторую волну недомогания, отчего споткнулась и остановилась.

– Мэм? – Иоахим Хеп немедленно оказался рядом с Бриэль и крепко ухватил ее за защищенное броней костюма плечо. Через секунду остановился весь отряд, бойцы заняли оборонительные позиции, а их безмолвный предводитель, расталкивая людей, вернулся назад к Бриэль.

– Ничего, Иоахим, – ответила Бриэль. – Я в порядке. Это место. Оно нарушает все чувства.

– Да, это оно умеет, мэм, – ответил советник Бриэль и отступил, довольный, что хозяйка может идти дальше. – Я тоже не могу его воспринять.

Тут вмешался Квин.

– Миледи, как вам кажется, сколько времени прошло с тех пор, как мы двинулись по этому залу?

Бриэль посмотрела на воина. На краткое время ее отвлекли, даже зачаровали закрученные узоры татуировок на его лице.

– Сколько времени? – повторила она, оборачиваясь на путь, которым прошел отряд. – Я бы сказала... Император милосердный...

– Сколько, миледи? – надавил Квин.

Бриэль снова посмотрела на дикаря, чувствуя, что в горле внезапно пересохло.

– Три, три с половиной...

– Минуты? – спросил Квин.

– Часа, – произнесла Бриэль. Перед ее внутренним взором еще не померк образ оставшегося в сотне метров позади входа в туннель.

– ...эпохи, – прошептал адепт Сет.

– Позади нас, – тихо произнесла Бриэль в вокс-линк, незаметно отключив внешний ампливокс. Она старалась не менять походку или темп шагов, в то время как отряд продолжал путь через пыльный зал.

– Да, миледи, – ответил Квин, последовав ее примеру и настроив свои средства связи таким же образом.

– Как долго? – спросила Бриэль.

– Для меня? – Квин на ходу повернул голову и сардонически поднял бровь.

– Справедливое замечание, – согласилась Бриэль и повторила. – Как долго?

– Не больше тридцати минут, – сказал Квин.

– Можешь сказать, где? – поинтересовалась Бриэль. Она уже несколько минут видела движение недалеко позади отряда.

– При слабом освещении, – отвечал воин, – сложно быть точно уверенным. Но я бы сказал, что нас преследует один наблюдатель, используя наносы пыли в качестве прикрытия. Сзади и слева от нас.

Бриэль потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не обернуться и посмотреть в указанном Квином направлении. Она не могла избавиться от образа прицела, направленного ей в затылок, от которого под бронированным шлемом внезапно начала зудеть кожа. Появилось непреодолимое, необъяснимое желание стянуть с себя шлем и вытрясти наружу заплетенные локоны, которые казались приклеенными к черепу. Она выбросила эту мысль из головы и изменила походку, чтобы мягко ступать по пыли, всеми чувствами сконцентрировавшись на том, что происходило позади, выискивая признаки преследования.

Бриэль как будто бы услышала далекий голос, столь тихий, что казался лишь чуть громче мысли. Бросив взгляд на астропата, она отметила, что тот приподнял голову под странным углом, словно тоже внимательно к чему-то прислушивался. Она сфокусировалась на этом отдаленном шепоте, почти слыша отдельные чуждые слова, однако не в состоянии разобрать их полностью.

++''Их больше, хозяйка,''++ коснулось ее разума мысленное сообщение астропата. Морщинистый, покрытый шрамами рот при этом даже не шевельнулся.

++''Где?''++ сформировала она ответ в своем мозгу, неуверенная, услышит ли ее астропат. Очевидно, услышал, так как мысль вернулась немедленно.

++''Повсюду, хозяйка. Они все вокруг нас. Они спят... но шевелятся во сне.''++

Сознательным усилием Бриэль закрыла свой разум. Она чувствовала толику безумия в мыслях астропата, холодный ужас, граничащий с сумасшествием. Ее взгляд на миг встретился с взглядом Квина, который кивнул вперед. Пока Бриэль уделяла внимание другим вещам, отряд добрался до противоположной стороны гигантского помещения. Она оглянулась, видя, что они каким-то образом преодолели невероятную дистанцию за срок, который ей казался всего пятью-шестью часами.

Бриэль стояла на самом краешке широкого разлома, с неправдоподобной точностью прорезанного в черном камне пыльного пола чуждой гробницы. Снизу, издалека исходило мертвенно-зеленое сияние — такое же, подумала она, как свет, заливающий помещение, которое они только что прошли, однако здесь оно было более интенсивным, почти слепящим. Своды далеко вверху терялись в темноте, и Бриэль не видела иного пути вперед, нежели через гигантскую пропасть.

– Натяните трос, – приказала она.

Сантос Квин сделал жест одному из бойцов, который вышел вперед и подготовил к работе тяжелый тросомет. Мужчина широко расставил ноги и нацелил устройство в точку на земле по ту сторону пропасти, примерно в сорока метрах от него.

– Огонь! – скомандовал Квин.

Тросомет выстрелил с оглушительным грохотом, будто от взрыва, который разорвал тишину гробницы. Бриэль испытала мгновенный приступ всепроникающего страха – что их вторжение наверняка заметили, что звук сейчас же навлечет на них врагов. Она озиралась, почти уверенная, что тени на черных каменных стенах сейчас явят ужасающие обличья давным-давно мертвых стражей. Она отбросила эту мысль, но догадывалась, что другие члены отряда чувствовали то же самое. Даже Квин бросал вокруг опасливые взгляды.

Бриэль вернул к реальности удар якоря, врезавшегося в пол по ту сторону разлома. Она смотрела, как активировался модуль на конце троса, выбросив наружу силовые крюки, которые тут же вгрызлись в камень. Миг спустя питание отключилось, а клинки остались погруженными в грунт. Боец активировал механизм на своем орудии, и трос натянулся. Используя такую же систему силовых крюков, установленную в основании метательного устройства, человек закрепил его на той стороне, где стоял отряд, и отступил назад.

Бриэль двинулась к шнуру, но тут и Квин, и Хеп ступили вперед, преграждая ей путь.

– С уважением, мэм, – сказал Хеп, поклонившись, чтоб избежать нечаянного оскорбления. – Пожалуйста, Бриэль, – продолжал он, понизив голос, – я не могу позволить тебе идти первой. Иначе твой отец прикажет ободрать меня трюморезами.

Бриэль подавила улыбку, несмотря на небольшое раздражение — ей всегда было не по себе, когда другие рисковали ради нее. И все же она знала, что советник, один из давнишних друзей отца, прав. Она вежливо улыбнулась, отвечая поклоном на поклон, и отступила в сторону.

– А я, – вмешался Сантос Квин, – не могу позволить идти первым тебе, Иоахим, – воин поднял руку, пресекая любое возражение, которое мог озвучить Хеп. – У меня тоже есть обязанности, которые надо выполнять.

Бриэль с улыбкой наблюдала, как Иоахим Хеп обдумывал слова Квина, прежде чем также отступить в сторону, позволяя дикарю подойти к закрепленному крюками тросомету. Воин жестом приказал своим бойцам прикрывать дальнюю сторону, пока он готовится к переходу. Вытянув шнур из пояса, Квин прикрепил его к тросу и склонился над краем разлома.

Бриэль смотрела, как Квин продвигается через пропасть — поначалу медленно, потом с нарастающей скоростью. На секунду ей показалось, что зеленый свет, горящий внизу, мигнул, будто распознавая вторжение, но отбросила идею как плод фантазии, порожденный напряжением. Ее внимание привлек какой-то звук, и она бросила взгляд на адепта Сета, заметив, что астропат что-то бормочет под нос, шевеля обезображенным ртом, и его бессвязные слова заглушает шлем защитного костюма.

– Сет, – негромко позвала Бриэль, не желая нарушать мрачную тишину гробницы. Астропат, похоже, не услышал голос хозяйки.

– Сет! – прошипела она сквозь сжатые зубы.

– Госпожа? – ответил Сет, наконец осознав, что к нему обращаются.

– Что с тобой, Сет? – спросила Бриэль, снова подавляя тревогу, вызванную поведением астропата.

– Я... – адепт Сет запнулся. – Я думаю, нам надо сейчас же уйти, госпожа.

– Уйти? О чем ты, Сет? Что не так?

– Это спящие, госпожа... это их сны... я не могу...

Бриэль мысленно оценила ситуацию. Астропат, похоже, терял связь с реальностью, однако он был ей нужен для связи с кораблем на орбите, а также ради преимущества, которое его удивительные силы могли предоставить в опасном положении. Однако сейчас, судя по всему, эти самые силы грозили ему гибелью, так как Бриэль казалось, что отзвуки сновидений давно умерших строителей этой огромной гробницы как-то воздействуют на него. Если что случится, она могла приказать кому-то из вооруженных людей обезвредить астропата, связать его и накачивать наркотиками, пока экспедиция не подойдет к концу, но это сильно навредит их работе. Она не могла себе позволить потерять астропата, по крайней мере, пока не могла.

– Миледи? – Квин обратился к Бриэль по вокс-каналу. Она обернулась и увидела, что человек с дикого мира благополучно преодолел пропасть. – Миледи, я прикажу одному из своих людей следить за адептом, не бойтесь. Теперь вы можете безопасно пересечь разлом.

– Спасибо, Сантос, – ответила Бриэль, отметив, что один мужчина подвинулся ближе к астропату, очевидно, следуя незаметному приказу Квина. Она приблизилась к пропасти и мгновение постояла у самого края, глядя вниз, где под ногами разверзались сияющие глубины. Снова на нее нахлынуло чувство дезориентации, которое вряд ли было связано со страхом высоты — больше с неявной неправильностью геометрии гробницы. Это невозможно было точно определить. Иногда казалось, что ни одна плоскость не пересекается с другой так, как следовало бы, как будто угол зрения каким-то образом был неправилен. Сделав глубокий вдох, она оттеснила подобные мысли на задворки разума и вытащила из пояса шнур. Усевшись на краю разлома, Бриэль прикрепила шнур к якорному тросу.

Одним движением девушка очутилась под тросом и повисла на нем. Она проверила, хорошо ли держится шнур, соединяющий пояс с тросом, и, удовлетворенная, начала подтягивать себя вперед, через пропасть. Над собой Бриэль видела лишь темноту, если не считать, что своды далеко наверху мерцали. Она решила, что это шальные отблески лучистых энергий, неистовствующих внизу. Подтягиваясь все дальше, перебирая руками, она всматривалась не в сотни — возможно, и тысячи — метров внизу, а в эти крошечные точки зеленого света, мерцающие наверху, в темноте. Она полагала, что находится уже на середине пути через гигантский разлом, когда заметила, что огоньки как будто становятся ярче.

– ...сновидения... плавящее пламя... шевелятся во сне... – расслышала Бриэль голос адепта в вокс-канале и вытянула шею, чтобы поглядеть на Квина. Взгляд дикаря был направлен вверх, прикованный к тем же самым зеленым огонькам, которые привлекли ее внимание, когда она пересекала пропасть.

Бриэль снова посмотрела вверх и увидела, что светящиеся точки стали вдвое ярче и мчались теперь прямо на нее!

– Миледи! – закричал Квин. – Берегитесь!

Воин поднял зажатый в обеих руках болтер, приставив его прикладом к плечу. Отрывистый рев оружия был оглушителен, и его выстрелы озаряли тьму слепящим оранжевым пламенем.

Опасно зависнув на середине пути через бездонную пропасть, Бриэль внезапно болезненно ощутила, в насколько уязвимом положении находится. Не было времени ни искать цели, в которые стрелял Квин, ни вступать с ними в бой лично. Вместо этого она стиснула зубы и повисла на шнуре, постепенно таща свое тело все дальше.

Девушка сконцентрировалась на преодолении разлома, а воздух вокруг нее полнился вспышками света от выстрелов крупнокалиберных дробовиков, из которых бойцы палили во врага, невидимого для Бриэль.

– Миледи! – услышала она и удивилась тому, насколько близким казался голос Квина. Бриэль осмотрелась и увидела, что каким-то образом уже пересекла пропасть, а Квин тянет ей руку, чтобы помочь перебраться через край. Она глянула на протянутую перчатку, прежде чем что-то позади него привлекло ее взгляд.

– Квин!

Воин оглянулся туда же, куда смотрела хозяйка, развернулся на месте и одной рукой вскинул болтер. Оружие рявкнуло. На таком небольшом расстоянии выстрел оказался удивительно громким, несмотря на то, что на Бриэль был надет шлем защитного костюма. Что-то взорвалось, осыпая Бриэль и Квина маленькими металлическими осколками. С облегчением Бриэль увидела, что ее костюм не пострадал — броня защитила ее от потенциально смертоносной шрапнели.

– Ты ранен? – спросила она воина, который оказался ближе к взрыву, чем она.

– Не сильно, миледи, – ответил Квин и предостерегающе крикнул что-то одному из бойцов на другой стороне разлома.

Бриэль посмотрела через пропасть на оставшуюся часть отряда. Ее взгляду открылась сцена: бойцы выстроились полукругом, спинами к краю пропасти, с Иоахимом Хепом и адептом Сетом в центре. Пока бойцы стреляли вверх, в темноту, Хеп пытался заставить Сета пересечь пропасть.

В темноте над отрядом засверкали серебристые насекомоподобные существа, каждое чуть больше метра в длину. В том месте, которое Бриэль сочла головой, у каждого из них сиял зеленый свет, явно родственный тому, что так ярко горел в глубинах пропасти, которую она только что пересекла. Одна из металлических тварей спикировала на бойца, и при этом свет у нее впереди разгорался все ярче, пока атакующее существо не оказалось окружено нимбом пульсирующей энергии. Боец передернул затвор дробовика и выстрелил в упор, однако враг уклонился и ринулся к своей цели.

Когда атакующее существо набросилось на человека, окружающее его зеленое поле стало еще более интенсивным. Наконец, когда оно подлетело вплотную, боец крутанул дробовик, повернул его твердой ложевой частью вверх и ударил прямо по голове противника. Оружие с хрустом вошло в тело существа, и оно взорвалось зеленым светом. Бойца отшвырнуло назад, и он упал наземь на самом краю разлома. Потеряв ориентацию, нападавшее существо упало, пролетев над лежащим навзничь человеком, и исчезло в пульсирующей бездне далеко внизу.

– На той стороне, поторопитесь! – завопила Бриэль, доставая болт-пистолет из кобуры на бедре. Сжимая оружие обеими руками, она прицелилась в ближайшего насекомообразного врага, кружившего над головой.

– Хеп! – позвала она. – Тащи сюда Сета, сейчас же!

Не дожидаясь ответа, она надавила на спуск. Пистолет рявкнул, и выстрел попал в цель — снаряд утонул во внешней оболочке тела твари. От удара та резко дернулась, но, прежде чем успела выровнять курс, разлетелась на тысячу металлических осколков. Пробив броню цели, миниатюрная взрывчатая боеголовка болта сдетонировала с летальным эффектом.

Хеп, наконец, заставил астропата влезть на трос и помог ему переправиться, а Бриэль и Квин продолжали обстрел, и их болты достали еще трех существ. Потом атакующие твари неожиданно улетели все как один, будто повинуясь какому-то неслышному приказу.

– Кто-нибудь ранен? – спросила Бриэль Квина.

– Серьезных травм нет, миледи, – ответил воин. – Не думаю, что эти существа были созданы для битвы.

Бриэль взглянула на Квина.

– Поясни.

– Миледи, мне показалось, что эти существа просто проверяли нашу защиту и возможности. Я считаю, что они были всего лишь часовыми.

– Часовыми? – переспросила Бриэль. – Часовыми, охраняющими что?

– Это место, миледи, – ответил Квин. – Они охраняют гробницу от посягательства. От осквернения.

– От воров, – закончила Бриэль, позволив себе сухую усмешку.

– Они уже близко, госпожа... разве ты их не слышишь? – бормотал Сет рядом с Бриэль. Отряд продвигался через лабиринт узких ходов. Несмотря на все усилия, астропат начинал выводить ее из себя, однако она знала, что едва ли сможет что-то с этим сейчас сделать.

– Что ты слышишь? – отозвалась Бриэль. – Пожалуйста, Сет, говори ясно.

– Я слышу их...

Бриэль обернулась на ходу и увидела, что Сет ведет вытянутой рукой по стене, и его нечувствительные, затянутые в перчатку пальцы следуют за сложными узорами, покрывающими каждую поверхность.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Бриэль, зная, что вряд ли получит связный ответ, но желая удержать астропата от погружения в полное безумие.

– Все это связано, госпожа... все это. Они почти не видят сны, хозяйка, не так, как мы...

Бриэль покачала головой и снова обратила взгляд на путь впереди. Проходы, по которым двигалась группа людей, были узки и темны, и их освещал лишь зеленый свет, источаемый бесконечными потоками чужацкого текста, бегущими по стенам. Она старалась не слишком вглядываться в него. Для нее эти объединенные круги и линии складывались в узлы и звенья, описывали иерархии и последовательности, говорили о владычестве чужаков и процессах, в которых не было места человеческой расе.

Она снова помотала головой, на сей раз, чтобы очистить ее от странных видений, которые закрадывались в сознание всякий раз, как она слишком долго смотрела на узоры стен.

– Сет, – сказал Бриэль. – Не касайся руками стен...

– Нам нужно уйти, – объявил астропат, встав как вкопанный. – Хозяйка, нам нужно немедленно повернуть назад.

Бриэль остановилась и обернулась к астропату, готовая отчитать или приказать усыпить его. А затем она уловила эхо, звук, доносившийся оттуда, откуда пришел отряд.

– Это в пропасти, миледи, – сказал Квин, когда она повернулась к нему, ожидая его мнения. – Существа-часовые.

– Это они! – взвизгнул Сет и развернулся, словно собираясь бежать.

– Взять его, – приказала Бриэль. Квин сделал жест ближайшему бойцу, который зашел за спину астропату и схватил его под локти.

– С чего бы часовым начать действовать снова? – спросила Бриэль, не ожидая ответа от кого-либо из своих слуг. Она обменялась взглядом с Сантосом Квином. Тот поднял болтер и пошел дальше по туннелю. Девушка секунду помедлила, внимательно прислушиваясь к последним отзвукам эхо, отдававшимся сзади и постепенно стихавшим. Прежде чем выбросить из головы эту мысль и последовать за Квином, она на миг представила, что часовые могут снова напасть.

Оставив темный, исчерченный знаками проход позади, Бриэль вошла в огромный круглый зал. Над ним возвышались сотни многоярусных галерей, громоздившихся одна на другую, и самые высокие из них терялись в темноте далеко наверху. По каждому ярусу тянулся ряд ниш, в каждой из которых стояла тускло поблескивающая человекоподобная статуя.

– Иоахим? – позвала Бриэль. Советник подошел к ней и встал рядом. – Что думаешь?

Хеп скользнул взглядом по необъятному помещению, оценивающе осмотрел галереи наметанным глазом.

– Я никогда ничего подобного не видел, мэм, – ответил он. – Но я могу назвать полдюжины картелей, которые заплатят целое состояние за одну такую вещь.

– В точности мои мысли, – сказала Бриэль с широкой усмешкой, которая была довольно неуместна на губах дочери владельца Торгового Патента, и подошла к ближайшей статуе. Она встала перед металлической фигурой, видя, что той явно придали форму некоего скелетоподобного воина, чье лицо представляло собой непроницаемую, похожую на череп маску смерти. Он прижимал к широкой ребристой груди что-то, что без сомнения было оружием.

– За катакомбами Скарда присматривали металлические могильные стражи, – вслух подумала Бриэль, с упоением вспоминая экспедицию в подземные склепы того обреченного мира двумя годами ранее. Тогда они купили клану целый мир.

– Это так, мэм, – отозвался Хеп, стоящий подле хозяйки. – Но они были отлиты из чистого родия. А эти выглядят...

– Механическими? – перебила Бриэль. Она осмотрела многочисленные кабели и трубки, которые вели от отверстий в нишах к различным точкам на теле статуи. Не подергивался ли один из этих кабелей? – Это не просто погребальный инвентарь. Тут работает какая-то технология ксеносов…

– Они спят... – донеслись до Бриэль всхлипывания адепта Сета. Астропата держали двое бойцов, однако он продолжал бормотать бессвязную, льющуюся потоком чушь. – Нам надо уйти! – взревел Сет, и его голос долгие секунды отражался от высоких галерей.

– Усыпите его сейчас же! – приказала Бриэль удерживавшим его бойцам. Извинения она прибережет на потом, когда отряд снова окажется на корабле, а трюм будет набит ксенотехом.

Затем зал наполнил голос:

– Вы верно поступите, прислушавшись к его словам.

В тот же миг Сантос Квин оказался рядом с хозяйкой, поднял оружие и начал осматриваться, ища источник голоса. Одним жестом он отдал бойцам приказ сформировать защитное кольцо вокруг Бриэль, Сета и Хепа. Приподняв визор шлема, Бриэль крикнула в темноту:

– Кто обращается ко мне? – при этом она медленно поворачивалась, выискивая хотя бы следы того, кто говорил.

– К тебе обращаюсь я, – пришел ответ. Голос имел странный мелодичный тон, не человеческий, но и не полностью чуждый. Бриэль проследила источник звука и увидела, как высокая фигура выходит из темного портала на другой стороне зала.

– Мы заявляем свое право захвата на это место! – выкрикнула Бриэль, направляясь к центру помещения. Ее люди нацелили оружие на пришельца. – Уходи, или пожалеешь о последствиях.

– Последствиях? – донесся ответ. Из затемненной арки вперед выступил силуэт. В уме Бриэль начало зарождаться подозрение. – Жалкие идиоты, – сказал он, каждое его слово сочилось презрением. – Вы воистину не имеете представления о своей глупости. Даже когда галактика обращается в пепел вокруг вас, вы тонете в собственной грязи, таща все мироздание вместе с собой.

– Такое высокомерие можно услышать лишь в словах эльдара, – ответила Бриэль, ныне уверенная в происхождении чужака. Она остановилась в середине зала и положила руки на бедра, незаметно облегчая себе доступ к кобуре с болт-пистолетом и ножнам цепного клинка.

Фигура приблизилась и застыла прямо напротив Бриэль. Интуиция не обманула ее. Перед Бриэль стояло высокое, гибкое человекоподобное существо, одетое в длинный плащ из изменчивой, хамелеоноподобной ткани. За спиной у эльдара была длинная винтовка, что — если Бриэль и нуждалась в подсказке — говорило о его кастовой принадлежности.

– Следопыт? – спросила Бриэль, надеясь сбить пришельца с толку своими познаниями его расы. Говоря, она насчитала еще троих чужаков, ожидавших в тенях недалеко позади него.

– Истинно так, – парировал эльдар, почти незаметно кивнув. – Если ты владеешь знанием о моей расе, тогда знаешь, как глупо пренебрегать нашим предупреждением. Покиньте это место. Сделайте так, как молит ваш провидец. Он видит истину, в то время как вы ослеплены корыстолюбием.

В груди Бриэль вскипел гнев, и она, наставив на эльдара палец, устремилась к нему. Ее бронированный сапог наткнулся на какой-то объект, лежащий на пыльном полу.

– Я знаю, что вы говорите загадками. Я знаю, что вы лжете. Я знаю, что вам нельзя верить, – выплюнула она, тыча пальцем в эльдара. – Я знаю, что вы готовы убить миллион людей, если ваши колдуны предскажут, что это спасет одного из вас от сломанного ногтя!

– И что с того, дитя? – желчно ответил эльдар, игнорируя колкость, но хорошо понимая, что имела в виду Бриэль. – Мой народ взирал на рождение и смерть богов, когда твой едва только выполз из грязи, породившей вас. Что толку от разума, что толку от мудрости, когда вы ищете лишь своего уничтожения, и нет вам дела до того, что галактика сгорит вместе с вами?

– Снова ложь, – резко возразила Бриэль. Она бросила взгляд на вещь у своих ног. Полуутопленный в пыли веков, там лежал изукрашенный посох, и слабое зеленое свечение исходило из венчавшего его клинка. – Еще больше слов, прикрывающих ваш собственный высокомерный эгоизм.

– Я повторяю, – произнес эльдар, следуя взглядом за взглядом Бриэль, к посоху на полу. – Если вы ничего не потревожите, то можете остаться в живых. Все мы можем...

– Ты смеешь угрожать мне? – перебила Бриэль. – Ты смеешь мне приказывать что-то делать?

Она наклонилась и подняла посох. Тот был тяжелым и холодным.

– Я буду тревожить все, что захочу, ксенос.

– Нет! – вскричал эльдар. Все его высокомерие развеялось. Чужак огляделся, будто ища что-то среди галерей, его раскосые глаза расширились от страха. Он потянулся к длинной винтовке, закрепленной на спине.

Прежде чем Бриэль успела отреагировать, воздух вокруг нее рассекли выстрелы дюжины орудий, стрелявших как одно. Эльдар пошатнулся, его тело задергалось, принимая в себя залп за залпом. Мгновение спустя оставшиеся чужаки открыли ответный огонь, обрушив град беззвучных, однако смертоносно точных снарядов.

Резко вскинув правую руку, Бриэль выпустила смертоносный заряд одного из своих миниатюрных оружий, которые она носила в виде вычурных, но несущих гибель колец. Оттуда вырвалась струя химической жидкости и вспыхнула, стрелой летя к ближайшему из спутников эльдара. Тот увидел опасность и откатился в сторону, так что полыхающее жидкое пламя расплескалось невдалеке от него. Мгновение Бриэль проклинала свою неудачу, так как в кольце помещался только один заряд. Но затем единственная капелька огненной жидкости отлетела в сторону и попала на развевающийся хамелеоновый плащ эльдара. Прежде чем он осознал угрозу, его поглотил голодный огонь.

С холодной внешней беспощадностью, скрывавшей внутреннее отвращение, Бриэль вытащила болт-пистолет, спокойно навела его на живой факел и вогнала снаряд в череп несчастного, прекратив его страдания.

Еще не затих отзвук приглушенного грохота болта, с которым тот взорвался в голове эльдара, а залп чужацкого огня уже рассек воздух вокруг нее. Бриэль нырнула в сторону, все еще сжимая в руках посох. Она упала на пыльную землю, перекатилась, поднялась в боевую стойку и увидела, что перестрелка уже завершилась. Чужаки, которые стреляли в нее, лежали мертвыми или смертельно раненными, а тот, кого она убила потайным огнеметом, был испепелен.

Несколько ее слуг корчились на земле, давясь криками боли от ран, которые выглядели не более чем булавочными уколами, однако, как она знала, наверняка наносившими ужасные повреждения внутренним органам.

– Ксенос! – крикнул Хеп. – Он еще жив, мэм, берегитесь!

Бриэль бросила взгляд в центр помещения и увидела, что эльдар лежит в быстро расширяющейся луже собственной крови. Голова была приподнята на напряженной шее, и он смотрел прямо на нее. Видя, что умирающий чужак почти не представляет опасности, Бриэль поднялась, опираясь на чужеродный посох.

– Послушай меня, человек, – прокашлял эльдар, со словами с его губ слетали капли крови. – Если вы сейчас же покинете это место, то, возможно, избежите катастрофы, которую даже не можете себе представить.

Подойдя к лежащему чужаку, Бриэль посмотрела вниз, на его искалеченное тело. Из какой-то галереи далеко наверху донеслось шипение сбрасываемых газов. Она опустилась на колени рядом с эльдаром и склонилась, чтобы услышать его последние слова.

– В этой вселенной есть силы, о которых вы ничего не знаете, – прошептал эльдар, обводя угасающим взором самые высокие галереи зала. – Разумы, что спали на протяжении эпох, снова обращают свое внимание к нам...

Позади Бриэль раздался резкий, клекочущий смех, и ее поразило ужасное осознание того, что бред адепта Сета мог содержать крупицу правды.

– Что за силы? – спросила Бриэль. – Что за умы?

Она быстро повернула голову, подумав, что уловила движение в одной из ниш неподалеку.

– Миледи... – начал Квин.

– Подожди! – перебила Бриэль, понимая, что жизнь эльдара угасает у нее на глазах, и зная, что должна услышать то, что он хотел ей сказать. – Скажи мне, – потребовала она.

– Ваша раса узнает со временем, – ответил эльдар и закашлялся. Изо рта на грудь хлынула кровь. Где-то совсем близко раздалось громкое шипение, отчего Бриэль бросила взгляд на ближайшую нишу и скелетоподобную статую в ней. – Но ты... – чужак мрачно улыбнулся окровавленными губами, не отрывая взгляда от снова повернувшейся к нему Бриэль, – ты узнаешь это очень скоро...

Прежде чем эльдар смог завершить предложение, пыльная земля, на которой он лежал, осела под ним. Бриэль, застыв от страха, увидела, как эльдар погружается в пыль. Глаза чужака расширились от ужаса, когда он осознал свою судьбу. Миг спустя вниз просела часть пола в три метра в поперечнике, а затем в нем разверзлась широкая круглая дыра. Эльдар обрушился вниз и исчез вместе с каскадом пыли.

– Миледи! – крикнул Квин. Бриэль уставилась в темное отверстие, раскрывшееся прямо перед ней, а потом повернулась к Квину:

– Что?

В ответ дикарь только бросил взгляд на ближайшую нишу. В ней горела пара зеленых огоньков. Приглядевшись, Бриэль поняла, что это ожили глаза металлической статуи. Она посмотрела вверх, поворачиваясь, чтобы увидеть ряды галерей, которые опоясывали помещение снизу и до самой темноты далеко вверху. В каждой из тысяч ниш тускло мерцали двойные огоньки.

Бриэль выхватила болт-пистолет. Откуда-то издалека, из-под земли, на которой она стояла, донеслось инфразвуковое гудение. Перед ней возникло яркое зеленое свечение, источаемое темной дырой в центре зала. Она сделала шаг назад, а слуги встали у нее по сторонам, подняв оружие.

– Мэм, я настаиваю, чтобы мы... – начал Хеп.

– Знаю, – оборвала Бриэль. Ее наполнял гнев, смешанный с холодным ужасом. В считанные мгновения мечты о богатствах, которые могло принести это место, испарились, сменившись диким инстинктивным желанием попросту выжить. Девушка запоздало осознала, что острый конец посоха, который она все еще сжимала в руке, теперь испускал резкий свет, а его рукоять внезапно похолодела, так что это чувствовалось даже через перчатку защитного костюма.

А затем из отверстия в полу вырвалась колонна ослепительного зеленого сияния. Крупицы летающей в воздухе пыли блестели, будто заточенные внутри светового столба. Низкое гудение стало громче, и земля теперь ощутимо содрогалась.

– Назад! – крикнула Бриэль.

Воздух пронзил вопль, почти оглушающий даже при том, что звук, исходящий из дрожащей земли, неуклонно усиливался. Бриэль обернулась и увидела, что адепт Сет согнулся пополам, прижимая обе руки к шлему, как будто тщетно пытался прикрыть уши. Раздался рев болтера Квина, и она повернулась обратно, к колонне зеленого света.

Внутри этого столба поднималась некая фигура. С первого взгляда Бриэль различила лишь ее гуманоидное тело, окутанное пульсирующим световым нимбом. Когда фигура поднялась выше, девушка увидела, что та парила, будто бы ее поддерживал на весу сам свет. Существо было огромно, не меньше трех метров в высоту, а тело его представляло собой металлический скелет, закутанный в тряпье, которое как будто шевелилось под воздействием невидимого течения.

– Уходим, – скомандовала Бриэль. Фигура поднялась уже на десять метров над отверстием. – Сейчас же!

Прежде чем слуги успели отреагировать, глаза этого существа внезапно ожили, заполыхав тем же зеленым светом, как тот, который сиял в глазах статуй, однако в сто раз ярче. Его голова — маска смерти — повернулась, будто оно проснулось и обратило внимание на то, что было перед ним.

Этот ужасный взгляд сперва остановился на съежившемся теле адепта Сета. Астропат снова завизжал, и его стошнило в шлем, так что лицо скрыло изливающимися жидкостями. Глаза скелетоподобной фигуры вспыхнули еще ярче, и из шлема астропата донесся мокрый хруст. Внутренняя поверхность визора мгновенно окрасилась в ярко-красный цвет свежей крови с серыми крапинами мозгового вещества. В немом ужасе Бриэль смотрела, как тело Сета безжизненно повалилось наземь, подняв вокруг себя огромное облако пыли.

Выйдя из неподдельного шока, Бриэль подняла болт-пистолет и трясущейся рукой навела его на голову существа. Выдохнув бессловесную молитву Императору, чтобы тот направил выстрел, она надавила на спуск. Снаряд угодил противнику точно в середину металлического лба, однако взорвался, не оставив ничего, кроме черного пятна, отмечающего место попадания. Существо, похоже, даже не заметило ее атаку.

Миг спустя Квин в ярости проревел проклятье на языке его родного дикарского мира. Воин поднял болтер и в считанные секунды разрядил во врага весь магазин. Несколько дюжин болт-снарядов – любого из них хватило бы, чтобы превратить обычное тело в кровавые ошметки – без всякого вреда отразились от возвышающегося над ними металлического тела.

– Квин! – рявкнула Бриэль, перекрикивая оглушительный грохот дробовиков, присоединившихся к обстрелу. – Бесполезно! Мы отступаем!

Но воин дикого мира, похоже, не слышал слова хозяйки, или же, возможно, его охватило некое варварское смертельное безумие. Бриэль дотронулась до его плеча, но он сбросил руку, перезаряжая болтер.

– Беги! – прокричал Квин.

Бриэль хотела повторить приказ, но дикая ярость в глазах Квина сказала ей, что это будет бесполезной тратой слов.

– Я дал клятву, – сказал воин. Глаза ярко сверкали на татуированном лице. – Я обещал твоему отцу... Пожалуйста, миледи, позвольте мне сдержать слово.

Оглядываясь по сторонам, Бриэль видела, что металлические статуи в нишах первого яруса ожили и уже движутся к центру помещения. Она понимала, что Квин надеется выиграть ей время для побега ценой собственной жизни. На мгновение Бриэль задумалась, не приказать ли ему отступать, не взмолиться ли, чтобы он отступил – но знала, что ни то, ни другое не сработает. Не в силах говорить, она кивнула воину в немой благодарности, сжимая болт-пистолет в одной руке, а сверкающий посох — в другой. Частица ее разума молилась, чтобы самопожертвование воина стоило того, и смерть его была благородной.

– За мной! – выкрикнула Бриэль, отступая к проходу. Рядом с ней появился Иоахим Хеп с поднятым перед собой лазпистолетом, мгновение спустя за ним последовала дюжина бойцов. Под звуки болтера Квина, снова открывшего огонь, она повернулась, чтобы бежать к проходу.

Металлический воин преградил ей путь. Инстинктивно девушка выхватила болт-пистолет и открыла огонь с расстояния считанных метров. В тот же миг ее примеру последовали спутники, и враг отступил назад под прицельным огнем, болт за болтом врезающимся в скелетоподобное тело.

На миг Бриэль ощутила страх, что металлическая плоть этого противника окажется столь же неуязвима, как у той, более крупной фигуры, парящей в колонне зеленого света. Она всем сердцем возрадовалась, увидев, как из его груди яростно брызнули искры, за которыми секунду спустя последовал небольшой взрыв.

– Еще! – приказала она, всаживая еще три болт-заряда в грудь врага. Бойцы вгоняли в него выстрел за выстрелом, отбрасывая его все дальше.

И тут металлический скелет разлетелся на части, разорванный взрывом глубоко в бронированной грудной клетке. Острые металлические осколки копьями полетели во все стороны, при этом один из них разбил бронированный визор шлема Бриэль и оставил глубокий порез на лбу.

Хотя кровь из раны заливала ей глаза, она бросилась вперед и, почти достигнув входа в тоннель, обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на битву.

Выпустив в парящую фигуру еще две дюжины болтов, Квин снова перестал стрелять. Он выбросил опустошенный серповидный магазин, и фигура обратила на воина взгляд, будто впервые заметив его присутствие.

Квин загнал в оружие новый магазин и взглянул вверх, в горящие глаза врага. Фигура вытянула костлявую металлическую руку, вокруг нее заметались обтрепанные полосы ткани, как будто на эфирном ветру. Когда Квин снова поднял болтер, исказив татуированное лицо в гримасе ярости, ладонь существа вспыхнула пульсирующим зеленым светом.

Воин с дикого мира содрогнулся, болтер упал на пол к его ногам. Бриэль выкрикнула его имя, но было слишком поздно. Защитный костюм Квина словно растаял у нее на глазах. Сначала пропали пластины брони, как если бы кто-то слой за слоем сдирал с него металл. Затем исчезла и ткань, открыв взгляду татуированное тело воина. На мгновение Квин оказался обнаженным перед металлическим демоном, возвышавшимся над ним, а потом покрывавшие его тело татуировки исчезли. Мигом позже за ними последовала кожа.

Пыльный воздух погребального зала прорезал предсмертный вопль Квина, от которого кровь стыла в жилах – его кожа растаяла, обнажая красные мышцы. Слой за слоем плоть сходила с него, распадаясь на атомы и обращаясь в ничто под ужасающим воздействием зеленого излучения. В конце концов, остался стоять лишь скелет Квина, очерченный сверкающим светом зеленого луча, а спустя мгновение исчез и он, вплоть до костного мозга обратившись в прах, который развеял сверхъестественный ветер.

Прежде чем Бриэль успела отреагировать, парящее чудовище ожило полностью, выступив из колонны зеленого света и опустившись на пыльный пол с такой силой, что тот содрогнулся. Единым движением несколько тысяч его скелетоподобных слуг побежали вперед, и те, что были на первом уровне, окружили Бриэль и ее спутников. Стоя лицом к лицу с неизбежным, но не желая умирать покорно, Бриэль глубоко вдохнула и подняла болт-пистолет, в последний раз бросая вызов врагам.

Прежде чем она успела что-либо сделать, металлическое чудовище широкими шагами пересекло помещение и встало рядом с Бриэль, возвышаясь над ней. Палец на спуске болт-пистолета напрягся. Оно посмотрело на нее пылающими зелеными глазами и вытянуло руку. Бриэль, скрепя сердце, ожидала той же судьбы, что постигла Квина, и ее кожу словно обожгло предчувствием столь же ужасного конца.

Но вместо этого рука из металла вспыхнула зеленым пульсирующим светом и сделала жест. Дыхание Бриэль перехватило, и она на мгновение расслабила палец на спуске. Ум быстро заработал, пытаясь расшифровать знак существа.

И тут она поняла. Металлический демон требовал отдать ему посох, который она все еще сжимала в левой руке.

– Ты этого хочешь? – прорычала она, собираясь с силами и покрепче упираясь ногами. – Ну так получи!

Титаническим усилием Бриэль метнула посох во врага. Клинок вспыхнул зеленым, рассекая пространство между ними, едва не ослепив ее. С невероятной точностью наконечник ударил фигуру-скелет в середину грудной клетки, пробив броню, которая оказалась непроницаемой для десятков болтерных снарядов. Наружу вырвался луч зеленого света, раздался пронзительный механический вой, и посох продолжил движение, утопая в груди существа по самую рукоять.

Скелетообразное чудище замерло, пронзенное насквозь собственным оружием, и ослепительный свет теперь расходился от раны во всех направлениях. Оно стояло, неспособное пошевелиться, его адский лик — маска смерти — взирал на Бриэль, а потом существо задергалось, словно в агонии. На мгновение Бриэль ощутила невыразимую ненависть поистине космического масштаба, обращенную на нее, и познала свою полную, душераздирающую ничтожность пред этой невероятно древней злобой. А затем, по прошествии мига, она смогла отвести взгляд от этого поразительного зрелища.

Воины-скелеты по всему залу, похоже, замедлили наступление, будто разделяли боль, причиненную Бриэль их повелителю. Она поняла, что это шанс для побега, и вцепилась в него изо всех сил.

– Хеп! – закричала она, перекрывая дьявольский металлический вой, издаваемый пронзенным гигантом. – Собирай людей. Все, хватит с меня этой гробницы!

Бриэль стояла на мостике «Ясного Света» рядом с Иоахимом Хепом. Рану на ее лбу уже обработали, а правая рука Хепа висела на перевязи.

– Это было довольно рискованно, – безучастно произнес Хеп.

Бриэль приподняла бровь, услышав это преуменьшение, и повернулась лицом к советнику.

– Да, Иоахим, – ответила она. – И немало нам стоило. Сантоса будет не хватать. Но, – продолжала она, – все это, возможно, было не впустую.

Хеп резко развернулся к хозяйке. В грубых чертах его лица читалось предчувствие беды.

– Мэм... – начал он.

– Не волнуйся, Иоахим, – Бриэль улыбнулась и подняла руку, заранее пресекая неминуемое возражение тому, что она собиралась сказать. – Если следопыт сказал правду, то таких мест, таких гробниц по всей галактике должно быть гораздо больше, – она кивнула на иллюминатор, в котором виднелась пустота космоса. – Только подумай, Иоахим. Только подумай. Мы смогли проникнуть в ту гробницу и даже не знали, что нас ожидает.

– Мэм...

– Рядом с этим местом Скард выглядит, как рынок находок в нижнем улье, – ухмыльнулась она. – Только подумай, что дадут Механикус, чтобы наложить руки на эту технологию. Они выложат все, что угодно, чтобы изучить хотя бы одного из тех механических воинов... что, если нам удастся заключить контракт с каждой их кузней, по образцу каждой, с эксклюзивным правом...

– Бриэль! – воскликнул Хеп. – Твой отец выстрелит мной из торпедного аппарата, если я позволю тебе...

– В следующий раз, – надавила Бриэль, и в глазах ее появился озорной огонек, – мы будем знать, что ждет нас.

Внезапно почувствовав, что ей не хватает дыхания при мысли о богатстве, которое она может принести своему дому, Бриэль продолжила:

– В следующий раз, Иоахим, никакие чванливые эльдары не вмешаются в нашу работу. В следующий раз мы получим все...
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Эльдар]]
[[Категория:Энди Хоар / Andy Hoare]]

Ядро / The Core (рассказ)

2019-10-17T20:11:09Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =TheCore1.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Аарон Дембски-Боуден / Aaron Dembski-Bowden
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}''Посмотрите на Империум отца моего.''

''Не разворачивайте пергаментную карту, не рассматривайте гололитические схемы.''

''Просто поднимите головы к ночному небу и откройте глаза.''

''Всмотритесь в пустоту меж миров — этот темный океан, безмолвное море.''

''Всмотритесь в миллионы очей, пылающих светом; каждое из них — солнце, что должно покориться власти Императора.''

''Эпоха чужих, эра нелюдей окончена.''

''Началось господство человечества, и десятью тысячами когтей мы заявим притязания на сами звезды.''

'''– Примарх Конрад Керз, обращение к VIII Легиону, Великий крестовый поход'''

 

==='''I'''===

Оно знало себя лишь как Старейшее.

Это было больше, чем имя, – его место в творении. Оно было самым старым, самым сильным и свирепым, и оно отведало больше всего крови. Прежде чем стать Старейшим, оно принадлежало к низшей породе. Эти слабые существа были сородичами Старейшего, однако сейчас оно держалось вдали от них, пытаясь утихомирить голод, который никогда не исчезнет.

Старейшее дернулось во сне, который не был до конца ни сном, ни оцепенением, но неким неподвижным состоянием, переходящим из одного в другое. Мысли его текли вяло, инстинкты и неясные ощущения медленно ползали позади закрытых глаз. В глубине разума Старейшего перешептывались сознания его сородичей.

Они говорили о слабости, об отсутствии добычи, и поэтому этими шепотками можно было пренебречь.

Старейшее не способно было видеть сны. Вместо того, чтоб спать и грезить подобно человеку, оно лежало без движения в глубокой темноте, не обращая внимания на мысленные импульсы своих слабых собратьев и позволяя собственным сонным мыслям вращаться вокруг ненавистного голода, что пробирал его болью до самого нутра.

''Добыча,'' ныло в его медлительном, жаждущем разуме.

''Кровь. Плоть. Голод.''
 

==='''II'''===

Полубоги шли через тьму, и Септим следовал за ними.

Он все еще не понимал, почему хозяин приказал присоединиться к ним, но его долгом было подчиняться, а не задавать вопросы.

Он был одет в потрепанный скафандр, жалкий в сравнении с боевыми доспехами Астартес, полностью скрывающими тела полубогов, и следовал за ними по наклонной палубе десантно-штурмового корабля вниз, в темноту.

– Почему ты идешь с ними? – затрещал в воксе женский голос. Чтобы ответить, Септим должен был переключать каналы вручную при помощи частотной шкалы, встроенной в маленький прибор управления скафандром на левом рукаве. К тому времени, как он нашел нужный канал, женский голос повторил вопрос более обеспокоенно и вместе с тем раздраженно.

– Я спрашиваю, почему ты идешь с ними?

– Не знаю, – ответил слуга. Он уже был позади Астартес и практически бежал трусцой, чтобы не отставать от них. При всей своей пользе фонарь, закрепленный сбоку шлема, испускал лишь слабый поток света в направлении его взгляда. Луч цвета тусклого янтаря вырывался вперед и пронзал тьму, давая столь слабое освещение, что от него практически не было толку.

Световое пятно скользило по изогнутым арками стенам из неотполированного металла, по покрытию палубы; всего через несколько минут оно озарило первое тело.

Хозяин и его братья уже прошли мимо, но Септим замедлил шаг и опустился возле трупа на колени.

– Поторопись, раб, – сказал по воксу один из них. Они спускались все глубже по темным туннелям. – Не обращай внимания на тела.

Септим позволил себе последний раз взглянуть на тело — человеческое, мужское, замороженное в камень в лишенной тепла темноте. Он мог лежать мертвым неделю, мог и сотню лет. Все процессы разложения остановились, когда корабль лишился энергии и оказался открыт космосу.

Словно вторая кожа из хрусталя, все кругом покрывала изморозь, от стен до палубы и измученного лица мертвого мужчины.

– ''Поторопись'', раб, – снова позвал его рыкающий, низкий голос.

Септим поднял глаза, и слабый луч света протянулся во тьме. Он не видел ни хозяина, ни его братьев. Они ушли слишком далеко вперед. Ища их взглядом, он наткнулся на нечто куда более неприятное, однако не сказать, чтоб неожиданное.

Еще три трупа, также окутанные изморозью и окоченевшие, как и первый, накрепко примерзшие к металлическому полу коридора, ставшего их могилой. Кончиками пальцев в перчатке Септим прикоснулся к ближайшей обледенелой ране, и на его лице появилась гримаса, когда он ощутил изломанные кости и красную плоть, неподатливую, как камень.

Он почувствовал, как палуба дрожит под грохотом шагов. Корабль пребывал в вакууме, поэтому шаги приближающегося полубога беззвучно сотрясали пол. Септим снова поднял голову, и луч фонаря осветил доспехи мутного, мертвенного синего цвета, как у порченого сапфира.

– Септим, – произнес в вокс возвышающийся над ним доспех. В темных кулаках он сжимал тяжелый болтер, массивный и древний на вид, слишком большой, чтобы его мог нести человек, и украшенный побелевшими черепами, свисающими на цепях из полированной бронзы. Дуло оружия было выполнено в виде черепа, широко распахнувшего челюсти, будто ствол высовывался из визжащей пасти скелета.

Септим хорошо знал это оружие, ибо это он ухаживал за ним, чинил его и оказывал почести обитающему внутри духу машины. Раб поднялся на ноги.

– Простите меня, лорд Меркуциан.

Раскосые глазные линзы воина осмотрели его спокойным, внимательным взором.

– Что-то не так?

У голоса Меркуциана, была особенность, которая отсутствовала у большинства остальных, и ее можно было услышать даже через вокс. В нечеловеческой глубине и резонансе этого голоса можно было уловить измененные акцентом гласные. Благородное произношение Меркуциана указывало на то, что в юности он получил широкое образование, а также украшало его нострамский.

– Нет, господин. Ничего особенного. Мне стало любопытно, вот и все.

Воин повернулся обратно в коридор.

– Подойди, Септим. Держись рядом. Дополнительный груз тебе не мешает?

– Нет, господин.

Септим солгал, но не слишком. Он тащил на плече тяжелый контейнер с боеприпасами вдобавок к кислородным баллонам за спиной. Она была плотно набита лентами со снарядами к огромной болтерной пушке, которую сжимал в латных перчатках Меркуциан. Воин и сам нес два таких же контейнера, пристегнутых к поясу.

В воксе затрещал еще один голос, также говоривший на нострамском, но каждый слог у него будто оканчивался острым лезвием.

Септим довольно хорошо знал акцент бандитов улья. Он и сам ему выучился, естественным образом переняв интонацию, когда хозяин научил его этому языку. Большинство полубогов разговаривали подобным образом.

– Поторопитесь, вы оба, – пролаял голос.

– Мы идем, Ксарл, – ответил Меркуциан.

Воин пошел впереди, опустив громадное оружие, беззвучно стуча сапогами по палубе. Он перешагнул через трупы, не удостоив их вниманием.

Септим обошел их, отметив, что каждый был начисто выпотрошен страшными ударами. Он видел подобные раны и прежде, но только на голоэкранах, во время биологических демонстраций.

Следуя за Меркуцианом, раб повернул реле на запястье.

– Генокрады, – прошептал он в личный канал.

Женщину на другом конце звали Октавия, так как она была восьмым рабом, так же, как Септим был седьмым.

– Будь осторожен, – сказала она со всей серьезностью.

Септим поначалу не ответил. Тон Октавии указывал, что она знала, насколько безумны эти слова, учитывая, что оба они существовали лишь как пешки Повелителей Ночи.

– Они сказали тебе, зачем мы здесь? Я не верю в байку про мародерство.

– Ни слова, – ответила она. – Они ничего мне не говорили с тех пор, как мы покинули Море Душ.

– Раньше, на «Завете Крови», мы все время грабили космические скитальцы. По крайней мере, когда нас не рвали на куски имперские орудия. Но здесь как-то все иначе.

– Как это — иначе?

– Хуже. Для начала, этот больше, – Септим снова посмотрел на наручный хронометр. Он пребывал на скитальце уже три часа.

Тремя часами ранее корабль, больше похожий на зловещий клинок, переместился в систему, покинув объятия варпа в выплеске плазменной дымки и пламени двигателей.

Корабль был темен, как зимнее небо в полночь, его бока украшала блестящая чеканная бронза, подобная той, что защищала тела древних героев Терры во времена невежества и безбожия, когда люди еще не потянулись к звездам.

Это было творение воинственной красоты — бронированные ребра, готическая архитектура хребта — воплощенной в гладкой и хищной форме. Зазубренное копье цвета черненой синевы и золоченой бронзы, пронзающее пустоту. Поблизости не было действующих судов, принадлежащих Империуму, ксеносам или кому-либо еще, но если бы они были — и обладали при этом возможностью пробиться сквозь защищающий от ауспиков криптографический туман, создаваемый темным кораблем – то они бы узнали этот корабль по имени, которое он носил во время Ереси Гора, десять тысяч лет назад.

В то темнейшее из времен этот звездолет парил в небесах Святой Терры, над пылающей атмосферой. Пламя миллиона кораблей расцветило космос, когда они яростно сражались друг с другом, в то время как планета под ними, колыбель человечества, горела.

Он был там и поражал корабли, верные Золотому Трону, и они рушились с орбиты, разрывая окутывающие Терру облака и подобно молотам врезаясь в города Императора.

«Ашаллиус С'Вейвал» — так он назывался на мертвом языке мертвого мира. На имперский готик это можно было примерно перевести как «Эхо Проклятия».
 

==='''III'''===

«Эхо Проклятия» призраком плыл вперед на слабо горящих двигателях, с молчаливой уверенностью рассекая космос. На его мостике люди работали вместе с существами, что уже на протяжении многих поколений не были людьми.

На троне из черного железа и полированной бронзы в центре обильно украшенного помещения восседала некая фигура. Астартес был облачен в древний доспех, чьи части за долгие годы были собраны более чем с дюжины погибших воинов и восстановлены с большим почтением. Лишенные челюстей черепа свисали с наплечников на цепях и гремели с каждым движением воина и с каждым содроганием корабля, которым тот командовал. Лицом, что он являл миру, было глухое забрало в виде черепа с выжженной на лбу одинокой руной, взятой из мертвого языка.

Вокруг фигуры на троне кипела деятельность. Офицеры в старой униформе Имперского Флота, с которой были сняты знаки отличия, работали за различными консолями, столами и экранами когитаторов. Пожилой человек за широкой рулевой консолью передвинул тяжелый стальной рычаг в фиксированную позицию и посмотрел на экраны перед собой, читая рунический текст, что набегал на экран бесконечными волнами. Для несведущего человека столь бурный поток сведений не имел бы смысла.

– Переход завершен, мой повелитель, – крикнул он через плечо. – Все палубы, все системы стабильны. Восседающий на троне силуэт в маске склонил голову в медленном кивке. Он все еще чего-то дожидался.

На мостике зазвучал голос — женский, молодой, однако пронизанный усталостью – доносящийся из динамиков в пастях демоноликих горгулий, украшающих металлические стены.

– Мы это сделали, – выдохнул голос. – Мы на месте. Так близко, как я только смогла.

Наконец силуэт, восседающий на троне, поднялся на ноги и заговорил впервые за несколько часов.

– Прекрасно, – голос его был глубоким и нечеловечески низким, однако в нем чувствовалась на удивление мягкая нота. – Октавия?

– Да? – снова спросил женский голос, слабым ветром проносящийся над мостиком. – Мне... мне нужно отдохнуть, господин.

– Тогда отдыхай, навигатор. Ты хорошо поработала.

Некоторые из людей, обслуживающих мостик, обменялись нервными взглядами. Этот новый командир не походил на прежнего. Приспосабливались к нему медленно, так как большая их часть служила Возвышенному — или даже худшим хозяевам — на протяжении многих лет. Всем им было непривычно слышать похвалу, произнесенную в их присутствии, и прежде всего она вызывала подозрение.

Из ниши в западной стене зала донесся голос мастера-наблюдателя. Хотя он был человеком, голос был механическим, ибо половину его лица, горло и туловище заменяла недорогая и грубая бионика. Аугметику, служившую ему вместо человеческой плоти, он заработал при падении Виламуса, пять месяцев тому назад.

– Ауспик ожил, господин! – крикнул он.

– Просветите же меня, – сказал облаченный в доспехи командир. Он пристально смотрел на оккулус, однако огромный экран в передней части мостика оставался полумертвым, ослепленным чудовищными помехами. Его это не беспокоило — он привык к статическому шуму после путешествия в варпе. Оккулусу всегда требовалось какое-то время, чтобы перенастроиться и восстановиться.

Порой он видел лица в сером шторме беспорядочных сигналов, проносящихся по сверкающему экрану — лица павших, потерянных, забытых и проклятых.

Они всегда вызывали у него улыбку, даже когда кричали надрывным голосом белого шума.

Мастер-наблюдатель заговорил, глядя на показания ауспиков, занимающие четыре мерцающих экрана, каждый из которых показывал цифровые данные обо всем, что окружало корабль.

– Если лететь на трех четвертях полной скорости, через пятнадцать минут и тридцать восемь секунд мы приблизимся на расстояние, достаточное для запуска десантных капсул в указанную цель.

Командир улыбнулся за забралом. Кровь отца, Октавия. За это надо хвалить только твои умения, подумал он. Вырваться из Моря Душ так близко к движущейся цели. Для столь юного навигатора она была необычайно талантлива — или удачлива; она научилась мчаться по тайным тропам Эмпирея с помощью упорства и природного чутья.

– Есть ли сигналы от кораблей поблизости?

– Нет, господин.

Пока все шло хорошо. Командир кивнул влево, где управляли защитными системами офицеры в потрепанной униформе и сервиторы, способные концентрироваться лишь на назначенных задачах.

– Включить «Вопль», – приказал он.

– Да, хозяин, – отозвался один из офицеров. Этот человек, аколит из числа Механикус-отступников, обладал дополнительной парой многосуставчатых рук, тянущихся из силового ранца за спиной. Они управляли другой консолью рядом с той, на которой он работал своими биологическими пальцами.

– Значительный выход плазмы, – нараспев произнес аколит. – «Вопль» может работать еще два и пятнадцать сотых часа, прежде чем придется отключить подавители распознавания ауры.

Этого времени будет достаточно. Командир отключит «Вопль», как только убедится, что эта область пространства будет полностью безопасна. До тех пор он намеревался наполнять пространство вокруг «Эха Проклятия» ужасным шумом на тысячах частот и бессловесными машинными криками. Любой корабль на расстоянии, достаточном, чтобы выследить «Эхо» при помощи сканеров, обнаружит, что его ауспики неспособны найти какую-либо цель среди заглушающего поля, а вокс-каналы забиты бесконечным статическим ревом.

«Вопль» был самым последним изобретением техножреца Делтриана. Невидимость от имперских сканеров имела свою пользу, однако она жадно высасывала энергию, необходимую для питания других систем корабля. Когда «Вопль» работал, пустотные щиты истончались, а носовые пушки отключались полностью.

– Всю оставшуюся энергию на двигатели, – командир все еще смотрел на забитый помехами оккулус. – Подведи нас ближе к цели.

– Повелитель, – сглотнул мастер-наблюдатель. – Цель... она огромна.

– Это корабль Механикус. Тот факт, что он велик, меня не удивляет, и не должен удивлять тебя.

– Нет, господин. По расчетам она значительно больше, чем корабли соответствующего типа и назначения.

– Уточни, что значит «огромна», – сказал командир.

– По показаниям ауспиков, это образование размером примерно с Ятис Секундус, господин.

Возникла пауза, во время которой на мостике воцарилась практически полная тишина. Самым громким звуком были хриплые вдохи и выдохи командира, доносящиеся из вокс-динамика его шлема. Команда еще не очень хорошо знала нового повелителя, однако все они могли легко понять по отрывистому дыханию, что Астартес вот-вот выйдет из себя.

– Мы вышли из варпа, – прошипел командир сквозь стиснутые зубы, – чтобы найти корабль, слившийся с космическим скитальцем. А теперь ты говоришь мне, что приборы ясновидения показывают, что этот скиталец размером с небольшую луну?

– Да, повелитель, – съежился мастер-наблюдатель.

– Не увиливай, когда говоришь со мной. Я не убью тебя за неприятные известия.

– Да, господин. Спасибо, господин.

Следующую фразу командира прервал оккулус, который, наконец, сфокусировался заново. Он очистился от помех, и искажения исчезли.

В отдалении, с переменчивой ясностью, экран демонстрировал массу слипшихся, раздавленных космических кораблей, как будто бы сросшихся вместе по воле некоего своенравного и безумного бога.

И она была — как и сказал в сердцах командир — размером с небольшую луну.

Один из Астартес, стоявших у трона, шагнул вперед, поднимая скрытое темным шлемом лицо к оккулусу.

– Кровь Гора... В нем должно быть не меньше двух сотен судов.

Командир кивнул, не в силах отвести взгляд. Это был крупнейший дрейфующий скиталец, который он когда-либо видел. Возможно — он был в этом почти уверен — даже крупнейший из тех, что когда-либо видел любой человек или Астартес.

– Просканировать это месиво, найти остатки исследовательского судна Механикус, – прорычал он. – Надеюсь, оно находится во внешнем слое кораблей. Аколит, отключить «Вопль». Рулевые, подвести корабль ближе.

Приглушенное «Есть, господин» донеслось от главного рулевого.

– Подготовить Первый Коготь к высадке, – приказал командир остальным Астартес. Сев обратно на металлический трон, он вперил взгляд в огромное образование, постепенно заполняющее оккулус. По мере приближения становились видны детали — смятые очертания, искореженные шпили.

– И передайте Люкорифу из Кровавых Глаз, что я хочу немедленно с ним поговорить.

Когда существо, более не приспособленное для ходьбы по земле, не использовало когти, они, подводя его, сжимались и стесняли движения. Оно вошло в зал, пьяно покачиваясь, движения прерывались спазмами конечностей и порожденным порчей тиком усиленных мышц. Эта дерганая походка не имела ничего общего с трусостью — она полностью объяснялась тем фактом, что зверя пленили, заставили вести себя, как одного из бывших собратьев — заставили ходить и говорить.

Подобные движения уже давно были чужды этому созданию, если не совершенно ненавистны. Оно ходило на четырех конечностях, сгорбившись и осторожно крадучись, стуча по полу когтями на руках и ногах. Цилиндрические турбины двигателей на спине существа качались в такт его неуклюжей походке.

По закрытому шлемом лицу существа сложно было сказать, что оно сохранило связь со своей кровной родней; война и варп изменили его, создав нечто, исполненное куда большей ненависти. Не было ни рунических знаков, ни черепа, нарисованного на благословенном керамите. Вместо традиционных знаков Легиона узкое забрало демонстрировало миру лик воющего демона, чья зарешеченная пасть была раскрыта в скорбном крике, длящемся с тех пор, как умер его бог-отец.

Искаженное лицо быстро повернулось, чтобы осмотреть каждого Астартес, резко дергаясь вправо и влево, как голова ястреба, выбирающего добычу. Сервоприводы и волоконные жгуты — шейные суставы его доспеха — уже не двигались плавно, с тихим урчанием, но издавали резкий лай при каждом злобном рывке его головы.

– Почему позвал? – требовательно спросило существо голосом, который мог бы исходить из скрипучего кривого клюва пустынного стервятника. – Почему позвал? Почему?

Талос поднялся с командного трона. Первый Коготь зашагал вперед вместе с ним. Пятеро других Астартес приблизились к сгорбленному существу, держа оружие так, чтоб можно было сразу за него схватиться.

– Люкориф, – произнес Талос и склонил голову в знак уважения, прежде чем отдать честь, приложив кулак к обоим сердцам. При этом перчатка и предплечье накрыли ритуально изуродованного имперского орла, распростертого на его груди.

– Ловец Душ, – из легких существа вырвался смешок, звучавший излишне сухо. – Говори, пророк. Я слушаю.

Вскоре «Эхо Проклятия» подплыл ближе; чудовищный скиталец затмевал корабль размером и полностью накрывал тенью, отбрасываемой им от света далекого солнца.

Две капсулы, вращаясь, будто сверлили пустоту, вырвались из ниш в брюхе корабля и врезались в более рыхлый металл оболочки скитальца. Два сигнала запульсировали на панели коммуникации на мостике «Эха». Первый звучал мягко, его оттенял треск вокса. Второй говорил коротким, резким шипением.

– Говорит Талос из Первого Когтя. Мы внутри.

– Люкориф. Девятый Коготь. Внутри.
 

==='''IV'''===

Уже десять часов внутри, семь часов с тех пор, как он последний раз говорил с Октавией. В корабле, через который они двигались, действовала искусственная гравитация и рециркуляторы воздуха, что немного скрашивало положение.

Септим знал, что лучше ему не говорить Астартес, что он голоден. Они были выше таких вещей и не намеревались обременять себя проблемами смертных. Среди его экипировки имелись таблетки обезвоженного рациона, но они лишь немного притупляли голод. Первый Коготь двигался по темным коридорам с неумолимым упорством, в пугающем безмолвии. Часом ранее Септим рискнул остановиться, чтобы помочиться на переборку, и ему пришлось совершить краткий забег, чтобы догнать их.

По возвращении его приветствовал лишь рык одного из членов отряда. Облаченный в древние доспехи, с кровавым отпечатком руки на забрале, Узас огрызнулся на приблизившегося человека.

По меркам Узаса это было почти что радушное приветствие.

Они пробились сквозь четырнадцать кораблей, хотя и было невероятно сложно понять, где заканчивается один и начинается другой, или что они на самом деле двигаются через оторванный отсек деформированного судна, которое уже миновали.

Большую часть времени они проводили, ожидая, когда сервиторы закончат резать — резать задраенные переборки, резать смятые стены корабельных корпусов, прорезать искореженный металл, чтобы достичь пространства, по которому можно было двигаться дальше.

Два сервитора трудились с бездумным прилежанием, их действия были полностью подчинены испещренному знаками контрольному планшету в подобных рукам скелета руках Делтриана. Дрели, пилы, лазерные резаки и плазменные горелки раскаляли воздух вокруг пары бионических рабов, прорезающих себе путь сквозь очередное препятствие в виде искореженной стены.

Техножрец наблюдал за ними изумрудными глазами — самоцветами, превращенными в многослойные линзы и вставленными в глазницы перестроенного лица.

Делтриан сконструировал собственное тело согласно высочайшим стандартам. Эскизы, придуманные им в процессе конструирования своего облика, по меркам человеческого ума были ближе к искусству, нежели к инженерному делу. Таковы были усилия, необходимые, чтобы жить вместе с Астартес на протяжении веков, когда ты не наделен бессмертием, каким одаряла их обусловленная генетикой физиология.

Техножрец понимал, что вызывает у человека тревогу. Он хорошо знал, какое впечатление его внешний вид производил на неаугментированных смертных. Уравнения его разума, имитирующие биологический ход мысли, не находили ответа на то, как устранить этот неприятный эффект, и он не был уверен, что это — технически говоря — было ошибкой, нуждающейся в исправлении. Страх можно было использовать, собирая его урожай с других. Этот урок Делтриан выучил благодаря сотрудничеству с Повелителями Ночи.

Техножрец удостоил человека кивка. Этот слуга был из избранных и заслуживал толики уважения, будучи мастером, ухаживающим за доспехами и оружием Первого Когтя.

– Септим, – сказал он. Человек вздрогнул, в то время как сервиторы продолжали работу.

– Досточтимый адепт, – в свою очередь склонил голову раб. Коридор, в котором они находились, был низок и чрезвычайно тесен. Воины Первого Когтя занимались своим делом, патрулируя близлежащие помещения.

– Ты знаешь, почему ты здесь, Септим?

У Септима не было ответа.

Делтриан был уродливым созданием из потемневшего металла, наполненных жидкостью трубок и полированного хрома — металлический скелет, снабженный кровеносной системой, облаченный в старую, грубо вытканную мантию цвета крови в лунном свете.

Должно быть, требовалось извращенное чувство юмора, чтобы в течение десятилетий перековать свое тело в нечто, напоминающее бионическую копию какого-то бога смерти с Терры доимперских времен. Септим не понимал шутку — если это и впрямь была шутка.

Сейчас глаза-линзы Делтриана были темно-зеленого цвета, вероятно, вырезанные из изумрудов. Это никоим образом не было его постоянной чертой. Нередко они бывали красными, синими или прозрачными, демонстрирующими находящиеся за ними переплетения проводов, ведущие к мозгу, который по крайней мере частично оставался человеческим.

– Я не знаю, досточтимый адепт. Хозяева не рассказали мне.

– Полагаю, я в состоянии сделать приблизительный анализ, – Делтриан рассмеялся, гудя подобно воксу, сбившемуся с нужной частоты.

В этих словах скрывалась угроза. Гнев придал Септиму смелости, однако он удержался от того, чтоб положить руки на лазпистолеты, покоящиеся в кобурах на его бедрах. Хотя Делтриан и пользовался привилегиями как союзник от Механикус, но он был точно также связан службой VIII Легиону, как Септим.

– Просветите же меня, досточтимый адепт.

– Ты — человек, – бескожее существо повернуло ухмыляющийся череп в сторону, чтобы в очередной раз проследить за работой сервиторов. – Человек, который не облачен в ограждающий керамит. Твоя кровь, твое сердцебиение, твои пот и дыхание — все эти биологические тонкости — их заметят ксеносы определенного хищного вида, находящиеся на этом скитальце.

– При всем моем уважении, Делтриан... – Септим повернулся, оглядываясь на длинный коридор, по которому они шли, – вы заблуждаетесь.

– Я вижу и слышу тебя даже слишком хорошо, и мой сконструированный спектр восприятия сравним с чувствами генокрадского рода. Для моих акустических рецепторов твое дыхание — словно ветра планеты, а твое бьющееся сердце подобно примитивным барабанам первобытных культур. Если я это чувствую, Септим — и, уверяю тебя, это действительно так — тогда ты должен понимать, что множество живых существ, нашедших убежище на этих заброшенных кораблях, чувствуют это так же хорошо.

Септим фыркнул. Сама идея того, что Повелители Ночи используют его — одного из наиболее ценных рабов — как наживку, была...

– Контакт, – сообщил по воксу Талос.

В отдалении залаяли болтеры.
 

==='''V'''===

Старейшее стряхнуло с себя хладную темноту небытия – наиболее близкого ко сну состояния из всех, что знал его род.

В основании его изогнутого черепа зародилось отдаленное эхо боли — тусклое, но тревожное. Эта слабая боль постепенно распространилась с мягкой настойчивостью, пульсируя в кровеносных сосудах и эхом повторяя сердцебиение существа. Боль паутиной распространилась вниз по хребту Старейшего, проникла в лицевые кости, испускаемая его медлительным разумом.

Это не была боль раны, поражения, охотника, которому не досталась добыча. Это чувство не затмевало голод, однако было даже более неприятным. Его вкус и резонанс были совершенно иными, и Старейшее не чувствовало ничего подобного уже... уже какое-то время.

Его сородичи умирали. Каждое отверстие в плоти, каждая оторванная конечность, каждая кровоточащая глазница отзывалась в Старейшем эхом призрачной боли.

Во тьме оно расправило конечности. Суставы щелкали и потрескивали, напрягаясь и вновь расслабляясь.

Убийственные когти содрогнулись, раскрываясь и сжимаясь в прохладном воздухе. Язык ощутил жжение пищеварительной кислоты, когда слюнные железы снова загорелись жизнью. Старейшее прерывисто вдохнуло сквозь ряды акульих зубов, и холодный воздух катализировал его чувства. Лишенные выражения глаза открылись, по подбородку поползли толстые нити слюны, свисая с пасти и падая шипящими каплями на палубный настил.

Старейшее выползло за пределы своего убежища и двинулось по кораблю в поисках существ, убивающих его детей.

Оно почувствовало в воздухе кровь, услышало биение сердца добычи, учуяло соленый пот на мягкой коже. Сильнее всего этого оно ощущало гудящий шум живого сознания, биологическое электричество мозга — эмоции и мысли.

''Жизнь.''

''Человек. Близко.''

Старейшее защелкало похожими на лезвия ротовыми придатками и, пригнувшись, пустилось в голодный бег. Оно неслось по темным проходам, стуча когтями по металлу.

''Сородичи,'' отправило оно немое послание, ''я иду.''
 

==='''VI'''===

Люкорифа и его команду не обременяли человек и техножрец. Кроме того, им не нужны были лоботомированные сервиторы, чтобы преодолевать препятствия. Несколько рапторов Люкорифа были вооружены мельтаганами, извергающими раскаленные потоки газа, достаточно горячие, чтобы уничтожать металл.

Будто стая зверей, Кровавые Глаза, все еще привыкавшие к своему новому названию «Девятый Коготь», куда быстрее продвигались через конгломерат смятых кораблей. В отличие от Талоса и Первого Когтя, Люкориф и его братья не имели четко обозначенной цели. Они вели разведку, крались вперед, охотились за любыми ценными вещами, какие могли найти.

И пока что они не обнаружили ровным счетом ничего.

Скука становилась еще горше из-за того, что, если бы это их отправили вглубь, на поиски корабля Механикус, зажатого в ядре скитальца, то, Люкориф был уверен, Кровавые Глаза уже побывали бы там и двинулись обратно.

Вокс-связь становилась все менее стабильной по мере того, как Девятый Коготь отдалялся от своих братьев, и Люкориф быстро терял терпение из-за медленного продвижения Первого Когтя. Сперва они задерживались из-за раба-человека, который отставал. Потом им приходилось замедляться из-за техноадепта, пока он — пока оно — сливало информацию из различных инфохранилищ и запоминающих устройств на кораблях, через которые пробивал себе путь Первый Коготь.

– Испаряющее оружие, – доносился из вокса шипящий голос Люкорифа. – Оружие мельта-типа. Не надо резать. Не надо сервиторов с резаками. Куда быстрее.

Ответ Талоса сопровождала приглушенная вибрация от выстрелов болтера.

– Принято. Будьте внимательны, мы встретились с незначительной угрозой генокрадов. Число очень невелико, по крайней мере, в этой секции. Где вы находитесь?

Люкориф вел свою стаю вперед, по просторным коридорам; все рапторы сгорбились и скакали на четырех конечностях, словно животные. Строение этих проходов было ему хорошо знакомо.

– Корабль Астартес, стандартная шаблонная конструкция. Не наш. Рабов Трона.

– Ясно. Наличие ксеносов?

– Есть. Несколько. Все уже мертвы.

Цилиндрические двигатели на его спине работали вхолостую, периодически кашляя черным дымом через вентиляционные отверстия.

– Проникли в инженариум. В корабле частично сохранилась энергия. Некоторые светильники горят. Некоторые двери открываются. Корабль не древний, как другие. Близко к краю скитальца.

– Понял, – ответ Талоса вновь приглушил болтерный огонь, послышалась отдаленная ругань других Астартес. – Эти твари медлительны и слабы. Они выглядят почти что дряхлыми.

– Ксеносы-генокрады здесь уже много десятилетий. Нет добычи, нет силы. Звери стали старыми, стали хрупкими. Все еще опасны.

– Настоящей драки пока не было, – шум болтеров начал стихать. – Докладывай обстановку каждые десять минут.

– Да, пророк. Я повинуюсь.

Бывший человек крался вперед на четырех лапах, следя через раскосые глазные линзы за очертаниями стен. Коридор, наконец, завершился большим залом, наполненным блаженной тихой тьмой; в нем возвышались генераторы, а в стене была размещена плазменная камера, которая все еще, вопреки всем ожиданиям, испускала слабое оранжевое сияние, исходящее от взрывоопасного коктейля жидкостей и газов, клубящегося в ее стеклянных глубинах.

Не нуждаясь в приказах, рапторы разошлись по машинному отделению, приблизились к консолям и опорам, заняли стрелковые позиции, прикрывая выходы из помещения. Несколько членов стаи включили жалобно взвизгнувшие двигатели, чтобы взлететь на высокие платформы.

Люкориф с трудом подавил желание взмыть вверх вместе с ними. Даже в замкнутом пространстве корабля он жаждал избавиться от неудобной, замедляющей его опоры под ногами.

Все же не отказав себе в кратком удовольствии, он включил турбины усилием столь же простым и естественным, как вдох. Толчок реактивной струи понес его через инженариум, и он удобно приземлился на четвереньки возле главного терминала, управляющего подачей энергии. Среди устройств управления лежало восемь мертвых сервиторов, превратившихся в силуэты, выложенные костями и бионикой.

Один из лучших воинов Люкорифа, Вораша, уже расположился за консолью, и его изогнутые пальцы-когти клацали по клавишам.

– Плазменная камера истощилась, – просочился голос Вораши сквозь оскаленное голосовое устройство шлема. – Энергия иссякала десятилетиями, да-да.

– Восстанови ее, – вожак рапторов подчеркнул приказ коротким резким звуком — чем-то средним между визгом и шепотом. – Сейчас же.

Когти Вораши застучали по клавишам, задергали рычаги.

– Я не могу это сделать. Большая часть корабля мертва. Могу направить энергию из отсека в отсек, да-да. Легко. Открыть переборки, слишком толстые, чтобы быстро прожечь их. Восстановить энергию во всех отсеках — не могу.

Люкориф ответил пронзительным, резким тоном:

– Много лишних отсеков. Отрежь им питание. Затем двинемся дальше.

– Будет сделано, – сказал Вораша и начал перенаправлять скудные запасы энергии, оставшейся в кровеносной системе корабля, в отсеки, через которые собирались двигаться рапторы Кровавых Глаз. По его расчетам, Вораша должен был сэкономить почти час, который ушел бы на прожигание задраенных дверей на их пути.

– Что это за корабль? – спросил Люкориф, подняв лицо к потолку и ища какие-либо знаки принадлежности или отличия.

Ответ пришел от другого раптора. Не прошло и десяти секунд после того, как вожак задал вопрос, как Зон Ла обнаружил тело. Облаченное в зеленые доспехи, оно лежало на платформе высоко над полом инженариума; хотя когти свирепых чужаков искромсали его на куски, эмблема в виде бронзового дракона на нагруднике явственно демонстрировала его принадлежность.

– XVIII Легион, – прошипел раптор, отскакивая в отвращении. Язык Зон Ла обожгло от внезапного желания плюнуть едкой слюной на разложившийся до костей труп.

Вораша подключился к угасающему энергетическому ядру корабля и повернулся к Люкорифу.

– Ненужные отсеки отключены. Корабль называется «Протей», да-да, XVIII Легион.

Люкориф усмехнулся за лицевым щитком, с которого взирали красные глазные линзы; ниже, по щекам двойными ручейками сбегали серебряные и алые слезы. Таков был облик всех его братьев из Кровавых Глаз. Каждый из них взирал на мир сквозь шлем с раскосыми глазами и плакал слезами из ртути и крови.

– Саламандры. В Старой Войне мы убили многих. Удивительно, кто-то из них еще жив.

– Подожди-подожди.

Вораша никогда не говорил по-настоящему — речь ему заменяло шипение и щелканье, хотя другие рапторы могли легко понять смысл его изломанной речи.

– Я чую других. Я слышу других поблизости.

Люкориф напрягся, как и его братья, и наклонил голову.

Он тоже это услышал. Звуки стрельбы.

– Саламандры, – прохрипел Зон Ла. – Еще живые на корабле.

Люкориф уже неуклюже двигался к двойным дверям, которые вели дальше в глубины корабля.

– Ненадолго. Девять из вас останутся с Ворашей. Другие девять — за мной.

Ксарл и Узас, оба — воины Первого Когтя, поливали проход огнем на подавление, и болтеры дергались в крепко стиснутых кулаках. Выстрелы Узаса распределялись случайно, поражая ту тварь, что привлекла его внимание в этот конкретный миг. Ксарл же был полон контролируемой агрессии, он то пробивал черепа ксеносам, подобравшимся ближе других, то повергал тех, которые пытались снова подняться.

Они оба уловили потрескивающее сообщение Талоса, и оба были одинаково разъярены. Кровавые Глаза, на несколько часов опережавшие их на пути в глубины скитальца, повстречали верноподданных Астартес.

''Саламандры.''

Слишком далеко — гораздо дальше — чтобы Первый Коготь до них добрался. Талос приказал своим братьям охранять Делтриана и зачищать коридоры от угрозы чужаков.

Ксарл сконцентрировал гнев, превратив его в жажду убийства, вытащил цепной меч и принялся рубить направо и налево по генокрадам, подбиравшимся достаточно близко к воинам. Узас, никогда не отличавшийся деликатностью или самоконтролем, выл о своей досаде равнодушным стенам и разрывал чужаков выстрелами болтера, ударами цепного клинка и даже голыми руками.

– Люкориф, это Талос.

– Не до слов. Идет охота.

– Сначала оцените степень угрозы. Не вступайте в бой, если не уверены в победе.

– ''Трус!''

– У нас здесь «Эхо Проклятия», глупец. Мы можем обезвредить их корабль из космоса и применить абордажные капсулы, когда захотим. Не вступайте в бой, если не уверены в победе. У нас недостаточно сил, чтобы сражаться с терминаторами.

Ответа не было — только яростный лязг когтей по металлическому настилу.

Талос медленно выдохнул. Дыхание вышло через вокс-динамики шлема скрежещущим хрипом демона. Этого не было в плане.

Он отдал приказ, чтоб ударный крейсер уменьшил расход энергии и активировал «Вопль», если какой-либо имперский звездолет появится в системе. Шанс на то, что корабль Саламандр засечет и уничтожит «Эхо», невелик, но Талос был далек от оптимизма. Делтриан слишком задерживался, а Люкориф, как всегда, оказался неконтролируемым звеном.

– Первый Коготь «Эху Проклятия».

– ...кр... с... оть...

Вокс все еще был бесполезен. Надо выбраться во внешние слои скитальца, чтобы восстановить связь.

– Делтриан, – сказал в вокс Талос, – доложить о ходе работ.
 

==='''VII'''===

Старейшее завернуло за угол, цепляясь за стены когтями, ищущими опору в древней выгнутой стали. Оно не замедлилось даже на долю мгновения. Едкая слюна обжигала челюсти, сползая вниз по подбородку.

''Добыча.''

''Двое. Впереди.''

Старейшее перепрыгнуло через тела павших сородичей, стремглав бросилось на потолок и побежало по нему вперед, не замедляя движения. Когти с чудовищной скоростью хватались за металл, пробивая дыры. Оно расшвыривало своим телом меньших сородичей, продиралось сквозь тех, кто был достаточно высок, чтобы загораживать ему проход. В лучшие времена связь с разумом Старейшего заставляла их почтительно и поспешно убираться с пути, когда они чувствовали приближение своего владыки.

– Перезаряжаю, – Меркуциан упал на колено и выбросил опустошенную обойму из тяжелого болтера.

Сайрион, стоявший рядом, прицелился из своего оружия, и в коридоре эхом отдался знакомый грохот болтера, стреляющего в полном автоматическом режиме.

– Заряжай быстрее.

– Продолжай стрелять, – огрызнулся Меркуциан.

– Проклятье, оно на потолке...

– ''Продолжай стрелять.''

Под ним и вокруг него лопались и трескались бронированные тела его сородичей, сраженных огнем обороняющейся добычи. Их было двое, и они извергали отвратительный поток горящего гнева, который разносил собратьев Старейшего на куски.

Раскаленные снаряды начали разбиваться о шкуру Старейшего. Внезапно оно вспомнило чувство боли.

Меркуциан вогнал новую обойму в приемник и снова поднял тяжелый болтер. Прошло три томительные секунды, прежде чем он вновь ожил, и его внутренние механизмы снова залязгали.

Мельком взглянув, он увидел, что болтер Сайриона опустошает ряды более слабых существ, однако огромная тварь все еще визжала, мчась по потолку сквозь шквал болтерного огня, метр за метром пожирая оставшееся до них расстояние.

Он не стал подниматься с колена. Оставаясь в том же положении, он дернул рычаг спуска и ощутил толчок стабилизаторов доспеха, компенсирующих отдачу орудия.

Тяжелый болтер затрясся, изрыгая поток высокоскоростных взрывчатых болтов, и каждый из них вырвал кусок покрытого хитином мяса из экзоскелета твари.

Когда двенадцатый болт достиг цели, существо рухнуло с потолка прямо в массу меньших созданий, бурлящую внизу. Меркуциан опустил ствол и позволил своему орудию снова обрушить на них огонь.

Старейшее почувствовало запах собственной крови, и каким-то образом это поразило его больше, чем боль открытых, кровоточащих ран. Он пересиливал запах ранений его сородичей, затмевал его силой и насыщенностью.

Существо-властитель согнуло поврежденные конечности, поджимая их ближе к телу. Оно недооценило добычу. Та оказалась свирепой. С добычей нельзя было сражаться на равных, но следовало тайно выслеживать ее, как мясо, на которое охотятся. Это был Путь. Голод Старейшего затмил пред ним Путь, но боль, принесенная ошибкой, послужила надежнейшим напоминанием.

Сгорбившееся, побежденное, но совершенно лишенное стыда, Старейшее прорывалось обратно по коридору, убивая собственных сородичей, дабы сбежать от добычи.

Некоторое время спустя, снова оказавшись в безмолвной темноте, оно расправило израненные конечности, ожидая, когда прекратится кровотечение.

Беззвучный крик – одинокий импульс мысли – огласил палубы наверху и внизу. Множество сородичей, расползшихся по улью и также ослабленных голодом, развернулось и пробудилось из состояния почти-спячки.

Старейшее двинулось прочь, намереваясь самостоятельно напасть на добычу, но позже и запасшись терпением.

Меркуциан опустил тяжелый болтер и сполз вниз по стене. Сайрион пристегнул болтер к бедру и вытащил пистолет и цепной клинок.

Наконец-то в коридоре наступила благословенная тишина. Разве что иногда конвульсивно содрогался мертвый ксенос.

– Талос, это Сайрион.

– Говори, – затрещал в воксе голос пророка.

– Этот участок пока безопасен. Предупреждаю, один из этих генокрадов огромен. Меркуциан всадил в него достаточно болтов, чтобы в клочья порвать демона, а тот только завыл и сбежал. Клянусь именем нашего отца, эта ублюдочная тварь как будто смеялась, убегая. Теперь отходим к техножрецу, чтоб его.

– Ясно. Делтриан настаивает, что это именно тот корабль. Он взломал хранилище данных у правого борта. Наконец-то.

– Так это титаноносец?

– Был. Теперь больше похож на улей ксеносов. Гнездо генокрадов, близких к смерти от голода.

– Хорошо бы знать, что мы не даром потратили уйму времени, забравшись сюда.

– Это, – усмехнулся Талос, – значило бы, что наконец-то что-то пошло так, как надо.

Вокс-линк затих.

Примерно в семи метрах от Сайриона зашевелился мертвый генокрад. Тот разнес ему голову одним выстрелом болтпистолета.

Меркуциан, кряхтя, поднялся на ноги.

– Теперь понятно, почему Трон посылает в такие места терминаторов.

Старейшее скачками мчалось по темным туннелям, припадая к полу и без усилий перепрыгивая то на стены, то на потолки. Оно углублялось все дальше и дальше в улей, обходя стороной добычу, пахнущую незнакомым металлом и пороховым огнем. Они были сильны, а Старейшее ослабло как никогда. Ему нужно было насытиться более легкой добычей, чтобы восстановить силы.

И здесь была другая добыча. Старейшее все еще чуяло ее запах даже поверх зловония собственных ран.

Этот запах был сильным и соленым, как кровь, и это была та еда, которой так терпеливо дожидалось Старейшее.

Однако ее охраняла бронированная добыча. Они окружили ее, блокируя проходы и затаившись в засаде, готовые причинить новую боль. Старейшему надо было избегать их, карабкаться и красться по самым тесным лазам и продирать новые тоннели в стальных стенах улья.

Оно бежало, рвало, прыгало и раздирало, ощущая, как все больше сородичей пробуждаются ото сна.

Наконец, оно добралось до обширного участка принадлежащей его роду территории, где обитали некоторые из его собратьев. Человеческая добыча была здесь, пряталась в этих огромных покоях.

Старейшее снова расправило израненные конечности. Кровь больше не текла. Со временем придет настоящее исцеление. Пока что хватит и того, что прекратились кровотечение и боль.

В темноте Старейшее пустило слюну и с новой силой двинулось вперед. В его разуме ожило что-то первобытное, инстинктивное, и корабль сотряс беззвучный вопль.

Нужно призвать сородичей.

Септим наблюдал за сервиторами, работающими в помещении. Иногда визор его скафандра затмевал пар дыхания, но, когда тот прояснялся, зрелище оставалось неизменным: бионические рабы снимали с мест тяжелые запоминающие устройства когитаторов и закрепляли у себя на спинах. Облаченный в мантию техноадепт Делтриан руководил их деятельностью из-за главной консоли в комнате, полной неработающих мониторов и процессоров.

Тысячи лет назад это было сердце военного корабля Механикус, перевозившее титанов и улучшенных солдат между звездами. В этой самой комнате техножрецы вершили свои дела, понятные лишь посвященным, хранили информацию о бесконечных крестовых походах, фотопулеметные записи сотен сражений, бесчисленные вокс-передачи целых поколений командиров титанов и офицеров пехоты и — наиболее важное — ключи к кодам, голосовые отпечатки и защитные шифры Легиона Титанов, которому когда-то принадлежал этот корабль.

Все это в сумме и было тем, за чем явился похожий на скелет техноадепт: шансом заявить притязания на миллион секретов Культа Механикус. Такие знания стоили любого риска. Они даровали бесконечные возможности для Старой Войны против ложного Императора и отребья Истинного Механикума, которое доживало свой век в невежестве, агонизируя на поверхности Великого Марса.

Все же было сложно убедить Повелителей Ночи в необходимости этого, в том, какие возможности стоят на кону. Их удалось заманить соблазнительной перспективой мародерства. По мнению техножреца, это был грубый компромисс. Насколько Делтриан еще мог воспроизводить человеческие эмоции, он питал некоторое уважение к воинам VIII Легиона, однако его удручала их недальновидность относительно того знания, что он здесь добыл.

И все же, всегда можно было положиться на их искреннюю тягу к пиратству. На этом пристрастии он и сыграл.

– Вы слышали это? – спросил Септим. В воксе слышалось его дыхание. – Первый Коготь вступил в бой с каким-то огромным существом.

Делтриан перенаправил незначительную долю внимания на ответ.

– Корпораптор примус.

– Что?

Особенности голоса человека показывали, что он скорее смутился от непонимания, а не ?из-за того, что? неверно расслышал. Делтриан издал вокабулятором раздраженный импульс статического шума — самый близкий к вздоху звук, какой он мог произнести.

– Корпораптор примус. Патриарх выводка генокрадов. Альфа-особь, высший хищник.

– Как можно убить такую тварь?

– Нам — никак. Если оно найдет нас, мы умрем. Теперь прекрати вокализировать. Я занят делом, требующим концентрации.

Делтриан наслаждался относительной тишиной еще три минуты, а затем в консоли, за которой он работал, эхом отдалась дрожь далеких шагов, слишком быстрых для человека, слишком легких для Астартес. От далекой поступи панели вибрировали — смертный бы не ощутил их дрожи, однако ее регистрировали чувствительные подушечки на металлических пальцах техноадепта.

На мгновение он прервал концентрацию, чтобы отправить короткую очередь цифрового кода, отразившуюся готическим текстом на экранах визоров Первого Когтя: «Угроза генокрадов пересекла периметр. Моя работа на уязвимой стадии».

Завершив эту задачу меньше, чем за один удар сердца, Делтриан продолжил работать, вводя цифровые ключи, которые должны были проникнуть сквозь замки, кодирующие информацию внутри когитатора. Он был близок, очень близок к тому, чтобы опустошить хранилища данных этого терминала, и с неудовольствием осознавал, что вскоре появится отвлекающий фактор.
 

==='''VIII'''===

Кровавые Глаза крались, похожие на керамитовых горгулий с искаженными, безмолвно воющими лицами. Туннели здесь были шире и просторнее, под потолками крепилась вторичная палуба и свисали спутанные кабели. Там, на этой палубе, среди толстых проводов, которые служили кровеносными сосудами маломощному кораблю, Кровавые Глаза ждали добычи.

И она уже заглотила наживку. Воин в массивной зеленой терминаторской броне топал без всякой грации, грохоча по коридорам и стреляя в тени из закрепленной на подвеске ротаторной пушки. С ним что-то было не так. С высоты Повелители Ночи слышали, как верный Трону Астартес бранит несуществующих врагов, очевидно, сражаясь в бою, который не имел ничего общего с реальностью. Выжженные дыры усеивали стены там, где в них врезался поток огня, извергаемый пушкой в долгих яростных вспышках.

Кровавые Глаза обменялись по воксу приглушенными смешками и уставились вниз, на бредящего воина. Было ясно, что его одолевало крайне забавное безумие.

И все же... он ''заглотил'' наживку. Шар Гэн по-прежнему уводил терминатора вперед, показываясь из разных проходов и из-за углов, мелькая перед ним темными доспехами и пронзительно крича в вокс-динамики шлема. Что бы себе не представлял Саламандра, он по-прежнему неотступно гнался за Шар Гэном, не обращая внимания на рапторов, крадущихся в нескольких метрах над ним и ползущих на четвереньках между настилом и силовыми кабелями.

Только когда Люкориф счел, что они зашли достаточно далеко, они захлопнули ловушку.

– Закройте двери, – прошипел предводитель. Обе переборки с грохотом закрылись, отрезая коридор от остального корабля. Вдали, у панели управления в глубине корабля, Вораша и вторая группа Кровавых Глаз рассмеялись.

Терминатор остановился посреди коридора — у него еще оставалось достаточно здравого смысла, чтобы понять, что он в ловушке. Воин, наконец, посмотрел вверх, и десять цепных мечей зажужжали, оживая.

Кровавые Глаза цеплялись за вторичную палубу, за протянутые поверху провода, даже за стены и потолок. За мгновение до того, как рапторы устремились вниз, Люкориф прошептал в вокс:

– Убейте его.

Талос вошел в хранилище данных. В этой части корабля Механикус восстановили гравитацию, и вместе с ней вновь появилась искусственная атмосфера. Корабль автоматически отрезал пустые отсеки переборками.

Появление воздуха также добавило новый аспект этой странной охоте. Вернулся звук. И он не был приятным — внутренние устройства модулей памяти гремели и дребезжали, словно двигатель какого-то еле ползущего транспорта. Во внутренностях когитаторов грохотали поршни. Талос не желал знать, зачем древним машинам-хранилищам требовались эти подвижные части, и за те шесть минут, что прошли после восстановления атмосферы сервиторами Делтриана, звук неуклонно раздражал его все больше и больше.

Вариэль добрался до зала несколькими минутами ранее пророка. Когда вошел Талос, самый новый член Первого Когтя кивнул в знак приветствия, но ничего не сказал.

Его доспехи демонстрировали принадлежность к новым братьям, однако были лишены множества украшений, свойственных им. Наплечники Вариэля, вместо увенчанного демоническими крыльями клыкастого черепа VIII Легиона, демонстрировали знак в виде когтистого кулака, изображенного на разбитом ритуальными ударами черном керамите.

Наруч на левой руке Вариэля представлял собой модифицированный нартециум, содержащий капсулы с жидким азотом, сверла для плоти, пилы для костей и хирургические лазеры. Хотя его забрало больше не было окрашено в белый цвет апотекария, он все еще носил инструменты своего ремесла. Вместо свисающих на цепях человеческих черепов боевой доспех Вариэля украшали расколотые шлемы Астартес из Красных Корсаров. Эти отличия, не очень заметные, но значительные, выделяли его среди остальных членов Первого Когтя.

Талос и Вариэль крепко сжимали болтеры, едва уделяя внимание работе Делтриана и вместо этого внимательно разглядывая пространство зала и ряды пустых экранов когитаторов.

Септим не снял шлем, хотя уже можно было дышать воздухом. Он подошел поближе к Талосу, бросив косой взгляд на занятого своим делом техножреца.

– Хозяин, – обратился он по воксу к гиганту-Астартес.

Талос уделил Септиму мгновение, глянув на него. Длинные волосы раба, гладкие от пота, были стянуты в неряшливый конский хвост. Бионические части лица, ухоженные и начищенные, поблескивали, отражая свет ламп над головой.

– Септим, приготовься. Ксеносы близко.

Раб Легиона не спрашивал, почему все, кроме него, знают, что приближается. Он давно привык, что человеческие чувства делают его неполноценным в сравнении с воинами, которых он все еще инстинктивно называл про себя полубогами.

– Хозяин, почему вы привели меня сюда?

Талос, похоже, смотрел на далекую и скрытую тенью стену. Он не ответил.

– Хозяин?

– Почему ты спрашиваешь? – ответил воин, все еще едва уделяя ему внимание. – Ты никогда раньше не сомневался в своих обязанностях.

– Я хочу лишь понять свои место и роль.

Талос отошел в сторону, держа болтер наготове. Из дыхательной решетки Повелителя Ночи донеслось искаженное воксом рычание. Септим напрягся и не пошел следом.

– Я чувствую твой страх. Ты здесь не в качестве приманки. Сохраняй оптимизм. Мы не дадим тебе погибнуть.

– Делтриан предположил иное.

– Септим, мы можем задержаться здесь на несколько дней. Я хотел, чтобы ты был поблизости и выполнил свой долг, если нашим доспехам потребуется ремонт.

Дней... ''Дней?''

– Так долго, хозяин?

Раздалась серия щелчков — Талос переключился на вокс-канал, доступный лишь ему и его рабу.

– Из уважения к досточтимому техноадепту я не скажу, что Делтриан работает медленно. Я изменю формулировку и скажу, что он работает педантично. Но ты понятливый, Септим. Ты знаешь, каков он.

– Да, но все же... Хозяин, это правда может занять несколько дней?

– Искренне надеюсь, что нет. Это уже отняло много времени. Если...

– ''Ловец Душ!''

Талос тихо выругался, и на нострамском его проклятье звучало, как изысканные стихи. Голос, доносившийся из вокса, был хриплым, почти скрипящим. Люкориф был взбешен, и это явственно слышалось в его словах.

– Да, Люкориф.

– Их слишком много.

– Подтверди наличие ксеносов в...

– Не чужие! Ублюдки Вулкана! Целых две бригады. Они убивают и убивают. Девять Кровавых Глаз мертвы. Девять никогда не поднимутся. Девять из двадцати!

– Успокойся, брат, – Талос с трудом подавил желание осыпать вожака рапторов бранью за его проклятое тщеславие. Его глупость стоила девяти жизней в битве, которую невозможно было выиграть без терпения и осторожности.

Было ошибкой спустить их с поводка.

– Я иду к Вораше, – прошипел Люкориф. – На этот раз мы их всех перебьем.

– Хватит. Ты отступишь, наконец? Подождешь, пока мы перегруппируемся на корабле и ударим из космоса?

– Но...

– ''Хватит.'' Отступай ко второй команде и покинь «Протей». Вернись к Первому Когтю, и мы будем готовы покинуть скиталец. Пусть рабы Трона суетятся над собственной добычей.

– Понял.

– Люкориф. Подтверди дальнейшие действия.

– Отступать. Найти Ворашу. Вернуться к Первому Когтю.

– Хорошо, – Талос прервал вокс-связь и сглотнул полный рот горькой, едкой слюны. Не в первый и не в последний раз он подумал о том, как ненавидит обязанности командира.

Люкориф отшвырнул мельтаган, и тот с лязгом упал на пол. Он ему больше не понадобится. Из вентиляционных отверстий наспинных двигателей все еще струился жидкий дымок — они постепенно угасали после резкого рывка, когда он взлетел к потолку, спасаясь от сокрушительного огня штурмболтеров, принадлежащих элитным воинам Саламандр.

При помощи мельтагана — орудия, снятого с судорожно подергивающегося трупа Шар Гэна — он выжег дыру в потолке и сбежал на верхний уровень.

Его самого ранили. Нагрудник треснул, и Люкориф чувствовал, что сила его доспеха истощилась — болтерный огонь разорвал какие-то важные каналы подачи энергии.

Ходьба на двух ногах была трудным испытанием даже для здорового Люкорифа, поэтому он полз, как ему было привычно, всеми четырьмя лапами нащупывая твердую опору.

– Вораша... – губы были мокры от крови. Боль от ран раздражала его, но не более того.

– Да-да?

Вокс невыносимо искажал звук. Доспех Люкорифа был в худшем состоянии, чем он думал поначалу. Помехи затмевали его визор в самые неподходящие моменты.

– Приказ — возвращаться к Первому Когтю.

– Я слышал, – ответил Вораша. – Я повинуюсь.

– Подожди.

– Подожди?

– Больше Саламандр, чем мы видели в первый раз. Гораздо больше. Найди гнезда ксеносов. Пробуди чужих. Приведи чужих к Саламандрам. Оба врага дерутся, оба врага умирают. Возмездие за Кровавые Глаза.

Вораша ответил змеиным смешком: «Сс-сс-сс».

– ''Иди же!'' – хрипло выкрикнул Люкориф. – ''Отведи ксеносов к Саламандрам!''
 

==='''IX'''===

Мембраны, защищающие чувствительные глаза Старейшего, раскрылись с влажным щелчком. Оно осмотрело длинное помещение, видя слабые, но явные признаки движения. Человеческий запах теперь был сильнее. Гораздо сильнее.

Старейшее начало красться вперед, скребя когтями по металлическому полу. В помещение вошли еще двое из более опасной разновидности добычи, той, что владела грохочущим оружием с пробивающим огнем. Хотя звериный ум Старейшего не считал их за существ, способных его убить, оно хорошо выучило урок. Такую охоту не провести в одиночку.

Старейшее уже какое-то время безмолвно ревело из своего укрытия в тенях. Его сородичи приближались, десятки за десятками, шли из туннелей и камер, находящихся поблизости.

Их будет достаточно, чтобы одолеть даже самую опасную добычу.

– Я вижу его, – сказал в вокс Талос. Он всмотрелся вдаль, в шестьсот метров мрака, тянущихся на север. – Оно секунду назад появилось из стены.

– Я тоже его вижу, – донеслось от Вариэля. Он приблизился к Талосу и приподнял болтер; его тепловое зрение с легкостью пронзало мрак. – Кровь Императора, Меркуциан не солгал.

– Владыка выводка, – пробормотал пророк, глядя на отвратительного чужого — сплошь покрытые хитином конечности, когтистые придатки, луковицеобразный череп — который подкрадывался все ближе. – И преогромный. Стреляй, когда оно подберется на достаточное расстояние. Старайся не повредить настенные когитаторы.

– Будет выполнено, – сказал Вариэль, и Талос уловил в голосе новичка оттенок нежелания. Он относительно недавно вступил в ряды VIII Легиона и не привык получать приказы.

Талос поднял болтер, вглядываясь в целеуказатель, и набрал воздуха, чтобы позвать остальных. В этот момент вокс взорвался грохотом оружия и нострамскими проклятьями. Весь Первый Коготь сражался, захлестываемый волнами ослабленных тварей.

У остальных, очевидно, были свои проблемы.

Руна дистанции на подернутом алым визоре Талоса побелела. В этот самый миг Талос и Вариэль открыли огонь.

Неуловимо быстрыми движениями пальцы Делтриана нажимали кнопки, перемещали рычаги и настраивали реле. Код, скрывающий от него желанную информацию, был удивительно сложен, и для его взлома требовался определенный уровень работы с инструментами, даже притом, что лично изготовленные им ключи делали свою работу, перепрограммируя когитатор. Это не было неожиданностью, однако для такой работы требовалось разделение внимания, что техноадепт находил неприятным. Ко всему прочему добавлялась перестрелка в пятидесяти метрах слева, раздражавшая его шумом — поскольку болтеры едва ли можно было назвать тихим оружием, а корпораптор примус — разновидность ксеносов, которую Делтриан никогда не наблюдал самолично — непрерывно выл, претерпевая процесс разрывания на части взрывчатыми снарядами.

К хриплой трескотне болтерного огня добавилось «крак-крак, крак-крак» лазпистолетов Септима, что занятным образом походило на партию ударных.

Почти что... ''Почти...''

Вокабулятор Делтриана издал блеяние на машинном коде — звук, который показался бы металлически резким и плоским любому, кто не был обучен пониманию этого уникального языка. Для него это был первый за много лет звук, столь близкий к выражению радости.

Шестнадцать отдельных плат памяти выскользнули из ячеек данных главного когитатора. Каждая была размером и формой примерно как человеческая ладонь. Каждая хранила в себе столетие записанных сведений, восходящих к годам создания этого корабля.

И каждая была бесценным артефактом, дающим непревзойденные возможности.

– Все сделано, – сказал техноадепт и начал собирать платы, явно не осознавая, что никто не обращает на него никакого внимания.

Он повернулся к сражающимся как раз вовремя, чтобы увидеть, как чужеродная тварь, чье тело представляло собой массу рваных ран, с неровными, сочащимися жидкостью кратерами на месте яйцевидных глаз, вонзила одну из немногих оставшихся конечностей в колено Вариэля. Серп из почерневшей кости с растрескавшимся и кровоточащим лезвием подрубил его смертоносной дугой.

Керамитовая броня разлетелась вдребезги. Астартес повалился с отсеченной ногой, продолжая стрелять в чудовище, приближающееся к нему, чтобы убить.

Однако смертельный удар нанес Талос. Его доспехи уже превратились в месиво изрубленных когтями металлических пластин. Пытаясь подобраться достаточно близко, чтобы использовать силовой меч, пророк получил удар очередной молотящей вокруг конечности, которая попала ему сбоку в голову. Молния задрожала на оживающем золотом клинке, когда полуотсеченная лапа-лезвие патриарха генокрадов с лязгом столкнулась со шлемом Повелителя Ночи. Белые осколки забрала градом посыпались на металлическую палубу.

Теперь Талос был достаточно близко. С лицом, наполовину обнаженным и кровоточащим от последнего удара твари, он вогнал свой священный меч в ее хребет, двумя руками погрузил его в тело сквозь экзоскелетную броню и отвердевшие подкожные мускулы и, наконец, достал до уязвимой плоти и податливых костей.

Он повернул, дернул, выругался и потянул меч, двигая им, будто пилой, налево и направо, и из расширяющейся раны начала изливаться зловонная кровь.

Чужой снова завизжал, кислотная кровь брызнула из-за разбитых зубов, осыпая доспех Вариэля ливнем шипящих капель. Талос еще раз повернул и рванул на себя золотой клинок, и голова зверя отвалилась от туловища.

Существо рухнуло. Оно дернулось раз или два, жуткие раны, покрывавшие его тело, источали гнилостные жидкости вперемешку с темной кровью. Запахло, как позже рассказывал Септим другим рабам на корабле, чем-то средним между мертвецкой и мясной лавкой, которую в жару оставили открытой на месяц. Вонь пробивалась через любые воздушные фильтры и застаивалась в ноздрях. Броню Вариэля испещрили латунно-серые отметины там, где коррозивные соки из пасти зверя разъели краску его доспеха. Отрубленная нога не кровоточила — коагулянты в крови Астартес уже работали, сращивая края раны и покрывая ее коркой. Боль заглушали наркотические инжекторы доспеха, вводившие в кровоток стимуляторы и болеутоляющие.

И все же он изрыгнул проклятие, отползая от затихшей твари, и выругался на языке, который понимал только он. Делтриан проанализировал его лингвистические особенности. Вероятнее всего, это был диалект Бадаба — язык родного мира Вариэля. Детали были несущественны.

Доспехи Талоса практически полностью лишились цвета — кислоты и жгучая кровь изъели керамит и выжгли темную краску. Он осмотрел дымящееся тело твари. Из-за повреждений, нанесенных шлему, можно было разглядеть половину его лица.

Техноадепт увидел, как пророк оскалился и всадил еще один снаряд болтера в отсеченную голову мертвого чужака. То, что оставалось от черепа генокрада, исчезло, разлетевшись мокрыми фрагментами, застучавшими по стенам, полу и доспехам самого Талоса.

Септим посмотрел на него, переводя дыхание. Восстановление и перекрашивание обоих древних боевых доспехов займет у него немало времени. Он чувствовал, что будет лучше не говорить об этом сейчас, и вместо этого сунул в кобуры гвардейские лазпистолеты, после чего привалился к стене.

– К черту все это, – выдохнул он.

Делтриан наблюдал за этой сценой ровно четыре и две десятых секунды.

– Я сказал, все сделано, – он не мог скрыть растущее нетерпение в голосе. – Может, мы уже пойдем?
 

==='''X'''===

Когда «Эхо Проклятия» двинулся прочь от скитальца, «Вопль» затих, и плазменные инверсионные следы протянулись в вакууму позади корабля. Сверкая двигателями, выдыхая пар в космос, «Эхо» оторвался от огромного конгломерата заброшенных кораблей.

На командном троне, все еще облаченный в серый и покрытый трещинами испорченный доспех, Талос смотрел в оккулус. Тот показывал участок открытого космоса — и только.

– Как давно они покинули систему? – спросил он.

Это были его первые слова с тех пор, как он вернулся и сел на трон. Ответил на них один из пожилых людей-офицеров, все еще носящий униформу Имперского Флота, хотя и лишенную знаков Императора.

– Чуть больше двух часов назад, господин. Корабль Саламандр опасно перегревался. Мы думаем, что «Вопль» лишил их мужества — они сорвались с орбиты и бежали, вместо того, чтобы искать источник сигнала.

– Они не обнаружили корабль?

– Они даже не пытались его найти, господин. Они забрали абордажную команду и пустились в бегство.

Талос покачал головой.

– Сыны Вулкана незлобивы и медлительны, однако они — Астартес и не ведают страха. Что бы не заставило их уползти из системы, это было делом огромной важности.

– Как скажете, господин. Какие будут приказы?

Талос фыркнул.

– Два часа — преимущество не из тех, что нельзя преодолеть. Следуем за ними. Пусть все Когти будут наготове. Когда мы их догоним, то вырвем из варпа и разберем их корабль по косточкам.

– Будет сделано, повелитель.

Пророк позволил своим глазам закрыться, в то время как корабль вокруг наполнился суетой.

В Зале Раздумий располагались немногочисленные реликвии, оставшиеся от павших воинов Талоса. В более славные эпохи подобный зал был бы прибежищем молящихся, местом очистительных медитаций, хранилищем истории Легиона в виде оружия и доспехов, которыми когда-то владели его герои.

Ныне же он был и не совсем мастерской, и не до конца кладбищем. Повелителем Зала был Делтриан, и здесь его воля и слово были законом. Сервиторы работали за различными установками, ремонтируя части доспехов, заменяя зубчатые цепи застопоривших мечей, производя новые боеприпасы для болтеров и создавая их взрывчатую начинку.

Здесь, в оберегаемых ритуалами стазисных полях, на мраморных пьедесталах возвышались богато украшенные саркофаги павших воинов, дожидающихся того времени, когда их поместят в тела дредноутов и снова пошлют в бой. Неподалеку бурлили наполненные жидкостью баки, в большинстве своем пустые, ждущие чистки и промывания; несколько были заняты обнаженными фигурами, которые нельзя было толком разглядеть в молочно-белых, насыщенных кислородом околоплодных водах.

Делтриан вернулся в свою святая святых несколько минут назад и уже помещал платы данных в ячейки собственных когитаторов, чтобы извлечь их знания в свои банки памяти. Двери в Зал Раздумий оставались открыты. Делтриан позволил данным копироваться без его надзора и вместо этого дожидался гостей.

Наконец, они прибыли. Двенадцать воинов шли неровной вереницей. На каждом Астартес виднелись следы недавней и жестокой схватки. Все они пережили еще шесть мучительных часов на скитальце, отражая атаки генокрадов и преследуя проклятых тварей до самых их гнезд.

Саламандры проделали превосходную работу, истребляя их, но все же потеряли шестерых воинов на борту «Протея» благодаря усилиям Вораши и Кровавых Глаз, которые направляли все новые волны ксенотварей в их часть корабля.

Шесть потерянных душ, шесть павших воинов. На первый взгляд казалось, что это немного. Повелители Ночи потеряли девятерых — все они были из Кровавых Глаз. Люкорифа это, похоже, не беспокоило.

– Слабые падают, сильные поднимаются, – сказал он, когда они вернулись на борт «Эха Проклятия». Делтриан заметил, что это было наиболее философской мыслью из всех, которые когда-либо высказывал деградировавший воин. Предводитель Кровавых Глаз не ответил на это.

Теперь Делтриан смотрел, как двенадцать Астартес входят в Зал Раздумий. Каждая пара несла немалый груз — изломанное тело одетого в доспехи воина-Саламандры. Один из убитых был изрезан с хирургической точностью и, вместе с тем, радостной жестокостью, сраженный Кровавыми Глазами и заслуживший сомнительную честь погибнуть первым. Другие несли на себе следы свирепых атак генокрадов — пробитые нагрудники, расколотые наручи и поножи, разбитые шлемы.

Но ничего такого, раздумывал Делтриан, что нельзя было бы починить.

Повелители Ночи разложили тела на мозаичном полу. Шесть мертвых Саламандр. Шесть мертвых Саламандр в терминаторских боевых доспехах, со штурмболтерами, силовым оружием и редкой ротаторной пушкой — орудием, практически неизвестным среди Легионов-Предателей, которые были вынуждены воевать подобранным на полях битв снаряжением и древним оружием.

Эти трофеи, эта священная добыча во имя благословенного Бога-Машины, стоила бесконечно больше, чем жизни четырнадцати Повелителей Ночи. Делтриан погладил эмблему ордена Саламандр — дракона, вырезанного на черном камне на наплечнике одного из павших воинов. Подобные символы можно убрать, а сам доспех модифицировать и переделать... машинные духи внутри озлобятся и станут более пригодны для нужд VIII Легиона.

Пусть Повелители Ночи пока что плюются и сыплют проклятиями. Техножрец видел это в их черных глазах: каждый понимал ценность этих трофеев и надеялся стать одним из немногих избранных, кому будет дозволено носить эти святые доспехи, когда они будут осквернены и подготовлены.

Девять жизней в обмен на секреты Легиона Титанов и шесть самых лучших доспехов, которые когда-либо создавало человечество.

Делтриан всегда улыбался, ибо таким был создан его подобный черепу лик. Впрочем, теперь, когда он взирал на свои новоприобретенные богатства, это выражение было искренним.
 
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Повелители Ночи]]
[[Категория:Тираниды]]
[[Категория:Генокрады]]
[[Категория:Аарон Дембски-Боуден / Aaron Dembski-Bowden]]

Единство / Unity (рассказ)

2019-10-17T20:06:22Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover8.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джеймс Гилмер / James Gilmer
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Черная птица удобно устроилась на подбородке трупа. Она снова клюнула, оставив на лице имперского гвардейца новую рану прямо под левым глазом, и Тэм почувствовал, как рука Гесара сжимается на его запястье и заставляет опустить пистолет.

– Без шума.

– Мы не можем вот так его оставить. Это неправильно.

Астартес встал перед Тэмом и пристально посмотрел на него. В сражении Гесар потерял шлем. Корка крови, запекшаяся вокруг раны на подбородке, треснула, когда он заговорил.

– Неважно, кем он был при жизни. Теперь он мертв, мы — нет. И мы будем двигаться дальше во имя Императора и Трона. Твоя задача — выжить и убить ксеномразь, которая сделала это. Ты будешь выполнять свой долг, а не стрелять в птицу из-за того, что она оскорбляет тебя, следуя своей природе.

Астартес из Гвардии Ворона был резок, но прав. Они бежали уже несколько часов и, должно быть, находились за линией наступления воинов огня — если уже не людской пехоты и штурмовиков-крутов. Полк Тэма был разбит в сражении за центральную станцию связи, а Астартес отступал, когда Тэм спустился со своей снайперской позиции и встретился с ним.

– Простите, господин, этого не повторится. Мы приближаемся к фермам. Может, фермеры дадут нам укрытие, или можно просто его захватить.

Тэм знал, что ему надо просто оставаться рядом с космическим десантником. Если он во что-то и верил, кроме Императора, то это было святое возмездие, которым являлись Адептус Астартес. Космические десантники, живые инструменты Императора Человечества, всегда поддерживали обычных людей в тяжелую минуту. Гесар выведет его отсюда живым. Того, кто мог бы выстоять против ангелов смерти Императора, попросту не существовало.

– Фермеры могут продаться, или же их заставят рассказать о нашем месторасположении, капрал. В этот раз на стороне тау были человеческие солдаты — не забывай об этом.

Империя Тау была совокупностью множества рас, управляемой разделенными на касты тау, которые послали свою собственную касту огня сражаться плечом к плечу с представителями иных народов, включая наемных предателей-людей. Для Тэма это была первая встреча с ними и другими членами их союза. В общем-то, для Тэма это было первое сражение с какими-либо ксеносами, и он считал, что ему весьма повезло выжить и найти Гвардейца Ворона, который на ходу строил планы либо отступления, либо ответного удара против орды захватчиков.

Гесар указал большим пальцем куда-то за труп гвардейца, привалившегося к дереву.

– По крайней мере, он выполнял свой долг до самого конца. Отсюда уходит кровавый след. Судя по цвету и запаху — нечеловеческий.

Гесар переступил через труп, и черная птица улетела, когда он замахнулся на нее квадратным болтером. Тэм знал, что она вернется, но все равно это был правильный жест. Гвардеец был мертв уже какое-то время, поскольку глубокие борозды в груди не дымились на ветру, и лицо давно стало фиолетовым от холода.

– Крутская гончая. Одно из созданий крутов — они натравливали этих тварей на нас перед станцией связи. Я видел, как четверо людей из твоего полка пали от одной из них, прежде чем я вогнал болт в голову твари.

Гесар пнул труп, который нашел. Тот был слегка припорошен снегом, но Тэм мог видеть густой серый мех на спине существа. Высохшая кровь покрывала морду и когти. Тварь была здоровенная, наверняка больше человека, хотя Астартес все равно был крупнее, и по кровавому следу Тэм мог определить, что она уползла умирать после того, как гвардеец всадил в нее несколько очередей.

– Мы все еще не видели тел солдат из твоего полка, – Гесар кивнул на тело мужчины. Они не нашли ни одного выжившего из тех, кто дрогнул и побежал, когда их оборона была прорвана у станции связи с орбитой. Это был первый труп имперского гвардейца, на который они набрели.

Опознавательный знак солдата был символом Имперской Гвардии Коруны — винтовки, перекрещенные за волчьим черепом. Знак Тэма изображал крылатый цепной меч, обозначавший Третий полк Тантуласа.

– Господин, мы видели множество следов схваток и мертвые тела, начиная от тау и заканчивая крутами и предателями. Где же, черт возьми, наши люди?

Гесар покачал головой в ответ и провел рукой по коротко стриженым белым волосам. У Астартес была та же кожа альбиноса и глаза, подобные темной гальке, как у всех Гвардейцев Ворона, которых Тэм видел на рисунках и пиктах. На каждом месте сражения Гесар делал одно и то же — исследовал местность, тихо ругался под нос и снова срывался с места.

Было тяжело не отставать от Астартес. Тэм даже подумывал о том, чтобы бросить свою снайперскую винтовку после первого часа бега, но все же оставил ее. Это была прекрасная вещь. С ложей, покрытой молитвами к Золотому Трону и неприличными стихами, с телескопическим прицелом, – когда-то он каждый день молился, чтоб его назначили снайпером и дозволили им пользоваться, – с чудным штыком для работы в ближнем бою, который его отец сам выковал еще на Тантуласе.

– Нам надо двигаться. Если мы доберемся до ферм, то сможем найти там ответы. Тау не истребляют, но обращают тех, кого могут. Если не добровольно, тогда они могут использовать другие методы, чтобы перевести население на свою сторону. Мы либо защитим этот мир, либо очистим его от предателей и ксеносов, даже если придется убивать их по одному за раз.

Тэм знал, что лучше не сомневаться в словах космодесантника. Астартес не только был его наилучшим шансом на выживание в этом мире, но он бы также убил Тэма, если бы решил, что гвардеец колеблется в исполнении своего долга.

То немногое, что Тэм знал об этом Гвардейце Ворона и его ордене, он почерпнул из слухов, которые начали просачиваться сверху и распространяться среди солдат после того, как Астартес появился в их лагере. Гесар был отрезан от своих боевых братьев и направился в другую сторону, чтобы помочь удержать станцию связи. Затем настало кровавое утро битвы между тау с их энергетическим оружием и человеческой пехотой, и тогда вопросы и сплетни уступили место импульсным вспышкам и болтерным снарядам, сотрясающим морозный воздух.

Люди, воевавшие на стороне тау, носили синее и золотое, что не слишком отличалось от цветов, в которые была окрашена броня воинов огня. Их называли «Гес'веса», как Тэм услышал из вокс-передач, которые транслировали эти перебежчики перед высадкой. «Люди-помощники» на языке тау, предатели, которые найдут лишь смерть от рук тех, кто верен человечеству и Божественной Милости Императора.

Импульсные винтовки, которыми пользовались воины огня, стреляли дальше, чем большая часть гвардейского оружия. Они держались поодаль, обстреливая станцию из глубины леса.

Первыми явились Гес'веса. Две волны разбились об оборону Имперской Гвардии, удерживавшей позиции вместе с Гесаром. Тэм слышал его голос, раздающийся в воксе на полной громкости, до тех пор, пока не ударили круты-штурмовики.

Даже выше, чем Гесар, одетые в звериные шкуры и вздымающие над собой ружья, которыми они размахивали, словно дубинами, эти двуногие существа были весьма опасны в ближнем бою. Тэм снял нескольких, и все они в его прицеле выглядели по-разному. Все, что он мог о них сказать — они были высокие, долговязые и быстрые.

Гончие неслись в первых рядах. Эти твари подняли вой, похожий на волчий, и пересекли расчищенное от деревьев пространство прежде, чем Тэм смог взять в прицел хотя бы одну из них. Смертоносно проворные, с длинными мордами и жуткими зубами, они оказались среди солдат прежде, чем кто-то успел достать пистолеты или примкнуть штыки.

Тэм знал, что Гесар утратил свой шлем примерно в это время. Секунду назад он был во главе строя, а в следующее мгновение Тэм уже слышал рев пиломеча и призывы к Кораксу, примарху Гвардии Ворона, доносящиеся с места сражения.

Гесар потратил какое-то время после битвы, счищая кровь гончих с пиломеча, но его черно-белая броня все еще была запятнана кровью и отмечена следами когтей.

Сами же круты, свирепые двуногие, явились следующими. Град крупнокалиберных пуль разбил строй, и гончие, что рыскали среди них, расширили прорыв еще больше, и тогда круты налетели на позиции людей. Это были жилистые, мускулистые твари, и они вертели ружьями, словно палицами, разбрасывая в стороны всех гвардейцев у себя на пути. Тэм не мог нормально прицелиться, когда они вступили в рукопашную. Ему удалось убить нескольких, но часто это случалось уже после того, как гвардеец падал под ударом приклада, раскалывающего его шлем, или от кривого ножа, пробивающего бронежилет.

Большая часть крутов несколько походила на птиц. У них были острые, вытянутые черты, и, хотя Тэм слыхал истории о ксеносах и их внешнем виде, круты нервировали его. Увидев крутов мельком, можно было принять их за людей – лишь до тех пор, пока не разглядишь лица. Некоторые были птицеобразными, некоторые почти что обезьяноподобными, но среди них не было двух одинаковых.

Тэм мог поклясться, что у большинства были черные омуты вместо глаз, но он помнил, как один из них посмотрел прямо на его укрытие узкими кошачьими глазами. Зеленые пятна на фоне смуглой кожи и черные зрачки.

Ему пришлось спрыгнуть со скалы, которую он использовал для засады, когда эта тварь послала в него шквал ружейного огня. Так он и начал свое собственное, личное отступление из битвы за станцию связи.

Он не гордился этим, но мог слышать, как рушится строй позади него. Комиссар все кричал, требуя соблюдать дисциплину и угрожая застрелить любого мужчину или женщину, кто побежит, пока его голос не прервался воплем и завыванием гончей.

Все, на чем сосредоточился Тэм — знакомый звук болтера Гесара. Среди других звуков битвы его ни с чем нельзя было спутать. Он спустился вниз с гряды, мимо нескольких других людей, бегущих в поисках укрытия. Круты окружали здание станции, а обороняющиеся рассыпались и отступали. Он увидел, как крут подсек ноги гвардейца, и едва не побежал прочь. Крик этого человека заставил его вернуться; Тэм вытащил пистолет и принял позу для стрельбы, которую сотни раз отрабатывал на тренировках. Двойной выстрел свалил первого крута, но два других оказались слишком близко, и он мог поклясться, что почувствовал, как их пули пролетели рядом с ним в холодном воздухе.

Обоих сразили болтерные снаряды, выпущенные сзади, – похоже, что и он, и Гесар выполняли тактический отход. С точки зрения Тэма, не особо он был связан с тактикой, но гвардеец не собирался спорить с бронированным и обозленным космическим десантником. Строй был разорван настолько, что сплотить его заново не представлялось возможным, и, прежде чем Тэм осознал это, они уже вместе продирались сквозь лес вниз по склону горы.

Потом они отсиживались в штольне у подножия горы так долго, как могли. Ветер доносил грохот ружей и шипение энергетического оружия, иссушающего воздух, но им попадались лишь места отдельных схваток, и все тела на их пути были одеты в форму армии тау.

Гесар становился все более раздраженным по мере того, как они продвигались сквозь лес. Не слишком помогало и то, что наступала ночь, и лес начинал редеть. Вскоре они выйдут из-под его укрытия и попадут в сельскохозяйственные угодья, которые покрывали всю Коруну. При таком холоде они едва ли смогут прятаться среди растений, и это означает, что им придется совершить переход через открытое пространство, при том, что кругом враги со значительно лучшими ауспиками, чем у лишившегося шлема космического десантника и снайпера Имперской Гвардии.

– Мой прицел приспособлен для ночного видения, если оно понадобится.

Гесар кивнул и снова двинулся вперед широкими шагами. Тэм видел: тот раздумывает над их находками и явным отсутствием тел имперцев.

– Извините, господин, но вы же не думаете, что наши люди смогли отбиться, да? Вы думаете, они в плену или сдались?

Тэму было дьявольски сложно удерживать темп, в котором двигался космический десантник, и он не представлял себе, как человек в столь тяжелой броне мог перемещаться настолько быстро и тихо. Это было противоестественно, даже более, чем то, что Астартес ни разу не остановился, чтобы поесть или попить. Тэм перехватил глоток из фляжки и съел батончик из рациона, пока они останавливались на местах схваток. Гесар как будто продолжал двигаться на чистой ненависти.

– Везде кровь. Человеческая кровь. Даже там, где нет тел, и ее слишком много, чтоб обычный человек мог уйти с такой кровопотерей. Твой полк хорош — для Имперской Гвардии — но никто не может быть настолько хорош. Кровавых следов от раненых тоже нет.

И это была правда. После первых двух мест, где происходили стычки, Тэм думал, что, возможно, имперцы унесли раненых с собой. Но невозможно, чтоб они смогли или вообще были способны унести каждого раненого с поля боя, откуда солдаты отступали, преследуемые врагом, у которого были твари вроде крутских гончих.

– Твой полк был разбит на противоположном гребне и у станции связи с орбитой. Полк Коруны должен был находиться на равнине, среди ферм. Если нас отрезали, то мы бы уже наткнулись на тау. Мне нужно понять, куда они ушли.

Гесар замедлился, когда они вышли на более открытое пространство. С каждым шагом лес становился все реже. Совсем скоро они выйдут на опушку леса, а солнце только начало садиться.

– Стой здесь, – Гесар остановился едва ли не быстрее, чем Тэм мог это заметить. Моментом ранее он двигался, весь — пластины брони и решимость, а в следующий миг он был неподвижен, как смерть, и вдвое более страшен. – Мы не можем пересекать открытые поля в сумерках. Подождем час или два, тогда ты сможешь применять ночной прицел, чтобы смотреть, не преследуют ли нас.

– Господин, несмотря на силу духа, благословляющего эту винтовку, я боюсь, он не столь силен, как ауспики вашего шлема или войск тау. Если у них есть тепловизоры или другие хитрые приборы, они нас тут же обнаружат.

Аспидно-черные глаза задержались на нем, и Тэм подумал, что космический десантник был самой смертью. Единственным цветом, выделявшимся на белом алебастре его кожи, была тонкая красная линия — порез на челюсти, который раньше был открытой раной. Гесар заскрипел зубами в гневе.

– Ты будешь следовать приказам, гвардеец, и не станешь заставлять меня повторять дважды.

Тэм быстро кивнул. Последнее, чего бы ему хотелось, это привести Астартес в ярость. Среди них редко можно было встретить того, кто хотя бы захотел заговорить с простым солдатом вроде Тэма, но чтобы Астартес замедлялся, чтобы тот поспевал за ним, или позволял ему говорить с собой так, как говорил он... Тэм намеревался оставаться либо позади, либо бок о бок с космическим десантником, пока они не доберутся туда, где бы ни находился его полк, или пока они не смогут выбраться с этой планеты. Он также собирался делать все, чтобы Гесар оставался в хорошем расположении духа.

– Да, господин. Вы думаете, в этом секторе все еще есть имперские войска?

– Мы узнаем, только если найдем ферму и выясним, есть ли у них какая-то связь с остальным миром. Это аграрная планета: здесь большую часть года почти ничего нет, кроме навоза и растений. Холода, как правило, длятся лишь несколько недель. Большая часть фермеров их пересиживает и ждет, когда снова можно будет сажать. Тау поглощают своих врагов, втягивают их внутрь своей империи, а тех, кто не присоединяется по доброй воле, заставляют служить своей цели, своему крестовому походу во имя Великого Блага.

– Они транслировали передачи о нем перед тем, как приземлились. Это религия?

Гесар уселся на бревно и стал проверять запасную обойму к болтеру. Губы его двигались, беззвучно читая литанию, и он убедился, что оружие все еще действует безотказно. Под кожей перекатывались желваки — Тэм понял, что мужчина скрежещет зубами, подавляя гнев.

– Это, скорее всего, их система убеждений. Синекожие ксеносы всегда делают вокс-трансляции. Они клянутся, что не причинят вреда, и проповедуют нечто вроде терпимости. Они отравляют умы своей чужацкой ложью и пытаются обратить слабых духом в свою веру, на благо пришельцев. Порой трусы и предатели вносят свою лепту, и тогда у меня и моих братьев просто появляется больше целей для стрельбы.

Гесар вытащил кусок ткани и стал вытирать болтер. Творя молитву о верной руке, он несколько раз проверил ход патрона в патроннике.

Тэм должен был признать, что не столь же пламенно чтит Империум, как Гесар, но ведь все избранные для службы в Адептус Астартес с радостью посвящали себя Императору. Тело, душа и все, что есть между ними, преображались, дабы сотворить гибельных ангелов человечества. Взгляд, который бросил на него Гесар, как будто видел насквозь каждую мысль.

– Гвардия Ворона опустошает тебя; опустошает и заново наполняет Волей Императора. Она даровала мне уверенность. Эти твари говорят на нашем языке, набирают людей с десятков миров и платят ксеносам-наемникам, чтобы те воевали за них.

Тэм заговорил, когда Гесар вогнал обойму в гнездо и прикрепил болтер к поясу. В слабом свете космический десантник слился с фоном и стал подобен одной из множества теней среди деревьев.

– Скоро уже появятся звезды, господин. Как только солнце зайдет, я смогу подобраться к кромке леса и посмотреть.

Тэм мог с тем же успехом разговаривать с гранитной статуей. Космический Десантник представлял собой образец терпеливости и скрытого насилия. Он смотрел мимо Тэма, и то, что он видел в темноте, не было тем, с чем Тэм хотел бы встретиться лицом к лицу.

– Ты показал себя достойным слугой Императора. Собери все силы и мужество. Не позволяй ксеносам схватить тебя. Если это произойдет, то лучше нам обоим умереть, чем позволить себе угодить в их лапы.

Тэм бы яростно сопротивлялся, если б дошло до этого, но тау говорили, что любой, кто сложит оружие, будет с радостью принят как солдат, который будет воевать за нечто большее.

– Вижу, что ты думаешь. Даже при самом слабом освещении я могу видеть почти так же хорошо, как этот прицел. И со своим шлемом мог бы видеть лучше, чем прицел. Я знаю, что у тебя на уме. Ты не хочешь бросать оружие.

– Я не трус, господин.

В тусклом свете выделялись зубы Гесара. Над горами восходила восковая луна, и желтый свет придавал бледному лицу Астартес призрачный облик мертвой головы.

– Я говорю не о смелости; в тебе хватает стали, но ты не знаешь, что делают эти ксеносы. Тау распространяют ложь, но я слышал, чем они платят крутам. Люди, служащие им,— предатели, а тау столь же подлы, как любые другие чужаки, но круты — нечто иное.

– При всем уважении, господин, они умирают, как все остальные. Мне все равно, пошлют ли они за нами псов или явятся сами во всем своем уродстве. Я буду стрелять во всех, кто не носит имперской формы.

– Ты еще не понял, да? Я говорю о самоубийстве не из страха. Нет большего греха, который я могу измыслить, чем позволить себе попасться этим тварям. Ты не имеешь представления о том, что такое чужак. Есть причина тому, почему мы не терпим их существование. Они даже отдаленно не напоминают нас, они не думают так, как мы, и, сколько бы предателей не шагало в их рядах, их не заботит ничто человеческое.

Гесар говорил так тихо, как мог, но Тэм без проблем расслышал угрозу в его словах.

Гесар покачал головой и вздохнул. Холод продолжал усиливаться, и Тэм подумал, нет ли подогрева в броне космического десантника, и насколько хорошо она защищает его от стихий.

Должно быть, когда Гесар поступил на службу, космические десантники закачали в его вены теплоноситель. Тэм слышал массу историй о том, что входило в процесс создания Адептус Астартес. Они были воплощенной Волей Императора, и, что бы не сделали апотекарии с их телами, дабы сделать их заступниками человечества, это сделало космических десантников чем-то большим, чем просто людьми.

Они сдерживали Хаос за пределами Империума. Они встречались лицом к лицу с ксеносами, мутантами и любыми предателями или безумцами, достаточно глупыми, чтобы отвергать власть Верховных Лордов и Волю Императора. Тэм допускал, что, вероятно, Астартес не слишком высоко ценил простых ребят, служащих в Имперской Гвардии снайперами, но у Гвардейца Ворона не было особого выбора спутников на этой задрипанной планете.

Тэм оперся спиной о дерево и сполз наземь. Он поднял ружье и начал проверять режим ночного видения, когда Гесар вновь заговорил.

– Предатели — вот от кого меня тошнит. Эти изменники — просто игрушечные солдатики, которых гонит на войну синяя мразь. Их речи о единстве — ложь до последнего слова; они бы принесли в жертву любого человека, которого нашли, если бы это что-то значило для их Великого Блага.

– Они говорят, что хотят также уничтожить мутантов и проклятых. Может, с ними и можно поддерживать какие-то отношения?

– Тот, кто соблазнен чужими, встретит возмездие Императора, – автоматически ответил Гесар, произнеся заученные наизусть слова, и Тэм подумал, не слишком ли он его задел. – Не потерпи чужого, капрал. Если бы ты видел хотя бы толику того, что видел я среди звезд, то, возможно, понял эту истину.

Он был в немалой опасности, просто говоря с одним из Астартес, но позволять себе болтать языком перед ним — совсем иная вещь. Он видел холодную ярость в аспидно-черных глазах Астартес и решил, что лучше всего будет попробовать его успокоить.

– Я не соблазнен ни чертовыми ксеносами, ни этими глупцами. Просто слышал то, что они передавали — все остальные тоже наверняка слышали. Не скажу, что надо пожать им руки и разойтись, но зачем мы льем кровь над пустыми полями?

– Их сюда пригласили.

Тэму понадобился миг, чтобы понять, что сказал Гесар. Империю Тау пригласили. Люди предложили целую планету в качестве дара гостеприимства, а тау их поблагодарили и отправили армию, чтобы забрать ее.

– Твой полк направили сюда, чтобы обеспечить то, что регулярные войска Коруны сохранят верность Императору и человечеству. Весьма вероятно, что кто-то из твоих братьев из Гвардии Коруны стал изменником, и если это так, нам придется долго добираться до космопорта, занятого ксеносами и предателями.

В голосе Гесара не было обвинения. У Космического Десанта были свои еретики и искаженные варпом ордена, и Тэм задумался, случалось ли Гвардейцу Ворона сражаться в прошлом с бывшими братьями — хотя он должен был быть безумцем, чтобы заговорить об этом с Астартес. Тем не менее, трудно было смириться с мыслью о том, что Имперская Гвардия бросила оружие или обратила его против своих же.

В прицеле Тэма ночь из бледно-желтой перекрасилась в пятнисто-зеленый, и ему хватало рассеянного света, чтобы увеличить дальность обзора до максимума. Если они намерены выдвигаться, то это можно было сделать в любое время.

– Господин, я подготовил прибор ночного видения. Я могу выбраться на чистое место и осмотреться, но вам, пожалуй, стоит оставаться позади. Любой ауспик может обнаружить вас раньше, чем засечет меня.

Тэм дважды бы подумал насчет того, чтоб посмотреть в прицел на космического десантника. Было неразумно тыкать оружием в его направлении. Не сейчас, когда Астартес был на пике ненависти и готов устроить настоящее побоище.

– Так, двигайся на опушку и проверь, хорошо ли видны поля. Недалеко от кромки леса должно быть несколько ферм. Я смогу увидеть тебя при свете луны. Просигналь, если все чисто.

Тэм кивнул и пошел прочь. Было нелегко продвигаться даже через негустой лес, пользуясь одним лишь прицелом ночного видения, но вскоре он вышел на чистое пространство и увидел голые поля, простирающиеся впереди.

Он смутно расслышал слабый шум, который могло издавать животное, но Тэм знал, что это Гесар подходит к кромке леса. Есть звуки, которые нельзя полностью замаскировать, и бронированный сапог, ступающий на кустарник, издавал один из них.

Тэм несколько раз повел прицелом по сторонам. Он заметил лишь источник света, располагающийся где-то в полукилометре от него. Через прицел он выглядел как вкрапление белизны, резко контрастирующее с зеленой статикой, заполняющей обозримое пространство.

Дом фермера? Это было единственное, что могло находиться на таком расстоянии, как предполагал Тэм. Дальше на юге виднелось что-то еще, что могло быть силосной башней.

Точнее сказать в таких условиях было невозможно. Тэм родился на неразвитой стороне Тантуласа, и подобная темнота была почти родной для него — с прибором ночного видения или без.

Он помахал Гесару, и звук стучащих о замерзшую землю сапогов начал приближаться, пока он не почувствовал, что космодесантник встал слева от него. Он даже не слышал, как Гесар дышит, но чувствовал, как он возвышается над ним.

Тантулас обладал более высокой гравитацией, чем Коруна, и Тэм ощущал это с каждым проделанным шагом. Он также знал, что его рост, небольшой в сравнении с ростом гвардейцев Коруны и в особенности космического десантника, вызвал полную каску шуток и с полдюжины драк с тех пор, как низкорослые тантуласцы высадились на Коруне один стандартный месяц назад.

– Мы будем на виду по пути к тому амбару.

– Это что, амбар?

– Используй разум так же, как свой прицел. Это не главное строение. Десятки подобных амбаров стоят по краям полей — это хранилища и загоны для животных.

– Да, господин. Нам бы не помешала пара приборов тепловидения, чтобы можно было поглядеть, не видно ли тепла тел, но мой прибор ничего такого не засекает. Что, пойдем через поле?

– Мы ничего не добьемся, просто стоя здесь. Если нам встретятся враги, тебе придется использовать свой прицел, чтобы находить для меня цели. У моего шлема было тепловидение, но то, что от него осталось, лежит позади, у станции связи. Когда закончатся последние две обоймы для болтера, нам придется драться холодным оружием и гранатами против один лишь Император знает чего.

– Хорошо, выдвигаемся, как я скажу. Раз, два, три... все, пошли!

Тэм чувствовал, что давит сапогами немногочисленные скрученные растения, жмущиеся к замерзшей земле. Звук того, как Гесар двигался через поле, было невозможно скрыть, однако мягкий хруст под бронированными сапогами оказался не таким громким, как он опасался. Он постоянно крутил головой, осматривая поле и двигаясь прямо к строению.

Когда они приблизились, стало еще более очевидно, что это просто амбар. И откуда-то до Тэма донесся тихий гул охлаждающего оборудования.

– У них тут холодильник работает посреди зимы?

– Подумай, капрал. На некоторых из этих ферм есть скот, поэтому они могли построить холодильные установки, чтобы сохранять мясо свежим сразу после забоя, в начале холодов.

Это было разумно. Двое имперцев медленно подобрались к главному входу. Лестница в один пролет вела к небольшой двери рядом с широкими воротами – судя по виду, в них наверняка могли проезжать транспорты.

Тэм осторожно дотронулся до дверной ручки. К его удивлению, она легко повернулась в руке.

– Мы зайдем внутрь, господин?

– Стоит исследовать, капрал. Похоже, что внутри горит свет. Возможно, тебе стоит вооружиться пистолетом на случай, если завяжется ближний бой.

Тэм перебросил снайперскую винтовку через плечо и осторожно вытащил пистолет. Затем он медленно открыл дверь, и, хотя свет был слабый, перед глазами заплясали зеленые вспышки.

– Так, ближайшие несколько минут я без ночного зрения, – пробормотал он себе под нос, и по резкому вдоху понял, что Гесар тоже на это отреагировал.

Затем его зрение прояснилось, и он увидел тела.

Это был огромный холодильник, и с потолка на крюках, которые обычно занимали освежеванные туши животных, свисала по меньшей мере сотня солдат Имперской Гвардии.

Даже в морозной дымке холодильного помещения Тэм мог разглядеть следы импульс-зарядов, пуль и тупого оружия, убивших многих из них. Сморщившиеся раны резким контрастом выделялись на более темной коже имперских гвардейцев Тантуласа.

Он посмотрел по сторонам, но большая часть тел, которые еще были одеты, носила форму его полка. Некоторые уже были полностью обнажены, но более низкий рост, более крупные мускулы и темная кожа выдавали в них его братьев и сестер, а не полк Коруны.

– Что это, господин? Что они творят, черт возьми?

– Я слышал истории о крутах. Не только их гончие любят немного перекусить поверженной добычей. Это их рук дело. У них сделка с тау. Эти ксеносы платят им плотью и кровью. Как я и подозревал, капрал.

Двое имперцев медленно пробирались по месту бойни. Тэм увидел врезанные в пол отводные желоба, куда могла стекать кровь. Неудивительно, учитывая количество трупов. То, что было в желобах, смешалось с изморозью в розовую кашицу.

– Это и есть их Великое Благо? Они отдают тела наших ребят этим тварям? Какого черта?

– Помни свое место, капрал, и ожесточи свое сердце. Едва ли это худшее из того, что я видел от ксеномрази, хотя мысль о предателях, которые наверняка им помогали, вызывает у меня отвращение.

Тэм высмотрел что-то впереди: у дальней стены выстроился ряд столов, на которых лежали куски мяса. Глаза зафиксировали их очертания, но в них было что-то такое, что не позволяло мозгу поверить в то, что он видел.

– Они содрали с них кожу... срезали одежду, а потом содрали кожу. Эта штука там, та штука на столе, это...

Тэм отвернулся и согнулся в приступе тошноты над сточным желобом. Его желудок скрутило спазмом, и в конце концов он смог выдавить из себя лишь немного желчи и несколько кусков батончика из рациона. Лучше себя чувствовать он от этого не стал.

– Мы ничего не можем сделать для них, капрал, мы должны двигаться дальше. Похоже, что губернатор этого мира заключил сделку с тау, и, судя по всему, силы планетарной обороны обрушились на твоих людей, когда они отступали к фермам. Я вижу на этих телах следы от имперского оружия, но не от крутского, и на них нет ожогов от импульсных винтовок воинов огня.

Немыслимо. Солдаты Имперской Гвардии Коруны нападают на полк Тантуласа из засады, когда те бегут от станции связи, и помогают крутам схватить их. Все, кто оказывал сопротивление, наверняка были убиты, как тот корунский солдат, которого они нашли в лесу. Или же это было что-то вроде случайной атаки по своим — гончая просто ошиблась.

В любом случае, утешаться было нечем. Амбар был полон трупов, и Тэму отчаянно хотелось отыскать способ их спасти. Самое малое, что он мог сделать — это не дать крутам до них добраться.

– Может, взорвем здание? Окажем им последнюю милость, мой господин? Есть тут места, куда можно прикрепить гранаты так, чтоб снесло весь этот проклятый амбар?

Гесар покачал головой и показал в сторону двери болтером.

– Мы добыли то, что мне нужно было знать. Единственное, что мы можем сделать — доставить эту информацию в нужные руки. Если Коруна пала, здесь еще могут оставаться верные люди, и мои боевые братья все еще здесь. Гвардия Ворона рождена для этого. Коракс храни меня, мы можем найти выживших и рассказать им об этой мерзости, и мы очистим эту планету от ксеносов, даже если я должен буду сделать это в одиночку!

– Подождите, господин, мы же не можем просто оставить эти тела. Это неправильно. Какого дьявола крутам нужно от трупов? Если они хотят мяса, так могут просто взять животное на ферме, зачем им нужно было освежевать и разделать целый полк?

– Гравитация.

Двое имперцев разом повернулись на звук голоса. Он исходил из глубины здания, и Тэм заметил, что некоторые тела слегка покачивались, как будто что-то проскользнуло мимо них.

– Назови себя! Я — представитель Империума и Трона, и я приказываю тебе назвать свое имя!

Нечто, похожее на смех, донеслось сверху, и внезапно половина всех светильников в здании отключилась. Было недостаточно темно для того, чтоб пригодился прибор ночного видения Тэма, но по всему помещению протянулись длинные тени.

– Полк Тантуласа... их тела приспособлены к мирам с повышенной гравитацией, и все они наделены прекрасным зрением. Вот почему среди них так много снайперов.

Остальные огни вдруг погасли, и Тэм легко, отработанным движением вскинул винтовку, включив большим пальцем прибор ночного видения.

– Береги глаза! Химический свет! – Гесар сделал движение, и Тэм увидел с полдюжины зеленых палочек, которые вылетели из руки десантника и упали перед ним полукругом. Свет, который они испускали, был достаточно слаб, чтобы не мешать прибору Тэма, но, как он подозревал, его было достаточно, чтобы Гесар мог нормально видеть. Позади них также слабо мерцал красный аварийный свет над выходом из здания.

– Береги боеприпасы и продвигайся к выходу!

Тэм уже двигался так медленно, как мог, поводя винтовкой из стороны в сторону, но все, что он мог разглядеть в темноте, – трупы, свисающие с потолка.

– Тау многому бы вас научили, если бы только вы приняли идеалы Высшего Блага и единства! То, что вы видите — это те, кто умер от ран или отказался сдаваться!

Тэм попытался отследить, откуда исходит голос, который звучал, как человеческий. Кажется, он слышал и другой голос, но тот говорил нечеловеческим языком. Гесар, видимо, увидел или услышал что-то, потому что выпустил очередь, за которой последовал пронзительный вопль и тихий скулящий звук, который постепенно замер, завершившись предсмертным взвизгом.

– Очень, очень хорошо, космический десантник. Ты сам по себе станешь неплохой наградой. В тебе набито столько чудных органов. Столько генетических чудес, доставшихся тебе от твоего Императора. В твоей крови таится немало находок. Я хочу, чтобы ты знал, что только самые лучшие воины заберут твою плоть. Твое тело станет почетной наградой для всех, кто сражается.

– Капрал, подготовь взрывчатку. Я слышу, как они движутся вокруг нас. Они набросятся в любую секунду... ''За Трон и Императора!''

Еще одна очередь болтера, и на этот раз Тэму удалось мельком разглядеть крута, в которого попал Гесар. Взрывчатые снаряды разорвали одно из свисающих сверху тел, но сквозь зеленый фон прицела Тэм видел, как голова крута превратилась в липкую кровавую массу.

Затем круты ринулись в атаку. Тэм вновь услышал звук болтера, а потом — щелчок опустевшей обоймы.

– Перезаряжаю! Прикрой меня! Быстро! Быстро!

Гесар переместился вперед Тэма и теперь стоял на одном колене. Пустая обойма лязгнула о металлический пол, и, пока Гесар вбивал в болтер последнюю обойму, Тэм стрелял поверх него.

В первой волне было, по меньшей мере, полдюжины крутов, и последняя очередь Гесара записала на его счет двоих. Еще трое повалилось под выстрелами Тэма, водившего винтовкой из стороны в сторону. Их чуждые лица заполнили прицел, и зеленая поволока ночного видения сделала их еще более кошмарными.

Тэм больше указывал, чем стрелял, и вдруг над Гесаром возник крут, готовый ударить своим ружьем, как дубиной. Очередь болтера смяла его, словно цветную бумагу.

– Назад! Назад ко входу! Двигайся!

Тэм повернулся, следуя приказу Гесара, и увидел, как дверь распахнулась и в проходе вдруг показался ствол импульсной винтовки.

Лицо, появившееся в его прицеле, было человеческим, и палец Тэма все жал и жал на спуск, и когда винтовка защелкала, лишившись последнего заряда, все, что оставалось в прицеле, – темное пятно на стене.

– Враги у входа! Господин! Гес'веса у двери!

Тэм повернулся и увидел, как пуля попала Гесару в шею. Космический десантник поднимался на ноги, и из его болтера вырвался очередной снаряд, когда вдруг его голова странно дернулась, и Тэм ощутил, как что-то теплое брызнуло ему в лицо.

Тэм прокричал имя космического десантника, но тот лишь хрипел, подняв одну руку к шее. Пламя, вырвавшееся из дула болтера, оставило следы, тающие в зрении Тэма.

Если они доберутся до двери, у них будет шанс. Тэм сорвал с пояса одну из своих гранат и швырнул ее в открытый дверной проход. Если там были еще предатели, то сейчас они получат неприятный сюрприз.

Как только он услышал, как граната ударяется обо что-то снаружи, он двинулся вперед и попытался подхватить Гесара под локоть, чтобы оттащить его к двери. Болтер рявкнул в последний раз, а затем щелкнул, опустошенный.

Снаружи раздался грохот взрыва, за ним — крики. Тэм все еще старался как-то поднять Гвардейца Ворона, чтоб хотя бы попытаться дотащить его до двери. Они все еще могли с боем вырваться наружу. Все лучше, чем висеть раздетым догола, точно разрубленная туша.

Гесар что-то яростно прохрипел, и Тэм поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть крута, готового вот-вот ударить крючковатым разделочным ножом.

Тэм ударил винтовкой вперед и попал прямо под челюсть чужаку, имеющему странное волкоподобное обличье, отличное от остальных, которых он видел. Клинок легко проник в плоть. Прежде чем он смог вытащить его, крут схватился за ствол и вырвал оружие из его рук.

Гесар оставил попытки подняться на ноги и вытащил цепной меч, готовый сражаться, даже стоя на коленях. Тэм достал свой пистолет и всадил несколько зарядов в силуэты, движущиеся за границей сияния, испускаемого химическими светильниками. До него донеслись глухие шлепки снарядов, попавших в мертвую плоть, но все же он был вознагражден послышавшимся из темноты стоном и еще чем-то, что он счел ксеносским ругательством.

Затем все вокруг исчезло во вспышке света — снова включились лампы. Он был слишком ошеломлен, чтобы целиться, но Гесару удалось сделать выпад в сторону одного крута, который воспользовался моментом для атаки. Цепной меч под идеальным углом врезался в тело прямо над грудиной и глубоко вгрызся в него. Космический десантник навалился на меч всей своей силой и массой, проведя зубчатое лезвие вниз, через раздробившуюся ключицу, прямо в сердце крута.

Гесар все еще пытался высвободить клинок, когда справа, вертясь волчком, появился еще один крут. Тэм не успел воспользоваться пистолетом, и приклад крутского ружья врезался в череп Гесара над ухом. Деревянная ложа треснула, и по лицу Гесара полилась кровь.

Тэм опустошил свой пистолет в обезьянью морду крута и нажал на кнопку, выбрасывающую обойму, одновременно шаря по поясу в поисках новой. Он знал, что им никак не добраться до двери, и понимал, что, даже если удастся это сделать, там будет еще больше дожидающихся их солдат.

Оставалось только одно. Последняя осколочная граната. Тэм не знал, сколько она может уничтожить, но был вполне уверен, что на близком расстоянии эта штука превратит его в кровавые ошметки и наверняка убьет Гесара.

– Господин, прости меня Император, они не заберут вас. Обещаю, они вас не достанут!

Это было все, что он мог сделать для Астартес, который так долго сохранял ему жизнь. Тэм надеялся, что, если Император направит их в лучший мир, ему зачтется этот последний акт отваги.

Едва только он нащупал гранату, пуля разбила головку его плечевой кости. Он перестал чувствовать левую руку, и она бессильно повисла вдоль тела.

Гесар упал назад и повалился на ноги Тэму. Тот понял, что космический десантник тяжело контужен. Если он и не был уже мертв, то до этого оставалось немного времени, учитывая, сколько крови он потерял. Это было слабым утешением, но Гесар не хотел, чтоб крутам досталось его тело.

Тэм отбросил пистолет и потянулся здоровой правой рукой к гранате, но вдруг над ним возникла тень, и в руке вспыхнула боль — сильный удар приклада отбросил гранату и сломал ему пальцы.

Он невольно закричал и посмотрел вверх, в кошачьи глаза крута. Они были зеленые и узкие – те же глаза, что глядели прямо на него у станции связи.

Крут говорил на грубом языке, которого Тэм не понимал. Он состоял из жестких, взрывных слов, странных пауз и звуков, перекатывающихся глубоко в горле твари. Затем к голосу крута присоединился человеческий, и над ним появился мужчина в наряде сине-золотого цвета, какие носили люди-изменники. Он смотрел на крута почти как на божество.

– Ты хорошо сражаешься. Тау любят своих маленьких человеческих помощников, но те, что живут здесь, слишком слабы. А у тебя сильное мясо, хорошие кости и очень хорошие глаза.

Это был тот голос, который они слышали раньше в здании. Похоже, это был переводчик крутов — он внимательно слушал и повторял все, что говорил его хозяин, в то время как крут, топая, бродил вокруг Тэма и рассматривал его.

– Изменник... Ты предал нашего Императора и свой народ. Ты хуже, чем мутанты, которых родит варп. Демон — это мерзость, мутант — искаженное существо, но ты проклял сам себя... ради чего?

Предатель явно был с Коруны, и Тэм подумал, не носил ли он форму имперского гвардейца, прежде чем перейти на сторону крутов. Нельзя было сказать, насколько далеко и глубоко зашла его измена.

– Ты не видел великолепия единства. Ты не понимаешь... не можешь понять величие Высшего Блага, превосходящего нашего мертвого Императора. Тау показали нам истины, которые тебе неведомы, круты показали нам блаженное единство.

Гесар захрипел, и его рука слабо приподнялась, будто ища оружие. Тэму показалось, что он расслышал проклятие, дрожащее на губах Астартес. Затем он увидел, как другой крут подошел и спокойно вонзил клинок ему под подбородок, и рука Гесара упала, более не шевелясь.

– Зачем? Зачем им тела?

Крут как будто внимательно изучал его. Тэм огляделся и увидел, как сильно круты разнятся по росту, в окраске, во всем. В них, как в горниле, сплавлялись воедино самые различные физические характеристики, даже более разнообразные, чем у множества людей, рассеянных среди звезд.

– Кровь расскажет. Круты ищут лишь единства, и твое мясо говорит крутам, какими они должны быть. Они предлагают дар единства и становятся сильнее. Они примут твою плоть в единство и смогут лучше сражаться при низкой гравитации. Они будут лучше видеть. Им нужно свежее мясо. Их единственное постоянство — в переменах.

– Мы солдаты, а не вещи, штампуемые на фабриториумах!

Предатель продолжал переводить слова вожака крутов, а ксенос рассматривал Тэма своими чуждыми кошачьими глазами.

– Таков путь всего, что состоит из плоти. Тау не тревожит, что происходит с мертвыми, и они никогда не проверяют, переживут ли люди ранения, поэтому мы получаем столько тел, сколько требуется, и это делает нас сильнее. Их это не беспокоит, потому что служит Высшему Благу.

Крут наклонился поближе и вытащил узкий нож из закрепленных на руке ножен. Он аккуратно провел его кончиком по лицу Тэма, пока острие не остановилось под правым глазом.

– Ваш Император и его жрецы наполняют этих огромных воинов механизмами и органами, делающими их сильнее. Их мясо сильно, но крутам нужны все виды плоти, иначе они придут в упадок. Ты спасаешь их расу. Ты должен гордиться. Вместо того, чтоб погибнуть впустую во имя мертвого Императора, ты станешь одним целым с крутами, и в этом единстве ты даруешь им силу и поможешь выжить, чтобы продолжать освобождение.

– Нет... пожалуйста, не делайте этого!

Изменник снова начал переводить речь крута, и Тэм заметил, что мужчина начал пятиться назад, подальше от ксеносов, которые собирались вокруг него. Взгляд его был опущен вниз, и было слышно, как он на мгновение потерял голос.

– Ты будешь жить, человек, – разве это не то, что любит твой народ? Разве не поэтому они расселяются по звездам? Разве не поэтому ваш Император вложил свои органы и влил свою кровь в космических десантников? Ты будешь жить вечно, как часть народа крутов, и однажды человек посмотрит на одного из нас и увидит твои глаза... такие хорошие глаза.

Тэм кричал, пока приклад ружья не врезался ему в лоб. Он смутно ощущал грубые руки и лапы, тянущие за одежду и стаскивающие ее.

Кажется, он на какое-то мгновение увидел свет и почувствовал, как кто-то дергает его веки, и подумал о черной птице, клюющей безымянного гвардейца в лесу, а потом, когда ножи опустились, все поглотила тьма.
[[Категория:Тау]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Имперская Гвардия / Астра Милитарум]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Джеймс Гилмер / James Gilmer]]
[[Категория:Warhammer 40,000]]

Лица / Faces (рассказ)

2019-10-17T19:57:05Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover7.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Мэттью Фаррер / Matthew Farrer
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}В конце концов Джанн не смогла сдержаться и вернулась обратно. Сгорбившись, она прокралась в красноватую тень башни с ржавым посохом из скрученного металла в руке. Воющая и грохочущая буря прошла два дня назад, и, как бы Джанн не прислушивалась, все, что она могла услышать, — лишь тихий хруст песчаных наносов под ногами и собственное дыхание, сухое и напуганное. В этот час, под этим углом, башня депо казалась лишенной света глыбой черноты на фоне кровавого неба. Ни движения, ни голосов. Даже металлическая громада трубопровода была совершенно безжизненна.

Во время шторма низко стелющиеся ветра разгладили землю, и перед южной дверью не было иных следов, кроме следов Джанн. Выписывая зигзаги и шатаясь из стороны в сторону, они вели из небольшого штормового люка и исчезали за одной из опор гигантского трубопровода, в том месте, где она провела всю ночь, съежившись и вздрагивая, оставленная на милость странных и дразнящих видений. Следы уже более мягких и медленных шагов вели назад из укрытия и стелились за ней — шагов тихих, пытающихся красться, хотя Джанн и знала, что от этого не будет толку. Она должна войти внутрь и найти их там — их всех. Она должна будет показать свое... лицо.

Она тихо направилась к люку, двигая перед собой посохом то в одну, то в другую сторону, пытаясь придумать, как бы лучше им взмахнуть, если один из них притаился прямо за входом. Там будет темно. Единственные части башни, которые когда-либо достаточно хорошо освещались, — это диспетчерская наверху и жилой этаж. На какое-то мгновение эта мысль почти что вызвала у нее облегчение. Она подумала о темных комнатах и залах, о темной стране, которую она никогда не видела, и летела над ней в тихой вышине, и о чужих горах, залитых серебряным светом... но этот образ разбил и исказил мысли, и силы на миг покинули ее. Она чуть застонала и подняла лицо к небесам, но там не было белой луны, которая могла бы ей помочь. Там должна была быть белая луна. Джанн никогда не видела луны какого бы то ни было цвета, но там должна была быть белая луна.

Она отвела глаза от неба и на миг замерла, колеблясь, на входе. Казалось, будто она вот-вот придет к пониманию того, что с ней происходит, но она моргнула, вздохнула — и все это пропало, как

''(лунный свет)''

дым, уходящий сквозь пальцы, и Джанн обнаружила, что проходит внутрь через люк, тяжело дыша, широко раскрывая глаза, так крепко сжимая свой посох, что его потраченная коррозией поверхность вгрызалась в ладонь. Она подвинула его ближе к себе, как трость, на которую опираются при ходьбе, и это ее чуть ободрило. Не драгоценная луна, но тоже неплохо.

Грохот машин, скрытых в мощном фундаменте башни, ритмично отзывался в стенах. Это был глубокий ритм, ритм для прогулки, для медленного променада, пока еще не настало время танца. Скрытое значение этой мысли бросило ее в озноб, но шаги, как раз в такт машинам, начали ускоряться. В крошечных клетках, высоко на рокритовых стенах, горели огни аварийного освещения, красные, как кровь, смываемая с неба, желтые, как искры, взмывающие с наковальни. Джанн больше не знала, чьи это были мысли.

Вглядываясь в огни, она, как ей показалось, почуяла движение где-то в полумраке, но проход позади нее был пуст. Джанн повернула свое

''(вправду ли свое?)''

лицо назад, в залитый красным светом коридор, и ускорила шаг.

Она нашла Галларди в машинном святилище, как и рассчитывала. Он разбил яркие бело-голубые прожекторы, которые Токуин всегда оставлял включенными для освещения зала, и теперь работал при том же тусклом красном свете, как в коридорах, через которые прошла Джанн. Он распахнул заслонки, через которые можно было попасть вниз, в подземный инженариум, и шум машин здесь был куда громче. Ревели топки. Вишнево-красным мерцали энергопоглотители и изоляционные трубки, добавляя свой свет и жар. Воздух был чист, но чувства Джанн говорили ей о легчайшей примеси дыма.

– Брат? – прошептала она. Галларди стоял к ней спиной, его крупные плечи ходили ходуном, полное тело качалось и сгибалось там, где жир свешивался над поясом. С другой стороны доносился звон металла о металл.

– Брат?

В шуме святилища, исходящем от механизмов внизу и полудюжины машин Токуина, он никак бы не смог расслышать ее шепот. Однако его тело дрогнуло при звуке ее голоса, и он обернулся. Добрый Галларди с мозолистыми руками и мягким голосом, с которым они так любили смотреть на закат с крыши башни. Он пел с ней песни (но какие песни? Почему она не может их вспомнить?) и... и танцевал... под шестью белыми лунами...

Но белых лун не было. Джанн никогда не видела луну. Она всхлипнула и сделала маленький шажок вперед. Ей нужен был ее друг, благословенно знакомый и родной. Его тонкие ноги, которых он так стеснялся. Его брюшко со старым змеящимся шрамом, полученным от расплавленного припоя за годы до того, как они впервые встретились. Его седая, бритая голова и его... его...

...лицо.

В руке у него был молот, и он его поднял.

– Я не могу приветствовать тебя так, как мне хотелось бы, моя прекрасная сестричка, – сказал он. Двигались ли его губы? На один миг Джанн поверила, что двигались, а затем — что все-таки нет. – Ты — всегда желанный гость в моем доме. Ты здесь в безопасности и знаешь об этом. Но я должен работать.

Позади него раздался пронзительный свист. Оставшийся без присмотра пресс для резки стали перегрелся и пытался отключиться.

– Мы не в безопасности, брат. Ни ты, ни я! – теперь она могла говорить достаточно громко, хотя слова и казались ей странными — высокими, певучими, почти что чужими. – Это снова происходит. Я слышала, как они дерутся наверху, на рабочем ярусе...

Ее память как будто поплыла, разбиваясь на части. Сцена драки между ее товарищами исказилась и наложилась сама на себя, как на пикт-экране, пытающемся показать сразу с полдесятка изображений. Но каждое из этих изображений приводило ее в ужас. Она не хотела их видеть.

– Он знает! Он... – она запнулась на имени. Круссман. Он поднимался из каждого ее воспоминания, воняя дымом лхо и кровью, стекающей по его комбинезону и капающей с руки. Один лишь его вид отозвался в ее разуме убийственным воплем, и все же она запиналась на его имени, потому что не могла вспомнить...

''(Круссман ерзал на краю водительского кресла в высокой, тесной кабине подъемного крана, глядя на них сверху вниз.''

''– Поднимается легко, как сон! – воскликнул он, перекрикивая шум двигателя и лебедки. – Видно, какую трепку получила эта штука. Кто знает, как далеко ее тащило бурей, пока она не добралась досюда?''

''На его лице расплылась широкая радостная улыбка. Это был лучший штормовой лом, который они когда-либо...)''

– Круссман, – наконец выговорила она, хотя, как ей показалось, она снова исказила слово, сделав его каким-то коротким, гортанным. – Он знает... о тебе. Он знает, что ты здесь. Он знает...

Знает, что ты сделал. Знает, где мы находимся. Знает, что он должен сделать. Знает, что должно произойти. Ни один из ответов, которые возникали у нее в мозгу, не имел никакого смысла. Откуда-то со стороны, казалось, послышались легкие, как дуновение ветра, шаги и тихий смех. Если Галларди и услышал их, то не подал виду. Красный свет аварийных ламп горел ровно, но как будто мерцал на его

''(не его настоящем)''

лице. Мужчина вновь взвесил в руке свой молот и отвернулся. Джанн пошла за ним по машинному святилищу, переступила через труп Токуина, не взглянув на него.

– Он был слишком силен для меня, – сказал Галларди голосом, хриплым от печали, и дал одной руке упасть, указывая на свою ногу. – Слишком силен. Я вплавил собственное дыхание в мою сталь, и чем это мне помогло? Нет, нет. Все кончено. Я отдал последний Сабиле, но этот путь — не мой. Кровопролитие — его путь. Его душа там. А моя — здесь. Она привязана к этому месту.

Джанн посмотрела туда, куда он указывал. Ее зрение поплыло и раздвоилось. Она видела босую, бледную ступню Галларди, торчащую из-под манжеты стандартных рабочих штанов ржаво-бурого цвета, и видела ногу толщиной с колонну, обвитую мускулами, тяжелую, как наковальня, разодранную и скрюченную из-за страшных ран, которые нанес Круссман, когда притащил сюда покалеченного и лишенного сил Галларди и связал его цепями.

Круссман никогда не бывал здесь, внизу. Это место принадлежало Токуину. Оно было свято для него. Место, куда он приходил молиться и отправлять культ, куда Галларди пришел как мастер. Джанн понимала, почему они боролись, но не могла понять то, что видела сейчас. Темнокожий человек с большим, изуродованным шрамом животом был так же истинен, как и все ее воспоминания, но все же она знала хромого мастера наковальни так же, как все сияющие черты своего собственного

''(но ее ли на самом деле)''

лица. Она качнула посохом в одной руке и протянула другую к нему.

– Я бежала и пряталась, – сказала она. – Я... я думаю, что спала. Думаю, что видела сны. Сны о нас. Не знаю, видела ли сны о тебе и о... нем... – она указала на тело позади себя, не в силах вспомнить имя технопровидца, с которым жила и работала на протяжении двух лет, – или запомнила ли их. Я видела, как ты борешься с ним...

''(– Галларди! – закричал Токуин. Аугметика закрывала глаза и нос адепта, но его рот оставался плотью, не речевым устройством, и в его голосе слышался мерзкий органический страх. – Прекрати это! Прекрати то, что делаешь!''

''Он закашлялся и согнулся, когда кулак врезался в его живот, затем выгнул инкрустированную медью вспомогательную руку, растущую из основания его позвоночника – выгнул, как хвост скорпиона, чтобы заблокировать направленный вниз взмах пневмозажима, который Галларди стиснул в другом кулаке. Зажим с лязгом отлетел прочь, и рука со змеиной скоростью метнулась к подбородку Галларди, но то был лишь толчок, не удар. Токуин не понимал то, что происходило, он не сделал ту вещь, которую сделали все остальные, ту, которую память Джанн не могла собрать воедино. Токуин не понимал неправильность этого, не понимал, почему Галларди должен был принять руководство кузницей, чтобы всё не оказалось фальшью, с чем даже она, в некоторой степени, заставила себя примириться.''

''Токуин вновь толкнул Галларди и вцепился в него, и тот на какую-то секунду забился в хватке восьми механических пальцев, стиснувших его челюсть, прежде чем врезать зажимом по тонким сочленениям руки и стряхнуть ее с себя.''

''– Ты помешался, Галларди! – Токуин был машинным затворником, не бойцом, и теперь он ковылял назад по мастерской, дергаясь от обратной связи с поврежденной рукой. – Ты испорчен! Джанн! Вы все! Где Мерлок? Заставьте ее снова взять на себя командование! Вы все испорчены!''

''Он отступал все дальше в кузню, и Джанн хотелось остановить его, объяснить, насколько неправильно он все делает — со своим чужим голосом и странным половинчатым лицом, — но Галларди вновь приближался к нему.''

''– Эти вещи — они свели вас с ума! Галларди! Джанн, да приведи же его в чувство!''

''Одна из механизированных гидравлических тележек ожила и покатилась вперед. Токуин пытался управлять ею так, чтоб приводной блок оказался перед Галларди, а зубцы вилок попали ему под ноги, но тот крутанулся, обогнул тележку, словно в танце, качнулся в сторону, оттолкнулся от токарного станка и оказался рядом с Токуином.''

''– Сними эту вещь, Галларди, она разрушает твой разум, Галларди, послушай...''

''И тогда она убежала прочь, ибо ее друг намеревался до смерти избить технопровидца, и она уже видела, как рычал Круссман, рубя руку Хенга, в то время как Хенг ухмылялся и хихикал, глядя на него. Она знала, что Сабила попытается сделать все так, как должно быть, и уже знала, что должно произойти, даже несмотря на то, что не понимала, что вообще происходит. Она закрыла глаза руками и медленно пошла прочь, а позади нее Галларди начал убийство.)''

– Нас двое, – сказала Джанн. Она неслышно ступала, медленно обходя Галларди по кругу, а тот прислонился к сварочному станку, свесив голову. Джанн могла видеть пот и сажу, покрывавшие его кожу, устало опустившиеся плечи. Должно быть, он работал всю ночь, без сна. Она не могла себе представить, насколько он изможден — но ведь он не мог устать, работая здесь, разве нет? Это было его место, его кузня, он был единым целым с ней. Как этот труд мог его утомить?

– Мы ведем войну сами с собой, – продолжала она. Галларди не пошевелился. Это была глупая фраза. Он знал, что они воюют. Разве он не ковал собственными руками орудия этой войны? Но это тоже не имело смысла, ведь она помнила, что Галларди завладел кузницей день-два назад. Каждый ответ был неправилен, каждый вопрос был неверен. Она продолжала ходить по кругу сосредоточенными, ритмичными шагами. Это приносило облегчение, словно возвращая все происходящее к привычному, знакомому.

– Не между нами, но внутри нас. Ты можешь почувствовать это? Две вещи в тебе? Ты видел это во сне? Ты чувствуешь, что ты... не принадлежишь себе? – Она на три четверти прошла круг, и движение как будто помогало ей находить слова, так как мысли выстраивались в одну линию, подобно лунам в небе. Она вновь подумала о том, как Галларди корчился и бился, когда полузабытый другой протянул металлическую руку и словно подтолкнул его

''(но оно не выглядело как его)''

лицо, почти что столкнул его с черепа. Это что-то значило. Она была уверена в этом. Она позволила глазам наполовину закрыться и начала кружиться, замкнув свой хоровод вокруг Галларди. Даже при том, что она осознавала, насколько нелепы эти движения, круги внутри кругов успокаивали ее, помогали мыслям течь плавно и спокойно в берегах, которые казались знакомыми.

Она открыла глаза, и зрение ее прояснилось — лишь на момент, но этого было достаточно. Галларди стоял посреди бессмысленного хора лязгающих, наращивающих число оборотов машин, механизмов Токуина с рычагами, заклинившими в рабочих позициях, с грубо приклеенными или припаянными к ним фрагментами металла или пластекового мусора. Один уже перегрелся и прекратил работу, два других зловеще дребезжали. Пол был усыпан инструментами и обломками. Контейнеры и подвижные полки, где Токуин с почтением размещал свои инструменты и запасные детали, были перевернуты и разбиты, и их содержимое кучами валялось рядом. Посреди всего этого находился Галларди, полуголый, с тусклыми глазами, грязный, как животное, стоящий у рабочего постамента и с грохотом обрушивающий свой молот, как будто он был старым кузнецом из хибары на окраине улья, обрабатывающим железный клинок. Однако вместо молота он размахивал одним из тех тяжелых инфразвуковых жезлов, определяющих плотность, которые они использовали, проверяя на прочность сегменты трубопровода. У датчика на конце (который в тусклом свете для неясного зрения мог выглядеть как навершие молота) уже треснула оболочка и были видны разбитые внутренние детали, а на постаменте лежал не раскаленный докрасна кусок металла, но раздробленный вдребезги габаритный фонарь с подъемного крана.

Галларди вновь опустил импровизированный кузнечный молот, и повсюду разлетелись осколки пластека. Из-за своих размеров и веса он никогда не был особо грациозен, но Джанн постоянно восхищалась мощной, уверенной расчетливостью, с которой он двигался. Теперь его движения были пусты, судорожны, не как у живого существа. Женщина попыталась прочесть выражение его глаз, но, едва бросив взгляд на его

''(нет, пожалуйста, чем стало его)''

лицо, она закричала, завертелась на месте, снова взглянула, но не смогла стереть из памяти то, что уже узрела, и выбежала из кузни. Если бы он крикнул ей вслед — даже назвал ее имя, даже просто закричал бы без слов — может, она нашла бы в себе храбрость, чтобы остаться, но на нее вновь налетела скользкая, калейдоскопичная дымка, рассеивающая и раздваивающая мысли, и, хотя Джанн и сопротивлялась ей, где-то в этой дымке ей явилось знание о том, что это было предопределено, это было правильно. Галларди был прикован к этому месту. Ее видения не изменят этого.

''( – Сможем мы это поднять? – спросил в ее памяти Галларди. Они стояли и смотрели на вещь, которую нашли. Сложно было не смотреть на нее. Ее форма была в своем роде приятна для взора, скользившего по мягким изгибам и изящным виткам. Джанн подумала о странных зубчатых контурах грибов, которые росли в прохладных туннелях под беспорядочной застройкой города-улья, где они отдыхали после вахты, а затем подумала об очертаниях мускулистых рук и плеч парня, с которым она пошла на свидание, когда последний раз была там. Это заставило ее покраснеть, но никто из остальных этого не заметил. Круссман и Хенг тихо переговаривались, Галларди просто разглядывал вещь. Она была искусственной, но все искусственные вещи, которые когда-либо видела Джанн, отличались тяжелым, как кувалда, высокомерием Имперского дизайна — тупые углы, твердые поверхности. Здесь же Джанн не могла найти ни одной прямой линии или плоской грани. Она не решалась подходить к этой вещи ближе — никто не решался до тех пор, пока они не расскажут Мерлок, что нашли, — но села на корточки и наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть ее. Если это были рукояти управления, то вот это должно быть сиденьем, а если это сиденье, то те штуки за ним были подножками, как на их багги для подъемного крана, на которые можно было вскочить и ехать. А позади, под спутанной мерцающей тканью, чьи цвета как будто рябили и дрожали в уголке глаза... двигатель? Механизм? Или контейнер? Что-то вроде ящика, пристегивающегося к мотоциклу? Джанн подумала, не было ли там груза, чего-то, что перевозили на этой штуке. И как горько ей было сейчас, что они не разбили ее, не подожгли своими факелами, не проехались краном взад и вперед по этим контейнерам, расколов их в щепы, прежде чем кто-то успел хотя бы открыть их и заглянуть внутрь.)''

Зрение Джанн помутнело от слез, пока она бежала вверх по лестнице, и она неправильно оценила ширину выхода. Концы скрученного посоха врезались в дверную раму, и женщина налетела на него поперек талии, согнувшись пополам – она не поранилась, но застонала от неожиданности. Посох выпал из ее рук, и она, согнувшись, упала на порог, неуклюже поползла вперед, не подумав о том, чтобы подобрать его.

Когда она вспомнила о посохе, то прижалась спиной к сухой, гладкой стене, и кое-как взобралась на ноги. Это был складской уровень, лабиринт узких троп, петляющих между темных нагромождений тюков, металлических бочек и ящиков. Опираясь на тяжелую пластиковую оболочку, прикрывавшую кучу фильтрующих устройств, она осмотрелась вокруг.

Высокий, чистый смех донесся из озаренной красным двери, ведущей в кузницу, а у нее не было посоха. Дыхание застряло в горле Джанн, но она заставила себя пошевелиться. Ее руки шарили в воздухе. Место было захламлено, поэтому посох - и так неважное оружие - был здесь просто бесполезен, но все же его потеря казалась слишком большой утратой. Она сказала себе, что это была всего лишь ржавая, бесполезная палка, пригодная только для Токуиновой печи, где переплавляли металлолом, но чувство, что она утратила часть себя, не покидало ее, и она переместилась подальше от двери кузницы. Нагроможденные друг на друга ящики и бочки были сплошь в углах и острых гранях, без успокаивающих кругов, и она чувствовала, как в груди что-то толкается и дергается, желая эхом повторить смех, который она услышала.

– Он должен сражаться сам, – прошелестел голос Мерлок у ее плеча, и, хотя Джанн попыталась было дернуться и закричать от неожиданности, она смогла лишь вздрогнуть и выдохнуть. Джанн повернулась в пол-оборота, и Мерлок вложила скрученную палку ей в руки.

– Не нужно оставлять посох в траве — так же, как и копье, моя маленькая двоюродная сестра, – прошептала Мерлок. Ее голос двоился, отдаваясь эхом. – Хорошо было бы, если бы ты бежала рядом, младшая, если б ты осталась со мной. Зеленое и белое над деревьями...

С точки зрения Джанн в этой фразе не было смысла, но слова возымели некую странную власть над ней, и она запрокинула голову, как будто могла посмотреть вверх, сквозь толстые стены и крышу, и увидеть ночное небо, где горело зеленое и белое...

Но Мерлок уже шла прочь, она стремительно двигалась в узком пространстве между кучами запасов. Джанн улыбнулась, плавно скользя ей вслед, воображая Мерлок ночной хищной птицей, с клювом острым, как копье, с когтями, рассекающими воздух, с глазами столь же острыми, как когти, вперившими взгляд в чуть подкрашенную зеленым темноту. Но смех, донесшийся из-за двери в кузницу, больше не покидал ее голову, и она поняла, что сама хочет засмеяться и тихо запеть, бегая туда и сюда.

– Вперед же, вперед, сестра! – раздался хриплый шепот охотника, идущего по следу, и Джанн ускорила шаг, несмотря на то, что знала, что это всего лишь тонкий голос Мерлок, доносящийся с другой стороны ящика с гигиеническими принадлежностями. – Вперед, к Великому Каирну! Мы прикоснемся к камню на удачу и вернемся, чтобы охотиться на них!

География этого места разворачивалась в уме Джанн с тихой уверенностью снознания, но, пробегая между полок, неловко задевая посохом коробки и оборудование, она все больше и больше понимала, что место, через которое она бежала, было подобно фантому. Ее разум продолжал танец вдали, в каком-то огромном лесу (она была уверена, что это называется «лес»; их последний начальник, предшественник Мерлок, читал книги и рассказывал про леса), летя между стволами деревьев вверх, в густые кроны, скользя вниз, в подлесок, легкий, как лунный луч, следующий за свирепым ястребом.

Все места в этом лесу были знакомы ей, их имена для нее обладали значением талисманов. Великий Каирн, Древо Рук, Плачущая Река, Небесный Очаг. Великолепные места, дикие места — и Джанн закричала, ибо ''сейчас'' она выпевала свои мечты в небе над лесом, сопровождаемая хором музыки ветра, и ''сейчас'' она шла неверной походкой в тесной, захламленной кладовке, глядя, как впереди крадется ее полная, невысокая начальница, сжимающая длинный обломок от какого-то ящика, как будто это было копье, радуясь безумной красоте — Джанн не могла убедить себя в том, что на самом деле ее видит, — смеясь в темноте, в то время как ее друг шаркает туда-сюда по кузнице с кровью Токуина на руках — побитый, искалеченный и... скованный?

Снова появилась та странная, призрачная уверенность.

Скован? Она не видела никаких цепей. Галларди убил Токуина и завладел кузницей. Почему ее разум цеплялся за этот образ побежденного и скованного мужчины?

Шлеп, шлеп, шлеп — Мерлок дошла до конца прохода. Начальница скинула с себя рабочие ботинки и ходила босиком, оставляя кровавые отпечатки — что-то поранило ее левую пятку. Она покрыла машинной смазкой знаки своего ранга на куртке, и грубые гирлянды из разорванной ткани перехватывали ее лоб и бицепс. Она потрясла копьем, зажатым в одной руке. Другая кисть, осознала Джанн, болталась на конце сломанной руки.

– Это неверный путь, – сказала Джанн, преграждая посохом проход. – Мэм? Мерлок, вы хотя бы знаете, где вы? Вы узнаете это место? Узнаете меня?

Женщина остановилась, наткнувшись животом на изъеденный металл посоха, затем отступила назад и взвесила в руке копье. Джанн едва не передернуло, когда сломанная рука Мерлок ударилась об угол ящика, но начальница, похоже, даже не заметила. В темноте ее

''(как я вообще могла подумать, что это ее настоящее)''

лицо выглядело бесстрастным — может быть, немного настороженным. Узоры вокруг ее глаз и на скулах изгибались, как густая летняя листва, как крылья сокола.

– Что за странные вопросы ты задаешь, двоюродная сестра! Ты снова видела сны? Надо было спросить меня прежде, чем ложиться спать. Здесь есть места, где спать небезопасно, а твои сновидения слишком ценны для любого из нас, чтобы так рисковать. Враги пробираются в дикие места, сестра. Держись ко мне поближе.

– Мерлок, послушайте меня! Где вы? Вы можете мне сказать, где вы? Описать, где находитесь? Вы знаете, что произошло с Галларди и Токуином?

– Я... – начала Мерлок и выпрямилась. Ее сломанная рука все еще безвольно висела, но другая воздела самодельное копье в позе, которая вновь вызвала в Джанн сводящее с ума дежавю. – Я бегу по следу, как луна и как ветер, младшая сестра. Я — звук моего рога, я — полет моего копья. Когда ночи холодают, а зеленая луна выходит в молчании и одиночестве, тогда я иду под ней.

Иные голоса, иные звуки. Что-то мелькнуло перед зрением Джанн, как призрак гололитического дисплея миг спустя после выключения. Мерлок как будто бы стояла в центре большей фигуры, чего-то высокого, закутанного в звериные шкуры, поднявшего сухощавую руку — и его или ее слова сопровождали отдаленные звуки рогов и быстрого дыхания. Мерлок пыталась придать своему голосу силу и мелодичность, но Джанн чувствовала, что слова исходят и от того, другого силуэта. Их ритм пробудил в ней желание подпевать, танцевать по кругу с высоко поднятым посохом, а потом смеяться и петь, прыгать, зависая в воздухе, ярко сиять с высоты...

Ощущение было, как будто ее встряхнули и разбудили прямо перед полным погружением в сон: Джанн вырвалась из грезы, отшатнулась от кромки и немедленно ощутила вину за то, что не поверила этому чарующему голосу. Прежде чем вина смогла убаюкать ее и снова вовлечь под его власть, она скрипнула зубами, сузила глаза, почти зажмурившись, и нанесла неуклюжий удар наотмашь по сломанной руке Мерлок.

Начальница застонала от боли, зашаталась, но не упала, и обломок ящика остался зажат в ее кулаке так же, как посох — в руке Джанн. На мгновение в темноте позади послышалось что-то, что могло быть вздохом или смешком, но когда Джанн приподняла голову и прислушалась, оно исчезло.

– Я ранена, но не настолько сильно, чтоб не могла сражаться или исцелиться, – сказала Мерлок, наполовину согнувшись, припав на одно колено, баюкая свою руку. – Но ты видишь, Джанн?

Джанн покачала головой, не понимая и сразу не распознав имя, которое использовала Мерлок. Она была уверена, что ее имя должно быть длиннее, мягче, ложащимся на язык скорее как нежная колыбельная.

– Видишь, да? – продолжала Мерлок. – Видишь, как все это неправильно? Мои владения, мои охотничьи тропы. Я забралась повыше, чтобы высматривать и ждать моих врагов, а ветвь сбросила меня. Не выдержала мой вес.

Чувствуя головокружение, Джанн подхватила Мерлок под здоровое плечо, помогла ей подняться на ноги и вытянула шею, чтобы проследить за взглядом женщины. Первой мыслью было то, что эта конструкция, конечно же, не выдержала веса — она смотрела на рваный, растянутый брезент, лежащий поверх наставленных друг на друга бочек с дистиллированной водой, и кто бы мог подумать, что коренастое, негибкое тело Мерлок позволит ей вскарабкаться туда без неприятностей? И все же ей казалось совершенно разумным, что Мерлок говорила о куче бочек, как об огромном дереве, которое нанесло ей личную обиду, подломив под ней ветвь и позволив ей упасть. Падение. Падение и боль. Джанн глубоко вдохнула, потрясла головой, напомнила себе о своей цели.

– Посмотрите на нее еще раз, Мерлок. Пожалуйста, мэм. Разве это то, что вы думаете? Посмотрите на меня, вы видите свою двоюродную сестру? Я думаю, что уже почти поняла, что такое с нами происходит, мэм, уже почти сообразила, но вы поможете мне наконец это понять?

Она слышала свой голос, надтреснутый и умоляющий, почти плачущий, но ей, похоже, удалось нарушить ход бредовых измышлений Мерлок. В ней теплом расцвела надежда. Она посмотрела другой женщине в глаза и выдержала ее взгляд. Пусть боль ошеломляет ее, подумала Джанн. Пусть она думает! Пусть увидит это, глядя в мое

''(но ведь это даже не мое)''

лицо.

Долгую секунду висело молчание, а затем горло Мерлок начало издавать тихий звук. Джанн наклонилась, ожидая услышать слова, но это был лишь слабый стон на выдохе. Джанн продолжала смотреть Мерлок в глаза, пытаясь игнорировать то, что ее чувства говорили ей о лице этой женщины, пытаясь извлечь понимание из ничего, просто сосредоточившись.

– Джанн? – голос Мерлок больше не двоился. Теперь это был обычный голос, голос, который был знаком Джанн, но слабый и сбивчивый. – Джанн, это ты? Я не узнаю тебя. Что с нами случилось? Что случилось? Мне больно, Джанн. Больно. Я слышу машины в кузне. Где Токуин? Джанн?

– Мы идем вверх от кузни, – сказала ей Джанн. – Вверх, на самый высокий уровень, где находится эта вещь. Я знаю, что мы... не всегда были такими. Я вижу во сне, какими мы были, прежде чем нашли ее. Я думаю, если мы все пойдем к ней, мы сможем понять больше про этих людей в моих снах.

– Вверх, – сказала Мерлок все тем же тихим, похожим на детский голосом. – Мы пойдем вверх, – она попыталась протянуть вперед сломанную руку, но та не могла полностью распрямиться. – Ты и я. Вместе.

Мерлок не ослабила хватку на копье, поэтому Джанн взяла ее, как могла, под сломанную руку и попыталась помочь ей идти.

– Мы пойдем вместе. Ты и я. Вместе в темноте.

Кряхтя, Джанн довела Мерлок до конца прохода и вывела в более просторное место, где им было удобнее идти бок о бок.

– Ты и я. Идем в темноте, и это для нас не первое такое путешествие, нет, – сказала Мерлок почти что со смешком, от которого кровь Джанн похолодела. Этот звук как будто эхом отозвался во мраке вокруг них. Джанн как будто услышала мягкие, быстрые шаги, сопровождающие эхо, но кто теперь мог сказать, что происходило вокруг, а что было призрачной пантомимой в ее собственной голове?

''( – Галларди, Клайд, принесите пару поршневых захватов, – сказала Мерлок. Ее голос, который никогда не был особенно силен, боролся с резким ветром на крыше башни, но в нем все же было достаточно стали, чтобы пресечь споры. – Токуин знает, что у нас находка, но ему нужно провести какое-то богослужение внизу, прежде чем он сможет подняться и посмотреть на эту штуку. Мы начнем сами.''

''– Мэм, Джанн полагает, что там внутри определенно техника, – сказал Круссман, – и я согласен с ней. Смотрите, тот длинный изгиб имеет очертания капота над двигателем, и если под него заглянуть, то там будут, я уверен, механизмы.''

''– Я думаю, вы правы, – сказала Мерлок. Мимо прошли Клайд, Галларди и Хенг, толкая подставку большого поршневого захвата, установленную на грохочущих колесах. – Но техника — это единственная вещь, на которую он должен взглянуть. Если то, что вы считаете механизмами, – часть таинств Механикус, тогда нам лучше всего с самого начала их задобрить. Но все, что здесь есть и не является машинерией — законная добыча филиалов Гильдий. Будет достаточно благочестиво, если мы сделаем все по форме и возьмем себе то, что принадлежит нам.''

''Это было то, что хотел услышать Круссман, и они с Сабилой даже аплодировали, когда захваты установили рядом с той вещью, что они нашли, вещью, похожей на длинный радужный наконечник стрелы, которая выглядела такой тяжелой, а на подъем оказалась столь легкой, со странными приборами управления и поручнями. Никто из них не обсуждал в открытую яркие, похожие на самоцветы кристаллы, вделанные в ее гладкие изгибы: большинство бригад, обслуживающих трубопровод в глубокой пустыне, разделяли одни и те же негласные суеверия о том, что нельзя торжествовать над добычей, пока не подписаны призовые документы. Но Джанн поймала себя на том, что изучает их, пересчитывает и размышляет о тех штуках, которые, как она теперь была уверена, были контейнерами для груза. Когда Клайд отогнал остальных и взялся за рычаги управления, металлические руки распрямились с шипением поршней и трехпалые захваты медленно разместились над крышками вместилищ...)''

Джанн не хотела больше думать об этом. Не хотела видеть снов, не хотела вспоминать. Разве не ее сновидение начало весь этот раздор? Ей снилось восстание (хотя в этом и не было смысла), ей снилась война между ними всеми (но это ли в действительности случилось?), снилось кровопролитие, которое свершилось из-за того, что она рассказала о своих снах, пророчество и исполнение его в одном замкнутом, сияющем круге, подобном кромке полной белой луны. Но она никому не рассказывала. И не она увидела эту вещь, загнанную ветрами под трубопровод. Кто увидел ее первым? Они проверяли, выдержали ли новые крепления на пилоне 171 сверхскоростные ветра вчерашней песчаной бури, и дрон Токуина заметил нечто, что не смог идентифицировать по своим каталогам изображений. Они пошли охотиться за этой штукой. Но Мерлок не пошла с ними. И разве не Мерлок была той, кто охотится?

Мысль о ее спутнице на миг вернула сознание Джанн обратно. Мерлок все еще бормотала себе под нос.

– О, мы бежали вместе, а призраки пели в водопадах — ты помнишь? И раздоры, когда вражда затаилась между мной и моей черновласой любовью, и ты всегда была спокойным голосом. Ты позвала меня, когда появилось горящее железо в... в дыму... и ты была звездой, по которой мой... мой посох, моя охота, мои друзья...

Та хриплая, гортанная нота вновь прокрадывалась в голос Мерлок, как охотящаяся кошка, незаметно пробирающаяся сквозь чащу, но в то же время она запиналась, искала слова, как будто каждая тропка мыслей вела ее в темноту. Это было вдвойне неправильно. Мерлок была начальницей станции, отдающей приказы, она должна была быть тверда. Мерлок была единым целым со своим домом, быстрой, как ноги, бегущие в дикой ночи, уверенной, как удар охотничьего копья или пике сокола. Она должна быть тверда, без всяких колебаний, прячущихся за выражением ее лица.

Джанн все еще пыталась понять, что значит эта мысль, когда взглянула вверх и увидела фигуру, наблюдающую за ними. Она держалась в свете, падающем в лестничный колодец с жилого яруса, и там, где свет попадал на нее, она как будто осыпалась перекрещивающимися искрами и нитями. Существо сделало полшага к ним, словно в танце, и вся его кожа растрескалась, задрожала и задвигалась, сияя разными цветами. На мгновение представление прекратилось; существо согнуло изящную ногу, чуть-чуть приподняло голову и лениво кувыркнулось назад в темноту.

Джанн стояла, тяжело дыша, ее голова звенела, как задетая струна, но мыслей не было. Сердце готово было забиться сильнее при виде этого создания, но кости хотели похолодеть от страха. Мерлок все еще мешком висела на ее руке, бормоча, и из кузни донесся взрыв смеха и скрежещущий, отдающийся эхом грохот.

Джанн сдвинулась с места. Она забыла о том, чтоб поддерживать Мерлок, просто потащила женщину в неуклюжем полубеге среди извивающихся, хихикающих теней. Мерлок запнулась у подножия лестницы, но помогла себе, опираясь на копье, и смогла удержать темп. Взбираясь вверх, Джанн бросила взгляд через плечо и увидела, как ее начальница тяжело дышит в двух ступенях позади, наклонившись вперед для бега так сильно, что согнулась почти вдвое. Фуражка Мерлок давно потерялась, а коса растрепалась, так что черные пряди свисали на лицо, и Джанн резко развернулась, чтобы снова смотреть на ступени, радуясь, что не увидела

''(я даже не могу вспомнить ее настоящее)''

лицо Мерлок в более ярком освещении лестничного колодца. Ни один из разумов, буйствующих в ее голове, не мог предсказать, что они увидели бы без милосердного полумрака затемненных нижних этажей.

Свет становился ярче по мере того, как они преодолели крутой поворот и вскарабкались по второму пролету. Дуговой светильник над дверью в жилой ярус был поврежден — у Мерлок так и не дошли руки, чтобы заставить Токуина найти время для его починки — и поэтому они вошли в разгромленное общежитие, наполненное мигающим светом и плачем.

Плачущий голос принадлежал Клайду, и, всматриваясь сквозь мерцание и мигание света, падающего сверху, Джанн смогла его разглядеть. Он сгорбился в гнезде из спутанных штор и постельных принадлежностей, выдранных из отделений спального отсека и теперь забивавших собой проход. Посреди всего этого Клайд стоял на коленях, наклонившись к одному из сорванных карнизов для штор и приложив одну руку к лицу. Это была столь классическая поза скорби, что выглядела неестественной, как будто Клайд был центральной фигурой в одной из ярко освещенных «живых картин», которые актеры изображали перед храмами в ночи священных праздников.

При этом образе разрозненные мысли Джанн словно зацепились друг за друга и задвигались в согласии. Озарение было столь же мимолетным, как яркий лунный луч, копьем пронзивший облака, но столь же сильным. Она стряхнула со своей руки Мерлок и побежала по проходу настолько быстро, что как будто парила над мусором и обломками, и упала на колени у ног Клайда.

– Клайд? Клайд, это я, – хотя если бы ее спросили, кто это – «я», она бы ответила с трудом. – Клайд, все в порядке. Тебе не надо горевать. Мы не... не такие. Мы не... – Это казалось таким ясным в тот сияющий, залитый лунным светом момент, но сейчас она едва подыскивала слова. – Мы не те, кто мы есть, Клайд. Я думаю, что поняла. Я видела нас во сне, как... – и голос застрял в ее горле, потому что она хотела сказать «нас самих» и хотела сказать «других», и оба этих слова были верны — и ни одно из них не было верным.

– Ты не понимаешь, – сказал ей Клайд. Голос его был искажен — грудной, урчащий, каким Джанн его знала все те годы, что они работали вместе, а не чистое контральто, которым, как она полагала, он должен был быть на самом деле. – Он ушел, он... – и тело Клайда начало сотрясаться, уже не в плаче, но в более глубоких спазмах. Он начал кричать, выплевывая слова почти что в визге.

– Умирающий-умер-он мертв-он все же умрет-он умирает!

Джанн пыталась удержать руки мужчины, тихо спеть ему нежные лунные песни, чтобы успокоить, и все же она понимала. Он ушел, чтобы умереть. Кто ушел? Джанн не могла сконцентрироваться на имени — два различных звука скользнули в ее голову и тут же исчезли — но она знала, что он был (поборником-сыном-учеником-подчиненным-последователем) Клайда, и знала, что, кем бы тот ни был, он ушел на смерть. Он ушел сражаться. Он уже был мертв, и его оплакали. Он лежал, умирая, его раны были смертельны, а кровь — ярко-красного цвета, как луна, что начала прибывать по его смерти, чей свет оросил зеленую и белую луны и потопил в себе их красоту.

Он был всем этим, во всех этих состояниях, всегда идущий навстречу своей судьбе, всегда лежащий сраженным, лежащий мертвым. Во всех своих состояниях он был вне времени, как та сцена, которую они разыгрывали сейчас — скорбящий Клайд, Мерлок, нависшая над ними с поднятым копьем, Джанн, стоящая на коленях и успокаивающая, рассказывающая о снах. Даже несмотря на то, что она боролась со слезами горя и страха, форма, принятая всеми тремя, казалась столь верной, как будто она совершала движения танца, для которого была избрана, еще когда ее собственная мать лишь ждала появления на свет.

Она, кажется, услышала легкий вздох узнавания откуда-то со стороны, но не могла разглядеть никого, кроме них трех.

Она снова взглянула на Клайда. Тот замотался в зеленую штору и разорвал перед своей блузы так, что ее края теперь выглядели так же, как грубые гирлянды из рваной ткани, которыми украсила себя Мерлок. Он сбросил с себя металлический ошейник, знак статуса, и электротатуировка, окружавшая его бычью шею, символ посвященного Механикус мирского ремесленника, заметно светилась. Ее твердые геометрические очертания вступали в резкое противоречие с заостренными линиями его черт, изящных даже в глубоком горе. Это было не принадлежащее Клайду

''(не больше, чем это — мое)''

лицо, но наконец-то Джанн подходила к пониманию того, как так могло быть.

Она поняла, что вновь говорит, даже не зная, есть ли у Клайда и Мерлок достаточно разума за тем, что скрывают их

''(я почти могу вспомнить их)''

лица, чтобы понять ее, но позволяя словам изливаться из нее, подобно лунному свету. Она говорила о том, как Галларди забрал машинное святилище у Токуина из-за шагов и песен, которые позвали его к кузне. Она говорила о своих озаренных луной снах, превращавшихся в пророчества, когда она рассказывала о них, и ее пальцы скользили по изящно пересекающимся кругам, вдавленным в ее странную, хрупкую кожу. Она говорила о воспоминаниях, которые видела во сне, и о сновидениях, которые не могла полностью вспомнить, о незнакомых, неуклюжих существах, которыми они все когда-то были, и их грубых именах (Галларди, Клайд, Мерлок, Джанн — что это, как не хрюканье и гогот животных?), о зловонной, низменной башне, которую они называли домом. Она говорила о храмовых «живых картинах», мистериях и мифических танцах, о празднестве Алисии Доминики, когда Святая встает перед королем с ликом, подобным солнцу, порой, чтобы обратить свой меч против предателя, порой, чтобы взмолиться за своих обреченных детей; о «Житии Махария», которое ее братья изучили до последнего слова, о генерале, что вел войну в небесах; о песни девяноста девяти мечей и великом раздоре эпоху назад, когда рука убийцы сокрушила героя-мученика и размазала его кровь, столь яркую и алую; об историях шести великолепных воинов, что вышли живыми из этого великого бедствия, готовые передавать дальше свет своего знания.

Это были хорошие истории, сильные истории, и они пели в ее крови, танцевали так же, как она в своих воспоминаниях танцевала под светом луны, под звуки барабана и цимбал — даже несмотря на то, что помнила, как все они плакали, выли и дергано пытались плясать на крыше башни, когда нашли

''(я не хочу даже думать о них)''

лица, взломали замки и нашли их, и...

Теперь всхлипывала уже Джанн, не замечая удивленных взглядов остальных — это была не ее роль, это были не ее па. Но она кое-как поднялась и отбросила скрученную палку прочь. У нее не было посоха, не было ожерелья из лунного камня, у нее едва ли оставалась собственная личность. По мере того как истории и танцы кристаллизовались у нее в голове, она чувствовала, как ее «я» разбивается на фрагменты и ускользает. Джанн хотела рассказать им, хотела прокричать им об этом, но тяжесть понимания была слишком велика, и все, что она могла — это плакать над тем, что с ними случилось. Она встала на ноги и перескочила через Клайда ломаным прыжком сломанного существа, которым она стала, и побежала к ближайшей лестничной площадке, все еще всхлипывая. Позади нее Клайд и Мерлок заключили друг друга в неуклюжие объятия, но Джанн не видела и не хотела их видеть. Теперь она понимала. Надежды не было.

Освещение рабочего яруса было отключено, и навстречу ей светили только приборы и устройства наблюдения. Она чувствовала, как обрывки ее разума извиваются и тянутся в двух противоположных направлениях, и на мгновение она прервала свой спотыкающийся бег, уставившись на чистую пластековую конторку, за которой она сидела, сосредоточенно изучая метеорологические таблицы и карты дюн. Края воспоминаний вновь легко коснулись ее. Вот она сидит за этим столом с красными глазами, зевая, пока Мерлок настаивает на том, что маршрут для профилактического обхода должен быть готов к началу утренней смены. Вот она за столом, в пятнадцатиминутном перырве, с кружкой горькой выпивки в руке, задыхается от смеха, в то время как Галларди и Круссман исполняют одну из своих коротких песенок, издевающихся над гильдийскими контролерами. Вот она глядит на погодные авгуры и говорит Мерлок, что да, теперь они могут отправляться, можно двигаться безопасно, и продумывает маршрут туда, где приборы показали нечто, поднесенное бурей к самому трубопроводу.

Она не могла вынести эту мысль, мысль о том, что какое-то ее действие могло подвести к тому, что произошло. Джанн тяжело привалилась к дверному косяку, подняв руки, чтобы заслонить стол и связанные с ним воспоминания, и, когда она опустила их, на столе было нечто, наблюдающее за ней.

Страх перед ним сочетался и смешивался с чувством того, что оно ей знакомо, так, что она не могла их различить. Она сглотнула и осознала, что делает шаг вперед, протянув в умиротворяющем жесте руку, которую ее страх затем стиснул в кулак. Высокое существо на столе, украшенное бахромой и увенчанное гребнем разных цветов, которые крутились и смешивались с воздухом вокруг нее, встало в позу и передразнило ее движения, а затем оно из многоцветного превратилось в бесцветное, шагнув назад со стола и исчезнув из глаз, оставив ей лишь призрак смеха.

Это был не мираж, отрешенно подумала она, и не воспоминание. Что-то действительно было здесь, рядом с ней, возможно, оно все еще здесь. Что-то, что...

...но она обнаружила, что прогнала эту идею прочь прежде, чем та смогла вызвать какое-то напряжение в ее разуме.

За ними наблюдали, ничего более. Никто не делал это с ними. Они сделали это сами.

''(Они молчали, один за другим спускаясь с крыши, и каждый нес один из своих странных новых трофеев.Их болтовня прекратилась уже после крика Круссмана, но теперь молчание было почтительным, а не удивленным. Джанн подумала о давящей тишине, овладевшей толпами, наблюдавшими, как серые и белые знамена разворачиваются на шпилях улья через день после Дня Десятины. Размышляя о сером, белом и тишине, она почувствовала, как пустые глаза наблюдают за ней с той вещи, что она тащила — она знала, что это глупо. Слова Круссмана – «Здесь полно лиц!» – вероятно, нервировали ее больше, чем она сознавала.''

''И действительно, будучи разбитыми, эти ящики оказались наполнены лицами. Они были развешены, как картины, на внутренней поверхности своих контейнеров, и каждое было окутано тканью меняющихся, рябящих цветов, – Джанн никогда раньше не видела ничего подобного. Некоторые куски ткани опали при падении машины и разрушении вместилища, явив взгляду то, что было под ними. Не осознавая того, Джанн потянулась к одному из них — маске, которая должна была туго охватывать голову длиннее и изящнее, чем у нее. Ее черты выглядели необычно, стилизованно и были размещены под таким углом, что носитель маски, должно быть, всегда казался чуть поднявшим лицо к небу. Стилизованные серебристо-серые завитки обрамляли фарфорово-белое лицо, и в его чуждых чертах все же читалась ласковая и мудрая безмятежность, от которой Джанн захотелось вздохнуть.''

''Она поймала себя на мысли и отступила назад, а затем огляделась и поняла, что все они отреагировали одинаково.''

''– Хорошо, найденное делится поровну, – сказала Мерлок из-за их спин, стараясь говорить по-деловому. – Все мы знаем правила.''

''И, как предписывали правила, Мерлок имела право выбирать первой. Она протянула руку и отцепила темно-зеленую маску, строгую и мужественную, с похожими на листья узорами на скулах и краях, разделенных таким образом, который, видимо, должен был вызывать мысль о растрепанной гриве. Клайд протолкнулся следом, когда она отошла. Одна из этих игрушек очень понравится сынишке его брата, пробормотал он, как будто ему нужно было оправдание, и помедлил секунду, прежде чем выбрать маску настолько же бледного и нежного зеленого цвета, насколько темна была маска Мерлок, осыпанную золотой пылью по краям и с единственным темно-синим кристаллом-слезой, поблескивающим под одним глазом. Джанн, равная Клайду по рангу, поспешно схватила бело-серебряное лицо. Оно, похоже, не нагревалось от тепла ее рук и, несмотря на всю свою легкость, не давало себя согнуть или растянуть. Галларди взял маску великолепного оранжево-красного цвета, которая словно излучала собственный свет и пульсировала, испуская желтые искры, когда он поворачивал ее из стороны в сторону. По краям цвет тускнел, становясь черным, как железо, и Галларди объявил, что он весьма доволен.''

''– Я, пожалуй, даже надену эту штуку в мастерской, – широко улыбнулся он, – и посмотрю, что скажет Токуин.''

''Хенг пожаловался на то, что останется последним, но Круссман расхохотался и похлопал его по плечу, разрешив ему быть следующим. Хенг отошел от ящика с не слишком счастливым видом, сжимая в пальцах маску — яростную, грозно хмурившуюся, чьи черты, на удивление Джанн, все же каким-то образом оставались женственны. Сабила, погрузившись в размышления, держал в руках золотистую маску, очертания глаз и рта которой говорили Джанн о молодости и решимости.''

''Круссман был самым отчаянным. В задней части имелось три отделения, запечатанные так, что клещами их было так просто не открыть. Круссман и так, и сяк изучил вмятины на корпусе рядом с ними и нашел способ вытащить то, что было внутри. Это была маска цвета старого, заржавевшего чугуна, покрытая грубыми узорами, которые могли быть потеками ржавчины или высохшей крови, представлявшая собой оскал такой неистовой злобы, что, когда Круссман ее поднял, воздух вокруг нее как будто потемнел и остальные люди отшатнулись, словно их ударили. Какую бы шуточку тот не собирался отпустить, она умерла и соскользнула обратно в его горло.''

''Выражение лица этой маски напугало их всех, и, когда вновь поднялся ветер, и Мерлок предложила пойти вниз, они, не сознавая того, держались от Круссмана как можно дальше. Он все еще улыбался и помахивал этой штукой перед собой, но Джанн могла поклясться, что он делает это через силу. Она ушла, чтобы сесть рядом с Сабилой за пульт управления, где они налаживали канал связи с депо, и сидела у вокс-терминала, снова и снова крутя белую маску в руках.''

''Когда начались крики, Джанн ни секунды не сомневалась в том, что стало причиной. Круссман не выдержал. Он надел свою маску.)''

И Джанн вновь бежала, поднимаясь по ступеням вверх, на крышу, где странный транспорт все еще висел в хватке подъемного крана, хлестаемый ветром. Оба осколка мыслей, мечущиеся в ее голове, теперь кружили вокруг того воспоминания. Та вещь, которую они нашли, потерпевшая крушение машина и два контейнера, которые они не открыли. Солнечный свет, королевская власть, золотой меч. Наверняка там была помощь?

Она забыла о последних трех своих сослуживцах, но ненадолго. На крыше башни, на посадочной площадке, среди лебедок и подъемных кранов, Круссман и Сабила сошлись в битве.

Джанн поняла, что нисколько не удивлена. Это была лишь еще одна часть безумной фантасмагории, даже при том, что она была так же неизбежна, как наступление ночи. Джанн кивнула себе, ныряя в укрытие под порталом подъемного крана. Это было так очевидно. Все вело к этому.

В правой руке Круссман сжимал нож для резки кабелей, с которого сорвал защитный каркас. Намеренно ли, случайно (''«намеренно»'', – прошептал разум Джанн, все это было намеренно), он порезал им левую руку: ладонь блестела красным, и при каждом движении с нее неизменно капала кровь. Она ахнула от этого зрелища, не в силах отвести взгляд от кровоточащей руки; тощий водитель размахивал ею, выбрасывал ее вперед, словно угрожая, и театрально поднимал над головой, уравновешивая размашистые удары своего резака. Она знала, что увидит это, и должна была быть к этому готова — теперь всякий раз, как она думала о Круссмане, казалось, будто окровавленная рука сжимает ей сердце. Но, конечно же, рука кровоточила из-за Сабилы, и, конечно, Сабила был все еще жив?

И да, он был жив и сражался, хотя должен был знать, что он все равно что мертв с тех самых пор, как оставил плачущего Клайда внизу. Перебираясь из укрытия в укрытие, Джанн наблюдала за циклическим процессом их сражения. Двое кружились то вперед, то назад по широкому кругу посадочной площадки, и резак Круссмана взлетал в воздух, сталкиваясь с длинным керамитовым стержнем, который Сабила взял из кузни Галларди и которым атаковал Круссмана, словно мечом.

Резак зазвенел о стержень, и, хотя на звук удар казался несильным, Сабила упал на одно колено. Круссман запрокинул голову и завопил, вознеся зажатый в обеих руках резак над головой, и этот звук пронзил Джанн мучительной болью до самого сердца.

Она проползла меж баков орнитоптерного топлива, а затем стрелой бросилась за стойку подъемного крана и выглянула из-за нее. Сабила вновь был на ногах и принял боевую стойку, высоко, с вызовом подняв свой импровизированный меч — Круссман же воздел окровавленную руку и завыл. Вызов, поражение, один меч, кровавая рука — безвременный и вечно обновляющийся цикл, нерушимый, как превращение лета в зиму.

Они вновь сошлись в схватке, когда Джанн побежала по краю посадочной площадки — Сабила двигался стремительно и отточенно, даже несмотря на то, что его тонкие руки дрожали от изнеможения, Круссман же отбивался, и в его движениях сквозила дикая, яростная грация хищника. Теперь Джанн могла видеть другую фигуру, которая пресмыкалась и сутулилась позади Круссмана, пока тот ревел и атаковал. Хенг следовал за Круссманом, как тень, неуклюже сгибаясь, хватая пальцами воздух и ударяя кулаком и культей то туда, то сюда в маниакальный унисон со столкновениями оружия. Всякий раз, когда Сабила падал и простирался на полу, Хенг издавал визгливый, пронзительный смех, который заставлял Джанн поглубже забиться в укрытие. Она знала, что произойдет, если Хенг повернет свое

''(но теперь я знаю, чье на самом деле это)''

лицо к ней и посмотрит на нее. Он узнает ее имя, он опознает ее, захихикает и окликнет, и с того дня каждый путь, на который она ступит, будет вести вниз, и каждый день тени будут придвигаться к ней все ближе, и ночь придет, скользя мягкой, как бархат, чешуей. В последние мгновения, прежде чем ей удалось оторвать взгляд и снова поползти прочь, Джанн увидела, что Хенг тоже ранил себя. Его толстые оголенные предплечья были испещрены кровоподтеками, изборождены там, где он вонзал ногти в собственную кожу, и следы зубов виднелись на плоти его запястья под культей, оставшейся там, где Круссман отрубил ему кисть. Это задело струну понимания внутри нее, пустило в разуме волну узнавания, словно звон серебряной музыки ветра; но некоторые раны кровоточили, и это было неправильно — настолько же неправильно, насколько правильной была вечно обновляющаяся битва между Круссманом и Сабилой. Дрожа, Джанн прокралась к крану.

Оно было там. Лицо, которого они еще не видели. Она была уверена, что в нем был ответ. Теперь в ее разуме всплыло половинчатое воспоминание о нем, похожее на теплый свет солнца и голос ее деда, мягкие, не имеющие значения слова утешения для маленькой заплаканной девочки, которая поцарапала ногу. Она знала, что оно должно быть здесь. Она могла чувствовать его.

Круссман снова взвыл позади нее, и с его воем смешались два других — крик неподдельной боли Сабилы и вопль злобного разочарования Хенга. Все, чего хотел Круссман, — это завершить жизнь Сабилы, ибо всем, что понимала натура Круссмана, было завершение, но каким-то образом все трое осознавали, что такой конец был бы плох, он бы бросил их всех на произвол судьбы. Джанн знала причину, но едва ли могла бы поведать им ее, даже если бы у них оставалось достаточно разума, чтобы выслушать. Эта мудрость была ее, а не их, и это тоже было частью цикла. Под ее руками оказались неровные перекладины лестницы подъемного крана, и она с кряхтением подтянулась. Ее рефлексы как будто принадлежали кому-то другому, старше, чем она, но легче — легкому, как лунный свет.

Джанн тяжело вздохнула, добравшись до транспорта и положив на него руки. Ей было печально смотреть на столь униженную машину, как будто она глядела на красивую рассветную птицу, съежившуюся на земле с покалеченным крылом, и в душе она оплакивала ее, несмотря на то, что странное ощущение, исходящее от корпуса, отталкивало ее кожу. Она провела пальцами по высокому выступу спинки, по отделениям, разорванным уродливыми металлическими руками, и нашла последние два, те, в которые они не смогли пробиться.

Пальцы дотронулись до них — и мысли как будто тоже коснулись. Она не могла сказать, что помнила, как открывала их, или как думала о том, чтоб их открыть, или воображала это, или представляла во сне. Позади, на посадочной площадке, Сабила вновь закричал — это был задыхающийся, предсмертный крик. Голос Круссмана был сорван — его голосовые связки превратились в лохмотья; голос Хенга был подобен кошачьему вою в ночи. Джанн едва ли их слышала. Здесь было спасение. Ее чувства уже тянулись к голосу, который она должна была услышать. Голос солнца. Голос отца. Голос короля.

Отделение раскрылось под ее пальцами. Джанн ощутила рвотный позыв и закричала, осознав, что она не мертва, но проклята, отравлена, изъедена, осквернена. Все, что оставалось от нее, сгнило в один миг. Тело словно утратило силу, лишилось костей. Она мешком осела вниз и упала бы, если бы ее туловище не застряло между двух балок.

Джанн ощутила невероятное желание и бесконечное презрение. Она была парализована и телом, и разумом, и лишь всепронизывающий страх рушился каскадом на нее. Лицо на дне отделения удерживало ее, пронзало ее насквозь, как будто она была стрекозой, насаженной на тонкое жало. Она даже не могла ощутить в нем усилие или волю — что-то в ней самой делало ее беспомощным перед ним и крепко удерживало на месте. Слезы заполнили ее глаза, зрение раздвоилось и помутнело. Это не помогло. Хватка этого лица на ее разуме не исчезла — холодная, как железо, прочная, как шелк. Только когда она окончательно потеряла равновесие и упала на металлический настил у основания крана, расстояние увеличилось и ослабило его власть.

Все еще полулежа на полу, Джанн дотянулась до опоры, чтобы попытаться встать на ноги. Она не знала, что делать, не могла придумать подходящих слов или плана. Образ того чудесного голоса и прикосновения солнца на плечах — он ушел, исчез без следа в бездне, открывшейся перед ее разумом. Пытаясь увеличить дистанцию между собой и ужасающей, всепоглощающей тишиной, что как будто изливалась из-под поднятой крышки, она заставила себя встать на колени и начала двигаться назад, к посадочной площадке. Что бы с ней ни сделал Круссман, она бы приняла это почти с благодарностью. Все, что угодно, лишь бы избавиться от памяти об этом лице.

Она остановилась, когда увидела, как они вышли из теней.

Шестеро из них сформировали полукруг, который стремительно приблизился к Круссману. В то время как усталость брала верх над водителем, и он начал шататься, делая то один, то другой неверный шаг, шестерка двигалась с волнообразной легкостью — шаг вперед, шаг назад — ни разу не разбив свой порядок. Кровожадный рев Круссмана теперь был не более чем дребезжащим стоном, но в нем еще оставалось достаточно ярости, чтоб управлять мышцами: он воздел резак, готовый вогнать его в череп Сабилы, что лежал, умирая, у его ног. Возможно, он не видел этих фигур, возможно, ему не было до них дела. В любом случае, он ничего не мог сделать. Полукруг разомкнулся, три искрящихся фигуры метнулись в одну сторону, три в грациозном унисоне — в другую, и в центре прохода, который они образовали, явилась другая фигура, скачущая и кувыркающаяся в воздухе, закутанная в оттенки красного и ярко-золотого, что испускали искры и брызги в ранних вечерних сумерках. Она приземлилась на кончики носков и закружилась в пируэтах, завертелась колесом вокруг грязного, ослабевшего Круссмана. Фалды длинного плаща взвились вокруг нее, превратившись в синие, пурпурные, серебряные, зеленые, разлетающиеся во все стороны осколки и монетки света. Высокий гребень серебристых волос — или перьев, сложно было разобрать — поднимался из ее капюшона и опускался вниз между лопатками, и Джанн могла слышать тихий шелест, с которым тот метался из стороны в сторону.

Яркая фигура замерла в позе фехтовальщика над Сабилой, и миг спустя ослепительные искры, что вихрем крутились вокруг, слились с ней в одно целое. Джанн могла разглядеть ее стройные конечности, увенчанный гребнем капюшон, очертания плаща и маски. Одна тонкая рука была поднята, удерживая резак от смертельного удара. Она смутно осознала, что шестеро других незнакомцев эхом повторяют эту позу с совершенной, гармоничной точностью.

Пришедший последним чужак на мгновение замер в этом положении, и внезапно его лицо, а затем и все тело вспыхнули золотом, испуская глубокий, великолепный свет, подобный свету солнца, от которого сердце Джанн на миг забилось сильнее от надежды, которую она не могла понять или описать. Но затем его цвета потонули в черноте, пронизанной скручивающимися алыми прожилками, будто трещинами в корке лавового потока, и его поднятая рука мелькнула, сделав три кратких, точных движения. В первый раз с тех пор, как лица сломили их всех, Круссман как будто заговорил или попытался заговорить — но теперь, со столь изящно вскрытым горлом, он не мог вымолвить ни слова. Он рухнул комом, ноги его подогнулись, а руки распались на части там, где их рассекла сияющая фигура.

Хенг, стеная и напевая вполголоса, попытался ползком убраться подальше от убийцы Круссмана, и фигура распрямилась в свой полный, пугающий рост, глядя ему вслед. Его товарищи приблизились, теперь двигаясь низко, припадая к земле, почти что на четырех конечностях, и приглушив цвета, так что, выстроившись по обеим сторонам от своего предводителя, они выглядели почти как крылья, сотканные из тени. Джанн наблюдала, как из дымчато-серого их цвет превратился в грязно-белый, как у старых костей, а лица размылись и превратились в маски визжащих старых ведьм, вырывающиеся из-под грив алых волос. Завывая, они двинулись вперед, по пятам Хенга, схватили его за ноги и пригвоздили их к месту, схватили за запястья и также пригвоздили, удерживая его, извивающегося и задыхающегося, пока предводитель пришельцев, все еще закутанный в угольно-черный и дымно-красный, вновь не выбросил руку вперед. На сей раз вместо искр света руку окружали пляшущие крапинки черноты, клубящиеся, как частицы пепла, падающие вниз после страшного пожара, и по мере того, как дергалась рука, тело Хенга содрогнулось, закровоточило, умерло, выпустило еще больше крови и наконец развалилось на куски.

Маски, горе, безумие, смерти — от Джанн уже мало что осталось, но где-то в руинах ее прежней все еще сохранялась жажда жизни и способность ощущать страх. Она поднялась на ноги, повернулась, чтобы сбежать и спрятаться, прежде чем они обратят на нее внимание.

Оно стояло прямо за ней. Подняв глаза, она встретилась взглядом с темнотой под его капюшоном.

В ней не было кошмара, которым была та простая маска. Темнота под глубокой складкой ткани была космосом. Безучастностью. Ее глаза и разум не могли найти в ней точки опоры.

Джанн стояла, совершенно не двигаясь. Ее мышцы расслабились, словно понимая, что все это наконец-то подходит к завершению.

Мантия существа в капюшоне зашелестела, когда оно сделало шаг к ней. Оно держало руки перед собой, сложив под складками мантии на груди. Кисти рук были пятипалыми, изящными, длиннее, чем у человека, и сейчас они поднимались, чтобы сдвинуть капюшон.

«Нет», – хотела сказать Джанн. Ничего, кроме «нет». Это было все, о чем она могла думать. Но капюшон упал назад.

Джанн смотрела на свое собственное лицо, и оно заставило ее заплакать. Прекрасное девичье лицо, приподнятое, чтобы наблюдать за белой луной, со священными кругами, сияющими на коже. Одна из рук Джанн поползла вверх, недоумевающе ощупывая очертания ее собственного лица.

Затем лицо напротив начало изменяться. Оно растянулось, деформировалось. Оно стало шаржем на само себя, преувеличенной карикатурой с гротескными глазами, скошенными скулами, сужающимся подбородком и высоким лбом, которые пародировали черты принадлежащего Джанн... ее собственного...

...лица.

Ее руки стиснулись по бокам головы. Фигура напротив не пошевелилась, но черты ее лица вновь начали меняться. Теперь это было звериное лицо, морда животного-вредителя. Грубое, таращащееся, с неуклюжими, мясистыми чертами, мутными глазами, дряблым ртом. Отвратительное лицо. Чуждое лицо. Лицо, которое она носила всю свою жизнь.

Пальцы Джанн принялись за работу. Она вонзила их в себя, пустив кровь грязными, обломанными ногтями. Нащупала потную, неровную кожу, на которой пальцы скользили, и гладкую, холодную кожу, которую не узнавало ее осязание. Впилась в нее и сдавила, и яркая молния безумия рассекла ее изнутри. Пальцы словно проникли в самую плоть, и она чувствовала, как череп беззвучно разделяется на куски. Мысли клубились и кружились, вихрем вылетая из нее в прохладный воздух, как мотыльки. Она чувствовала, что раскалывается, распадается на части. Было ощущение трескающихся костей, разрываемых тканей, но не было ни звука, ни крови, ни физической боли.

Белая маска тихо упала к ее ногам.

И теперь не осталось чувства родства с этими чужаками, в них больше не было ничего знакомого. Воняло кровью и потрохами оттуда, где мертвым лежал бедный, любезный, неторопливый Хенг, и разрубленное на куски тело вечно моргающего Круссмана, а она стояла здесь — и как ее теперь звали? Как ее звали?

Она содрогнулась и упала назад, перекатилась, по чистой случайности вновь оказалась на ногах и побежала, визжа и воя, без единой сохранившейся крупицы разума. Она бежала, и в ней не было ничего, кроме милосердной, ревущей, совершенной пустоты, и бег унес ее прочь от пришельцев, прочь от подъемного крана, к самому краю крыши. Перила были невысоки, и она налетела прямо на них.

Джанн все еще дергала конечностями в полете, пытаясь убежать, но он длился лишь секунду, прежде чем его прервала утрамбованная земля у подножия башни.

Тихо, без спешки, они собрались на крыше. Они прошли вверх через убогие, неряшливые помещения, где жили животные. Они двигались процессией, высоко и угловато поднимая ноги, будто яркие птицы, бредущие по воде, двигаясь в точной последовательности поз, одновременно осторожных и полностью расслабленных. В полумраке мягко поблескивали их разноцветные одежды и маски. Никто ничего не говорил.

Они сделали круг по крыше, потом круг стал спиралью, ведущей их в центр, а затем они разбили спираль и разошлись узором, образующим огненную руну, руну утраченной славы и мечты о возрождении; в ее перекрещении был Эаллех.

Эаллех нес в руках яркую маску, Маску Огня, лик Ваула. Эаллех изучал искусство создания оружия, и мифы об искалеченном боге кузни имели для него великое значение. Единственно правильным было то, что именно он должен был забрать маску у Галларди, чей труп теперь лежал возле тела Токуина, посреди замолкших машин.

В следующее мгновение труппа разъединилась и вновь собралась вокруг Люзаэль, которая несла темно-зеленую маску, взятую с тела погибшей под ее клинками Мерлок. Люзаэль преданно чтила самые ранние, самые искренние истории своего народа, истории об отцах и предках. Она уже овладела духом Иши, исполнила ее роль, спела песни скорби и выучила замысловатые ката клинков, которые символизировали слезы Матери Урожая. Теперь она завершала изучение этих циклов историй тем, что брала роль мужа Иши, молчаливого Курноуса, бога охоты, чей лик был запечатлен в Маске Охотника, заставившей Мерлок красться по темным путям с копьем в руке. За ней, двигаясь с прекрасной синхронностью, явилась Мелеху, что провела так много времени за костяной маской, танцуя в свите Нисшеи как шут смерти. Настало время уравновесить роль смерти ролью дарительницы жизни — мостом в нее для Мелеху была священная скорбь Иши, и поэтому она взяла Плачущую Маску у Клайда, лик богини урожая, оплакивающей своего погибшего поборника и потерянных детей.

Вслед шуту смерти протанцевала Нисшея, и брат ее Эдреах танцевал с ней. Прежде, когда она шла в танце огненных призраков вслед Ваулу, он был ее зеркалом, водяным духом, танцующим по следам Иши. Теперь, когда оба они были избраны для более великих ролей, он вновь уравновешивал ее — она приняла роль Иши, а он стал Эльданешем, величайшим героем смертных эльдар, воителем, которому улыбалась Иша, который устремился на битву с кроваворуким Кхейном и встретил предсказанную смерть. Искусно, элегантно, ни разу не нарушив всеобъемлющий ритм, Эдреах опустился, подхватил Маску Героя с тела Сабилы и с гордостью поднял ее вверх. Другие, что были до него, интерпретировали Эльданеша как обреченную жертву и даже как глупца, но Эдреах почитал его как воина, чья отвага была возвеличена тем, как он погиб.

Шеагореш продолжал нести стражу над трупами двух мон-ки, а остальные разорвали круг и вновь сомкнулись вокруг него, сливаясь с теми членами труппы, что высоко подняли церемониальные маски — каждый арлекин подобрал подходящую маску и изменил цвета своего ''датэди'' в соответствии с ней. В считанные мгновения Маску Огня окружило оранжевое мерцание; Плачущую Маску — нежный золотисто-зеленый цвет рассвета над садами; Маску Охотника — темные, сумеречные оттенки зеленой луны, тотема Курноуса; Маску Героя — яркое золото и серебро.

И явились другие, быстро взобравшись по лестницам или высадившись из укрытых завесами воздушных саней, которые тихо заняли места по краям здания. Когда Дэрес'мель спустилась по изогнутому носу своих саней и мягко ступила на крышу, Шеагореш поднялся и отступил назад, приглушив свои цвета в согласии с ее. На протяжении многих странствий Дэрес'мель танцевала по следам Эльданеша, находя способы иначе интерпретировать его историю в каждой мистерии, которую они разыгрывали, и в каждой войне, в которой бились. Она учила саги об Эльданеше под руководством Итеоммеля, Великого Арлекина ее старой труппы, который пал от рук зеленых тварей под лесными шпилями Тоирилла; она взяла частицу его имени, чтобы продолжать его историю. Со времени той войны ее дух омрачился. Ее выступления стали грубее, в них сквозил гнев. Лишь на последнем привале труппы она подошла к Шеагорешу и формально отказалась от Маски Героя. Теперь для нее настала пора взять новую роль, отразить историю ее жизни под новым углом.

Шеагореш поклонился, когда она прошла вперед, беззвучно, двигаясь так, как будто она уже была в доспехах, и склонилась к трупу Круссмана. Она вновь выпрямилась, держа в руках Маску Крови, ощерившееся лицо Каэла Менша Кхейна, Бога с Окровавленными Руками, повелителя убийств, чья ярость пронеслась через небеса, погубив Эльданеша и приковав искалеченного и обессиленного Ваула к его наковальне. В тишине и безмолвии она унесла маску прочь. При каждом представлении мифические роли переходили от одних членов труппы к другим, но всегда был кто-то один, превосходящий иных в какой-либо роли, определявший ее, и новое сердце в изображении Кхейна означало перемены.

Шеагореш повернулся к основанию крана, туда, где стояла Джанн, глядя на ту, что была ему ближе, чем могла быть любая любовница или сестра. Итоэлль не взяла себе маску — будучи Теневым Провидцем труппы, она носила Зеркальную Маску, и будет носить ее до самой смерти. Однако, проходя рядом с ней, он увидел, что Итоэлль подобрала Лунную Маску с того места, где ее уронил последний из воров-животных. Это было лицо Лилеат, богини-девы, сновидицы и прорицательницы, чьи символы — белая луна, посох, замкнутый круг и музыка ветра. Ее капюшон вновь был наброшен вперед; проходя мимо, он мог видеть, как на Зеркальной Маске то высвечиваются, то пропадают многие лица. Он знал, что, по крайней мере, одно из них будет его.

Не было никого, кто мог бы носить Лунную Маску — пока еще не было. Абхораан, которая играла эту роль с тех пор, как много лет назад присоединилась к труппе в драконьих степях, была одной из тех, кто погиб, когда их воздушные сани не смогли обогнать бурю.

Скоро они исполнят элегию в память Абхораан и ее товарищей, и Шеагорешу придется решить, какую форму она примет, какое представление, какие элементы они почерпнут из великих мифов, чтобы изобразить эту трагедию и вплести ее в полотно своих живых историй, чтобы дать ей смысл и завершение. Это была задача, от которой он не ждал удовольствия, но у каждого рассказа есть свои скорбные песни и свои пляски триумфа, и тот рассказ, которым являлась его жизнь, не был исключением.

Вокруг него двигались силуэты. Его арлекины прыжками поднимались на помост и двигались к потерпевшим крушение воздушным саням, готовые по сигналу высвободить их, чтобы забрать с собой. Их цвета и лица менялись, отражая те роли, которые каждый арлекин чувствовал нужным играть в этой задаче и на этой сцене в повествовании его собственной жизни. Шеагореш поднял руку, призывая к тишине, и их фигуры застыли, а цвета приглушились.

Последнее запечатанное отделение раскрылось, как цветок, от его прикосновения, и он запел глубокую, резонирующую песнь — единственную непрерывную ноту, исходящую из глубин его груди. Те, что были вокруг, подхватили песнь, и их цвета ярко вспыхнули в салюте, когда он вынул Солнечную Маску, лицо Азуриана, Короля-Феникса, Монарха Небес, учителя шести великих Лордов-Фениксов. Шеагореш взял ее, подержал в обеих руках и медленно шагнул вниз с возвышения. Пояс включился по велению мысли, и он почувствовал, как его вес полностью исчез; он вытянулся и развернулся в падении, держа маску над собой, и опустился легче перышка на рокритовую поверхность, преклонив одно колено, опустив голову, но с гордо расправленными плечами — одновременно присягая маске на верность и утверждая свое право на владение ей.

Он остался, где приземлился, приглушив свои цвета и лишив лицо выражения. Осталась лишь одна маска, которую следовало забрать.

Все вокруг него преклонили колени. Цвета исчезли, обратившись в черный и оттенки серого, лица словно утратили черты. Джетбайк — тускло-серый, как призрачная кость, которой придали форму, но не цвет, — украшенный лишь черной пеленой, окутывавшей его хвостовую лопасть, подплыл к замершей в молчании труппе, и с него спустилась Шейл'эммен.

Ее лицо было в тени, как у Итоэлль, но, в отличие от той, она не сделала ни движения, чтобы убрать свой жесткий, конусообразный капюшон. С него каскадом ниспадали волосы, черные, как космос, и белые, как мрамор, и цепочки из белого серебра оплетали ее руки и свешивались, позванивая, с кончика каждого пальца. Крылья из призрачной кости, выступающие из ее плеч, уловили ветер; раздался стонущий свист, от звука которого каждый арлекин содрогнулся и закрыл глаза.

Шейл'эммен не смотрела ни на одного из них. Ее походка была ровной, а мрачное выражение не менялось. Она шла с внимательным спокойствием осужденного, идущего к эшафоту. У подножия крана она удлинила шаг в прыжок, и с помощью пояса, лишившего ее веса, взмыла вверх и встала на поперечину рядом со вскрытым контейнером. Остальные арлекины крутанулись на месте, показав ей спины, и она протянула руку внутрь и достала маску, на которую лишь мельком взглянул последний мон-ки.

Эта маска не хмурилась и не скалилась, в ней не было искусных изменений размеров или черт лица. Это был лик эльдар, образцовый, лишенный пола. В глазах не было выражения, не было его и в очертаниях рта. Это было безликое лицо, более безликое, чем серые капюшоны, которые надели на себя арлекины вокруг. Это было лицо, что могло прикрывать собой любой кошмар, который только мог представить себе глядящий на него.

Шейл'эммен, Солитер, взяла Адскую Маску и, как Шеагореш до нее, спрыгнула с платформы; плащ взвился за ней, бросив тень ужаса в сердце каждого эльдар. Она приземлилась напротив Великого Арлекина, и оба они шагнули вперед, затанцевали и закружились вместе, и ни один из них не подавал виду, что признает существование другого. Наполовину завершив круг, каждый оказался на том месте, где момент назад был другой, и точно в один и тот же миг они подняли свои маски и надели их на себя. Солнечная Маска и Адская маска, Азуриан и Слаанеш, два лика, которые роющиеся в земле паразиты не испачкали своим прикосновением.

Затем, стремительно, как тень, Шейл'эммен исчезла — одним прыжком вскочив на свой джетбайк, она стрелой пронеслась над платформой и пропала в ночи; крылья за ее спиной пронзительно взвыли во встречном потоке ветра. Тогда Шеагореш подскочил в воздух, запрокинув голову и широко расставив руки. Явился свет — прекрасное сияние, источаемое Солнечной Маской, разогнало тьму, наполнило цвета арлекинов радостью и жизнью, и те начали резвиться и плясать.

В тот миг каждое изменчивое голографическое лицо стало той маской, которую они носили под любой другой — Маской Арлекина, Смеющегося бога Цегораха, обманщика, что знает секреты. Все лица были разными, ибо каждый арлекин изображал его, ведущего в великом танце, по-своему, но, едва черты Цегораха проступили на каждом из лиц, каждый арлекин разразился смехом. Кто-то издавал грубый хохот простака, услышавшего неуклюжую шутку, кто-то — элегантный смешок принцессы, любующейся проделками своего шута. Был радостный смех облегчения от того, что странник избежал беды, и смех болезненный, набрасывающий плащ веселья на глубочайшее горе. Воздушные сани и джетбайки сорвались с мест и начали виться пересекающимися кругами, и яркие смеющиеся фигуры подскакивали вверх, чтобы ухватиться и оседлать их, оставляя за собой пестрые, переливающиеся, мозаичные следы в воздухе.

Смех зазвенел с вершины башни, как колокола, и повис позади колонны джетбайков и воздушных саней, как струя, остающаяся за кораблем. Далеко в пустоши, дальше, чем когда-либо заходили мон-ки, они проскользнут в Паутину и вскоре будут дышать ароматным воздухом девственного мира, наполненным запахами пряностей и цветов, танцевать в теплой воде на тонком коралловом песке, где волны смеются под корнями мангровых башен, а луны пляшут и вращаются над головой.

Они будут оплакивать своих мертвых и разыгрывать величайшие из легенд: Сновидение Лилеат, Покров Иши, Войну в Небесах, Гибель Эльданеша, Падение. Рассказывая истории, они вновь освятят драгоценные ритуальные маски, сердце труппы, и затем снова отправятся в путь, бродить от коралловых океанов до великих, полных вздохов травяных морей. Они найдут лагеря своих сородичей, прокрадутся меж их шатров и привязанных драконов, поразят и очаруют их тенью и смехом, а затем явят себя, выйдут на свет и будут танцевать для них. Возможно, они расскажут одну из великих историй, возможно, одну из меньших, а возможно, какую-то из самых юных — о Поглотителе или о звериных войнах у великих Врат.

А быть может, в этот раз их танец расскажет новую историю. Историю о бродягах и путешественниках, чьи старые пути распались, вынудив их покинуть безопасную Паутину и сделать быстрый, тайный переход через мир похрустывающих дюн и кровавых, безлунных небес. Историю о чудовищной буре, которую не смогли обогнать даже эти легконогие странники. Историю о поиске того, что забрала у них буря, того, что было им более дорого, чем черты собственных лиц. Историю об уродливых выскочках-животных, которые коснулись того, что не должны были даже видеть, историю о наказанной дерзости, справедливом воздаянии за кражу, святотатстве, обернувшемся против себя же. Историю о том, как великие легенды пытаются играть сами себя даже через столь низменные подобия разума.

Такова сила легенд. Такова сила масок. Это была история, которую Шеагореш даже не мог представить, когда покинул свою старую труппу и создал новый набор великих масок, чтобы заложить основу для другой, но теперь, когда они прожили ее, история была частью их собственной, и они будут рассказывать ее, истолковывать по-новому и танцевать для себя и для других все последующие годы.

Взвился ветер, пыльные облака и ночная тьма опустили занавес над пустыней. Тусклые аварийные огни мерцали в коридорах башни, контрольные счетчики искрили на панели управления, безответно кричала вокс-тревога. Ничто не двигалось, и 347-ое юго-восточное Депо Обслуживания трубопровода постепенно поглотила пустынная ночь.
[[Категория:Эльдар]]
[[Категория:Мэттью Фаррер / Matthew Farrer]]
[[Категория:Империум]]

Посвященный / Sanctified (рассказ)

2019-10-17T19:49:53Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover9.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Марк Клэпхем / Mark Clapham
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Это было зрелище, которое немногие когда-либо видели — вид изнутри Имперского линейного крейсера на поверхность планеты, не нарушаемый ничем, кроме слабого мерцания защитного энергетического поля. Мир внизу, окруженный яростно пылающим гало атмосферы, заполнял все поле зрения. Даже наиболее пресыщенные из людей признали бы это редкостным зрелищем, которое заслуживает хотя бы недолгого внимания.

Каспел пытался игнорировать его и старался держаться спиной к дыре, зияющей в корпусе корабля, насколько это было возможно. Не то что бы он страдал от головокружения — само присутствие мира внизу его тревожило.

Будучи техножрецом Адептус Механикус, служа во славу машин и Императора, Каспел никогда не ощущал чужую землю под своими ботинками и никогда не встречался с ксеносом лицом к лицу. Его воспитали на Марсе, родине братства, а позже он выполнял свой священный долг на технических палубах звездных кораблей Имперского Флота. Всю свою жизнь он ходил по коридорам из освященного металла, и хоть и гордился тем, что делал свой вклад в борьбу с врагами человечества, не имел никакого желания вступать в прямой контакт ни с чужаками, ни с их мирами.

У него было много работы. В корпусе имперского линейного крейсера «Божественная святость» имелась серьезная пробоина — результат удара, нанесенного в бою поврежденным некронским кораблем, который разрушил часть технической палубы и парализовал одну из двигательных установок корабля. Битва продолжалась весь день, и огонь озарил небо, когда боевой флот собрал все силы, чтобы отбросить врага.

Человечество одержало победу, но в то время, как остальной флот продолжил теснить некронов, урон, нанесенный двигателям «Святости», вынудил ее висеть на орбите над ныне мертвым миром. Временные энергетические поля сохраняли атмосферу и гравитацию в открытых космосу отсеках, а между тем капитан Рилк яро жаждал вернуться на фронт, как только это стало бы возможно, и в недвусмысленных выражениях изложил это желание Каспелу.

Каспел нашел эти страстные просьбы ненужными и слегка оскорбительными — он был техножрецом, и он бы восстановил все системы в полном благословенном порядке при помощи правильного ремонта и ритуалов, так эффективно, насколько можно. Разве он мог сделать больше или меньше?

В восстановленной атмосфере Каспел и его сервиторы могли работать быстро и эффективно. Наиболее серьезный урон пришелся на одну из двигательных установок корабля, каждая из которых представляла собой полный машин шестиугольный корпус высотой с жилблок, тянущийся по всей длине огромного помещения, что оканчивалось конусом маневрового двигателя в самой задней части корабля. Пласталевая стена отделяла видимый конец установки от самого маневрового двигателя. Помещение полностью вмещало в себя двигательную установку, сверху и внизу от нее имелись технические ярусы, а с каждой стороны — проходные мосты.

Там и стоял Каспел, глядя вниз, в сторону оканчивающегося маневровым двигателем конца отсека. Слева от него зияла дыра в обшивке, справа бригады сервиторов методично устраняли повреждения, нанесенные двигателю. Разрыв корпуса простирался как вверху, так и внизу, и, чтобы добраться до поврежденного двигателя, сервиторам пришлось устроить целую оснастку из временных лесов — шаткую сеть проводов и трубчатых балок, с которой часто открывался вид в открытый космос.

У сервиторов не было самосознания, поэтому их не могла беспокоить иллюзия бесконечного падения вниз. Каспел заходил на леса, только когда срочно требовалось его присутствие.

Работа сегодня шла хорошо. Сервиторы могли быть ненадежны, но под правильным наблюдением и с точными инструкциями, как обнаружил Каспел, их многочисленные руки — и другие механические конечности — легко управлялись с несложным ремонтом. Чувство открытости из-за разрыва в обшивке нервировало его, и Каспел ощутил облегчение, покинув двигательный отсек и вернувшись в более темные секции технической палубы.

В течение следующего часа Каспел бродил по темным коридорам и шахтам доступа, оплетавшим механизмы огромных двигателей, по большей части на ногах, но периодически используя три механодендрита, присоединенных к его позвоночнику, чтобы забраться в труднодоступные места. По мере продвижения он отмечал ход выполнения работ и раздавал новые инструкции техноматам, время от времени останавливаясь, чтобы произвести нужный ритуал или вознести молитву.

Срезав путь между двумя уровнями по воздуховоду — при этом его механодендриты находили опору там, где не смогли бы человеческие пальцы — Каспел прочитал несколько диагностических заклинаний, ритуально прорабатывая процессы работы двигателя, и произвел церемонии, которые вернули бы каждую отремонтированную часть обратно на связь.

Что-то было не так. Работа продвигалась, но системы не отвечали, как должны были — целые области, которые должны были выйти на связь, все еще молчали. Странно.

Каспел выпал из шахты и приземлился на палубу — пластины пола лязгнули под его весом. Коридор, в который он попал, был, фактически, трубой, облицованной по стенам и полу толстыми плитами пластали. Более богатые украшения в Имперском стиле были прибережены для другого конца корабля, где жили и работали офицеры. На технических палубах практичность стояла выше эстетики: трубки и кабели, словно нитки, уходили внутрь и наружу из стен, неподписанные двери вели в небольшие рабочие помещения, полные когитаторных терминалов и запасных деталей.

Каспел разгладил толстую красную мантию, которая покрывала его утилитарную кожаную спецодежду, и собирался следовать к следующей точке своего инспекционного марщрута, когда заметил руку, торчащую из ниши в стене дальше по коридору. Это была мясистая рука, завершающаяся простым клешнеобразным придатком.

Он приблизился и обнаружил одного из сервиторов, тяжело осевшего в нише, с головой, свешенной набок, пеной у рта и расширенными глазами. Не было ничего необычного в том, что сервиторы выходили из строя, теряли связность мышления, и их выбрасывали в космос, но в диком выражении этих глаз было что-то, что заставило Каспела помедлить.

Он переключил зрение в аугметическом глазу на тепловое и рассмотрел сердце сервитора — торопливо пульсирующую массу в груди, которая интенсивно накачивала кровь. Легкие также работали сверх нормы. Как будто бы... Каспел опустился на одно колено и перекатил сервитора на живот. Рукой в перчатке он провел по имплантатам на задней части шеи — механизмам, которые превращали выращенного в баке гуманоида в роботоподобное существо, способное выполнять простые задачи. Пальцы Каспела нащупали то, о чем он и подозревал — аккуратный разрез был проделан в одном кабеле, и провода внутри поменяли местами.

Это изменение было простым, но специфическим — оно отменяло действие нейроглушителя, который не давал сервиторам отвлекаться из-за физической боли. Кто-то очень точно изменил это бесчувственное существо, чтобы заставить его испытывать сильнейшие страдания. Каспел вырвал кабель, а затем отсоединил еще пару связей, отрезав поступление энергии к мозгу. Сервитор какое-то время содрогался, а затем умер.

Поднявшись на ноги, Каспел поправил себя. Сервитор никогда не был живым. Как бы то ни было, о таком явном саботаже нужно было сообщить. Он попытался воксировать главе службы безопасности корабля, но ничего не услышал, кроме шума статики. Попробовал связаться с другими офицерами или выйти на открытый канал, но там был все тот же шум.

Нет, это была не совсем статика. Звучало это похоже на случайные помехи, но Каспел смог различить повторяющиеся паттерны. Этот сигнал давали намеренно, блокируя связь.

Кто-то изолировал технические палубы.

Каспел был технопровидцем, не воином. Хотя он и получил азы науки владения оружием, сперва на Марсе, а затем по пути на флот, эта тренировка нужна была лишь для выполнения базовых требований к любому подданному Бога-Императора — чтобы, оказавшись в сражении, любой человек мог поднять оружие павшего воина и сражаться до последнего. Если бы корабль брали на абордаж, Каспел имел достаточно квалификации, чтобы подобрать болт-пистолет и несколько раз выстрелить во врага.

Это... Каспел даже точно не знал, какого рода была ситуация, в которую он угодил. Ему нужно было проявить осторожность и выяснить, насколько широко распространяется изоляция. Он нашел в алькове когитаторное устройство и запустил несколько простых программ диагностики. Не только связь между технической палубой и остальным кораблем была блокирована, переборки между ними также были задраены. Каспел попытался устранить эти препятствия, но обнаружил, что его выкинуло из нужного меню, а на экране замерцал «шум».

Это мерцание помех означало только одну вещь: мусорный код, хаотические данные, введенные в когитационные системы корабля, чтобы вызывать нарушения работы, в данном случае незримое блокирование связи на борту.

Дыхание Каспела участилось под маской: Адептус Механикус считали создание и использование мусорного кода ересью, серьезным преступлением против машинного духа. Каспел был технопровидцем, его призванием были машины и тяжелые механизмы. Он знал некоторые ритуалы и практики обслуживания когитаторов, но даже близко не представлял, как расстроить и вычистить мусорный код. Каспел не мог добиться ничего большего от когитатора.

Машинный дух «Божественной святости» был под угрозой осквернения, и, похоже, Каспел был единственным, кто мог попытаться его спасти.

Каспел ступал тихо, насколько мог, следуя по изогнутому коридору. В мраке ничего не было видно и почти ничего не слышно, кроме приглушенного бульканья густого охладителя, текущего по присоединенным к стене трубам, которые тянулись до самого генераториума. Охладитель вытягивал излиший жар из генераториума, а затем нагревшаяся жидкость утекала к краям корабля, где близость к холодной пустоте космоса снова понижала ее температуру.

Каспел приближался к одному из тех мест, куда он установил работать сервиторов. Он мог слышать шипение сварочных аппаратов, что соответствовало задаче, поставленной Каспелом, но, тем не менее, он оставался настороже и еще более замедлил свой шаг. В этом месте требовалась тяжелая работа, и различные инструменты были приставлены к стене, выстроенные по размеру, так что даже менее эффективные сервиторы могли понять, какой требуется. Каспел осторожно обошел сложенные друг на друга пласталевые панели.

Затем на краткий миг одна из сварочных горелок за углом зрелищно полыхнула, и яркий оранжевый свет поглотил коридор впереди, отбросив на стену густую черную тень. Это были силуэты двух фигур — одна, приземистая, принадлежала сервитору, который висел, согнувшись, как будто его приковали цепью за запястья, а другая была выше, неестественно тонкая — она стояла с расставленными ногами, подняв и вытянув одну руку с чудовищными остроконечными пальцами — или это были клинки? В те недолгие секунды, что коридор был освещен, высокая фигура взмахнула рукой, опустив ее прямо на живот другой. Затем источник света погас и тени исчезли, оставив лишь эхо звука раздираемой плоти.

Дыхание Каспела застряло в горле, ребризер его маски быстро заработал, нормализуя подачу воздуха. В голове стремительно сменялись мысли. Кем бы ни была эта вторая фигура, это был ни человек, ни сервитор. Ее пропорции, то, как она двигалась, все было просто неправильным. Чужим.

Каспел невольно сделал шаг назад, и позади раздался грохот металла. Он инстинктивно обернулся и увидел, что наткнулся на стопку панелей.

Всякое чувство облегчения рассеялось, когда он осознал, насколько громким должен был быть этот звук. У Каспела едва оставалось время, чтобы оглянуться назад в коридор и увидеть стройную, поблескивающую фигуру, как будто вырезанную из теней, стремительно движущуюся к нему. Ее движения были грациозны, почти беззвучны, – ноги едва касались металлической палубы, – однако наделены ужасающей скоростью и силой. Фигура из теней подняла одну руку, обрушиваясь на Каспела, и он увидел, что та действительно носила нечто вроде снабженной клинками перчатки.

У Каспела не было времени, чтобы что-то сделать, он ступил назад и споткнулся. Механодендриты инстинктивно вытянулись позади, смягчая падение и подталкивая его, возвращая на ноги. Каспел не попытался встать или сбежать, а перекатился вбок, к другому краю коридора.

Чужак — и это несомненно был чужак — что-то невнятно пробормотал от разочарования, когда Каспел уклонился от его первого удара, а клинки на руке широким взмахом прорезали стену, проходя через пласталь, как через бумагу. Эффект мерцающей тени вдруг мигнул и рассеялся, как помехи на экране когитатора, и Каспел впервые смог как следует рассмотреть врага.

Перед ним стояло существо в хитиноподобном черном доспехе, с удлиненными, мертвенно-бледными чертами лица. Длинный, жестокий рот был сведен в гримасе злобной досады, глубоко посаженные глаза расширены от ненависти.

Каспел никогда не видел одного из них раньше, но распознал, кем являлось это существо: эльдар. Когда высокий ксенос двинулся к нему с пугающей скоростью, Каспел схватился одним из механодендритов за охлаждающую трубу на стене и подтянулся, встав на ноги. Затем, секунду спустя, Каспел изо всех сил толкнул себя в сторону, и снова когтистая рука эльдара прошла через пустое место, где он только что стоял.

На этот раз, впрочем, эльдар прорвал не только стену — когти его руки вонзились в одну из труб с охладителем. Из пяти глубоких разрезов на трубе высвободился жидкий замораживающий гель, накачиваемый под высоким давлением, и брызнул в коридор.

Эльдар закричал — нестройный, жуткий, нечеловеческий звук — когда в него на полной скорости ударила замораживающая жидкость. Он зашатался, водяные частицы в воздухе вокруг него смерзлись, и облако пара поглотило его.

Столь сильный холодовой ожог убил бы даже самого сильного из людей, однако Каспел не желал идти на какой-либо риск. Он подобрал один из гаечных ключей, приставленных к стене, и, держа инструмент обеими руками, размахнулся по широкой дуге и привел его в контакт с головой эльдара.

От удара она разлетелась дождем обледенелых фрагментов, которые застучали по полу и стенам, рикошетя во всех направлениях. Выброс охладителя намертво заморозил всю голову, сделав ее хрупкой.

Безголовое тело эльдара тяжело рухнуло на пол — в смерти вся его текучая грация исчезла. Когтистая перчатка и большая часть предплечья также разбились на замерзшие частицы и почерневшие куски, которые закрутились по полу.

Предохранители в охлаждающей трубе зашипели и закрыли поврежденную часть, переводя поток на дополнительные трубы. Температура в коридоре восстановилась до нормальной, дымка рассеялась.

Каспел упал на колени. Гаечный ключ в его руках казался тяжелее, чем вообще мог быть. Едва не попался. Он не был подготовлен, а вероятность того, что импровизация с охладителем сработает, была ничтожно мала. Менее практически мыслящий человек сказал бы, что ему «повезло».

Опираясь на ключ, Каспел поднялся на ноги и взглянул сверху на безголовый труп эльдара. Значит, вот он, враг. Даже мертвый, безликий и недвижимый, он вызывал отвращение — от бледной обнаженной кожи до неестественного блеска черной брони.

Каспел сказал себе, что нет смысла осматривать тело, что доспех слишком тесен, чтобы скрывать какое-либо оружие, помимо разбитой перчатки, и что если даже у эльдара были какие-то планы, Каспел не смог бы читать на их языке. Но он знал, что это всего лишь оправдания — он не мог бы заставить себя прикасаться к телу, вступить в прямой контакт с пришельцем.

Он узнал этот черный доспех и его мерцающую защиту по рассказам и инструкциям. Эти «темные эльдары» были запятнаны Хаосом и совмещали способности и выучку своего воинского наследия с непредсказуемой жестокостью темных сил.

Каспел, напротив, не был воином, он был работником, обслуживающим машины. Любая попытка вступить в прямое противостояние с эльдаром закончилась бы поражением, и тогда «Святость», ее миссия, ее команда и ее машинный дух были бы обречены.

Ему нужно было убивать их иными способами, использовать собственные методы и машинерию, в которой он был экспертом. Эти эльдары были оскорблением для машинного духа «Святости», и этот дух должен был предоставить средства для их уничтожения.

Если бы другие эльдары были поблизости, они бы уже атаковали. Каспел чувствовал в себе достаточно уверенности, чтобы пройти по коридору до того места, где выпотрошенный сервитор свисал с потолка. Каспел проигнорировал его, подобрал брошенный сварочный аппарат, который медленно проплавливал дыру в полу, отключил его и отбросил в сторону. Это устройство пригодилось эльдару для пыток, однако требовало слишком малого расстояния, чтобы представлять какую-то пользу для Каспела.

Он не мог рисковать, вновь используя охладитель, потому что эти трубы могли выдержать лишь определенное количество повреждений, прежде чем система начала бы давать сбои и появилась бы угроза критического перегрева. Но были и другие механизмы, которые могли помочь.

Глубоко задумавшись, Каспел подобрал сварочный аппарат, который только что выбросил, и начал отвинчивать панель сбоку инструмента.

Генераториум был крупнейшим помещением на инженерной палубе, которое занимали генераторные блоки, монолитные структуры, выстроенные в линию в одном конце комнаты. Каждый приземистый блок был металлическим сверху и снизу, а посередине имел прозрачные панели, за которыми было видно, как курсируют мощные потоки раскаленной добела энергии, треща вокруг светящихся от нагрева элементов. В открытом пространстве перед блоками отдельно стояли когитаторные терминалы, показывающие поступление энергии, а клепаные колонны простирались от пола до потолка, укрепляя все помещение. Огромные кабели, покрытые мощной изоляцией, тянулись от блоков и проходили в стены, полы и потолки, подавая энергию во все части корабля.

Другие терминалы стояли вдоль стен по обеим сторонам от блоков, а прямо напротив стену усеивало полдюжины вентиляторов с широкими лопастями, которые находились в просторных воздуховодах — все они пока что не работали, но могли вытянуть воздух из комнаты в считанные секунды, если бы это потребовалось. Каждый вентилятор был закрыт тонкой проволочной решеткой и установлен на высоте лица.

Генераториум не был тихим местом — непрекращающееся гудение энергии, заточенной в генераторных блоках, наполняло воздух. Каспел прошел внутрь через дверь в тени блоков, и, хотя мог услышать повышенные голоса поверх гула, не мог различить ни слова.

Медленно продвигаясь вдоль блоков к этим голосам, Каспел начал различать слова. Было слышно два голоса, оба — мужские, но ни один не был человеческим. Они говорили на Имперском готике без заметного акцента, и их речь была как-то странно неестественна, как если бы они выучили язык, ни разу его не слышав.

- Давай попробуем снова, – сказал один. – Как восстановить подачу энергии? – голос был бесконечно утомлен, как будто разговаривал с ребенком или домашним животным.

- Скажи сейчас же, – потребовал другой, более резкий голос. – Тогда мы сделаем это быстро.

Послышался рваный, сбивчивый звук, а затем третий, человеческий голос слабо заговорил.

- Я сказал вам... я не знаю, – пауза, еще один надрывный вздох, – и если бы я знал, вы могли бы...

Тяжелый кашель оборвал оскорбление. Каспел узнал по голосу Валлона, одного из помощников капитана, который проводил большую часть времени, передавая приказы по «Святости». Без сомнения, он был послан вниз на инженерную палубу, чтобы проверить работу Каспела, только для того, чтоб попасться эльдарам.

Каспел не сомневался, что Валлон говорит правду — если он сам не смог разобраться с проблемой подачи энергии, то не имеющий отношения к технике офицер тем более не мог бы это сделать.

Когда эльдары поймут это, Валлон умрет. Времени оставалось немного. Каспел проверил небольшой мешочек с жидкостью, привязанный к поясу, и аккуратно отвязал его. Мешочек был герметично запечатан, но его содержимое было нестабильно. Он осторожно взял его рукой в перчатке.

Подготовивишись, он заглянул за угол. В пустом пространстве перед блоками стояло лишь двое эльдаров, возвышаясь над Валлоном, привязанным к одной из колонн, подпиравших потолок. Валлон, который почти лежал на полу, с руками, закрученными назад, за столб, с вызовом смотрел на эльдаров снизу вверх. Его униформа была разорвана спереди, лицо и грудь были усеяны порезами и кровоподтеками.

Каспелу снова повезло, так как эльдары стояли спинами к нему, повторяя свои вопросы со все большей требовательностью. Более лаконичный эльдар опирался на украшенный посох, в то время как другой был вооружен угрожающе зазубренным клинком. Оба носили ту же черную броню, что и уже уничтоженное Каспелом существо.

Он быстро изучил комнату, прикинув расстояние. Его технический ум быстро рассчитал, что требуется. Это было возможно — едва-едва.

- Скажи нам то, что мы хотим знать! - прошипел эльдар с клинком. Он двинулся так, как будто хотел вонзить в Валлона свое оружие, но это было лишь притворство — вместо этого он убрал клинок и ударил пустой рукой, попав ее тыльной стороной по лицу Валлона. Шипы на перчатке эльдара оставили неглубокие порезы на его щеке.

Каспел вышел из теней, настроив звук в воксе своей маски для наибольшего эффекта.

- Спросите меня, - сказал он, и его синтетический голос эхом разнесся по комнате.

Его слова имели ожидаемый эффект. Эльдары резко развернулись, слишком хорошо натренированные, чтобы показывать удивление или досаду, или, возможно, слишком иные, чтобы хотя бы чувствовать эти вещи. Они не ответили, но отреагировали, направившись к Каспелу в тот же миг, как отметили его присутствие.

Но Каспел двинулся первым, побежав не к эльдарам, а к дальней стене помещения, где груда ящиков лежала под огромными вентиляторами-экстракторами. Эта стена была несколько ближе к Каспелу, чем к эльдарам, поэтому он имел преимущество на старте.

Не оглядываясь, он продолжал бежать. Они должны желать взять его живым, узнать то, что ему известно, или, по крайней мере, он на это надеялся. Если же он был неправ, выстрел в спину свалит его довольно скоро.

Добравшись до ящиков, Каспел запрыгнул на один из них, который был лишь в треть его роста высотой. Когда он карабкался на следующий, эльдар с посохом метнул свое оружие. Посох пробил мантию Каспела и воткнулся в один из контейнеров, едва не угодив ему в бок.

Ткань порвалась, когда Каспел забрался выше, и он обругал себя за то, что не бросил мантию раньше. Пока его пальцы искали опору, он при помощи механодендритов рванул тонкую защитную решетку с вентилятора. Она поддалась с первой попытки, заклепки вылетели и дождем посыпались вниз.

Горизонтальная шахта была вдвое выше человеческого роста, и три близко размещенных вентилятора отделяли Каспела от следующей решетки, за которой шахта резко опускалась вниз к следующей группе вентиляторов, а затем выходила в отводную трубу, выбрасывающую пары прямиком в космос. У каждого из трех вентиляторов было по шестнадцать лопастей, и Каспелу приходилось осторожно маневрировать, чтобы протиснуться между ними. Пробираясь меж бритвенно-острых лопастей первого вентилятора, который располагался лишь чуть дальше начала шахты, он осмелился глянуть назад. Вооруженный клинком эльдар был уже вблизи и готов ударить. Каспел убрал обутую в сапог ногу как раз перед тем, как меч опустился, и вкатился в промежуток между первыми двумя вентиляторами.

Каспел кое-как поднялся на ноги в этом узком пространстве и начал протискиваться меж лезвий следующего вентилятора. Он поскользнулся на промасленной, изогнутой поверхности воздуховода и, защищая себя, поднял руку, врезавшись в лопасть вентилятора. Лезвие прорезало один из рукавов его спецовки и слегка задело левую руку, пустив кровь. Он поморщился.

Впрочем, Каспел быстро собрался. Остался еще один. Он обернулся и увидел, как меченосец грациозно проходит между неподвижными лопастями первого вентилятора, изгибая свои тонкие конечности, как натренированный гимнаст.

Промежутки между вентиляторами были невелики, и Каспел оказался у последнего вентилятора сразу же, как только прошел через второй. Подавив опасную спешку, он протиснулся между лезвиями. Один из механодендритов звякнул о лопасть, но он прошел.

Каспел встал спиной к проволочной решетке, отделявшей его от отвесно уходящей вниз трубы, в руке у него был мешочек с жидкостью. Эльдары уже почти что настигли его, меченосец уже проходил через второй вентилятор, а его товарищ следовал в шаге за ним.

Каспел швырнул мешочек между лопастей, и тот угодил в стену воздуховода прямо у второго вентилятора. Содержимое брызнуло в стороны, заливая все вокруг, и тут же вспыхнуло.

Каспел аккуратно сливал эту жидкость из сварочного аппарата, зная, что она весьма нестабильна, особенно в насыщенной кислородом среде. Эльдары слегка отшатнулись от огня, но не встревожились. Да и с чего бы? Они носили броню, а это было всего лишь слабое пламя.

Однако слабое пламя представляло опасность для чувствительных устройств боевого корабля, и на нем имелись системы, чтобы бороться с ним. Когда в шахте вспыхнул огонь, вентиляторы ожили без предупреждения, мгновенно перейдя из полной неподвижности в стремительное вращение.

Каспела сдуло назад, на решетку, и тройные лезвия вгрызлись в двух эльдаров, разрезая и броню, и плоть, и кровь без всяких различий. Решетка прогнулась под его весом, но выдержала, в то время как струя воздуха и останки эльдаров понеслись по воздуховоду, прошли через проволочные ячейки, соскользнули вниз по шахте и вылетели в космос.

Пламя самодельного зажигательного снаряда быстро выдохлось, и вентиляторы прекратили движение так же резко, как начали. Каспел моргнул, вытирая кровь с линз своей маски. Не обращая внимания на останки чужаков, размазанные по воздуховоду, он начал осторожно пробираться назад в генераториум.

У Валлона было сломано ребро и, вероятно, проткнуто легкое. Это не помешало ему говорить, пока Каспел его развязывал.

- Пришел вниз, чтобы найти тебя, – сказал он, разминая руки и вздрагивая от боли. – Потом их группа появилась из ниоткуда. Я думаю, их еще несколько, включая предводителя. Они связали меня и оставили здесь, чтобы поиграть попозже. Потом, когда у них появились проблемы с техникой, начали задавать вопросы.

Валлон кивнул на вереницу небольших черных устройств, стоящих у подножий генераторных блоков. Каспел не заметил их раньше — в их почти лишенной черт черноте было нечто, что заставляло взгляд ускользать от них в сторону. Пока Валлон медленно пытался встать на ноги, Каспел изучил одну из чужеродных машин.

Это была коробочка с выгнутыми краями, на вид как будто сделанная из некоего камня или кристалла. Зубчатый орнамент в верхней части мог представлять собой устройство управления или же инструкции. Полупрозрачные кабели змеились из механизма, одни присоединялись к различным точкам генераторных блоков, другие — к соседним машинам чужаков. Следуя взглядом за кабелями, он мог видеть, что некоторые из них ведут наружу, в коридоры корабля.

- Я думаю, – сказал Валлон, – это для того, чтобы двигать «Святость».

- Да, – ответил Каспел, – полагаю, ты прав.

Темные эльдары владели собственными способами перемещения, едва ли понятными другим видам. Могло ли подобное устройство, подпитанное достаточным количеством энергии, перетаскивать в космосе целый линейный крейсер? Каспер не мог ответить. Что бы оно ни делало, оно являлось еретической технологией, не принадлежащей к священным машинам Империума.

Каспел решил не трогать эльдарский механизм, поскольку не знал, какие побочные эффекты это может вызвать. Лучше оставить его там, где он сейчас, и сперва разобраться с непосредственной угрозой. Если эльдарам удастся переместить «Святость» в паутину путей, корабль будет обращен на их нужды или растаскан по частям, а его команду превратят в бездушных, сломленных рабов. Неподходящие судьбы ни для машины, ни для людей Императора.

- Куда они пошли? – спросил Каспел.

- Вниз, к двигателям, – ответил Валлон, который бросил попытки встать на ноги и привалился спиной к колонне. – Я... – он снова закашлялся, и из угла его рта брызнула кровь.

Каспел кивнул.

- Отдыхай. Твои ранения не смертельны, но могут убить тебя, если перенапряжешься, – он обхватил Валлона рукой и помог ему перейти через комнату и сесть в кресло перед когитаторным терминалом. – Ксеносы отключили связь с остальным кораблем. Рано или поздно на мостике это поймут и прорвутся к нам. Когда это сделают, ты понадобишься им живым, чтобы давать указания.

Валлон кивнул. Его кожа была бледна и блестела от пота, но он оставался офицером. Он будет держаться.

- Я найду ксеносов и сделаю то, что должен, чтобы остановить их.

Валлон снова кивнул, затем показал в темный угол комнаты, неподалеку от того места, где он сидел связанным.

- Они отобрали мой болт-пистолет, прежде чем я смог его использовать, – сказал он и прервался, чтобы сделать еще один болезненный вдох. – Бросили его вон туда. Он церемониальный, но работает.

Каспел кивнул с благодарностью и последовал туда, куда указывал Валлон. Он нашел его пояс с кобурой, грубо рассеченный пополам, когда эльдары сорвали его с офицера, но болт-пистолет все еще был на нем. Оружие было тяжелым, тщательно отполированным, с вычурными узорами, выгравированными на стволе. Оно было явно декоративным — награда за какие-то предшествующие бои — но могло оказаться полезным.

Кивнув Валлону на прощание, Каспел проверил магазин пистолета и покинул генераториум. Следуя за энергокабелями чужаков, он направился обратно к двигателям.

Хотя технопровидцы были более близки к работе машин, чем людей, Каспел, тем не менее, понимал, что шокирован, и что если он хочет продолжать действовать эффективно, лучше всего продолжать двигаться, действовать, не задумываясь. Однако ему пришла в голову мысль о том, как быстро изменилось его восприятие.

С момента убийства двух эльдаров при помощи лопастей вентилятора он был покрыт их засохшей кровью. Час назад даже мысль о капле крови чужаков, коснувшейся его, была для него ужасным образом, который следует немедленно подавить. Стычки с эльдарами изменили это. Да, ксеносы были ненавистной мерзостью, но, сколько бы отталкивающими они не были, не надо было опасаться их физических отличий. Угрозой являлись не их кровь, плоть и кости, пусть они и были отвратительны.

Нет, тем, чего, как Каспел знал, стоило бояться, с чем стоило бороться, были темные намерения чужаков и способность выместить свою волю на человеческой расе. Их действия на корабле это продемонстрировали. Лишь небольшая группа проникла на «Святость», но они осквернили все на своем пути, пытали верного офицера Имперского флота, запятнали когитаторы мусорным кодом и опоганили драгоценный источник питания корабля своими гнусными машинами.

Это было тем, чему Каспела всегда учили, но чего он никогда не испытывал — даже малейшее прикосновение Хаоса или легчайшее соприкосновение с чужеродным мышлением оскверняло, и любое их проявление необходимо было уничтожать силой и огнем. Каспел выучил эти абстрактные уроки уже давно, но только сейчас он понял, что они основывались на конкретных фактах.

''Небольшое пятно скверны, не будучи устранено, может подвергнуть опасности все.''

Каспел остановился, как вкопанный, мысли стремительно опережали его. Конечно, этот простой урок... это был принцип, по которому люди Империума жили и умирали, но Каспел раньше не осознавал, что это может относиться и к затруднительному положению корабля. Теперь все это обретало смысл; он мог понять, в чем проблема.

Один из двигателей «Божественной Святости» вышел из строя - не только в плане работы, но и в отношении диагностики. Когитативные механизмы, которые компенсировали каждую поломку, интерпретировали повреждение двигателя как нарушение подачи энергии и попытались перенаправить огромное ее количество от генераториума, чтобы устранить мнимую неполадку. Благодаря этой нелепой ошибке остальные двигательные установки не могли получить достаточно энергии, чтобы сдвинуть корабль с места. Это, конечно, было проблемой, но вместе с тем не дало эльдарской паразитической технологии работать, как следовало.

Две проблемы, два источника порчи в машине. Вычистить оба, спасти все целое. Элегантная простота, которая сошлась, как огромные шестерни, с щелчком встающие на место. Каспел инстинктивно, с почтением дотронулся до золотой шестеренки Адептус Механикус, свисавшей с цепочки на его шее. Как всегда, машина предоставила решение, и техножрецу пристало следовать ее указанию.

Каспел ускорил шаг. Он знал, где будут эльдары, и знал, как справиться с ними.

Каспел вновь оказался там, где начал день — в помещении, где находилась поврежденная двигательная установка. Энергетическое поле, благодаря которому атмосфера не улетучивалась через разрыв в обшивке, по-прежнему мерцало на месте.

Проникнув в комнату и пройдя под переборкой, которая могла быстро упасть вниз и запечатать этот участок в случае утечки атмосферы, Каспел расслышал высокие голоса эльдаров и лязгание их бронированных сапогов о леса. Чужеродные кабели тянулись дальше по проходу и исчезали справа, в бреши на боку двигательной установки. Тела сервиторов, которых Каспел оставил работать над повреждениями двигателя, валялись по всему проходу, стремительно разделанные на части эльдарскими клинками.

Как Каспел и предполагал, эльдары работали над ядром поврежденного двигателя, за пределами его зрения.

Справа от Каспела возвышалась огромная шестиугольная двигательная установка, по-своему столь же угрожающее, как разрыв в корпусе слева от него, – неясно вырисовывающаяся структура, в которой находились трансформаторы и другие механизмы, превращающие чистую энергию в ускорение, необходимое, чтобы перемещать крейсер в космическом пространстве.

Каспел не мог рисковать, закрыв переборку за собой — частично потому, что это отрезало бы ему путь к бегству, но в основном потому, что тогда эльдары бы узнали о его присутствии, что сделало бы его работу гораздо сложнее.

Линейные крейсера собирались в космических доках, обращающихся по орбите вокруг некоторых миров-кузниц Адептус Механикус. Корабли строились с почтением, на протяжении многих лет, технопровидцы и другие адепты без устали работали над ними в пустоте. Работа неизбежно сводилась к сборке различных частей — компоненты создавались на планете внизу, поднимались на шаттлах, а затем устанавливались на костяк растущего корабля. Под своей обшивкой корабль был не просто машиной, но множеством машин одновременно, собранных в гармонии как единая сущность. Много частей и одно целое.

Каспел знал, что то, что однажды было собрано вместе, может быть разорвано на части. Повреждение корпуса уничтожило многие точки поддержки, которые закрепляли двигательную установку на ее месте в структуре крейсера. По оценке Каспела оставалось пять балок-опор, которые требовалось развинтить вручную. Сами по себе они были огромны, но рычаги управления ими было достаточно легко сдвинуть.

Когда он ослабит эти пять креплений, все, что останется сделать — это разбить одну из многочисленных плазменных капсул двигательной установки. Все помещение окажется изолировано и очистится от атмосферы, и, без удерживающих его на месте опор, двигатель выкатится наружу, в вакуум.

Каспел мог сбить капсулу из прохода одним выстрелом болт-пистолета Валлона. Затем у него останется пара секунд, чтоб отступить обратно в коридор, прежде чем переборки опустятся.

Каспел начал взбираться по боку двигательной установки. Наконец он добрался до большой балки, торчащей из стены и глубоко утопленной в самой установке. Каспел нашел у нее сбоку красный высвобождающий рычаг и сдвинул его назад до упора. Раздался низкий металлический скрежет, который, по счастью, не привлек внимание эльдаров.

Столкновение с кораблем некронов разрушило еще одну поддерживающую балку на направленной наружу стороне двигателя, в то время как на другой стороне оставалось еще две нетронутые опоры. Используя и человеческие руки, и механодендриты, Каспел влез на верхнюю часть двигательной установки, пересек ее и начал спускаться с другой стороны, пока не добрался до балки, параллельной той, которую он только что отсоединил. Он повторил тот же процесс с рычагом, а затем опустился на противоположный проходной мост. Так тихо, как мог, он побежал к тому концу помещения, где располагался маневровый двигатель, вскарабкался вверх и потянул высвобождающий рычаг с той стороны. Оставалось немногое, а именно две вертикальные балки, которые спускались с потолка к верхней части установки. Каспел снова взобрался на ее вершину и медленно начал пробираться по ней. Поверхность была не плоской, и ему требовалось использовать механодендриты, чтобы поддерживать равновесие.

Он достиг первой вертикальной опоры и потянул рычаг. Все, что нужно было сделать — высвободить последнюю балку, вернуться к двери и выстрелить в плазменную капсулу.

Почти завершив свою работу, Каспел начал осторожно приближаться к последней балке, двигаясь назад по верху машины, прочь от маневровых двигателей. В это время голоса эльдаров стали громче. Он близился к тому месту, где удар по корпусу наиболее сильно повредил двигательную установку, туда, где работали эльдары.

Каспел достиг последней опоры и потянул последний рычаг. Почти что сделано.

Он оставался наверху установки, быстро, но осторожно двигаясь в направлении выхода. Там, где двигатель был поврежден, ему приходилось пробираться между временными лесами, обеспечивающими доступ к требующим ремонта местам. Он взглянул вниз, в паутину лесов.

В самом сердце двигательной установки работало двое эльдаров, за которыми наблюдал третий, явно бывший их лидером. Как и Каспел, эльдары осознали, что поврежденный двигатель не только остановил корабль, но и не позволял им вытягивать энергию из генераториума, чтобы затащить «Святость» в паутину путей. Они, похоже, нашли собственное решение и устанавливали сложный механизм в сердце поврежденного двигателя, используя раскаленные добела высокоточные инструменты.

Каспел содрогнулся от этого последнего преступления против духа машины.

Предводитель, который снял свой шлем, демонстрируя жестокие черты лица и глубоко посаженные черные глаза, явно был недоволен ходом работы его воинов-техников; с властным видом он расхаживал по брусьям лесов. Он дернулся влево, вправо, а затем, по-видимому, закатив глаза, посмотрел вверх.

Взгляд эльдарского главаря наткнулся на смотрящего вниз Каспела. Чужак пролаял команду своим бойцам.

Отбросив осторожность, Каспел нырнул под леса и побежал по верху машины так быстро, как только мог, все время стараясь не оступиться. Позади он мог слышать металлический шум — кто-то взбирался по лесам.

Он достиг края машины со стороны обшивки, и оставалось лишь небольшое расстояние до двери, ведущей к другим частям корабля, когда раздался резкий звук выстрела, а следом еще один. Что-то ударилось о потолок возле головы Каспела и разлетелось вдребезги, но второй выстрел оказался точнее. Тонкий осколок кристалла вонзился в плечо Каспела, пройдя до самой кости. Ошеломленный болью, он скатился с верхней части машины, пролетел оставшееся расстояние и тяжело рухнул на мост внизу.

Какая-то часть его разума напоминала ему, что эльдары используют отравленное оружие, но это была наименьшая из тревог Каспела. При падении он сломал ногу, а рука ниже раны в плече полностью онемела. Он слышал вопли предводителя эльдаров.

Каспел перекатился на спину и посмотрел в проход. К нему бежал эльдар, подняв оружие.

Ему оставались секунды жизни. Времени не было, не было спасения.

Каспел сунул здоровую руку под мантию, нащупал болт-пистолет Валлона. Он огляделся и засек местоположение серебристой сферы плазменной капсулы, расположенной чуть дальше на двигателе — ее металлическое утолщение выгибалось на боку машины. Каспел поднял пистолет, и в то же время его механодендриты потянулись вбок, к двигательной установке, нащупывая и хватая трубы и стойки.

Время как будто замедлилось, эльдар заносил свое оружие, а Каспел целился. Он не был воином, но был технопровидцем, у него были острые глаза и ум, чтобы рассчитать траекторию. Каспел надавил на спуск.

Плазма выплеснулась волной неудержимой голубой энергии, поглотив ближайший отрезок моста, который разлетелся на части, вышвыривая эльдара через разрыв в обшивке. Энергетическое поле зашипело, когда эльдар пролетел через него наружу, в пустоту, но осталось целым. Хотя Каспел находился прямо за пределами выброса плазмы, настил под ним выгнулся, и он остался мешком висеть на боку двигательной установки.

Освещение изменило цвет на темно-красный, загудел клаксон. Каспел услышал, как с грохотом падают переборки, отделяя помещение от остального корабля.

Затем началось — вся двигательная установка отсоединялась от «Святости», с грохотом высвобождаясь и выкатываясь из своей камеры маневровыми двигателями вперед. При ее движении пласталевая стена, отделяющая установку от маневровых двигателей, разлетелась в клочья, и атмосфера начала стремительно покидать помещение. Каспел увидел, как предводитель эльдаров поднялся из разрушенной части двигателя, только чтобы его вытащило в космос. По мере того, как установка двигалась наружу, ломая все на своем пути, леса поверх поврежденных участков раскололись на тысячи осколков, рассеявшихся в космосе.

Каспел не видел, как погибли другие эльдары, но ему это и не нужно было. Никто не уйдет живым.

Крепкая хватка механодендритов удерживала его, не давая улететь, когда двигательная установка наконец выскользнула из «Святости». Затем Каспел воспарил в пустоте, свободный от искусственной гравитации корабля, цепляющийся за испорченную машину.

Воздуха больше не было, с ним исчезла и передача звука, и он слышал лишь собственное исступленное дыхание, отзывающееся эхом внутри маски. Герметичная маска со встроенным ребризером позволяла ему прожить в вакууме немного дольше, чем его врагам.

Линзы начали замерзать, но Каспел оглянулся и к своему удовлетворению увидел, что с устранением поврежденной установки оставшиеся маневровые двигатели снова заработали, запускаясь в автоматическом порядке проверки. «Святость» вновь ожила, ее машинный дух был в безопасности, а команда могла присоединиться к войне на другом фронте.

Как бы то ни было, война Каспела закончилась. Хотя его аугметика позволяла ему какое-то время жить в вакууме, она не предоставляла защиты скафандра. Он покрывался изморозью. Если он еще дольше пробудет в космической пустоте, наиболее уязвимые части системы жизнеобеспечения растрескаются.

Впрочем, Каспел подозревал, что не проживет достаточно долго, чтобы это увидеть. Высвободившись из хватки «Святости», двигательный блок начал подвергаться воздействию силы тяжести планеты внизу. Каспел обхватил механодендритами механизмы позади себя и посмотрел вниз, на планету.

Очень скоро он вспыхнет, как только двигательная установка войдет в плотные слои атмосферы, и сгорит вместе со всеми частями двигателя, кроме самых устойчивых. Но на секунду до того, как его зрение уничтожил слепящий свет вхождения в атмосферу, Каспел максимизировал возможности своих аугментированных чувств, позволив потоку сенсорных данных поглотить его.

На мгновение Каспел оценил вид чужого мира. Огромные серо-коричневые континенты, пестрящие лесами и прожилками горных хребтов. Моря и озера фиолетово-синего цвета. Обрывки облаков в атмосфере. Беспорядочная серая масса некогда великих городов, давно покинутых тем видом, каким бы он ни был, который ходил по этой земле.

Падая к своему первому и последнему соприкосновению с чуждой землей, Каспел не чувствовал ни страха, ни ярости, только восхищение перед масштабом и сложностью мира внизу, перед бесконечно изощренными механизмами вселенной, превосходящими знания и ритуалы его науки, которые для него навсегда останутся чужими.
[[Категория:Адептус Механикус / Механикум]]
[[Категория:Эльдар]]
[[Категория:Марк Клэпхем / Mark Clapham]]

Железная преисподняя / Iron Inferno (рассказ)

2019-10-17T19:47:16Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Ironinferno.jpg
|Описание обложки =
|Автор =С.Л. Вернер / C.L. Werner
|Переводчик =Летающий Свин
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}

Небо напоминало багровый кровоподтек сиренево-охряного цвета, сквозь густые клубы пыли, загрязнявшие атмосферу, едва пробивались болезненно-желтые солнечные лучи. Идзанаги был «раненым миром», покалеченным и изуродованным атакой из космоса. Воющий ветер, который вздымал облака пыли, походил на мучительный крик планеты, взывающей к безразличной вселенной и бессильному Империуму.

Лорд-генерал Ро Нагасима протер линзы и взглянул на темные небеса. Губернатор-префект Идзанаги заверил его, что астропаты послали психический сигнал в эфир, хотя это едва ли утешало. Даже если психический крик услышали, и им был выслан вспомогательный флот, из-за превратностей межзвездного путешествия в варпе могли пройти годы, прежде чем к ним придет помощь. К этому времени от Идзанаги могло остаться лишь воспоминание.

Генерал Нагасима вздохнул в противогазе, закрывающем его лицо, и комм-фильтры шлема превратили звук в резкий металлический хрип. Пальцы в перчатках коснулись рядов медалей на мундире, и чувство былой славы вызвало на его лице печальную улыбку. Истребление пиратов в Скоплении Они, подавление восстания рабов на Тетсо, победа над Домом-отступником Каркалла и их наемниками – все эти войны он вел на дальних рубежах системы Ямато. В тех сражениях были честь и благородство. В том горниле он превратился из слабого человека из плоти и страха в воина из стали и доблести.

Генерал вновь взглянул в мрачное запыленное небо. Эта война была иной. То был не удаленный уголок системы, какой-то захваченный повстанцами планетоид или заселенный пиратами астероид. Нет, война пришла на Идзанаги, сокровище системы Ямато. Его планету. Его дом.

Все началось неожиданно – из варпа вылетела глыба космической скалы, которая тут же направилась прямо на Идзанаги. Население впало в панику, все расчеты наблюдателей из Дивизио Астрологикус приходили к единому неутешительному выводу: планета обречена. Столкновение с таким огромным метеоритом неизбежно уничтожит мир вместе со всеми его обитателями. Для эвакуации было слишком мало времени, поэтому людям оставалось лишь преклонить колени пред Богом-Императором в ожидании близящегося конца.

От удара метеорита содрогнулась вся планета, земные толчки ощущались на всех континентах, в атмосферу поднялись огромные тучи пыли, которые погрузили Изанаги во мглу. И все же, казалось, Император внял мольбам людей. Невероятно, но при вхождении в зону притяжения планеты космическая скала сбросила скорость. Да, она упала с силой, достаточной, чтобы оставить стометровой глубины кратер в густых лесах Впадины Кази, но это был далеко не тот гибельный удар, который предсказала загадочная наука техножрецов.

Жители Идзанаги праздновали спасение, пока не ведая того, что ждало их впереди. Густые слои пыли ослепили спутниковые системы наблюдения префектуры и агрокартелей. Самолеты не могли летать из-за мелких частиц, попавших в атмосферу – они не только быстро засоряли воздухозаборники и выхлопные системы, но и уменьшали видимость до пары метров. Лишь пройдя сотни километров, которые отделяли ближайшие поселения от места падения метеорита, экспедиции смогли достичь кратера и исследовать странную скалу.

Сначала молчание экспедиций списывали на помехи в вокс-связи. Затем одно за другим начали умолкать поселения. Спустя неделю после падения наблюдатели принялись выдвигать предположения, одно ужаснее другого. Метеорит не просто столкнулся с Идзанаги, а приземлился, направляемый неким разумом. Хуже того, похоже, техножрецы Дивизио Биологис знали, кто прилетел на метеорите. Они назвали объект «Булыгой», сказав, что она заразила их планету самой опасной ксеноугрозой во вселенной.

Генерал Нагасима вздрогнул от одного лишь воспоминания о том, как в терракритовом бункере он наблюдал за техножрецами, которые препарировали один из образцов, найденных скитариями в Зоне Молчания. Ему и раньше приходилось видеть пикт-снимки пришельцев, читать о них в книгах, но к этому зрелищу он оказался абсолютно неподготовленным.

Ро Нагасима заглянул в безжизненные глаза орка.

Назвать его человекообразным не поворачивался язык, да к тому же это прозвучало бы как насмешка над красотой человеческого тела. Перед ним лежало приземистое существо с четырьмя конечностями, покрытыми гротескными грудами мышц; безобразная голова соединялась с широкими плечами коротким обрубком шеи. Кожа его походила на старый пергамент, зеленая в местах, где не почернела от плазменных выстрелов скитариев. Из пасти у него торчали огромные клыки, а по обеим сторонам обезьяньего носа находились крошечные красные глазки. Казалось, в этом толстом черепе едва ли могло найтись место хотя бы для капли мозгов, но орк был вооружен большим, собранным из хлама, оружием, от одного только вида которого техножрецы чесали бритые затылки и шептали заговоры против ереси ксенотехнологий.

Значит, вот какой он, их враг.

Из-за невозможности орбитальной и воздушной разведки защитники Идзанаги могли отслеживать продвижение орков лишь по расширению Зоны Молчания. Когда поселения умолкали, они знали, что пришельцы продолжали поход.

Генерал Нагасима невольно стиснул кулаки при воспоминании о долгих отвратительных неделях, когда он отслеживал по картам продвижение орков подобно хирургу, наблюдающему за распространением злокачественной опухоли. В конце концов, офицеры СПО Идзанаги поняли схему атак пришельцев. Зная о местонахождении орков, теперь они могли точно предсказать, куда те направятся в первую очередь. Изучая карту, Нагасима решил, где они вырежут опухоль, которая угрожает его миру.

Генерал соскреб налет пыли с линз и уставился на открытые всем ветрам холмы вокруг. Урожай боден-фруктов был безвозвратно загублен, мертвые лозы бессильно качались на ветру, но они, тем не менее, сослужат отличную службу для Нагасимы. Боден-фрукты нуждались в тщательном соотношении высоты и тени, что привело к их разведению на небольших штучных холмах. Весь Идзанаги усеивали обширные плантации боден-фруктов, создавая искусственные пейзажи из похожих на лабиринт долин.

Именно здесь он остановит вторжение.

За холмами долины Нагасима решил спрятать войска СПО. Среди холмов вилась уложенная плиткой дорога, которой пользовались рабы при сборе урожаев, и она вела прямо к Ко, одному из городов-ульев Идзанаги и ближайшей фабрике по переработке боден-фруктов. Генерал улыбнулся, осматривая облюбованный участок пути. Широкий и прямой, дабы по нему могли проехать машины-сборщики, он был будто создан для бронетехники.

Его инженеры заминировали отрезок дороги в семьдесят километров, а там, где она выходила из равнины, закопали сотни авиабомб, которые детонируют, как только по ним пройдет колонна орков. Пришельцы окажутся в западне между бомбами и минами, и тогда Нагасима прикажет войскам выйти из-за холмов и атаковать врага с обеих сторон.

Ему было почти жаль глупых дикарей.

Генерал обернулся и бросил взгляд на другой конец долины. Каждая ловушка нуждается в наживке, и Нагасима дал оркам прекрасный повод, чтобы идти под прикрытием холмов. На равнине высилось небольшое плоскогорье, на вершине которого раскинулся внушительных размеров комплекс техобслуживания (состоящий по большей части из пластали и феррокрита) для сборщиков боден-фруктов. Постройка возвышалось на пару сотен метров над равниной, заставляя казаться маленьким даже холм, на котором стояла. Вокруг этого необъятного комплекса солдаты вырыли обширную сеть окопов, натянули леса колючей проволоки, установили минные поля и противотанковые ежи. За ними в основании плоскогорья была возведена система бункерных укреплений, а на настенных платформах и крыше самого здания разместились огромные орудийные гнезда. Из пещер, выдолбленных в склонах, виднелись стволы гаубиц и осадных мортир, которые лишь ждали приказ, чтобы изрыгнуть огонь и смерть.

Генерал Нагасима представлял, какое впечатление холм окажет на орков. Даже своими крошечными умишками они поймут, какая устрашающая огневая мощь им противостоит, и естественно попытаются обойти укрепления через холмы.

Откуда оркам знать, что весь комплекс не более чем иллюзия? Настоящих орудий было едва ли пять процентов, но в самый раз, чтобы казалось, будто стреляет вся батарея. Остальные же пушки представляли собою обыкновенные спаянные вместе обрезки труб, выкрашенные в соответствующий цвет. Большинство бункеров были тентами, развернутыми на склонах холма, минные поля вели всего на пару метров в глубину, колючая проволока растянута лишь на небольшом участке, за которым между железными колышками висела самая обычная проволока. Многие противотанковые ежи были на самом деле сколоченными вместе деревянными брусьями, выкрашенными «под железо».

Символические войска разместились в укреплении лишь ради того, чтобы создавать впечатление, будто за ними стояла целая армия. Если орки пришлют сюда разведчиков, караульным предписывалось безжалостно их истребить, при этом каждый взвод должен был играть роль целой роты, а рота – батальона. И в то же время, если вражеские лазутчики подберутся к холмам, то не заметят ни следа человеческого присутствия.

Генерал Нагасима улыбнулся под маской противогаза.

Да, ему было почти жаль несчастных ксеносов.

С приходом ночи коричневые небеса Идзанаги стали непроглядно-черными, сквозь наполненный пылью мрак не могли пробиться ни лунный свет, ни сиянье звезд.

Кап’тан Гримрук Плохозуб прильнул к магнокулярам, которые в огромной лапе орка казались крошечной игрушкой. Гримрук с прищуром уставился в одну из линз и толстым пальцем неуклюже продвинул ползунок управления, встроенный в корпусе человеческого устройства. Иссеченный шрамами орк гортанно зарычал, когда пропустил нужный режим и с трудом унял желание бросить магнокуляры на землю, и растоптать стальными подошвами.

Наконец, ему удалось настроить все как надо. С активацией режима ночного видения темный мир вокруг него покрылся подрагивающими оттенками зеленого. Гримруку нравилось, как человеческое устройство превращало все в зеленое – люди, создавшие его, наверняка понимали, что ночь принадлежала оркам. Мысли кап’тана оборвал низкий звериный рык, спрашивающий о том, что он видел.

Даже не удосужившись оглянуться, Плохозуб свободной рукой просто заехал по морде говорившему. До него донесся приятный хруст хрящей, и резкий крик боли, после чего вопросов больше не задавали. Он отдал парням строгий приказ держать пасти на замке, ему не хотелось, чтобы те своим трепом вспугнули людей.

Гримрук уставился в магнокуляры, исследуя ощетинившийся орудиями бастион, мотки колючей проволоки, укрепленные бункеры и сложные изгибы окопов. Орк оценивающе рыкнул, увидев артиллерию на здании. Да, мекбои точно бы нашли лучшее применение этим пушкам.

Лицо орка скривилось в жестокой ухмылке, когда он заметил бредущие сквозь растяжки колючей проволоки фигурки часовых. Гримрук внимательно изучал, где именно они проходят, к чему прикасаются, а к чему нет. При необходимости Плохозуб мог запоминать детали с фотографической точностью (что и немудрено, если во время эксперимента болебои заменили тебе половину черепа).

Кап’тан следил за солдатами, когда они вернулись в окопы, а затем исчезли в одном из бункеров. Удовлетворенно рыкнув, Гримрук пихнул магнокуляры в костлявые ручонки Визгота. Тощее, изможденное существо было куда меньше Плохозуба, хотя обладало такой же зеленой шкурой. Там, где орк предпочитал безудержную грубую силу, Визгот действовал более тонко и проворно.

Ординарец гретчин принял магнокуляры Гримрука и запихнул их в стальной футляр. Кап’тан нахмурился, и Визгот поспешно отдал честь, даже прищелкнув каблуками. Тем не менее, Гримрук все равно влепил ему оплеуху, отчего увенчанный шипом шлем гретчина полетел в пыль. Визгот пополз за головным убором, вызвав взрыв грубого хохота со стороны наблюдавших за ним орков.

Гримрук обошел своих парней, разглядывая их здоровым глазом. Второй наряду с большей частью головы представлял собою грубое электрическое устройство, сканирующий свет которого просто переливался в пустой глазнице. Остальная же половина морды Плохозуба была нагромождением привинченных к черепу стальных пластин. Гримрук почесал шрам, отмечавший линию между плотью и металлом.

Он принял решение, от которого его лицо расплылось в садистской ухмылке. Гримрук перевел взгляд на Гобснота, одного из помощников. Гобснот со своей непроходимой глупостью идеально подходил для запланированной им диверсии. Кап’тан схватил ноба за полы одежды и прорычал новый приказ ему на ухо.

Гобснот отвернулся от Гримрука и рыкнул банде, которая ошивалась неподалеку и прислушивалась к разговору начальников, подозвав пару дружков. Собрав команду, орк испарился во тьме в указанном Плохозубом направлении.

Гримрук наблюдал за их уходом с хитрым блеском в здоровом глазе, а потом потянулся к поясу, достал из-за него изорванную фуражку. Грубыми лапами он принялся распрямлять и разглаживать ее, пытаясь придать хоть какое-то подобие формы. Затем, поднявшись на все свои два с половиной метра, кап’тан натянул фуражку на голову. Она была до смешного маленькой, едва прикрывала макушку чудища, но размер едва ли заботил Гримрука. Фуражка таила в себе послание. На руинах Вервун-улья он сорвал ее с воеводы людей, офицера в черном кожаном пальто, который заставлял людей сражаться и расстреливал тех, кто пытался сбежать. Гримрук улыбнулся, заметив, что его парни истолковали послание верно.

Кап’тан наблюдал, как в его воинах просыпается жажда боя. Ему оставалось лишь направить ее в нужное русло, и его пальцы сомкнулись на рукояти огромного цепного топора. Плохозуб вжал кнопку активации и улыбнулся, когда стальные зубья оружия вздрогнули и с ревом заскрежетали по кромке топора.

Гримрук резко обернулся, отчего его длинное пальто взметнулось на ветру. Он не оглядывался, чтобы посмотреть, следуют ли за ним воины. Они были лучшими коммандос его клана, избранными бойцами Кровавых Топоров. Они ничего не боялись и были готовы последовать за ним даже в пасть самому Горку, если бы он от них этого потребовал.

Кроме того, они знали, что попытайся любой из них сбежать, Гримрук не перестанет их разыскивать. У кап’тана была очень хорошая память - еще один побочный эффект эксперимента болебоев.

До колючей проволоки они добрались довольно скоро. Гримрук похвалил себя за предусмотрительность – перед началом операции он выдал парням красные ботинки (а даже последний грот знает, что все красное быстрее).

Здоровый кап’тан пригнулся за проволочным ограждением и осмотрел местность. Вдали он едва разглядел мерцанье огней в бункерах, а кое-где тусклые алые точечки палочек-лхо, которыми солдаты затягивались, чтобы хоть немного согреться. У Гримрука родилась очередная идея. Он щелкнул пальцами, и Визгот поспешно закопошился в многочисленных подсумках на поясе, пока не нашел то, чего хотел босс. Гримрук засунул толстую сигару в клыкастую пасть и крепко стиснул ее массивными зубами.

Еще один щелчок пальцами, и Визгот вытянулся на кончиках пальцев, чтобы поджечь вонючую самокрутку из высушенных сквиговых сухожилий. Гримрук так крепко затянулся отравой, что даже хрюкнул. Теперь если часовые заметят движение на периметре, то из-за мерцания сигары наверняка подумают, будто возвращается один из патрулей. Естественно, разницу в размерах между человеком и орком он не учел – что ему, кап’тану, до таких мелочей?

Кроме того, подумал Гримрук после очередной затяжки, довольно скоро у солдат на уме будут совершенно иные заботы. Кап’тан уставился во тьму – где там Гобснота и парней носит? Сейчас они должны были бы в аккурат дойти до проволоки. Заметив участок, который патрули избегали, Гримрук догадался, что Гобснота там наверняка поджидала парочка сюрпризов.

Вдали прогремел оглушительный взрыв, и ухмылка Плохозуба растянулась до самых ушей – кажется, парни Гобснота нарвались на мины.

Окопы перед орками тут же осветились росчерками выстрелов, солдаты торопливо помчались к позициям у потревоженного минного поля. Тьма испарилась от света прожекторов и лазерных лучей. Загрохотал тяжелый болтер, на землю посыпались первые снаряды мортир и полевой артиллерии. Оказавшись в нешуточной переделке, парни Гобснота попытались отступить, но налетели на очередные мины.

Гримрук взревел и под аккомпанемент сирены разрубил проволоку цепным топором. Кап’тан довольно хрюкнул – люди уже ввязались в бой с бандой Гобснота, поэтому солдатам придется потратить кое-какое время, чтобы навести орудия в их сторону. Время, которого у них уже не осталось.

Гримрук указал топором на окопы и яростно взревел, раскаляя жажду битвы взбешенных орков до кровожадного гнева. Кап’тан едва не забыл рассказать парням о цели всей операции. Он пришли сюда не просто убивать. Воевода требовал информацию о человеческой цитадели, разведданные, которые предстояло добыть коммандос.

Орки позади Гримрука подняли оружие, и ночь наполнилась грохотом болтганов, стабберов и комби-стрелял. Но даже рев оружия оказался заглушенным гортанным боевым кличем:

- Вааааааггггх!

Подобно сорвавшимся с цепи псам, орки ринулись на человеческие укрепления. Ближайшие бункеры открыли огонь по коммандос, но первые болтерные очереди прошли у них над головами, нацеленные на заранее пристрелянные позиции у границы проволочных заграждений. У солдат ушло некоторое время, чтобы начать расстреливать волну пришельцев. К этому моменту десятки орков уже ворвались в окопы. Те же, кто толпился сзади, были мгновенно разорваны на куски болтерным огнем из бункеров, хотя этого едва ли было достаточно, чтобы спасти горстку солдат, оставшихся на посту.

Гримрук успел запрыгнуть в окоп, когда над головой у него засвистели болтерные снаряды. К нему бросился человеческий солдат, на ходу паля из винтовки. Гримрук почувствовал, как лазерный луч прошил ему руку, но рана мгновенно покрылась коркой засохшей крови от интенсивного жара. Едва обратив внимание на ранение, Плохозуб ухватил солдата за форму. Человек закричал и попытался ударить орка пласталевым прикладом лазгана.

Оружие бессильно отскочил от стальных пластин на лице орка. Гримрук нахмурился и отвернулся от запаниковавшего солдата, когда тот попытался снова его ударить. Кап’тан раздраженно бросил человека на цепной топор, и тело солдата начало подпрыгивать и дергаться на вращающихся зубьях. Гримрук бросил рассеченный труп на землю и смахнул с пальто пару капель крови.

Плохозуб отвернулся от изувеченного вражеского тела и осмотрелся. Коммандос удалось закрепиться на некоторых участках окопов. Дно усеивали трупы, а несколько выживших солдат бежали по открытой местности к бункерам.

Но чуть дальше Гримрук увидел совершенно другую картину – хлынув из расположенных наверху бункеров и дальних окопов, пехотинцы выстроились цепью и обстреливали парней Гобснота. Хотя ноб контролировал окоп, кап’тан знал, что долго тот его не удержит.

Гримрук указал на бункер и гневно взревел. Пару орков поняли приказ – они оставили в покое убегающих солдат и вприпрыжку бросились к укреплению. Мгновение спустя остальные также прекратили кровожадную погоню и решили поддержать атаку на бункер. Кап’тан довольно хрюкнул. Это и отделяло его парней от остальной орды – коммандос понимали важность выполнения задачи, даже если из-за нее им придется покинуть бой.

Гримрук щелкнул пальцами и указал на тело убитого им солдата. Визгот склонился над телом и резко сорвал с него кусок формы. Кап’тан подождал, пока ординарец не засунет ткань в подсумок, а затем вцепился в край стенки и с легкостью вылез из окопа. Гримрук через плечо бросил приказ Визготу, а сам заторопился к оркам, которые как раз штурмовали бункер.

Визгот тихонько выругался и попытался выбраться из углубления. Естественно, мелкий гретчин не особо-то старался – лучше уж подождать здесь, пока орки сами все не закончат.

Бункер представлял собою довольно большое укрепление из феррокрита и пластали. У людей внутри было, по крайней мере, два тяжелых болтера – во время начального штурма им удалось уничтожить троих коммандос. Напоминание о том, что у тамошних солдат было кое-что помощнее лазганов, заметно остудило пыл орков. К тому времени, как Гримрук добрался до парней, они уже укрылись за противотанковыми ежами, высовываясь из-за них, лишь чтобы выпустить по бункеру пару выстрелов наугад.

Запрыгнув за убогое укрытие, Плохозуб гневно зарычал на сидевших там орков. Даже отсюда он слышал выстрелы и яростные крики в дальних окопах – люди подтянули подкрепления, чтобы остановить атаку на свои позиции. Им не составит большого труда перестрелять всех до единого коммандос, нравится это оркам или нет. Конечно, здесь можно было здорово повеселиться, но Клан Кровавых Топоров придерживался идеи, что превыше всего стоит победа в бою, а не славная гибель в оном. Если они хотят раздобыть информацию и доставить ее воеводе, им нужно было двигаться и притом быстро.

Гримрук крикнул парню, сидевшему возле него – широкоплечий коммандос в очках с толстыми линзами и огромной металлической канистрой за спиной обернулся и подозрительно уставился на него.

Кап’тану пришлось прикрикнуть на орка, верзилу по имени Скоршлаг, и помахать кулаком перед носом, чтобы тот немедленно пошел со своей поджигой в атаку на бункер.

В ответ Скоршлаг показал ему средний палец.

Взревев, Гримрук заорал на Скоршлага, пригрозив скорой расправой, если тот не подчинится. По виду здорового орка все еще нельзя было сказать, что слова кап’тана убедили его, но когда Плохозуб достал из кобуры пистолет, Скоршлаг быстро поменял мнение. Коммандос поднял поджигу, дуло которой истекало жидким огнем и, бросив последний злобный взгляд на Гримрука, понесся к ближайшему противотанковому ежу. Оба тяжелых болтера разом принялись поливать землю вокруг бегущего орка ливнем масс-реактивных снарядов.

Гримрук хлопнул по плечу еще одного коммандос и жестами указал бежать к бункеру с другой стороны, пока солдаты отвлеклись на Скоршлага. Парень также не горел особым желанием выбираться из укрытия, но Гримрук раздраженно вытолкал орка из-за ежа и, выждав пару секунд, бросился вслед за ним.

Двое орков пулей промчались по зоне обстрела и приникли к прочной стене бункера. Как только они оказались в безопасности, болтерный снаряд пробил канистру на спине Скоршлага, и коммандос исчез во взрыве жидкого пламени, обратившись в шатающийся полыхающий факел. Какое-то время он продолжал стоять, но еще одна очередь повалила орка на землю.

Плохозуб вытянул из-за пояса стикк-бомбу с деревянной ручкой, кивнув другому орку сделать то же самое. Двое орков стукнули гранатами о стену, активировав их, и затем забросили в укрепление через огневые щели для болтеров.
Стены бункера не выдержали мощи взрыва, и строение, полыхая, буквально обрушилось в себя. Двое орков отлетели подобно тряпичным куклам, рухнув в десятке метров от укрепления.

Гримрук тяжело поднялся на ноги. Похоже, он сломал руку. Другому коммандос повезло еще меньше – его тело висело на противотанковом еже. Какое-то время кап’тан глазел на мертвого орка, а затем перевел взгляд на дымящиеся обломки бункера. Да, подумал Плохозуб, с мекбоями определенно нужно поговорить насчет количества взрывчатки в стикк-бомбах.

Гримрук потряс головой, пытаясь избавиться от звона в ушах, и принялся искать фуражку, которую сдуло с него взрывом. Неожиданно рядом с ним возник Визгот, услужливо протягивая орку потрепанный головной убор. Гримрук вырвал ее из рук гретчина и потопал к искореженному укреплению. После уничтожения цели коммандос по одному вылезали из укрытий и шли к развалинам. Гримрук протиснулся сквозь столпившихся орков, дабы первым увидеть, что осталось от бункера.

Бункер лежал в руинах, из разломанных каменных блоков под безумными углами торчала погнутая арматура. Тут и там среди кучи обломков виднелись останки солдат. Оглядев то, что осталось от стен, Гримрук презрительно фыркнул. Стикк-бомбы разорвали их на куски, будто бумагу. Наверное, пусть все же мекбои оставят стикк-гранаты такими, как они есть (но, естественно, сначала дадут знать Гримруку).

Почесав шрам, Плохозуб прислушался к бою. Земля дрожала под ударами мортир, которые обстреливали окопы. Гримрук раздраженно хрюкнул – он многое бы отдал, чтобы добраться до тех пушек, но знал, что впереди его ждала добыча куда крупнее. Воевода непременно должен был узнать о силе укрепления.

Гримрук бросил взгляд на орков, а затем кивнул на мусор. Коммандос перебросили оружие за спины и принялись откапывать изувеченные тела солдат. Найдя очередной труп, зеленокожие отрывали от них куски обмундирования, после чего без всякого почтения отбрасывали тела пехотинцев в сторону. Вскоре Плохозуб убедился, что парни раскопали из обломков всех, кого только можно было найти.

На поле боя заревели сирены. Гримрук увидел, как вдалеке его коммандос под обстрелом гаубиц начали отступать к проволочным заграждениям. Прищурившись, кап’тан увидел причину их бегства – за орками ехала пара танков, на ходу обстреливая зеленокожих из основных орудий. С появлением бронетехники даже самые упрямые орки поняли, что окоп им точно не удержать.

Гримрука кто-то дернул за пальто. Костлявые ручки Визгота были полны собранными коммандос обрывками формы. Гримрук выхватил их у гретчина и внимательно осмотрел. У людей была привычка носить цвета своих банд на воротниках формы . Некоторое время назад Гримрук понял, что если он хотел узнать о количестве солдат в каком-либо месте, судить стоило по разнообразию знаков, которые те носили на воротниках.

Он отдал строгий приказ всем коммандос собирать края воротников убитых ими людей. Когда выжившие орки доберутся до лагеря орды, у Гримрука наверняка окажется целая коллекция обрывков, которую он позже изучит на досуге. Воевода определенно обрадуется, узнав, сколько у плоскогорья людей, а радость воеводы – ключ к успеху (как и к жизни).

Гримрук крикнул парням отступать. Они выполнили то, за чем пришли сюда. Коммандос проверили на прочность человеческую защиту и собрали информацию о войсках. Именно этого и требовал от них воевода.

Лорд-генерал Ро Нагасима улыбнулся под маской противогаза, прочитав доклады с плоскогорья. Ночью разведчики орков попытались проникнуть на позицию. Защитники позволили пришельцам зайти достаточно далеко, чтобы увидеть само укрепление, его ложные бункеры и осадные орудия, после чего дали отступить обратно к своим.

Но в докладах была одна интересная деталь – орки срывали с убитых солдат знаки на воротниках. Нагашиму это довольно сильно удивило. Неужели дикари пытались разузнать, сколько войск находилось на плоскогорье? От такой мысли Нагашиму разобрал смех. Если пришельцы проявят смекалку, то тем самым еще сильнее поведутся на его хитрость. Генерал собрал в крепости подразделения из десятка различных полков. Если орки разгадают значение знаков различия, то наверняка подумают, что там расположилась целая армейская группа!

Войска СПО Изанаги стояли наготове. Если орки собираются атаковать город-улей Ко, им придется пройти по равнине. Для того, чтобы избежать кажущееся неприступным плоскогорье, они будут вынуждены зайти в холмы, где солдаты наголову их разобьют.

От размышлений Нагасиму отвлек разрыв снаряда. Со стороны равнины до него долетели отголоски яростной канонады. Он обернулся, услышав тревожные вокс-переговоры из коммуникационных терминалов возле командного центра. Генерал побледнел, когда понял, о чем шла речь.

Орки, десятки тысяч орков, целая армия. Они хлынули на равнину океаном мотоциклов и боевых вагонов, грубо склепанных танков и грохочущих титанических стомп. Пришельцы обрушились на равнину разрушительной приливной волной. Но они не пытались обойти плоскогорье. Орки посылали по укреплению залп за залпом из грубых орудий и ракетных установок, уничтожая ложные укрепления генерала Нагашимы, превращая в пыль напускную неприступность бастиона.

Генерал Нагасима наблюдал, как в пыльное небо над плоскогорьем поднимаются клубы пыли. Его охватил ужас.

Это невозможно! Все пошло наперекосяк! Орки не могли знать, что бастион был всего лишь уловкой! Он все сделал для того, чтобы зеленокожие подумали, будто плоскогорье представляло собою крепость с огромным гарнизоном из СПО Изанаги. Орки проглотили наживку. По всем законам логики по пути к городу-улью им следовало обойти крепость под прикрытием холмов.

Вместо этого орки пошли прямиком к плоскогорью, невзирая на то, что именно здесь Нагасима сконцентрировал свои войска.

Вместо или из-за этого? От столь тошнотворной мысли колени Нагашимы подкосились. Потрясенный генерал рухнул в кресло, его голова упала на грудь.

Орки не были людьми. С его стороны было непростительной глупостью ожидать от ксеносов человеческого поведения. Они повелись на его обман, посчитав, что именно на плоскогорье генерал и сконцентрировал свои войска. Но вместо того, чтобы испугаться, орки решили испытать на прочность воображаемую позицию. Орки, неделями опустошая изолированные поселения, жаждали настоящей драки и поэтому даже не пытались избежать крепости. Они ринулись прямо на нее, желая утолить свою ярость.

Генерал Нагасима слушал, как в вокс-установках постепенно затихали паникующие голоса, когда чужаки штурмом брали укрепление. Офицеры Нагашимы уже выкрикивали приказы штабистам, пытаясь вывести солдат из окопов.

Слишком поздно – войска на плоскогорье было не спасти. Когда орки покончат с ложным укреплением Нагашимы, их не будет уже ничего отделять от миллиарда жителей Ко.

Ничего, кроме сожаления и стыда генерала, который подвел их.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Имперская Гвардия / Астра Милитарум]]
[[Категория:Орки]]

Подарок для госпожи Баэды / Mistress Baeda's Gift (рассказ)

2019-10-17T19:40:37Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover3.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Брэйден Кэмпбелл / Braden Campbell
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}
Лорд Мальврек был могуч, богат и совершенно мертв внутри. Несмотря на то, что народ, к которому он принадлежал, был известен страстностью и жаждой жизни, время охладило его. Каждое прожитое столетие иссушало его как физически, так и духовно, пока от него не остался вечно хмурый, слегка сгорбленный старик, встречавший каждый новый день с мрачным равнодушием. Именно поэтому он так удивился, когда внезапно понял, что влюблен.

Мальврек и его дочь, Савор, почтили своим вниманием очередные гладиаторские игрища, которые в Комморре никогда не прекращались. Из их ложи, расположенной высоко на изогнутой стене арены, открывался великолепный вид. Савор увлеченно наблюдала, как бойцы внизу кромсают один другого бритвенными цепами, выпускают потроха гидра-ножами и режут друг друга на крупные кубики окровавленного мяса осколочными сетями. Она была молода и полна жизни, и чувства ее были остры. Даже в высоте, вдали от поля боя, Савор могла ощущать источаемую им эротическую микстуру из пота и крови, могла распробовать страх и адреналин, паром исходящий от участников боя, в деталях видеть жилы, плоть и кость каждой отрубленной конечности.

Мальврек, с другой стороны, давно уже утратил большую часть своих чувств. Такое случается с эльдарами его возраста, когда их перестает интересовать жизнь. Вкусы, запахи и ощущения ныне оскудели, как будто доходили до него через толстое покрывало. Даже зрение стало мутным — недовольно и покорно ворча, он пошарил в складках мантии и вытащил изящно украшенный маленький бинокль. Какое-то время он тоже наблюдал за балетом резни, но тот не опьянял его так, как Савор. Мальврек видел подобную работу ведьм уже сотни раз и на многих мирах галактики. Сперва он ощутил лишь глубокое чувство неудовлетворенности, но потом, когда его дочь начала громко выражать свое веселье, он почувствовал нечто иное: зависть.

По правде говоря, в последнее время он чувствовал ее довольно часто. Хорошо осознавая собственную дряхлость, он ненавидел почти всех, кто его окружал; ненавидел за их молодость. Единственным исключением была Савор. Единственный член кабала, кого он мог бы пощадить в случае попытки убийства или переворота. Одна лишь мысль о ней заставляла подергиваться морщинистые уголки его рта — то было самое слабое, самое далекое эхо улыбки. Из всех вещей, какими он владел, из всех тех, кто служил ему, она была самой ценной. Есть такое слово, одно-единственное слово, которое используют другие, низшие обитатели галактики, чтобы описать это чувство... но в этот миг оно ускользнуло из его старой головы.

Мальврек отвлекся от сражения и начал смотреть по сторонам. Его блуждающий взгляд наконец добрался до других лож, где восседала элита Темного Города. В конце концов, в театр приходят, чтобы показать себя, и он от нечего делать решил посмотреть, кто пожаловал сегодня. Внезапно что-то остановило его взор, и он выпрямился в кресле. Напротив, над другим краем арены, сидела женщина. Она была одна, по сторонам от нее стояли двое рослых инкубов-телохранителей. Черные волосы, пронизанные серыми прядями, были собраны в высокий хвост на макушке и густыми волнами рассыпались по шее и плечам. Кожа была безупречно бледной, гладкой и тугой, будто натянутой на барабан. Глаза — темные и чуть светящиеся, губы окрашены в цвет обсидиана. Она откинулась назад в своем похожем на трон кресле, и Мальврек увидел, что она облачена в идеально подогнанные доспехи — ножные латы были в форме сапогов с тонкими высокими каблуками, а верхняя часть доспеха больше напоминала бюстье, чем защитный нагрудник. Руки, от локтей до кончиков узких пальцев, скрывали черные вечерние перчатки, а вокруг нее струился шлейф угольно-черного многослойного платья. Большая подвеска — очевидно, генератор теневого поля — лежала меж бледных грудей.

– Кто это? – выдохнул он.

Савор резко повернула голову и подняла бровь. Ее отец чем-то по-настоящему заинтересовался — а это редкое событие. Она быстро проследила за его взглядом и тоже уставилась на похожую на изваяние женщину напротив. Глаза Савор были помоложе, и ей удалось разглядеть затейливый паутинный узор, выведенный серебряными нитями на платье этой женщины. Она покопалась в памяти, сравнивая лица и имена. Будучи самой преданной помощницей отца, его единственным иерархом, она обязана была знать в лицо каждого из врагов Мальврека. Через несколько секунд она поняла, что не может ее вспомнить.

– Я не знаю ее, – сказала Савор.

– Выясни, – тихо произнес он, продолжая смотреть через бинокль. – Немедленно.

Савор кивнула и тут же принялась собирать оружие. Стиснув в одной руке светящуюся алебарду, второй она проверила висящий на поясе пистолет.

– Просто узнай ее имя, Савор, – сказал он. – И ничего больше.

Разочарованная, что никого сегодня убивать не надо, она пожала плечами и исчезла.

Мальврек пристально следил, как загадочная женщина что-то потягивает из кубка. Все, что было в ней, постепенно собиралось для него в единое целое – то, как чувственно и медленно она глотала, цвет ногтей на тонких пальцах, которыми она отбросила локон с лица, легкая пульсация трубки, вводившей наркотики в ее сонную артерию. Как будто, чем дольше он наблюдал за ней, тем моложе становился. Его тело воспряло, пульс участился, мускулы напряглись. Он облизал губы, чувствуя, как впервые за десять лет рот увлажняется слюной. Что-то накатило на него нежданной волной – некое чувство, которое так давно пропало из его жизни, что его даже затрясло, будто ударило током. И тогда, без единой капли сомнения, он осознал, что должен обладать этой женщиной, должен впечатлить ее и установить над ней безраздельную власть. Теперь его единственной целью в жизни стало сделать ее своей желанной, но вместе с тем принадлежащей лишь ему собственностью. Он был полностью, с головы до пят... что это за слово, которое используют ''мон-ки''?

Вдруг женщина нахмурилась, чуть наклонила голову вбок и прямо посмотрела на Мальврека. Старый архонт охнул и уронил бинокль. Неловко собрав свои вещи, он поспешил в вестибюль. Его собственные инкубы, как всегда, безмолвно следовали за ним.

– Слишком долго, – пробормотал он, ругая себя за недостаточную скрытность. В считанные минуты он оказался снаружи, забрался в свой улучшенный «Рейдер» и стал ждать Савор. Когда она явилась, у нее едва хватило времени ухватиться за поручень, прежде чем Мальврек подал сигнал пилоту. Машина слегка качнулась, а затем резко взмыла в воздух.

– Ты куда-то спешишь? – поддразнила его Савор. Ветер взметнул ее волосы и юбку, развевая их подобно пурпурным волнам.

– Что ты выяснила? – требовательно вопросил Мальврек. Он пододвинулся к ней поближе, чтобы расслышать ответ.

– Я не смогла подобраться к ней вплотную... – начала Савор.

– Из-за телохранителей?

– Из-за свиты. Она, конечно, сидела в ложе одна, но в коридоре рядом было полным-полно народу. Причем не только слуги. Там были представители по меньшей мере полудюжины различных кабалов, и все явно хотели повидать ее или поговорить с ней. Однако мне удалось кое-что узнать. Зовут ее Баэда, и она буквально на днях переехала в Комморру из какого-то внешнего города в Паутине. Из Шаа-дома, полагаю. Судя по всему, там она была супругой архонта, и когда тот в конце концов умер, она унаследовала весь кабал. Говорят, теперь в ее распоряжении огромные ресурсы.

Мальврек кивнул и сощурился. Это, конечно же, объясняло, почему столь многие пытаются ее добиться. К нам приехала богатая вдова, и теперь самые выдающиеся холостяки Темного Города намеревались заявить на нее свое право. Его интересовало лишь, кто составляет ему конкуренцию.

Савор, как всегда, словно читала его мысли.

– Я видела там воинов с эмблемами разных кабалов. Всевидящее Око, Ядовитый Клык и Раздирающий Коготь. То есть лорд Ранисолд, лорд Хоэнлор и лорд Зиенд.

Мальврек знал их. Каждый из них был юным выскочкой, который добился власти над кабалом при помощи манипулирования и убийств. Они были настолько серьезными противниками, насколько были молоды и красивы.

– Мне нужно вернуться в форму, – сказал он.

Через какое-то время Мальврек, наконец, почувствовал, что достаточно подготовлен ко встрече со вдовой. Он не взял с собой ни телохранителей, ни воинов. Только Савор несла за ним большой ящик, держась на почтительном расстоянии. Если заявиться к женщине с целой армией, это не только выдаст страх и неуверенность, решил он, но и будет довольно грубо. Безобразный, изуродованный слуга открыл им дверь и повел через похожие на пещеры покои. Проходя мимо богато украшенного зеркала, Мальврек на секунду задержался, чтобы оценить свой вид. Его хирурги-гомункулы поистине превзошли себя, подумал он. Посмотреть хотя бы на скобы, вогнанные в затылок, которые туго натягивали на череп увядшее лицо. С полдюжины воинов лишилось скальпов, и теперь вместо жидких, сальных волос его голову украшала великолепная грива цвета воронова крыла. Сеть инжекторных трубок закачивала в него смесь наркотиков и снадобий, приводя мышцы в тонус и придавая глазам здоровое зеленое свечение. Он оскалился, любуясь своими новыми зубами из нержавеющей стали. На нем был самый лучший боевой доспех, а в дополнение к нему — золотистый табард, развевающийся пурпурный плащ и самые большие наплечники, какие только можно было достать. Бедняжка, усмехнулся он про себя, у нее нет ни единого шанса.

Его ввели в огромную комнату, полную роскошной мебели с высокими спинками. Из арчатых окон открывалась панорама Комморры. А перед ними стояла Баэда, упиваясь этим зрелищем.

– Лорд Мальврек, – произнесла она, надменно не поворачиваясь к нему. Голос у нее был глубокий и мягкий.

– Госпожа Баэда, – громко объявил он, – я приветствую вас в нашем прекрасном городе.

Она, наконец, повернулась к нему лицом. На фоне алебастровой кожи ее глаза казались настолько черными, что были похожи на пустые глазницы. Лицо было лишено выражения, как у безмолвной статуи. И все же сердце Мальврека забилось сильнее, и его инжектор автоматически подстроился под возросший уровень эндорфинов.

– И? – спросила она несколько нетерпеливо.

Мальврек продемонстрировал ей новые зубы.

– И я пришел, чтобы заявить о своих брачных намерениях.

Она не впала в экстаз и не рухнула перед ним на колени, как это происходило в фантазиях Мальврека, но фыркнула, прошла через комнату и удобно устроилась на небольшом диване.

– Разумеется, – сказала она с легким кивком.

Мальврек приблизился к ней и распростер руки.

– Леди, я богат и могущественен, и в мой кабал входит не только множество славных воинов, но и наемные ведьмы и бичеватели. Я повелеваю армадой боевых машин и флотилией звездных кораблей. Те, кто знает меня, страшатся меня, и о моем мастерстве в бою....

– ...слагают легенды по всей галактике, – закончила она. – Я уже слышала эту речь.

– Вы слышали? – пораженно спросил архонт.

– От мужчин, более льстивых, чем вы, – она взглянула на Савор, стоявшую позади, и холодно произнесла: – Вы, по крайней мере, явились со свитой лишь из одной рабыни, хотя стоит еще подумать, говорит это об уважении или же о высокомерии.

Глаза Савор вспыхнули от возмущения.

– Я не рабыня! – прошипела она.

Мальврек поднял руку, успокаивая ее.

– Савор — моя дочь, – спокойно сказал он. – Она служит мне по своей воле. Так же, как должны служить и вы.

Брови Баэды выгнулись дугами.

– Однако же, дерзки мужчины в этом городе! Вы, должно быть, полагаете, что я первый раз встречаюсь с подобными заигрываниями?

– Ни в коем случае, – ответил Мальврек. – Я знаю, что лорд Ранисолд, лорд Хоэнлор и лорд Зиенд домогались вас.

– И это лишь немногие.

– Они больше не будут вам докучать, – тихо сказал Мальврек. Савор вышла вперед и открыла ящик. Внутри была аккуратно разложена кожа с дюжины лиц, содранная с черепов его конкурентов. На кратчайшее мгновение на лице Баэды проступило изумление, однако она немедленно вернула себе хладнокровие и внимательно посмотрела на Мальврека.

– Все, что принадлежало им, стало моим, – сказал он и с ног до головы смерил ее голодным взглядом. – Так же, как станете и вы.

С пугающей быстротой Баэда поднялась на ноги. Мальврек и Савор вдруг осознали, что там, где раньше были лишь тени, теперь стоят инкубы. Напряжение в воздухе стало осязаемым.

Баэда заговорила слегка неестественным голосом:

– Вы... страстны, лорд Мальврек, но не производите впечатления.

Осклабившись, Мальврек коротко кивнул, развернулся на каблуках и пошел к двери. Савор последовала за отцом. Она отбросила ящик, и тот с грохотом покатился по полу, рассыпая на паркет останки соперников архонта, похожие на засушенные цветы.

Планета Франчи была холодна, дни ее — дождливы, а ночи — туманны. Она была покрыта обширными горными хребтами, густыми лесами и бурлящими серопенными океанами. Короче говоря, это был мир, который оценил бы любой темный эльдар, и Мальврек твердо вознамерился сделать из него подарок для Баэды. Фактически, Франчи обладала одним-единственным недостатком: на ней жили люди. Поэтому старый архонт принялся за работу.

Первым делом его воздушные войска обстреляли и разбомбили их жалкие укрепления и бастионы. Затем, когда остались одни только руины, он обрушил на выживших защитников свои основные силы. «Рейдеры» беззвучно скользили над сокрушенными городами, без всякого разбора забрасывая гранатами и бункера, и здания. Сферы из искаженной призрачной кости взрывались, обращаясь в белый как мел порошок, настолько тонкий, что даже самые лучшие фильтрационные системы Империума не могли его удержать. Он находил путь в глаза, уши и легкие, а попав туда, вызывал столь ужасающие галлюцинации, что жертвы его могли лишь кричать и рыдать. Они катались по земле, раздирая ногтями собственные лица и выцарапывая себе глаза, а воины Мальврека поливали мирных жителей Франчи градом ядовитых кристаллических осколков или насквозь пронзали штыками. Тех, кого не убили на месте, волокли прочь и сковывали шипастыми цепями. Им не достанется быстрой и безболезненной смерти — когда темные эльдары увезут их в Комморру, они будут влачить жалкое существование еще долгие годы, а то и десятилетия, в качестве рабов, игрушек и еды.

В общем, все это было очень волнующе и прекрасно, и приспешники Мальврека были просто в восторге. Он сам, впрочем, странным образом не ощущал никакого интереса. Он знал, что должен быть прямо там — в гуще боя, наслаждаться смертью и хаосом. Вместо этого он стоял в одиночестве посреди городской площади, заваленной рухнувшими статуями и кучами мертвых людей, и наблюдал, как другим достается все веселье. Его мысли по-прежнему были заняты Баэдой.

Он бродил по щиколотку в раскиданных по земле внутренностях, чей аромат для него был словно запах весенних цветов, но все, что он видел пред собой, – ее лицо. Неподалеку какой-то комиссар пытался высвободиться из-под придавивших его трупов собственных подчиненных. Один из сибаритов Мальврека, которого явно радовало происходящее, подбежал к нему и выстрелил прямо в лицо, отчего голова человека лопнула, будто перезрелая дыня. Послышались восторженные вопли других воинов, наблюдавших, как во все стороны разлетелся рубиновый фейерверк из фрагментов кости и мозга.

Все, что ощущал Мальврек — жгучее желание швырнуть вдову на пол и задавить, задушить ее весом своего тела. Для него резня на Франчи была работой, а не игрой. Он зачищал планету так, как некто может полировать серебро, ибо его подарок должен быть безупречен. Иррационально — да, и архонт знал это, но он должен был ее впечатлить. В конце концов, ведь он... он... слово ''мон-ки'' опять ускользнуло от него.

Теперь его солдаты начали резать трупы ножами, чтобы взять какие-нибудь мелкие трофеи, например, пальцы, уши или зубы. Он посмотрел на них, вынырнув из глубин отвлеченных мыслей, и собирался было что-то сказать, как раздался взрыв. На мгновение Мальврек узрел, как его воинов объяло пламя. Затем земля под ним вздулась, и он очутился в воздухе. Подчиняясь инстинктам, он подтянул конечности к телу и полетел на ударной волне. Его личное силовое поле вспыхнуло и ожило, окружив хозяина плотным коконом черной энергии и обеспечив надежной защитой. Даже когда он упал наземь, теневое поле впитало в себя энергию удара, который иначе сокрушил бы все кости в его тощем теле. Мальврек перекатился и встал на ноги. Поле стало прозрачным, каким-то образом почувствовав, что его владелец пока что в безопасности.

Из пелены дыма с грохотом выкатил имперский танк и двинулся прямо на него. Позади машины можно было разглядеть несколько десятков человеческих силуэтов. Мальврек бросил взгляд назад, но там, где секундой ранее были его воины, теперь остался лишь дымящийся кратер. Повсюду раскидало части тел, как людей, так и темных эльдаров, неотличимых друг от друга в смерти. Разум Мальврека захлестнула ярость: он приказал, чтоб все боевые машины Франчи были нейтрализованы до того, как основные силы войдут в город, но, очевидно, кто-то что-то упустил. Сколь недоразвиты ни были технологии ''мон-ки'', он по неприятному опыту знал: если это механическое чудище не уничтожить сразу же, его пехота едва ли сможет выжить.

Гвардейцы, прятавшиеся за танком, теперь рассыпались вокруг него. Они были легко вооружены, кроме одной троицы, которая спешно устанавливала какую-то большую пушку. Мальврек был один и на открытом пространстве. Он ощерился, преисполнившись отвращения к себе за то, что позволил этому случиться. Он не концентрировался на том, что происходит здесь и сейчас, отвлекаясь на мысли о том, как бы совратить вдову и расшевелить ее чувства. А затем, как он это часто делал, архонт направил свое отвращение наружу, изрыгая его на гвардейцев. Из танка донесся лязг, говорящий о том, что в пушку вогнали новый снаряд. Мальврек знал, что у него есть только один шанс. Он резко дернул шеей, активируя инжектор наркотиков, и бросился в атаку.

Люди ответили всем, чем могли. Они извергли бурю лазерного огня и тяжелых разрывных болтов. Вокруг свистели снаряды автопушки. С оглушительным ревом танк выстрелил из главного орудия, и люди, съежившиеся по сторонам от него, вздрогнули и закрыли глаза. Площадь взорвалась. Какое-то мгновение не было видно ничего, кроме пыли и дыма, но затем оттуда выпрыгнул, взвился в воздух один-единственный силуэт и приземлился прямо посреди гвардейцев.

Правая рука Мальврека была защищена огромной перчаткой с пальцами в виде коротких мечей. Он взмахнул оружием, активируя его приносящие чудовищную боль электрические свойства, и убил троих прежде, чем остальные успели хотя бы моргнуть. Их тела, беспорядочно дергаясь, повалились наземь, точно брошенные куклы. Потом все солдаты накинулись на него, колотя кулаками, пинаясь, тщетно пытаясь ударить его прикладом. Мальврек был спокоен, собран и контролировал свое дыхание, парируя удары. Он подумал, что люди почти комичны в своей ярости— они больше брызгали слюной, ругались и хрюкали, чем наносили урон. И все же они теснили его, не поддаваясь и не отступая. Они бешено колотили по защитному полю, хотя с тем же успехом могли тесать камень голыми руками.

Это было в некоторой степени достойно восхищения, поэтому Мальврек убил немногих, предпочитая калечить. Он сбил наземь еще одного бойца, попутно лишив того ноги. Каждый раз, когда он рубил или колол, падал очередной гвардеец. Они лежали кучей у его ног, вопя и причитая, шепча молитвы Богу-Императору или призывая своих матерей.

Внезапно на наруче Мальврека вспыхнули сигнальные огоньки. Его теневое поле было надежным, но не безотказным. Оно могло выдержать лишь определенной силы урон, прежде чем перегрузиться или отключиться для перезарядки. Поле исчезло с тихим хлопком, и ему в лицо тут же врезался приклад лазгана. Голова старого архонта дернулась назад, и черная кровь брызнула наружу из-за стальных зубов.

Мальврек яростно уставился на человека, которому наконец удалось причинить ему боль, и вонзил агонизатор прямо тому в лицо. Зашипели и засверкали электрические дуги. Глаза солдата обратились в жижу и потекли по щекам, и он завыл, точно одержимый. Оставшиеся гвардейцы отступили, придя в ужас от этого зрелища, и в этот миг смятения Мальврек прикончил их всех одним эффектным росчерком. Четверо человек погибли под его ударом. Остальных он оставил лежать на земле, дожидаясь своих поработителей.

Невдалеке танк разворачивался к архонту, чтобы снова обрушить на него огонь. Глаза Мальврека расширились от ужаса. На мгновение, захваченный наслаждением рукопашной схватки, он совершенно забыл об этой машине. Теперь же архонт осознал, что без защитного поля любое из орудий машины просто разорвет его на части. Уверенный, что вот-вот умрет, он подумал о Савор. Дочь возглавит кабал после него и будет хорошо руководить им. Единственное, о чем он сожалел, – что никогда не увидит, как она вступает в свои права.

Невероятно, но башня танка снова повернула орудие в сторону площади. Мальврек посмотрел вдаль и увидел, что ему на помощь, стреляя на лету, мчится «Разоритель». Лучи темной энергии вонзились в бронированный бок танка, и с мучительным ревом его башня разлетелась на скрученные металлические ленты. Языки пламени вырвались из каждого шва и сочленения, и вспомогательные орудия бессильно опали. Мальврек вернул себе самообладание и пошел к ожидающему кораблю. Стрелки уже спрыгивали с подножек и бежали ему навстречу.

– Господин мой, – тяжело дыша, спросил один из них, – вы не ранены?

Архонт указал на обломки уничтоженного танка.

– Кто в этом виноват? – спросил он.

– Недосмотр, – ответил другой солдат, в то время как похожий на летучую мышь транспорт взмыл в небо. – Наша орбитальная разведка пропустила военную базу за пределами города. С ней как раз сейчас разбираются.

Мальврек наблюдал, как, издавая звуковые удары, их обгоняют реактивные истребители.

– Хорошо, – сказал он, – давайте убедимся, что с ней разберутся как следует.

Когда он наконец приехал на место, от имперской базы почти ничего не осталось, кроме развалин. В зданиях бушевали пожары. Повсюду валялись мертвые гвардейцы и разбитые машины. Посреди всего этого стоял одинокий бункер, и его единственная дверь уже была сорвана с петель.

Внутри, доложили воины, в надежде на спасение спряталась кучка напуганных беженцев. Лорд Мальврек спустился по узким бетонным ступенькам в сырое квадратное помещение, где всюду валялись одеяла и упаковки от еды. Свет исходил только от нескольких тусклых панелей, встроенных в стены. Четыре тела лежали, разбросанные по полу, – мастерская работа его сибаритов. Последних двоих выживших оставили для него.

Мальврек быстро осмотрел их: мужчина и женщина, одетые в грязную форму цвета хаки, на фоне которой выделялись только личные жетоны на шее одного и кольцо с алмазом на одном из пальцев другой. Женщина, приглушенно рыдая, спрятала лицо на груди мужчины. Тот в свою очередь нежно баюкал ее и шептал успокаивающие слова.

– Ну что ж, – без удовольствия произнес Мальврек. – Надо с этим заканчивать.

При звуке его голоса мужчина поднял взгляд. Глаза его были расширены от страха.

– Пожалуйста, – быстро заговорил он на своем невыразительном языке. – Мы знаем, что вы такое. Пожалуйста, не забирайте нас с собой.

– Не беспокойся, ''мон-ки'', – сказал он на отрывистом низком готике. – Я пришел не за вами. Всего лишь за вашей планетой.

Во имя целесообразности, он вытащил пистолет из кобуры, намереваясь застрелить женщину. Затем, довольно-таки неожиданно, мужчина вдруг рванулся вперед. Он схватил Мальврека за левое запястье и вывернул его так, что облако осколков ушло в потолок. Одним плавным движением Мальврек врезал ему лбом в нос, ударил коленом в живот и вогнал локоть в спину, когда человек согнулся пополам. Затем он без всяких усилий переместил вес на одну ногу и пнул его прямо в грудь. Мужчина отлетел и повалился на экран компьютера. Стекло разбилось и полетели искры. Мальврек подскочил к нему и ударил клинками перчатки, пробив плоть, кость и бетонный пол. Он громко фыркнул, вдыхая в себя ускользающую жизненную энергию человека.

Этого, похоже, хватило, чтобы наконец вырвать женщину из оцепенения. Она подбежала к телу своего спутника и, подвывая, прижалась к нему.

Мальврек перезарядил пистолет и посмотрел на нее сверху вниз.

– Он не заслуживает столь трогательных подношений, как твои слезы и крики, – сказал он ей. – Почему ты рыдаешь для столь незначительного существа?

Она уставилась на него глазами загнанного животного.

– Он был моим мужем! – закричала она. – Я любила его!

Мальврек вдруг просиял. Он щелкнул пальцами и показал на нее когтем перчатки.

– Вот оно! – ликующе произнес он. – Вот то слово, которое я пытался вспомнить. Спасибо.

Видя ее изумление, он опустился на колени, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Ты знаешь, так получилось, что я и сам кое-кого люблю. Скажи мне, много ли ему пришлось сделать, чтобы захватить тебя?

– Захватить меня? – тупо переспросила она.

– Да. Мы называем это ''«иньон лама-кванон»'' – сделать кого-то своей ценной собственностью или полезным слугой. Но мне нравится ваш варварский термин, «любить». Он краткий и мощный, как убийственный удар.

Женщина подавила истерический смешок.

– Я всегда думала, что отчеты о ксеносах преувеличены, но ты же правда в это веришь, да? Что в жизни нет ничего, кроме разных степеней порабощения...

– Боюсь, что я не совсем понимаю, – сказал Мальврек.

– Любить — значит быть вместе, – продолжала она. – Это значит разделять все вместе, быть равными партнерами. Не владеть. Не управлять. Любить — значит заботиться друг о друге так сильно, что расставание станет невыносимо.

Она уставилась вниз, на окровавленный труп своего мужа, и снова расплакалась.

Мальврек подумал о принадлежащих ему вещах: о коллекции адских масок, об агонизаторах, о высокой башне в Комморре, о своих последователях. Конечно, среди всего этого были наиболее ценимые — слуги и вещи, которыми он дорожил. И все же он не понимал.

Разделять поровну? Быть партнерами? Наверное, он пытался вспомнить другое слово.

– Теперь убей меня, – дерзко потребовала женщина.

– Убить тебя, – медленно проговорил архонт, – чтобы вы могли снова быть вместе.

Женщина не ответила, и воины, столпившиеся в дверях, разом затаили дыхание. Мальврек встал, щелкнув старыми суставами, и засунул пистолет в кобуру. Он взглянул на своих приспешников и коротко кивнул, и они один за другим вышли из бункера. Архонт повернулся, чтобы пойти следом.

Женщина открыла рот от изумления.

– Что ты делаешь?

– Даю тебе возможность посмаковать свои мучения, конечно.

Он помедлил в дверях, ожидая, что она скажет что-то учтивое, но она просто таращилась на него, разинув рот. Пожалуй, не следовало ожидать хороших манер от ''мон-ки''. Подождав секунду, он вздохнул и сказал:

– Не стоит благодарности.

Затем он ушел, оставив ее наслаждаться болью — если это, конечно, вообще было возможно. Столь убогое и ограниченное существо, подумал Мальврек, едва ли могло достойно оценить хорошую порцию страданий.

Однако, судя по всему, неблагодарность была характерна не только для человеческих женщин. Вернувшись в Темный Город, Мальврек направился к Баэде, чтобы предподнести ей в дар Франчи. Слуга осторожно проинформировал его, что вдова отказала в личной встрече. Она попросила передать, что ее не интересует добытая для нее планета, поскольку у нее имеются собственные миры и собственные пленники. Кипя гневом, Мальврек решил было с боем пробиться внутрь, но передумал, когда навстречу ему вышла пара инкубов Баэды. Атаковать их — значило бы открыто объявить войну, и, несмотря на растущее чувство досады, он все же хотел завоевать сердце вдовы, а не убить ее.

Когда он вернулся домой, Савор тренировалась. Почти полностью обнаженная, блестящая от пота, она уворачивалась от ударов и скользила среди полудюжины партнеров, вооруженных зазубренными ножами. Неглубокие порезы украшали ее руки, ноги и живот, и смешанный с маслами пот восхитительно обжигал их. Она обожала эти полуденные занятия — наполовину тренировки, наполовину предварительные ласки — почти так же, как настоящие сражения. Впрочем, все действо тут же сошло на нет, когда Мальврек распахнул двери.

– Эта женщина! – взревел он, и изо рта полетели капельки слюны. – Я заставлю ее подавиться своим высокомерием!

Савор взмахнула рукой, и ее компаньоны испуганно попятились и скрылись. Она много раз видела отца рассерженным, но на сей раз это было нечто иное. Он напоминал ей некое запертое в клетке чудовище, с которыми ведьмы сражаются на арене, взбесившееся от гнева и бессилия.

– Она победила тебя в схватке? – с надеждой спросила она, опираясь на единственное логичное объяснение. – Наши кабалы теперь воюют?

– Она даже не захотела повидаться со мной, – сказал он убитым голосом. – Я уничтожил ее женихов, но это ее не впечатлило. Я так старался очистить для нее планету, а она ее отвергла.

Савор закусила верхнюю губу и сказала:

– Отец, при всем моем к тебе страхе и уважении, ты ничего не знаешь о женщинах. Трофеи? Планеты? И ты ждешь, что она впечатлится столь обыденными подарками? У нее свои стандарты, отец. И если ты хочешь ее заполучить — хочешь по-настоящему — то тебе придется дать ей нечто уникальное. Что-то, на что еще никто и никогда не решался.

Старый архонт выдохнул. Если бы кто-то другой попытался усмирить его ярость, он бы убил его одним ударом, но Савор — другое дело. Как всегда, она была словно целебная мазь, нанесенная на ожог; боль, к счастью, оставалась, но переставала быть столь жестокой.

– Ты права, разумеется, – пробормотал он. – Что-то, от чего у нее захватит дух. Что заставит ее немедленно осознать: в ее же интересах немедленно мне подчиниться.

Он снова подумал о супругах с Франчи. Женщина любила мужчину, но почему? Что он ей дал в обмен на ее повиновение? Она была самым невзрачным существом в мироздании, одетая почти как оборванка, кроме разве что...

Мальврек положил руку на плечо Савор.

– Собери кабал, – сказал он. – Все наши войска. Теперь я знаю, что подарить госпоже Баэде.

Ктельмакс был миром пустынь. Снаружи царило палящее, губительное солнце, но здесь, в просторном могильном комплексе, было так холодно, что можно было увидеть пар от дыхания, когда Мальврек говорил. Они с Савор стояли, омываемые зловещим зеленым светом. Кругом во всех направлениях простиралась чернильная тьма, пронизанная редкими лучами света. Воины выстроились вокруг них и обдумывали, как бы незаметно скрыться с добычей.

– Знаешь, чем человеческие мужчины традиционно покупают верность своих женщин? – спросил Мальврек свою дочь. – Камнями. В особенности — кусками спрессованного углерода.

– Никогда не понимала, чем тебя так привлекает культура ''мон-ки'', – отвлеченным голосом ответила Савор. Было что-то в этом месте, этом мавзолее размером с город, что вызывало в ней неподдельный страх. Чем скорее они отсюда уберутся, тем лучше.

Мальврек был слишком восхищен, чтобы заметить это проявление неуважения.

– Я не знаю, из чего состоит эта штука, но ее размер и редкость должны наконец-то утихомирить эту проклятую вдову.

Он повернулся к Савор и рассмеялся.

Над ними возвышался некронтирский силовой кристалл. Снизу он был утоплен в круглом пьедестале, от которого во все стороны расходились загадочные трубы. Он сиял изнутри, но тускло, словно лампа, в которой почти закончилось масло. К Мальвреку подошел сибарит и сообщил, что его воины готовы отсоединить кристалл. Архонт нетерпеливо кивнул.

– Кажется, ты меня не так понял, – неодобрительно произнесла Савор. – Когда я сказала, что ей нужно подарить то, что никто другой не дарил, я не имела в виду...

Зеленый свет внезапно погас, когда кристалл отсоединили от подножия. Стало очень темно и очень тихо.

Мальврек зааплодировал.

– Отлично, теперь отвезем его домой.

Савор отошла на несколько шагов. Ее дыхание стало коротким и отрывистым. Почти бессознательно она ощущала что-то, шевелящееся в темноте. Затем она услышала его. Поверх ворчания работающих воинов и лающих приказов отца из темноты донесся звук металла, скрежещущего о камень. Вдали показались крошечные точки, и на какой-то миг Савор показалось, что это некий фосфоресцирующий ковер с фантастической скоростью движется прямо на них.

Осознание словно окатило ее холодной водой.

– Отец! – закричала она.

И тут скарабеи нахлынули на них подобно живой волне. Шипя и стрекоча, они роились вокруг отключенного кристалла. Воины пытались отбиваться от вгрызающихся в поножи крошечных машин при помощи ножей и пистолетов.

Мальврек отступил и дернул шеей, чувствуя, как наркотики хлынули в кровь. Он успел увидеть, как Савор делает то же самое, прежде чем инкубы сомкнули вокруг него защитное кольцо. Из темной вышины спускались огромные существа, расставив толстые, заостренные конечности. Вместо лиц у них были тесные скопления ярко сверкающих видеообъективов. Они издавали нестройный шум, а из их животов выбирались все новые и новые скарабеи и дождем сыпались вниз. Телохранители архонта принялись рубить их своим двуручным оружием, каждое их движение было едва уловимо для зрения. Мальврек активировал теневое поле и встал между своими защитниками. Один из крохотных механизмов попытался ампутировать ему ступню. Архонт вознаградил усилия скарабея, насадив его на клинок перчатки.

Теперь он мог все как следует разглядеть. Силовой кристалл, его подножие и все, кто стоял на нем или рядом, были покрыты сотнями крошечных насекомоподобных роботов. На каждого убитого огромные паукообразные существа наверху производили еще нескольких. Савор была в самой гуще боя, окруженная ведьмами и убивающая все, что подбиралось слишком близко. Она что-то кричала, но Мальврек не слышал этого.

Мгновение спустя до него донесся порыв горячего воздуха и звук реактивных двигателей. Савор вызвала подкрепление из лагеря снаружи, догадался Мальврек. Из «Рейдеров» начали выскакивать воины, в то время как позади них несколько более медленных аппаратов начали осыпать скарабеев залпами из энергетического оружия. Орда механизмов поредела. Один из гигантских пауков шлепнулся на пол в лужу расплавленного шлака. Словно в ответ на изменение хода битвы, из темноты вырвались извивающиеся потоки зеленого пламени. К ним приближались сгорбленные человекоподобные существа, напоминающие скелеты, в руках они тащили громоздкого вида оружие. Каждый солдат, в которого они попадали, разлетался на части — куски обгорелой плоти и обугленных костей. Боевые корабли оставили в покое скарабеев и переключились на новую угрозу.

Слева от Мальврека что-то ярко вспыхнуло, и по растрескавшемуся полу пролегли искаженные тени. Внезапно появилась еще одна группа некронов, почти две дюжины. Над ними парила машина, похожая с виду на одного из пауков, порождающих скарабеев, со скелетоподобным туловищем, приплавленным к нему сверху. В одной руке оно держало высоко поднятый длинный посох, в другой – светящуюся сферу. Пешие некроны немедленно открыли огонь. Двое инкубов погибло на месте, но броня остальных выдержала обстрел. Защитное поле архонта стало непрозрачным в нескольких местах, защищая глаза от ослепительных лучей и одновременно не давая плоти обратиться в пар. Затем настала его очередь.

Мальврек одним прыжком преодолел разделявшую их дистанцию и взмахнул рукой в перчатке. Пять машин повалилось на пол, головы отлетели в стороны, а туловища раскрылись, извергая наружу провода, словно кишки. Его выжившие телохранители рванулись вперед, пронзая тварей алебардами, и уничтожили еще девятерых. Летающая машина описала дугу посохом, без малейших усилий обезглавив двух инкубов, и оставшиеся некроны бросились в рукопашную. На Мальврека обрушился град ударов, каждый из которых он легко парировал. Затем, повинуясь некой команде, которую только они могли услышать, машины начали отступать, возможно, удивленные яростью атакующих темных эльдаров.

Мальврек позволил им сбежать и попытался определить, где в этом хаосе находится Савор. Несмотря на его успехи, остальной кабал отнюдь не преуспевал, не достигнув и половины его результатов. Два корабля беспомощно висели в воздухе, брошенные командой и выпотрошенные некронским огнем. Всюду валялись почерневшие и дымящиеся тела солдат. Среди них убитые некроны неуклюже поднимались на ноги и каким-то образом восстанавливали себя, пока не начинали снова походить на литые бронзовые скелеты. Свежеизготовленные скарабеи бурлили вокруг них, будто потоки хрома.

Любой архонт приходит к власти благодаря знанию двух вещей: когда сражаться и когда бежать. И для Мальврека наступило время бегства.

– Назад на корабли! – закричал он.

Те, кто мог, начали отступать, вопя и стреляя из всех орудий. Мальврек и двое его оставшихся стражей побежали туда, где в полном одиночестве стояла Савор. Всюду вокруг нее лежали куски тел, как из плоти, так и из металла, а она сама была покрыта множеством рваных кровоточащих ран, и, похоже, ни одна из них не замедлила ее и не уменьшила ее ярость. Мальврек схватил дочь за руку, стащил с кучи мертвецов, и они вдвоем помчались к ближайшему «Рейдеру». Вокруг засверкали зеленые молнии. Последние инкубы зашатались и упали, но архонт даже не оглянулся на бывших защитников. Если отсюда смогут сбежать только он и Савор, Мальврек сочтет это победой.

Его прислужники скопились и требовательно шумели вокруг корабля. Мальврек пристрелил одного из них и наколол на перчатку другого, швырнув его в приближающуюся фалангу некронов. Савор, следуя примеру отца, отрубила руку воину, который отказывался уступить ей свое место. Машина резко накренилась, прежде чем рывком подняться в воздух. Они устремились к выходу из гробницы, и мимо быстро проносились темные стены. Савор, крепко держась за поручень, вытянула шею, чтоб посмотреть, что творится сзади. Их преследовала эскадрилья некронских машин, стреляя мощными энергетическими лучами, но скоростью они уступали «Рейдеру». Он первым доберется до поверхности, туда, где их ждут базовый лагерь и портал в Комморру. Несмотря на все это кровопролитие, они с Мальвреком, похоже, выживут и еще повоюют. Савор посмотрела на отца. Тот поймал ее взгляд и, осознав то же самое, даже улыбнулся.

Они почти достигли входа, когда «Рейдер» потерпел крушение. Из стен и пола гробницы неожиданно полезли змееподобные твари, которые хлестали остроконечными хвостами и чудовищными лезвиями на руках, раздирая обшивку и корпус двигателя. Транспорт нырнул вниз и с ужасающей скоростью закувыркался в воздухе. Он пролетел через выход и рухнул на песок, смятый и изрезанный. Теневое поле Мальврека вспыхнуло, активируя защиту, и окутало его непроглядной чернотой, когда архонта вышвырнуло из машины.

Мальврек не мог сказать, как долго он пролежал на песке. Его теневое поле прояснилось, так что, похоже, опасность исчезла. Он медленно поднялся и сел, дожидаясь, пока зрение не перестанет мутиться. Постепенно перед ним вырисовалась куча горящих обломков, полдесятка тел в пурпурной броне и безмолвные врата в гробницу.

Скорее всего, некроны не были запрограммированы преследовать возможных захватчиков снаружи, в пустыне. Он осмотрелся, ища взглядом Савор, но не увидел. Он выкрикнул ее имя, но никто не ответил. Позвал еще раз, громче. Ответа по-прежнему не было. В приступе паники он, прихрамывая, подошел к корпусу сбитого «Рейдера».

Он нашел ее под одной из палуб, буквально сложившейся пополам. Зазубренные обломки машины торчали из нее в нескольких местах, самый жуткий вышел через рот. Мальврек издал стон и упал рядом. В отчаянии он глубоко вдохнул, но ничего не почувствовал — ее жизненная энергия, ее душа угасла. Она была мертва, и это не исправил бы даже самый сведущий в искусстве оживления гомункул.

– Вставай, – сказал он.

Мальврек поднялся и посмотрел на ее искалеченное тело.

– Вставай, – повторил он. – Я приказываю тебе встать.

Он понял, что бессилен. Ни удары, ни угрозы, ни команды не могли заставить ее ожить. Все произошло не так, как должно было — его кабал уничтожен, его наследница погибла. Он активировал портал домой, в Комморру, и решительно шагнул во врата, не замечая, что при этом из его глаз текут слезы.

Когда слуга отказался впускать его, он вышиб ногой дверь. Когда пятеро инкубов стеной выстроились в вестибюле, он разом выпотрошил двоих и в куски изрубил остальных, когда те попытались отступить. На огромной лестнице, которая вела в ее личные покои, целый отряд воинов открыл по нему огонь. Он прошел сквозь шквал осколков, окутанный темным сиянием теневого поля, и убил их всех до последнего солдата. Затем он поднялся по ступеням. Распахивая двери одну за другой, он наконец нашел ее в комнате с арчатыми окнами, в которой они встретились впервые. Она вскочила с дивана, вскинув одну руку к подвеске, другой вытянув из складок платья изящный пистолет. Мальврек широкими шагами вошел в комнату, раскинув руки, с угрюмым лицом и немигающим взглядом. Его изорванный плащ стелился за ним, как пурпурное море.

– Что должен сделать мужчина, чтобы заслужить немного внимания? – взревел он.

Двое инкубов, притаившихся за дверью, набросились на него сзади. Мальврек присел и развернулся. Рука в перчатке вырвала горло одному нападающему, затем метнулась в сторону и пронзила второго, прежде чем кто-то из них успел нанести удар. Когда он снова выпрямился и повернулся к Баэде, с его руки капала кровь.

Она начала медленно пятиться, не сводя с него глаз.

– Чем обязана таким удовольствием? – холодно спросила она.

– Не кокетничай, – прорычал он. – Не смей этого делать.

– Это по поводу планеты, которую ты мне хотел подарить?

Он пнул кресло с такой силой, что оно улетело в другой конец комнаты.

– Ты знаешь, по какой причине я здесь! Это ты. Ты уничтожила меня.

Баэда заметила, что с его лицом происходило что-то ужасное. Из его глаз сама собой струилась вода. Она никогда такого не видела.

– Я так пытался завоевать тебя, а ты лишь с презрением отвергала меня. Я убивал для тебя, и все, что ты мне отвечала — я не впечатляю. Надо было остановиться еще тогда, просто закончить с этим и жить дальше, но я не мог. Ты как будто заразила меня. Ты стала всем, о чем я мог думать. Я дал тебе мир, а ты даже не захотела повидаться со мной. Почему ты не встретилась со мной? Если в тот день ты бы просто впустила меня к себе, она бы осталась в живых, но нет, ты решила, что отказать мне будет веселее. Это твой план, госпожа, – заморить меня? Как собаку? Не позволять мне быть с тобой, пока я просто не сойду с ума?

Баэда видела, что он говорил почти бессвязно, тяжело дыша и, видимо, заблудившись во мраке своих мыслей. Она могла бы пристрелить Мальврека на месте, пока он был в таком состоянии, но в его поведении было что-то завораживающее.

– Кто бы остался в живых? – спросила она.

– Да, это сработало, – продолжал он. – Я поклялся, что завладею тобой, Баэда. ''Иньон лама-кванон.'' Ценой потери всего, что у меня было. Мои слуги, моя армия – все это исчезло. Мой кабал истреблен из-за тебя, из-за того, что я был так восторжен и думал, что, наконец, нашел идеальный подарок, с помощью которого смог бы тебя заполучить.

Он все же не ответил на ее вопрос, и потому она спросила вновь:

– Мальврек, кто бы остался в живых?

Старый архонт как будто уменьшился в объеме, его плечи обвисли, грудь казалась впалой. Он издал душераздирающий вздох и сказал:

– Савор.

Снаружи послышался топот бегущих ног. Другие воины и стражники устремились на защиту госпожи. Они наверняка убьют этого старика — не умением, так числом. Однако сначала ей нужно было его дослушать. Его слезы, его прерывистое дыхание, его осязаемая аура утраты очаровывали ее.

Когда он снова заговорил, его голос был практически неслышен.

– Я полетел с ней на Ктельмакс. Там есть руины. Очень хорошо сохранившиеся. Я посмотрел на нее. Я был уверен, что с нами все будет хорошо. А потом она погибла.

Позади него раздались щелчки готового к бою оружия — воины Баэды ворвались в комнату. По первому же знаку они откроют огонь, и лорду Мальвреку придет конец. Однако он как будто не замечал их. Он затрясся всем телом и повалился к ногам вдовы.

– Она погибла! – голос его словно донесся из места столь ужасного, что у Баэды перехватило дыхание. Мальврек теперь понимал, что Савор была не просто иерархом. Она была его голосом, его железной рукой, его соратником во всех начинаниях. Она была самым дорогим из всего, чем он владел, и он любил ее. Он больше никогда не будет единым целым, и поэтому жить дальше не имело никакого смысла.

Задыхаясь от слез, он ждал, когда на него обрушится ливень осколков или смертельный удар Баэды, и все закончится.

Он почувствовал, что она поднимает его на ноги. Обессиленный, Мальврек не сопротивлялся. Баэда посмотрела ему прямо в лицо, положила ладони на его щеки и коснулась губами его губ. Он был уверен, что это поцелуй смерти, но тот все длился и длился. Вместо того, чтоб ударить его кинжалом или выстрелить, Баэда расслабилась и прижалась к нему всем телом. Ее язык проскользнул между стальных зубов, пальцы впились в щеки. Мальврек ответил на поцелуй и обнял ее так крепко, что нагрудная броня затрещала. Когда она наконец отстранилась, лицо ее было мечтательным.

– ''Лама-кванон'', – сказала она. – Я подчиняюсь тебе.

– Не понимаю... – проговорил Мальврек. – У меня нет кабала, чтобы сражаться за тебя. Ты не приняла планету, и я не смог добыть кристалл, так что у меня нет ничего, чем я смог бы купить власть над тобой.

– Нет, есть, – промурлыкала она, проводя длинными пальцами по его морщинистому лбу. – Ты дал мне величайший дар из всех, что можно вообразить: свое страдание. В тебе теперь пустота, восхитительная рана, которая никогда не заживет. Скажи, что всегда будешь дарить ее мне, что будешь питать меня ею до конца наших дней, и все, что у меня есть, станет твоим.

Мальврек посмотрел через плечо на толпу воинов позади себя. Баэда начала проводить ногтями по его доспеху, как будто хотела раздеть его прямо здесь, прямо сейчас, и на виду у всех закрепить их союз в вихре публичного совокупления.

На лице Мальврека медленно проступила усмешка. Он потерял один кабал лишь для того, чтоб получить новый. Эти солдаты будут жить и умирать по его воле, и он, в конечном счете, не проиграл. Мальврек указал на дверь, и, помедлив мгновение, воины склонили головы и поспешили убраться из комнаты. Он швырнул перчатку с клинками на пол, увеличил выброс наркотиков из инжектора и, схватив полную пригоршню волос Баэды, отдернул ее голову назад. Она улыбнулась ему. Скоро они полетят через галактику вместе, причиняя страдания всем, кто сможет их вытерпеть. С его опытом и богатствами Баэды их никто не сможет остановить. Он сможет тысячекратно отомстить за смерть своей дочери всему мирозданию.

– Это будет великолепно, – загадочно произнесла Баэда. Она снова наградила Мальврека поцелуем, глубоким и долгим. Из окна позади шпили и огни Темного Города молчаливо наблюдали за ними.
[[Категория:Темные эльдар]]

Реквием Прометея / Prometheus Requiem (рассказ)

2019-10-17T19:38:19Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Prometheus1.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Ник Кайм / Nick Kyme
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Ангар зиял в боку корабля, подобно открытой ране, гниющей от ржавчины и разрушения варпом. Он принадлежал «Глориону», древнему кораблю, участвовавшему в давно угасших войнах Каппского фронтира, который был лишь одним из сотни таких же, составляющих единый конгломерат. Разрушенные надстройки, напоминающие соборы, смешались друг с другом в насильственном акте единения, выступая среди сломанных шпилей, разбитых куполов и расколотых остатков многоярусных палуб. Слияние некогда различных кораблей выглядело таким же несуразным, как и его итог. Ныне представляющие собой единую дрейфующую массу, эти чудовища повсеместно именовались «скитальцами».

«Неумолимый» был сущим насекомым в сравнении с этой громадой. Его посадочные опоры опустились на участок палубного настила, достаточно крупный, чтобы вместить целую эскадру десантно-штурмовых кораблей. По аппарели спустились десять фигур в тяжелой броне. Двигались они медленно. Не потому, что были облачены в массивные терминаторские доспехи, или из-за инерции при нулевой гравитации, и не потому, что их сапоги притягивались магнитами к настилу палубы. Они были осторожны. Скитальцы всегда являлись вотчиной чуждых тварей, прячущихся в темных, забытых глубинах, неспокойно дремлющих в глубинах космоса. Но в этом скитальце таилось нечто большее. Эта масса, слившаяся из множества корпусов, изувеченных следами когтей, населенная колониями странных бактерий, опаленная солнечным ветром, побывала в Оке Ужаса. Варп изрыгнул ее, будто мать, изгоняющая из себя нарождающееся отродье, и она вернулась в реальное пространство после отсутствия длиной почти в век.

– Я чувствую зловоние варпа, – послышался голос Претора в коммлинке шлема Тсу'гана. Даже не видя лица, Тсу'ган мог сказать, что сержант нахмурился.

Не только запах — стены ангара служили видимым доказательством того, что скиталец был запятнан скверной. В свете, источаемом гало-фонарями доспеха, Тсу'ган различил замороженные вакуумом кровеносные сосуды и странной формы бугры. Щели в гротескных наростах напоминали мгновенно замерзшие рты, разинутые от голода. Подобные искажения пятнали собой каждую вертикальную поверхность и сливались в густую кашу окаменелой биомассы, скопившуюся по краям палубы.

– Огнемет, – приказ Претора был краток, будто обрублен, из-за едва сдерживаемого отвращения. Брат Колох выступил вперед из боевого порядка и окатил стену очищающим огнем. Как будто спичку поднесли к куче промасленных дров — огонь пронесся по нечисти, пожирая ее под жуткие шипящие завывания, едва различимые за ревом тяжелого орудия.

Тсу'ган увидел, как Эмек изобразил поперек груди знак молота Вулкана. Никто из Огненных Драконов этого не сделал, но апотекарий не принадлежал к ним и был более суеверен, чем большинство. Он встретился взглядом с Тсу'ганом, какое-то время смотрел ему в глаза, а затем отвернулся, когда Претор вновь повел их вперед. Было очевидно, что он хочет покинуть корабль как можно быстрее. На то была веская причина.

Эмпирей был царством теней, миром, наложенным на реальность, будто грязная пластековая мембрана. В его потоках обитали безжалостные существа, которым придали облик страх, зависть и жажда власти. Это были паразиты, питающиеся человеческими страстями. Было древнее слово, отражавшее их сущность. ''Демоны'' — так их называли. Ни один корабль, скиталец или что-то иное, что странствовало в варпе, не могло остаться совершенно нетронутым. Демоны и их воздействие могли надолго задерживаться в реальности…

– Мурашки по коже бегут, а, змееныш? – спросил Храйдор по закрытому каналу.

Тсу'ган стиснул челюсти и проглотил свой гнев.

– Обращайся ко мне «Тсу'ган» или «брат», – прошипел он.

Храйдор так громко рассмеялся, что все его услышали. Великан даже среди терминаторов, он тащил тяжелое орудие своего отделения – устрашающего вида штурмовую пушку, покрытую значками, обозначающими уничтоженные цели.

Претор послал потрескивающий разряд по рукояти громового молота, чтобы лучше осмотреться в темноте. Вспышка также осветила зелень его боевого доспеха и сгустила тени в складках плаща из драконьей чешуи.

– Прекрати, брат, – сказал он.

Храйдор кивнул, однако пока не закончил.

– Оставайся бодрым, змееныш. Мы с тобой очень скоро будем сражаться вместе.

Озера магмы под горой Смертного Огня на Ноктюрне были холоднее, чем гнев Тсу’гана в тот миг.

Если не считать наростов скверны, ангар был пуст.

– Далеко ли до «Протея»? – спросил Претор.

– Он близко. Я чувствую его.

На ретинальном дисплее Тсу’гана вспыхнула руна, идентифицируя говорившего.

Брат-сержант Ну'меан. Его нетерпение, нехарактерное для Саламандры, было очевидно даже под непроницаемым терминаторским доспехом.

Претор повернулся всем своим массивным телом.

– Брат, ты теперь библиарий?

– Я — Огненный Дракон, – отрезал Ну'меан. Голос у него был не такой глубокий, как у Претора, но металлом в нем можно было резать керамит. – И я знаю свой собственный корабль. Он неподалеку.

Ну'меан потопал вперед. И без того низкая температура упала еще сильнее.

– Эмек, – Претор на сей раз проигнорировал второго сержанта, – сколько еще?

В отличие от своего предшественника с его едва прикрытым цинизмом, Эмек был оптимистичен и любопытен.

«Вытащишь еще несколько геносемян из своих мертвых или умирающих собратьев — и твое настроение изменится, брат», – подумал Тсу'ган, и его внутренний голос отдавал горечью.

Эмек сверился с комплексом ауспиков, встроенных в перчатку его более легкого силового доспеха.

– Если верить плану корабля, то примерно пять часов по третьему ярусу «Глориона», пока не достигнем точки слияния и выйдем в кормовой отсек «Протея», – он поднял взгляд от своих вычислений. – Это если мы будем двигаться напрямик — без стычек, по чистому пространству и не восстанавливая гравитацию.

– Как только мы найдем активный терминал, ты займешься третьим условием, брат, – сказал Претор. – С другими двумя мы будем разбираться по мере надобности.

У каждого терминатора на левой руке был цепной кулак — незаменимая вещь при исследовании скитальцев, где движение могли затруднять переборки и завалы. Это было нужно для выполнения второго условия.

– Температурное сканирование с «Неумолимого» показывает, что сопротивление будет слабым. Ксеносы все еще по большей части в спячке.

Штурмболтеры, штурмовая пушка и тяжелый огнемет разберутся с условием номер один.

– Тогда будем надеяться, что этим все и ограничится, – Претор переключил внимание на Ну'меана, который стоял в авангарде своего отделения. Пока командовал Претор, но, как только они достигнут «Протея», его сменит второй сержант. Так было решено. Ну'меан должен был искупить свою вину и нести ответственность в одиночку. Таков был путь Прометея.

– Ты уверен, что он здесь?

– Я чувствую это собственной кровью, – в голосе Ну'меана послышались рычащие нотки. – Он здесь, все еще внутри корабля.

– Век дрейфа по волнам варпа... возможно, он не выжил, – обычно громовой голос Претора смягчился. – Брат, возможно, что мы ищем труп... или нечто худшее.

Ну'меан позволил словам повиснуть в воздухе. Затем он посмотрел мимо Претора, и взгляд его вспыхнул, остановившись на Эмеке.

– Он еще жив, находится в криостазисе, как я его и оставил, – едва собравшись что-то добавить, Ну'меан замолчал. Его напускная холодность почти что исчезла, однако он снова отвернулся.

Претор бросил еще один, последний взгляд на Эмека, по бокам которого двигались зеленые, бронированные керамитом бастионы— двое из отделения Ну'меана, Меркурион и Ган'дар. Силовая броня предоставляла прекрасную защиту на обычных полях сражений, но этот дрейфующий космический скиталец не был обычным.

– Берегите его, – Претор не потрудился перейти на закрытый канал. Апотекарий знал, что риск велик. Претор снова пристально посмотрел на Ну'меана.

Тактичность не входила в число тех качеств, которые Геркулон Претор ценил сколько-то высоко. На данный момент это все еще была его миссия. Громоподобным, повелевающим голосом он возвестил, возглавляя отряд:

''– Огненные Драконы, за мной!''

Вспышки, одновременно вырвавшиеся из трех штурмболтеров, осветили искаженное гримасой лицо Претора, и он отшвырнул ксеноса ударом штормового щита. Жгучие органические жидкости зашипели на его броне, когда он расплющил тварь о стену.

Коридор был узок. Трубы и толстые кабели свисали с потолка, покрытого разрывами от когтей генокрадов. Решетчатый настил, полуразъеденный кровью ксеносов, лязгал под ногами. По крайней мере, порча варпа здесь отсутствовала. По крайней мере... не была ''видима''. Мощная гравитация, создаваемая нестабильно работающими системами «Глориона», притягивала Огненных Драконов к полу. Благодаря недавно включенным воздухоочистителям, которые снова наполнили ярус кислородом, Претор смог снять боевой шлем. Данные суспензоров на ретинальных дисплеях показывали, что подъемная способность на пределе. Маневрировать было тяжело. Тсу'ган чувствовал соленый вкус на губах, в сражении его лицо покрылось потом, а второе сердце колотилось, подстраиваясь под дополнительную физическую нагрузку.

Ксеносы, похоже, не испытывали таких трудностей.

Двое закупорили собой короткий коридор, пытаясь оттолкнуть друг друга. Трое терминаторов стояли к ним лицом к лицу — Тсу'ган, его сержант и Во'кар — два других, включая вооруженного штурмовой пушкой, расположились позади них, образуя шахматный порядок. Хотя тяжелое орудие Храйдора молчало, залаял штурмболтер Инвиктеза, стреляя между наплечниками стоящих впереди. Подразделение Ну'меана тесно сгруппировалось за ними, защищая их сзади.

Тсу'ган выстрелил в тварей, разорвав грудную клетку их вожака и оторвав ему конечность. Второй подобрался на расстояние, достаточное для прыжка, и, оттолкнувшись длинными мускулистыми ногами, легко взмыл в воздух. Цепной кулак врезался в его торс, превратив пронзительный вой в придушенное мяуканье, и генокрад заскреб когтями по броне Тсу'гана, но уже обессилено и не целеустремленно.

– Хороший змееныш! – сказал Храйдор. Очереди штурмболтеров озаряли коридор, словно языки пламени. Тсу'ган чувствовал их жар. Трое ксеносов взорвались под обстрелом. – Смотри-ка, там еще больше!

Храйдор указал цепным кулаком. Кругом валялось примерно тринадцать трупов ксеносов, а сами терминаторы не понесли никаких потерь или ранений. Это был авангард, ничего больше. Звери выглядели частично оцепеневшими, еще не полностью очнувшимися от спячки. Впереди раздался высокий, воющий звук, предвестник новой волны.

Генокрады, рассыпавшиеся по палубе, были легкой добычей. Они брыкались и дергались под объединенным огнем. Слишком поздно Огненные Драконы осознали, что этих тварей просто принесли в жертву. Другие — цепляющиеся за стены и потолки, прижимающиеся к ним, чтобы представлять собой меньшую цель, – бросились на них целой стаей.

Тсу'ган зашатался, получив скользящий удар по шлему. На внутреннем дисплее на секунду затрещали помехи, затем изображение стабилизировалось. Твари были быстры, гораздо быстрее, чем первые. Он размахнулся цепным кулаком, надеясь кого-нибудь зацепить, но один генокрад перекатился через него и вцепился в спину.

Болевые сенсоры доспеха вспыхнули гневным красным цветом, и Тсу'ган закричал. Органические крючья вырвались из пасти крада и начали бить по сочленениям брони в поисках уязвимых мест. Огненный Дракон не мог дотянуться до врага и вместо этого рванулся назад. Ударившись о стену, он с удовлетворением услышал хруст костей.

Тсу'ган едва успел прийти в себя — модифицированное тело начало вкачивать в кровоток ослабляющие боль химикаты — когда на него прыгнула другая тварь, притаившаяся на потолке. Несмотря на имплантат-оккулоб, он только сейчас разглядел ее во тьме.

Громовой молот Претора сокрушил ее прямо в полете, и выброс энергии пронизал воздух, осветив взвизгнувшего перед смертью ксеноморфа, будто в застывшем пикт-снимке.

– Огненные Драконы, вперед! – прогремел Претор, расплющивая другого ударом штормового щита.

По отрывистому грохоту болтеров Тсу'ган понял, что его братья рядом и ведут продольный огонь по коридору. Совместными усилиями Огненные Драконы практически уничтожили вторую волну и использовали краткую передышку, чтобы немного продвинуться вперед. Перед ними виднелась более широкая секция коридора, нечто вроде технического отсека, где, будто металлические трупы, валялись старые механизмы. Увеличение пространства позволило воинам Ну'меана занять позицию рядом с отделением Претора.

Они разошлись веером — трое впереди сержанты в центре, двое позади, включая тяжелые орудия. Претор поднял кулак:

– Стойте на месте.

Эхо последних выстрелов постепенно угасало, пока снова не повисла напряженная тишина, прерываемая тихими звуками действующих систем «Глориона».

– Надо идти дальше, – сказал Ну'меан, выдавая свое нетерпение.

Претор тычком перевернул один из крадских трупов. Щупальца вывалились из его ротовой полости, подобно ребристым языкам. Прежде чем включить комм-связь, он заметил слабый свет, угасающий в глазах существа. Это не могла быть просто иллюзия, вызванная напряженными условиями на корабле. Претор активировал связь.

– Апотекарий?

– На месте, господин.

– С ксеносами покончено, – упорствовал Ну'меан. – К чему медлить?

– Он ждал почти столетие, брат — несколько лишних часов не имеют никакого значения, – парировал Претор. – Кроме того, они все еще здесь. Выжидают.

Было очевидно, что другому сержанту это не нравилось.

Тсу'ган помнил Ну'меана, каким тот был, когда он впервые телепортировался на Прометей, лунную космическую станцию и владение Огненных Драконов. Брат-сержант встретил его первым. У него было обветренное лицо с длинным шрамом по правой стороне, который задевал губу и поднимал ее вверх в постоянном оскале. Правый глаз был немного тусклым, и в его красном огне виднелось маленькое черное пятно. Полоса рыжих волос, выбритых дугой, тянулась по правой половине черепа. Тсу'гану это напоминало язык пламени. Несмотря на жар кузни испытаний и врата огня, прием не был теплым. Судя по нынешнему поведению Ну'меана, прошедшие годы не смягчили его.

Претор включил свои гало-фонари на полную мощность и нацелил их в отрезок коридора впереди. Истрепанные шланги свисали вниз, точно гадюки. Где-то за пределами видимости зашипел пар, вырывающийся из клапана. По словам Эмека, они были примерно в часе пути от точки слияния «Глориона» с «Протеем».

Как и боевые братья, Тсу'ган последовал примеру сержанта. Поначалу он не увидел ничего, кроме истерзанного металла, ломаных труб и кабелей, похожих на извергнутые внутренности, залитые резким магниево-белым светом. Затем что-то зашевелилось на краю конуса света, медленно подкрадываясь в полумраке.

– Во имя Вулкана! – взревел Тсу'ган, и к боевому кличу присоединился хор его братьев.

Генокрады посыпались со стен, словно моллюски с днища древнего корабля, и тут же скачками бросились вперед. В то же время решетки в потолке обрушились вниз, и оттуда густым потоком полились твари.

Поводя по сторонам штурмболтером, Тсу'ган припомнил лавовых муравьев Ноктюрна, собирающихся у гнезда, чтобы отвадить всякого, кто на него посягал. Вот только здесь лавовые муравьи были крупнее человека, а муравейником был прогнивший скиталец, дрейфующий в глубинах космоса.

Каждый снаряд попадал в тело ксеноса. Повсюду отвратительными цветами распускались взрывы, разбрасывая всюду клочья мяса и конечности, но генокрады продолжали наступать.

– Что-то ведет их! – рыкнул Тсу'ган и сделал было шаг назад, когда наткнулся своим наплечником о чей-то другой и остановился.

Претор стоял рядом — керамитовая скала перед приближающимся приливом чужаков.

– Только вперед, брат. Сопротивляйся. Наша воля сильнее, – он повернулся к другому Огненному Дракону. – Храйдор, расчисти нам немного пространства.

Выйдя справа от Претора, Храйдор шагнул вперед и нацелил штурмовую пушку.

Воздух мгновенно заполнился визгом вращающегося ствола, с невероятной частотой изрыгающего высокоскоростные снаряды. Двигая орудие влево и вправо, Храйдор громко возрадовался, распевая литании Кредо Прометея и потроша толпы генокрадов, которые начали заполнять коридор.

– Кажется, мы расшевелили улей, брат-сержант, – заметил он.

Тсу'ган услышал, как Претор бормочет:

– И я знаю единственный способ его расчистить... Ну'меан!

Второй сержант кивнул и сделал жест брату Колоху.

– Сожги их! – выкрикнул Ну'меан, и Огненный Дракон включил тяжелый огнемет.

Жидкий прометий вспыхнул, соприкасаясь с горелкой, и поглотил отрезок коридора впереди.

Несмотря на жар, некоторые ксеносы все еще упорно атаковали.

– Ве'кит, Меркурион!

Еще двое Огненных Драконов ответили на приказ Ну'меана, взрывая точными болтерными выстрелами окутанные пламенем тела, падающие под струей огня. Несколько секунд, и все было кончено.

Визг еще долго не смолкал, когда генокрады уже были мертвы, обращены в пепел нестерпимо жарким пламенем огнемета. Дым висел в воздухе, будто саван.

– Что это за шум? – спросил Эмек. Он подошел близко к стоящим сзади, и теперь его было слышно без комм-связи.

– Ты когда-нибудь жарил крустацид или хитин на открытом огне? – спросил Храйдор, позволяя стволу штурмовой пушки какое-то время покрутиться и остыть, прежде чем окончательно отключить ее.

Апотекарий покачал головой.

– Брат, это воздух, – резко сказал Тсу'ган, которого немного раздражала явная наивность Эмека, – он выходит через швы в панцирях.

– Молодец, змееныш, видать, в тебе есть больше, чем просто гнев и громкий голос.

Тсу'гану захотелось ударить так, чтоб вдавить перед шлема Храйдора тому в лицо, но он сдержался. Вместо этого он медленно подошел к Претору, который прижал руку к стене. Двое членов отряда Ну'меана проверяли, полностью ли безопасен путь впереди.

– Брат-сержант?

– Знаешь ли ты, что я чувствую, прикасаясь к стенам этого корабля?

Взгляд Претора был твердым, как гранит. Со времени вступления в ряды Огненных Драконов Тсу'ган успел увидеть сержанта с другой стороны. На Скории, сражаясь с орками, он выглядел так, будто энергия и пафос в нем переливались через край. Теперь он был угрюмым и погрузился в себя. Смерть Н'келна, когда уже была близка победа, изменила его так же, как убийство Кадая изменило Тсу'гана. Гибель капитанов часто так влияла на их товарищей по оружию, даже если те были из другой роты.

– Я чувствую скорбь, – Претор нахмурился. – Что-то живет внутри корабля, в каждой его частице. Это не Саламандра и не генокрад, это не физическое существо, которое я мог бы потрогать или убить, – сержант понизил голос. – Это меня беспокоит, и очень сильно. Положи руку на стену, брат, и почувствуешь это, – добавил он, отходя в сторону.

Тсу'ган ответил почти шепотом:

– Я не хочу, мой господин.

На предыдущей миссии на мире-святилище Склеп-IV Огненные Драконы столкнулись с почти неуязвимым врагом. Битва с ним унесла жизни, отняла братьев. Бремя этой потери, как оказалось — бесполезной, давила на плечи Претора так же тяжело, как ворот его брони.

– Хорошо, – сказал он. Претор еще на мгновение задержал взгляд на Тсу'гане, прежде чем тяжело зашагать прочь, чтобы поговорить с Ну'меаном.

– Всюду боль, брат, – добавил он, уже повернувшись спиной. – Прими ее в пламени войны или же беги, отдав ей власть над собой. Я не могу сделать этот выбор за тебя.

Затем он ушел, оставив Тсу'гана размышлять над его высказыванием.

Точка слияния находилась там, где древняя палуба инженариума пробивала то, что, судя по сенсорам и планам корабля, было средней палубой «Протея». Это было хорошо – значит, помещение криостазиса окажется недалеко от входа. Однако имелось препятствие – несколько тонн обломков не давали пробиться в следующий корабль напрямую из одного корпуса в другой.

Такая проблема могла оказаться непреодолимой для обычных исследователей или даже для собратьев-Астартес. Но не для терминаторов.

– Тяжелым орудиям – охранять подступы сзади, – сказал Претор, – остальные... вскрывайте корабль.

Воздух прорезал звук работающих цепных кулаков, и оба отряда принялись за работу, рубя и пиля.

– Апотекарий, держись подальше, – добавил сержант. – Не рискуй своим грузом, брат.

Эмек кивнул и посмотрел на сосуд, закрепленный в его перчатке. Внутри мирно переливался химический раствор.

– Если мы найдем взрывостойкую дверь или даже запечатанную переборку, я, возможно, смогу открыть ее отсюда. Это ускорит наше продвижение.

Претор кивнул апотекарию, а затем набросился на препятствие с громовым молотом.

Эмек снова глянул на сосуд. Маленькая игла для инъекции обеспечит ввод раствора, который был красного цвета и слегка светился. Эмек мало что знал о его происхождении, но понимал, что это сильнодействующее вещество. Чуть меньше пятидесяти миллилитров в прозрачной трубке из бронестекла размером с большой палец апотекария.

Столь многое зависит от столь малой вещи.

Они нашли дверь. Это был давно не используемый технический люк в кормовой части «Протея», который вел к короткому переходу на среднюю палубу корабля. По нему мог пройти только один терминатор за раз, поэтому они двигались медленно. Зато это дало Тсу'гану и тем, кто также шел впереди, возможность разведать обстановку.

В отличие от «Глориона», в древнем ударном крейсере Саламандр все еще сохранялась нестабильная подача энергии. Люмолампы прорезали темноту дрожащими вспышками света, освещая темные помещения корабля. Бронза кое-где была дочерна обожжена давним, угасшим много лет назад огнем. Палубу под ногами покрывал ковер сажи, которая шевелилась подобно спящему морю всякий раз, как кто-то из Огненных Драконов делал шаг. Зола облепила стропила и поперечные балки, будто серый грибок.

Они вышли в большую шестиугольную комнату. В разные стороны от нее отходило пять коридоров, оканчивавшиеся консолями, превращая комнату в нечто вроде центра управления. На стены были нанесены различные знаки и изображения. Символы Саламандр — пламя, змей и голова дракона — слабо поблескивали под гало-лучами терминаторов. Лампа наверху также была шестиугольной, и свет расходился вокруг, повторяя ее рисунок.

Эмек сосредоточенно изучал подсвеченную зеленым консоль, когда к нему подошел Тсу'ган.

– Не отходи слишком далеко.

– Ты слишком беспокоишься обо мне, брат. Я могу и сам себя защитить.

Тсу'ган насмешливо фыркнул.

– Это ''Игнеец'' взрастил в тебе подобное высокомерие?

Апотекарий когда-то был воином Дак'ира, которого Тсу'ган назвал "Игнейцем". При мысли о бывшем сержанте на лице Огненного Дракона появился непрошеный оскал.

Эмек предпочел не реагировать. Даже сейчас, когда у него появились новые обязанности, боевые братья из старых тактических отделений все еще неприязненно относились друг к другу.

– Что ты делаешь? – резко спросил Тсу'ган, когда понял, что апотекарий не собирается отвечать.

– Проверяю связь с аварийными системами.

– И?

Эмек повернулся.

– Даже по прошествии столетия все, похоже, работает. Криостазисная камера в полной сохранности. Корабли вроде «Протея» строились на века. – Он прервался и посмотрел в глаза Тсу'гану. – Тебя раздражает, что я посвящен в некоторые детали этой миссии, которых ты не знаешь?

Тсу'ган стиснул кулак, и сервомоторы в его перчатке как будто зарычали.

– Любопытство однажды убьет тебя, брат. Или, возможно, хуже... возможно, оно погубит твой оптимизм и сломает тебя.

Тсу'ган уже уходил, когда Эмек произнес ему в спину:

– Это будет до или после того, как ты себя сожжешь в пепел в солиториуме?

– Что ты об этом знаешь? – Тсу'ган остановился и огрызнулся в темноту.

– Когда я принял мантию Фугиса, то взял и его заметки и данные из апотекариона. Там упоминается твое имя.

Тсу'ган словно одеревенел, но затем голос Эмека смягчился.

– Скорбь не постыдна, но опасна, когда направлена внутрь.

Тсу'ган не обернулся, хотя очень этого хотел. Выяснять, что Эмек знает о его пристрастии к боли, он будет потом — его внимание привлекло нечто иное.

– Что ты знаешь о горе? – пробормотал он вместо этого и прошел во вход-арку, отделявшую комнату от широкой галереи.

По обеим сторонам длинного помещения тянулись ряды дверей. Выглядело оно, как изолированный покой для пациентов, проходящих интенсивное лечение. Пол был частично покрыт белой плиткой, кое-где испачканной серым, кое-где расколотой или сорванной с места. Двери — пласталевые, с одиночными смотровыми окошками – тоже были белыми. На некоторых имелись поблекшие пятна, в полумраке выглядевшие почти коричневыми или черными.

Тсу'ган наморщил нос от запаха, похожего на смесь озона и горящего мяса. Глухой отзвук его шагов совпадал с биением сердца. К этим громким ударам присоединилось легкое постукивание, будто пальцем по стеклу. Тсу'ган пошел на звук. Авточувства не предупреждали о каких-либо опасностях. Гравитация и содержание кислорода стабильно держались на приемлемом уровне. На «Протее» все было спокойно. И все же...

Звук исходил из-за одной двери. В памяти Тсу'гана промелькнул образ, но ухватиться за него было так же сложно, как удержать в руках дым. Сердцебиение участилось. Он двинулся к двери, с каждым шагом та была все ближе. Осознав, что медлит, Тсу'ган обругал себя за слабость. И все же...

Ретинальный дисплей Тсу'гана не сообщал ни о каких угрозах. Ни тепловых следов, ни движения, ни выбросов газа или энергии. Длинная камера была чиста. И все же...

Он подошел к двери, вытянул пальцы силового кулака, чтобы дотронуться до стекла. Когда до него осталось несколько сантиметров, свет замигал, и Тсу'ган посмотрел наверх, на люмолампы. Когда он перевел взгляд обратно на окошко, в нем было лицо, смотревшее на него.

Частично распавшаяся плоть, отслоившиеся мышцы — скорее череп, нежели узнаваемый человеческий облик. И все же Тсу'ган точно знал, кто это.

– ''Ко'тан...''

Его мертвый капитан пристально смотрел на него через окно. Тсу'ган с ужасом увидел костяные пальцы, поднимающиеся и воспроизводящие положение его собственных, как если бы он смотрел в некое гротескное зеркало, а вовсе не в стекло.

Новый запах подавил зловоние горящего мяса и мельта-выбросов. Жар и сера, звук трескающейся магмы и аромат дыма. Расплывчатая фигура отразилась в стекле позади него.

Красная броня оттенка крови, украшенная рогами и чешуей...

"Воин-Дракон..."

Тсу'ган развернулся так быстро, как только позволил его неповоротливый доспех, целясь из штурмболтера и рыча от нестерпимой муки.

Претор отбил оружие в сторону, направив снаряд в пол, где тот взорвался, никому не причинив вреда.

– Брат! – воззвал он.

Тсу'ган видел только врага. Жар поднимался от брони Воина-Дракона, размывая его очертания. Здесь были отступники, убившие Ко'тана Кадая. Неважно, как они оказались на этом корабле. Все, что заботило Тсу'гана — это то, как они погибнут от его руки — чем кровавее, тем лучше. Тсу'ган убрал штурмболтер и вместо него активировал цепной кулак. Приближались другие. Он слышал их, с грохотом бегущих к нему по палубе. Этого надо прикончить побыстрее.

Претор принял удар цепных зубьев щитом. Искры каскадом посыпались ему в лицо, когда он отбил кулак вверх.

– Брат! – повторил он.

Это слово, выплюнутое сквозь стиснутые зубы, выражало гнев и вместе с тем неверие.

Тсу'ган нажал вращающимися клинками на щит, и ярость дала ему силу превозмочь врага. Ублюдок ухмылялся — он видел клыки за ротовой решеткой боевого шлема Воина-Дракона.

"Я вырву их..."

Потом красный туман перед глазами рассеялся, и взгляду открылся Претор. Мига замешательства сержанту было достаточно, чтобы ударить навершием громового молота в грудь Тсу'гану. Заряд энергии пронизал Огненного Дракона и заставил его рухнуть на одно колено.

Визг цепного кулака утих, и Претор позволил своему молоту упасть рядом. Но затем он придвинулся ближе, вгоняя расколотый край штормового щита под подбородок Тсу'гану и поднимая его на ноги.

– Ты с нами? – спросил Претор.

Язык Тсу'гана был парализован. Мир вокруг него только начал заново обретать смысл. Остальные смотрели на него, держа оружие наготове.

Претор сильнее нажал на щит, поднимая голову Тсу'гана.

– Ты с нами?

– Да...

Это был лишь хрип, но сержант понял и поверил ему.

Ну'меана было не так легко успокоить. Он прицелился из штурмболтера.

– Все кончено, – сказал ему Претор, вставая на линию огня второго сержанта.

– Варп...

– Заразил этот корабль, весь этот скиталец, Ну'меан. Все прошло, – Претор подтолкнул Тсу'гана в сторону, чтобы его внимательно осмотрел Эмек. Взгляд, который сержант бросил искоса на Храйдора, сказал тому, что он должен идти рядом и присматривать за Тсу'ганом.

Ну'меан опустил оружие.

– Как ты можешь быть в этом уверен? – спросил он, когда Тсу'ган отошел.

Претор подвинулся ближе.

– Потому что у меня тоже видения, – прошептал он. – Эта дрейфующая развалина жива и наделена сознанием варпа. Что-то направляет его в наши умы. Тсу'гана застали врасплох, вот и все.

Ну'меан сделал гримасу.

– Он слаб, нельзя ему доверять.

– Он прошел чрез врата огня и выдержал испытание кузни— он один из нас! – настаивал Претор. – Разве ты можешь сказать, что эта миссия и этот корабль не повлияли, так или иначе, на твое поведение? Я ясно это вижу, но признаешь ли это ты, Ну'меан?

Ну'меан не ответил. Он пристально смотрел на Тсу'гана, которого биосканировал апотекарий. Остальные Огненные Драконы уже осматривали помещение, проверяя все палаты по очереди и сам центр управления.

– Ты ошибаешься в нем, брат.

– Нет никакой ошибки. Сейчас он во власти вины. Знай, что его судьба — среди Огненных Драконов. Я не брошу его...

Ну'меан гневно выплюнул:

– Как я бросил других — к этому ты ведешь, брат?

Претор придвинулся к нему вплотную.

– Возьми себя в руки, иначе я приму командование миссией. Все понятно, сержант?

Кипя яростью, Ну'меан все же уступил и еле заметно кивнул, прежде чем зашагать в сторону.

Претор позволил ему уйти, потратив несколько секунд на то, чтобы совладать с собственными эмоциями. Он снова посмотрел на ряды окошек, тянувшиеся по стенам, и гнев его ушел, сменившись сожалением.

– Я не брошу его, – повторил он лишь для себя.

Из окошек на него пристально глядели лица, которые мог видеть только он. Гатхиму и Анкар, сраженные на Склепе-IV; Намор и Клайтен, убитые на Скории, и дюжина других, чьи имена стерлись в памяти, но которые остались на его совести.

– Мы уже потеряли столь многих.

– Это ничего, змееныш...

Храйдор стоял у плеча Тсу'гана, пока Эмек осматривал его на предмет ранений. Разжав крепления, апотекарий осторожно снял шлем Тсу'гана. Внутрь немедленно хлынул нефильтрованный воздух. Несмотря на минувшие годы, он все еще вонял аммиаком и антисептиком. От дезинфицированного воздуха кожа Тсу'гана зачесалась, и он понял, что жаждет прикосновения огня. Но не было ни раскаленного прута, ни железа жреца-клеймителя, чтобы утолить его мазохистское желание.

– Что значит «ничего»? Говори ясно, брат. Ты как будто Темный Ангел, – ядовито ответил Тсу'ган.

– Стой спокойно, – сказал Эмек, схватив Тсу'гана за подбородок и направив ему фонарь в глаза. Они вдруг ярко вспыхнули. Апотекарий сверился с показаниями биосканера и сохранил данные для дальнейшего анализа.

– Я – это я, – Тсу'ган пристально посмотрел на Эмека, будто подначивая его прийти к любому другому выводу. Однако в его подсознании еще жило воспоминание о лице Кадая, словно старый сон, и он не знал, что его вызвало.

– Я не вижу никаких физических отрицательных эффектов. Что до ментальных, то я не могу…

– Тогда пусти меня, – Тсу'ган дернул подбородком, освобождая его, и забрал обратно свой шлем.

Эмек отошел, заметив на прощанье:

– Твоя манера поведения, конечно, остается столь же ''дружелюбной'', как обычно.

– Ты уверен, что ты воин, Эмек? – усмехнулся Тсу'ган и рывком надел боевой шлем. Крепления автоматически защелкнулись, и он направился к Храйдору.

– А теперь объяснись.

Другой Огненный Дракон не выглядел так, будто почувствовал угрозу. Вид у него был скорее задумчивый.

– Размер и тяжесть великого доспеха, который ты носишь – это нелегкое бремя, змееныш. Он когда-то принадлежал Имаану. Его эгида вплетена в эгиду брони.

– Я это знаю. Я был на ритуале. Я стоял пред кузней испытаний и прошел через врата огня. Я ношу знак Имаана на собственной плоти вместе со многими другими почетными шрамами, данными мне за деяния, свершенные в битвах. Это причина, по которой я сейчас нахожусь рядом с тобой. Я — Зек Тсу'ган, бывший брат-сержант Третьей роты, ныне — Огненный Дракон. Я не твой ''змееныш''!

Миг Храйдор безучастно смотрел на боевого брата, а затем громко расхохотался.

– Я могу справиться и с доспехом, и с миссией, – запротестовал Тсу'ган, отчего Претор оглянулся на него. Через несколько минут они закончат обыскивать и проверять галерею. Тогда можно будет отправляться дальше.

У Тсу'гана оставалось только это время, чтобы заново привести себя в порядок. В ответ на хмурый взгляд сержанта он понизил голос.

– Я увидел… ''нечто''. Реликт прошлого, ничего более. Старый корабль, старые призраки – вот и все.

Храйдор внезапно посерьезнел.

– Возможно, ты прав, – его голос приобрел задумчивый оттенок. – На Ликааре, до того, как стать Драконом, я сражался вместе с Волками Гримхильда Скейнфельда. Это была нелегкая кампания, вели ее зимой, и Ликаар был покрыт толстым льдом. Мы, Саламандры, боролись с ним огнем, а Волки сражались яростью. Мы хорошо подходили друг другу. На планету вторглись зеленокожие, они порабощали население и тянули из скважин прометий, как обычные пираты.

Тсу'ган перебил.

– К чему все это? – прошипел он. – Если ты должен следить за мной, так делай это молча и избавь нас обоих от этой несуразицы. Позволь мне заново освятить оружие и доспехи без твоей бесконечной болтовни.

– Слушай и, может, услышишь, к чему это все, брат.

Да, подумал Тсу'ган, ему есть за что любить фенрисийцев. Им тоже нравятся непомерно длинные саги.

– Нас было мало, – продолжал Храйдор, – но до этого орки и их низкорослые собратья воевали с рабочими, вооруженными лишь кирками и ледорубами. Они были плохо подготовлены к битве с Астартес. Однако там было кое-что, о чем мы не знали. Тварь — кракен — спавшая подо льдом. Наши сражения потревожили его сон и заставили подняться к поверхности, – голос Храйдора помрачнел. – Он застал нас врасплох. Я был среди первых. Прежде, чем заговорил мой болтер, тварь схватила меня, потащила своими щупальцами. Более слабого человека расплющило бы, но мой доспех и дарованная Императором стойкость спасли меня. Если бы не вмешался Гримхильд, который метнул свой рунический топор, чтобы разрубить щупальце чудовища, сомневаюсь, что я бы выжил. Не всем на поле боя так повезло.

– Волнующий рассказ, как пить дать, – с сарказмом произнес Тсу'ган, – но мы уже готовы выдвигаться.

– Ты, как всегда, не видишь то, что прямо перед тобой, Тсу'ган, – ответил Храйдор. – Я все еще помню этого кракена. Я хочу, чтобы он нашел меня в моем солиториуме, чтобы я мог встретиться с ним лицом к лицу и победить его.

Тсу'ган не пошевелился, все еще не понимая.

Храйдор положил руку на его наплечник.

– Если тебя преследуют призраки, это не делает тебя уникальным. Они есть у всех воинов, но только то, как мы с ними справляемся, делает нас сынами Вулкана.

Тсу'ган сбросил его руку движением плеча и пошел искать Претора. Он с нетерпением желал идти дальше.

– Как скажешь, брат.

Рассеявшиеся по помещению Огненные Драконы снова сгруппировались и приготовились выступать. Храйдор уже собирался следовать за ними, когда краем взгляда уловил нечто, уползающее прочь. Авточувства молчали. Когда он попытался проследить за этим — что бы оно ни было — оно исчезло. Остались лишь легкий запах океана и льда и густая вонь чего-то древнего, давно позабытого.

– Это ничего, – сказал себе Храйдор. Корабль начинал воздействовать на них. – Просто старый призрак.

Если верить плану корабля, то, следуя через юго-восточный проход медицинской палубы, они вышли бы в аварийный ангар, а затем в камеру криостазиса. Оценив другие варианты в медицинском отсеке, они пришли к выводу, что это — самый рациональный маршрут, поэтому Ну'меан санкционировал его как оптимальный способ добраться до цели. Хотя это для него не так уж много значило – он становился все более одержим целью с тех самых пор, как они взошли на борт «Протея». Претор согласился с этим мнением. Он вел свое подразделение отдально от Ну'меана и его отряда, на этот раз заняв позицию в арьергарде, в то время как другой сержант шел впереди, точно гончая по следу.

– Умерь шаг, брат. Корабль серьезно поврежден и может не выдержать такой нагрузки, – сказал Претор по комм-связи.

Ну'меан ответил через тот же закрытый канал.

– Впрочем, это не ''твоя'' вина, да, Претор?

– Ты недалеко продвинешься, если…

Что-то мелькнуло в тенях прохода – длинного, узкого и слабо освещенного — и заставило Претора прерваться.

– Обоим отделениям — остановиться.

Хор грохочущих шагов сменился тихими шумами корабля, когда Огненные Драконы встали.

– Что это? Крады? – в голосе Ну'меана слышалось раздражение.

Сенсоры Претора молчали. Если ксеносы и присутствовали, то были невидимы для всех обычных способов восприятия.

– Что тут происходит? – прошептал он про себя. Он заметил, что Храйдор тоже зорко всматривается в тени.

– Безопасно идти дальше или нет? У меня на сканерах ничего, – сказал Ну'меан.

Претор посмотрел на Огненного Дракона слева.

– Тсу'ган?

Тот вперил взгляд вперед. Голос его был тихим.

– Я чувствую запах горелого мяса и озона.

''«Не физическое существо, которое я мог бы потрогать или убить».'' Слова Претора вернулись к нему же.

– Сообщи мне статус криокамеры.

Повисла пауза, пока Эмек искал данные.

– Полностью функционирует, господин.

– Идем мы или нет? – Ну'меан не заботился тем, чтобы скрыть нетерпение.

Претор помедлил. Закрытые двери аварийного ангара были менее чем в ста метрах. Впереди не было ничего, кроме темноты.

Что-то шло не так, но разве у них был выбор?

– Веди, Ну'меан.

Ангар был огромен. Несколько причалов, состоящих из шлюзов, терминалов дозаправки и площадок для технического обслуживания, занимали его пространство. Большая часть, впрочем, приходилась на зону посадки, находящуюся прямо под сегментированным, укрепленным адамантием потолком. Имелись в наличии и силовые щиты, последняя преграда, спасающая от губительного воздействия реального космоса, когда все помещение открывалось пустоте. В доках стояло шесть кораблей, все — модифицированные «Громовые ястребы», с которых были сняты оружейные системы, принесенные в жертву большей грузоподъемности. В каждом доке стояло по одному, образуя два ряда по три корабля, носами внутрь, так что ряды пересекались под углом и были направлены прямо на приближающихся Огненных Драконов.

В отличие от других дверей «Протея», Эмек не смог открыть вход в аварийный ангар при помощи внешней консоли. Ее пришлось взломать. Воздух вырвался изнутри, как предсмертный хрип. Сенсоры доспехов показали, что он насыщен углекислым газом и азотом.

Модифицированные штурмовые корабли были не одиноки. Им составляли компанию мертвецы.

– Это не ангар, это морг, – сказал Храйдор, освещая фонарями, встроенными в его доспехи, более темные участки.

Скелеты в обрывках одежды — некоторые в солдатской форме, другие одетые в то, что осталось от роб, – скопились вокруг забитых пылью посадочных опор кораблей, стоящих в доках. Несколько валялись на открытом пространстве, посмертное окоченение гротескно скрутило их конечности. Некоторые были вооружены лазганами и другим легким оружием или же когда-то его имели. Было и другое оружие, не имперского образца.

Ну'меан не выказывал уважения мертвым – он двинулся прямо через помещение, намереваясь пересечь четырехсотметровый ангар и достичь криостазисной камеры за ним так быстро, как только возможно. «Я ждал этого целый век».

– Уходим. Мы ничего не можем сделать для... – он прервался на полуслове, когда наткнулся сапогом на труп, который не ожидал здесь найти.

– Ксеносы? – Тсу'ган тоже увидел его — даже не одно, а несколько чужацких тел. По стройным очертаниям и сегментированной броне он распознал эльдар. Они не так сильно пострадали от разложения, как люди, и более походили на иссохшие трупы, нежели на лишенные плоти скелеты. Эльдар посерели и съежились, глаза их превратились в темные ложбины, а волосы стали тонкими, как осенняя паутина. На некоторых были надеты конические шлемы с раскосыми смотровыми щелями, соответствующими чуждым чертам лица.

Эмек наклонился над одним из тел. Он стер налет пыли и обнаружил странный символ, который был ему незнаком.

– Какая-то каста элитных воинов? Что они здесь делали?

Претор оценивающе осмотрел обстановку.

– Сначала сражались против нас, потом бились за свои жизни. Здесь, в стене — следы когтей, слишком большие и широкие для любого из этих тел.

Он обменялся встревоженным взглядом с Ну'меаном.

– Времени немного, – тихо пробормотал второй сержант.

Полосы рассеянного света, рассекающие сверху пронизанный пылью воздух, мигнули и погасли. Питание отключилось, заполнив комнату внезапной и абсолютной тьмой.

Тсу'ган почувствовал, как его облаченное в массивную броню тело начало подниматься. Гравитация, как и освещение, отключилась.

Копья магниево-белого света, испускаемого гало-фонарями, пронзили, перекрещиваясь, мрак – терминаторы начали парить в воздухе. Несмотря на свою массу, они неуклонно поднимались. Ничем не удерживаемые в доках, «Громовые ястребы» взлетели словно в замедленном запуске, подобно тяжеловесным дирижаблям, выпущенным на пронзительно воющий ветер. Они бесшумно отрывались от посадочных площадок, и малейшее движение воздуха меняло траекторию их неуклюжего полета.

Тсу'ган попытался включить магнитное притяжение на сапогах, но по ретинальному дисплею пробежало сообщение «отказ системы», написанное символьным кодом.

– Магниты не работают, – прорычал он братьям. Свет, исходящий от доспеха, прерывисто замигал. – Гало-фонари тоже отказывают.

Последняя вспышка перед тем, как свет окончательно погас, осветила широкий бок «Громового ястреба», со стоном двигавшегося на Тсу'гана, словно металлический айсберг.

Наковальня Вулка... ''гннррр!''

Он врезался в корабль и отлетел в сторону. Удар был жестче, чем ожидалось, и тело отозвалось на него болью.

– Держитесь подальше от «Ястребов». Используйте сенсоры движения, – предупреждение Ну'меана оказалось запоздалым для Тсу'гана. – Выпускайте газ из пневматических систем, чтобы направлять движение, а затем зафиксируйте страховочные тросы, – добавил он.

Тсу'ган уже вращался по спирали, ожидая, пока займет более или менее вертикальное положение, чтобы стравить часть газа, питавшего некоторые системы доспеха: дыхательную, двигательную, силовые механизмы – все они были жизненно важны в той или иной степени, однако имелись в определенном избытке, из-за чего выброс небольшого количества газа не был критичен.

В считанные секунды призрачные клубы газа начали разноситься по помещению – Огненные Драконы пытались сгруппироваться. Один из дрейфующих кораблей столкнулся со своим собратом по эскадре, издав оглушительный грохот. Впрочем, это не помешало Тсу'гану расслышать, как кричит Храйдор.

– Зверь! Я вижу его! Вступаю в бой!

Воздух рассек залп штурмовой пушки, дульная вспышка озарила темноту. Выстрел отшвырнул Храйдора назад, он крутанулся и врезался в одну из стен.

– Во имя Вулкана, – протянул он, еще не совсем придя в себя от столкновения, и снова нажал на спуск.

– Остановись и прекрати огонь. Отключить все оружие! – Претор плыл к нему так быстро, как только мог, оставаясь за пределами зоны смертоносного огня Храйдора.

Тсу'ган тоже был невдалеке и двинулся на помощь. Он слышал, как сержант бормочет:

– Оставьте меня, братья. Оставьте меня. Вы рядом с Вулканом, чей огонь бьется в моей груди...

Он не понимал, к кому обращается Претор. Остальные Огненные Драконы оказались рассеяны по помещению. Некоторые пытались пристегнуть тросы к чему-нибудь неподвижному. Другие вели себя... ''странно''. Стремительно сменяя друг друга, в комм-связь сыпались их сообщения.

– ...не могу двигаться... мои доспехи... как камень.

– ...системы отказывают... кислород загрязнен...

– ...ксеносы! Крады в трюме! Разрешение атаковать...

В последнем голосе Тсу'ган узнал Ну'меана.

– Все мертвы... оставить корабль… вся команда… мертва... мои братья...

Эмек, которого Тсу'ган успел разглядеть краем глаза, исчез внизу, направившись к чему-то на палубе — в целом он двигался гораздо лучше, чем более тяжелые терминаторы. Он также был одним из немногих, на кого не повлияло то — что бы это ни было — что атаковало их.

Потом он увидел его.

Лицо — лоскутное, испещренное шрамами месиво; глаза с алыми веками, горящие ненавистью; красно-черный доспех с чешуей, покрывающей нагрудник; рогатые наплечники и длинные когти цвета киновари на латных перчатках. Ошибки быть не могло.

Это – Нигилан.

Предводитель Воинов-Драконов – здесь, и его трижды проклятое варп-колдовство окутало их всех.

Тсу'ган должен очистить «Протей» от предателей. Он покончит с ними всеми.

Губы Нигилана шевелились. Голос, похожий на треск пергамента, резонировал в голове Тсу'гана.

– Я ничего не боюсь! Ничего! – выплюнул он в ответ на обвинение, которое мог слышать только он.

Отступник улыбнулся, показывая маленькие клыки.

– Я убью тебя, чародей... – Тсу'ган ухмыльнулся, наводя штурмболтер на ненавистного врага.

И тут Тсу'ган замер как вкопанный. Его оружие, перчатка и наруч, вся рука...

– Нет...

Так велико было его смятение, что он едва смог это выдавить.

Красная и черная броня покрывала тело Тсу'гана, заняв место привычной зелени Саламандр. Крошечные крупицы пыли посыпались из трещин в сочленениях, и он чувствовал, как под доспехом с него слазит кожа, как со змеи. Ноздри заполнила медная вонь, источаемая его собственным телом. Он знал этот запах. Тот преследовал его во снах, обещая кровь и предсказанное предательство. Боевой шлем Тсу'гана лишился облика дракона — он был гол и оканчивался тупоносой мордой, вырезанной из кости. С окровавленных цепей, обмотанных вокруг тела, свисали черепа.

– Аргхх! – на этот раз он закричал громче – мимо пролетел «Громовой ястреб», на миг скрыв Нигилана из виду. На боку машины непостижимым образом отразилось лицо. Тсу'ган всмотрелся в него и вместо себя увидел Гор'гхана, отступника, который убил его капитана. Это был он, он был им. Выродок. Убийца.

Штурмовик пролетел мимо. Нигилан смеялся, стоя на палубе внизу.

Тсу'ган рванулся к чародею, хватаясь за все, что можно, чтобы подтянуться ближе, сбрасывая пневматическое давление из доспеха.

Два столкнувшихся корабля едва зацепили его, но Тсу'ган почти не заметил этого в своем стремлении добраться до Нигилана. Вокруг него братья сражались с собственными фантомами. Воинственные завывания Храйдора стали похожи на белый шум. Тсу'ган ни на что не обращал внимания. Они ничего не значили. Что-то по касательной ударило в наплечник, отдаваясь мучительной болью через весь доспех, но он претерпел и выдержал ее. Значение имела только месть.

"Жизнь за жизнь". Этими словами он воспользовался, чтобы оправдать убийство.

Тсу'ган оказался достаточно близко, чтобы добраться до своей жертвы.

Схватив предателя за шею, он стиснул ее.

– Смейся теперь, ублюдок! Смейся!

И Нигилан рассмеялся. Он смеялся, и кровь текла из его рта, а на лбу вспухали вены, по мере того, как Тсу'ган медленно сокрушал его шею.

Голос Эмека пробился сквозь пелену, упавшую на все помещение и Огненных Драконов.

– Восстанавливаю питание. Держитесь.

Гравитация вернулась, как и освещение.

Терминаторы упали. Рухнули и штурмовые корабли, будто астероиды с неба.

Кусок фюзеляжа «Громового ястреба» едва не попал в Тсу'гана, разминувшись с ним менее чем на метр. Обломки, отколовшиеся от корпуса штурмовика при ударе оземь, дождем осыпали доспехи, но они выдержали обстрел. В руках у него был труп со сломанной шеей, и, когда он ослабил бешеную хватку, голова мертвеца отвалилась.

Тсу'ган выпустил жалкое тело мертвого серва. Отвращение перешло в облегчение, когда он увидел заново наполнившую его уверенностью зелень боевого доспеха. Галлюцинация прекратилась. Он снова был собой, хотя ментальная травма все еще ныла, как будто ожидая, что ее снова разбередят.

– Что случилось?

Прежде чем ответить, Претор отпустил Храйдора, который тоже пришел в себя, но был потрясен тем, что с ним произошло.

– На борту этого корабля кое-что есть. Нечто, что удерживается в состоянии покоя его системами, – признался он. – Как здоровое тело обороняется от вторжения извне, так же делает и это судно.

– Как это возможно, брат-сержант? Это же просто корабль.

К нему подошел Ну'меан. Огненные Драконы собрались вместе, чувствуя себя сильнее рядом с товарищами, и все они желали знать, что за феномен таится в коридорах «Протея». По счастью, терминаторы избежали гибели под рушащимися «Громовыми ястребами».

– Корабль, который был в варпе, – ответил он Претору. – Его зловоние распространяется с каждым оборотом систем жизнеобеспечения. И это еще не все.

Этот миг был полон предчувствия, как будто вот-вот должно было раскрыться нечто ужасное. В конце концов, Претор нарушил молчание:

– Если вы увидите, то объяснить будет проще.

– Увидим что? – спросил Храйдор, к которому возвращалось самообладание. Вторжение в их разумы было столь мощным и мучительным, что обычного человека превратили бы в бессвязно бормочущую развалину. Однако же космические десантники были созданы из более прочного материала – их способности подверглись испытанию, но они не чувствовали каких-либо длительных последствий.

– В камере криостазиса, – сказал Ну'меан. – Мы сейчас отправимся туда. Пойдем.

Он повел их по причалу, теперь заваленному обломками упавших «Громовых ястребов» и усеянному небольшими очагами возгораний. Эмек подал голос.

– С показателями подачи энергии что-то не так, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Апотекарий стоял перед основной консолью управления в помещении и просматривал поток данных относительно недавнего отключения энергии.

– Оно не было вызвано случайным перепадом в сети? – спросил Претор.

Эмек повернулся к нему.

– Нет, господин. Питание систем корабля было перенаправлено в другой отсек. Похоже, будто кто-то использовал эту энергию, чтобы открыть ранее запечатанную переборку.

– Генокрады так себя не ведут. Они гнездятся, не выходя за пределы области, которую колонизировали. Изучение окрестностей не в их природе, – сказал Ну'меан.

Тсу'ган ступил вперед, в круг, образовавшийся между двумя сержантами и апотекарием. Его тон был слегка раздраженным.

– И что это точно значит?

Претор ответил, не глядя на него. Взгляд его был прикован к дальней взрывостойкой двери и пути вперед, к камере криостазиса.

– Это значит, что мы не одни на корабле. Кто-то еще поднялся на борт «Протея».

Остаток путешествия к криостазисной камере они проделали в тишине. Узнать, кто или что еще было на борту «Протея», или как далеко оно было от Огненных Драконов, было невозможно. Теперь они проявляли предельную осторожность. Каждое ответвление, каждую нишу проверяли и перепроверяли.

Несколько минут, несколько отрезков тесных и узких коридоров, и, наконец, они достигли части корабля, отведенной под криостазис. Перед камерой был перекресток, от которого расходились четыре коридора. По одному они пришли сюда. Еще два тянулись влево и вправо. По словам Эмека, тот, что уходил вправо от того места, где находились Огненные Драконы, вел к хранилищу спасительных капсул. Левый уходил в глубины «Протея», к технической подпалубе. Короткий отрезок коридора примерно в метр длиной шел дальше вперед, к самой криокамере.

Комната была очень надежно запечатана. Ее отсекала практически непроницаемая переборка, не давая проникнуть внутрь праздным исследователям. Ранее «Протей» был кораблем Ну'меана. Брат-сержант владел кодами доступа, которые могли открыть помещение и то, ради чего они прошли весь этот дальний путь, да еще вместе с апотекарием.

Переборка втянулась в толстые стены коридора по обеим сторонам, исчезнув в ранее скрытых от глаз пазах, которые закрылись после завершения процедуры.

Холодный воздух, подернутый дымкой жидкого азота, сочащегося из помещения, манил их ближе. Комната была не особо велика или чем-то примечательна. Она имела квадратную форму, и в ней стояло двадцать прозрачных цилиндрических камер, похожих на гробы, куда мог бы войти космический десантник в полной броне. Там могли размещаться члены команды во время долгого путешествия по космосу. Там же держали тяжелораненых, пока не добирались до космической станции или дока, где имелось более совершенное медицинское оборудование, чем то, которое было на крейсере.

На тот момент, когда Огненные Драконы проникли в комнату и разошлись в стороны, в ней был только один обитатель.

– Мы привели тебя не для того, чтоб ты кого-то спасал, брат Эмек, – сказал Претор, стоя рядом с единственной занятой криокамерой.

Внутри, за подернутым кристаллами изморози стеклом, виднелся силуэт чужака. Мертвенно-спокойного и лишенного шлема. Миндалевидные глаза эльдар были закрыты. Его вытянутое, заостренное лицо походило и на мужское, и на женское и было странно симметричным. Поверх сегментированной брони, покрытой необычными, чуждыми рунами, чужак был облачен в мантию. Руки сложены на груди. Существо напоминало некое странное спящее дитя, на вид одновременно неприятное и обманчивое.

– Нет, никак не спаситель, – произнес Эмек, с новообретенным пониманием взирая на сыворотку в своей перчатке. – Я здесь в качестве палача.

– И теперь ты это знаешь, – нарушил тишину Ну'меан, не желая ждать ни секунды.

К криокамере тянулись трубы, закачивая растворы и газы, необходимые для того, чтобы поддерживать существо в состоянии анабиоза. Как и у всех остальных, у него имелась консоль, управляющая работой камеры. Маленькое гнездо, гостеприимно окруженное латунным кольцом, позволяло вводить добавки в смесь жидкого азота и жидкости, которые сохраняли жизнь обитателю камеры.

Претор положил руку на плечо Ну'меана.

– Подготовь его к тому, что должно быть сделано. Мы будем охранять вход. Если те, кто проник на корабль, недалеко… – он не договорил то, что подразумевал. Затем отдал Огненным Драконам приказ выйти и оставить Эмека и Ну'меана наедине с замороженным чужаком.

Тсу'ган удалился с неохотой, желая знать, почему этот единственный чужак так важен и почему они попросту не вогнали цепные кулаки в стекло и не убили его без всяких ненужных церемоний.

– Смерть чужаку, – тихо сплюнул он, уходя.

– Нервно-паралитический яд убьет мозг этого существа, – объяснил Ну'меан. – Смертоносный и быстродействующий, но его можно ввести только через латунное гнездо, – он указал на кольцо на консоли.

– Я думал, что моя миссия — оживить одного из наших потерянных братьев, – сказал Эмек, не понимая неуместность этой фразы и разглядывая неподвижное, чуждое тело эльдар. Он немного знал об этой расе и узнал в нем провидца, что-то вроде эльдарского колдуна. – Это существо насылало на нас свои психические эманации с тех пор, как мы высадились на «Протей».

– Да, – ответил Ну'меан с необычным спокойствием. Теперь, когда конец был так близок, он наконец успокоился. – Из-за воздействия варпа он привязан к кораблю – ибо это ''он'', мужчина. Претор чуял его, как и я, но я не говорил об этом. Криопроцесс — единственная вещь, сдерживающая эту тварь. Без него, даже при малейшем его нарушении, эльдар бы свободно обрушил на нас свое колдовство. Я потерял почти три тысячи людей на этом корабле, чтобы пленить это существо. Жестокая судьба ввергла нас в варп-шторм, как раз когда его пытались освободить сородичи-ксеносы. Я никак не мог помочь мужчинам и женщинам на этом корабле. Я также потерял боевых братьев. Мой приказ прекратить эвакуацию обрек их всех.

Даже теперь, когда минуло много лет, все эти жизни... все те, кого Саламандры поклялись защищать, – это остро ощущалось Ну'меаном. Возможно, провидец больше и не был военнопленным, но он по-прежнему был врагом.

Эмек заметно напрягся.

– Что надо сделать, чтобы убить его?

Ну'меан начал процедуру открытия порта для принятия сосуда. Он снял боевой шлем, чтобы лучше видеть и управлять консолью.

– Это займет лишь мгновение. Подготовь сосуд, – сказал он.

Эмек извлек его из перчатки и подготовил шприц на конце.

– Готов, господин.

– Уже почти... – начал Ну'меан, когда энергия, питавшая криокамеру, полностью отключилась.

Снаружи погас свет.

Едва развернувшись, чтобы войти обратно в помещение, Претор увидел, как апотекарий отшатывается от криокамеры, и вспышка дуговой молнии сбивает его с ног. Она вырвалась из стазисной камеры. Крик эхом отразился по всей комнате, и Эмек завертелся на месте и упал на пол.

Еще одна молния хлестнула, подобно плети, и по поверхности камеры прокатились бушующие волны психической энергии. Ну'меан пошатнулся, когда в него врезался разряд, но остался на ногах, защищаемый крестом терминатора.

– Назад!

Не желая подвергать новым испытаниям силу личного оберега, Ну'меан схватил Эмека за лодыжку и поволок его по полу.

– Штурмболтеры! – взвыл Претор.

Тсу'ган вступил внутрь и выпустил очередь. Взрывчатые снаряды остановились в нескольких сантиметрах от замерзшей крионической камеры и без всякого вреда детонировали в воздухе. Взрывы отразились наружу, как будто наткнувшись на какое-то миниатюрное пустотное поле, и рассеялись, обратившись в ничто.

Ну'меан увернулся от очередного разряда молнии, практически вышвырнув Эмека через порог и бросившись из камеры следом. Переборка захлопнулась позади, и Претор тут же ее запечатал. По крайней мере, двери все еще работали, по-видимому, регулируемые другой частью внутренней энергетической сети корабля.

Несмотря на то, что камера была запечатана, а энергия все еще была отключена, Тсу'ган чувствовал, что видения возвращаются. Хотя логика твердила, что они нереальны, чувства восставали против этого. Они говорили ему, что он ощущает запах меди, видит, как тени сливаются, порождая врагов в длинном коридоре впереди, чувствует горький привкус серы, обжигающий небо.

– Будьте крепки разумом, братья, – сказал Претор. Ну'меан осматривал Эмека.

– Апотекарий тяжело ранен, – сказал он, и на него снова нахлынули застарелая вина и чувство беспомощности.

Большая трещина разделяла надвое нагрудник апотекария. Ее переполняла кровь. Был и след ожога — длинный черный рваный зигзаг, пятнающий броню, будто сам был раной. Часть шлема Эмека откололась. Глаз, затянутый алым, моргал, источая кровавые слезы.

– Я ранен... – прохрипел он. Попытался посмотреть по сторонам, но не смог. Кровь клокотала в горле, и он слышал медленное биение второго сердца, пытавшегося справиться с травмой.

Тсу'ган смотрел на него, чувствуя, что гнев, который он испытывал в отношении апотекария, исчез, и его заменила тревога. Он был ему братом, и теперь, когда Тсу'ган смотрел в лицо его возможной смерти, он понимал, что низко вел себя с апотекарием. Это было поведение, недостойное Саламандры с Вулкана. Возможно, Эмек и был когда-то связан с Игнеаном, но он не был тем, кого ненавидел Тсу'ган.

– Он умирает, – произнес Тсу'ган.

Ну'меан проигнорировал его.

– Надо восстановить питание в криокамере, – сказал он Претору. – Я не оставлю дело незавершенным.

Претор кивнул. Огненные Драконы столпились в коридоре. Они сформировали защитный периметр, следуя отработанной тренировками методике. Что Саламандры умели делать – и умели делать хорошо – так это держать оборону.

– Стойте здесь, – сказал он, – и будьте готовы снова выдвигаться по моему сигналу. Планы корабля у меня. Я со своим отрядом доберусь до энергетического центра корабля, – он многозначительно нахмурился. – Затем я найду того, кто отрубил питание, и сделаю с ним то же самое. Крови будет много.

– Во имя Вулкана, брат, – сказал Ну'меан, когда они пошли прочь.

– Нам понадобится его воля на это, – ответил Претор, с лязгом двигаясь по коридору. Немногим далее в сторону уходило ответвление, ведущее с медицинской палубы в глубины холодного сердца «Протея».

Тсу'ган внимательно вглядывался в тени. Эта часть «Протея» была по большей части неповрежденной и несколько жутковатой, как будто вся жизнь в ее пустых коридорах попросту исчезла. Ни борьбы, ни повреждений, просто пустота.

– Не вижу признаков заселения крадами, – сообщил брат Во'кар. Он шел в паре с Тсу'ганом, и они вместе двигались к энергетическому центру под предводительством Претора.

– Будьте наготове, – посоветовал сержант. Позади них, в темноте, Храйдор водил штурмовой пушкой по сторонам. Последний член отряда, брат Инвиктез, шел в полушаге впереди него.

– Здесь мы встретим не ксеносов, – заключил Претор.

На расстоянии от криокамеры стало легче. Хронометр говорил Огненным Драконам, что они покинули отряд Ну'меана ровно тридцать три минуты назад. Тсу'ган достаточно точно рассчитал, что за это время они ушли примерно на несколько сотен метров. Но, несмотря на дистанцию, он все еще чувствовал те же ощущения, явившиеся из прошлого и давившие на его решимость.

Впереди мелькнула тень, но прежде чем он нацелил штурмболтер, она как будто растворилась в дыму. В рециркулируемом воздухе висел густой запах меди. Был ли он создан психическим воздействием или реален — Тсу'ган не мог сказать. Он видел, как Претор вглядывается в темноту, также видя призраков в самых темных углах и сознательно отводя взгляд.

Показатели пульса и дыхания Храйдора, отображающиеся на тактическом дисплее Тсу'гана, были повышены. Претор тоже это видел.

– Держитесь, братья, – он не обращался к кому-то в отдельности, но Тсу'ган знал, для кого он говорит это на самом деле. – Наши умы — враги нам. Полагайтесь на инстинкты. Воспользуйтесь своей обычной ментальной тренировкой, чтобы найти равновесие. Мы родились, откованные Вулканом. Мы прошли сквозь врата огня и испытание кузни. Наша отвага несгибаема, ибо мы – Огненные Драконы. Помните об этом.

Серия утвердительных клятв была ответом брату-сержанту, однако все чувствовали напряженность атмосферы, как будто под кожей ползала змея. Храйдор отозвался последним.

Пока что они не встретили сопротивления. Планы указывали, что энергетический центр не так уж далеко.

Но, шаря лучами гало-фонарей во тьме, Тсу'ган не мог избавиться от тревожного чувства, гнездящегося внутри.

У двери к криокамере в нетерпении ждал Ну'меан.

Эмек привалился к стене и все еще истекал кровью. Апотекарий был в сознании, однако не совсем ясном. Он использовал все целебные мази и бальзамы из нартециума, какие только мог. Братья, повинуясь его сбивчивым инструкциям, приложили все возможные усилия, чтобы помочь ему. Теперь Эмек был в руках Вулкана. Либо он выдержит наковальню и сойдет с нее откованным заново, либо будет сокрушен. В любом случае, Ну'меан поместил сосуд в латунную внешнюю оболочку и прикрепил его магнитом к своему наручу. Устройство было маленьким, но не настолько тонким, чтобы он не мог применить сыворотку самостоятельно. Это будет сложно, и лучше было бы поручить дело апотекарию, однако этот вариант был более не приемлем.

– Сержант Ну'меан, – донеслось по коммлинку из длинного коридора, где братья Меркурион и Ган'дар охраняли ответвление, по которому Претор и его отряд двинулись к энергетическому центру.

– Докладывай, брат.

– Вижу контакты на сканерах. Быстро приближаются.

Ну'меан включил собственный биосканер, одно из устройств, встроенных в терминаторскую броню.

Он увидел несколько тепловых следов, далеких, но весьма реальных. По его расчетам, они приближались из отсека, который ранее был запечатан.

– Организовать защиту, – сказал он братьям Колоху и Ве'киту, стоящим рядом. – Удерживать позиции. Отступать только по моему приказу, – приказал он стоящим в авангарде.

Что-то не так, подумал он. Провидец был активен, и он ожидал атаки видениями и ментальными муками. Он ожидал услышать вопли умирающих, узреть горящие лица тысяч людей, которых он обрек на смерть. Но ничего не было, лишь терзающее чувство, что нечто не в порядке.

– Удерживать позиции, – повторил он, ощущая, как внутри усиливается чувство тревоги.

Храйдор что-то прошептал, но недостаточно громко, чтобы Тсу'ган услышал. Терминаторы двигались по последним нескольким коридорам в тесном строю, как древние романские легионеры. Некоторые воинские учения Терры глубоко проникли в культуру Ноктюрна. Отставал только Храйдор.

Они прошли мимо нескольких ответвлений, каждое из которых вело в другую часть корабля, каждое было темным и глухим, и все их надо было проверить и просканировать, прежде чем идти дальше.

Тсу'ган уже собирался отправить Претору беззвучное предупреждение о вызывающем беспокойство боевом брате, когда на него сошло мгновенное прозрение. Ноющая боль в затылке, зуд, который он ощущал шеей и плечами, незримое напряжение, которое пронизывало воздух, – ему это было знакомо. Он чувствовал это раньше. Наблюдатели. Наблюдатели в тенях.

Что-то двигалось, почти недосягаемое для чувств, во тьме. У Тсу'гана создалось впечатление, что оно едино с тенями, будто ночь, сливающаяся с ночью.

Силуэты, на которые он не обращал внимания ранее, не были галлюцинациями — они были реальны. Претор также видел и игнорировал не призраков во мраке, но нечто весьма осязаемое и очень опасное — достаточно опасное, чтобы обмануть авточувства Саламандр.

Предупреждение Тсу'гана опоздало — что-то обрушило на них свое воздействие, и удар наибольшей тяжести пришелся на Храйдора.

– Я вижу его! – закричал он, сломав боевой порядок отряда и с грохотом бросившись назад, туда, откуда они пришли. – Гримхильд... – он помахал воображаемому Космическому Волку через плечо, призывая следовать за собой, – Кракен... Бери топор и кровных братьев. Я держу его на прицеле!

Они так и не узнали, как долго несчастный Храйдор находился под незримым влиянием провидца.

Претор обернулся и увидел, как он исчезает в другой развилке, ведущей в неизвестную часть корабля.

– Брат! – крикнул он, но Храйдор пропал в собственной версии реальности.

До них донеслась громкая стрельба из штурмовой пушки, когда тот вступил в бой с воображаемой тварью из глубин.

Претор уже двинулся в путь.

– За ним.

– Куда он пошел? – спросил Тсу'ган.

– К своей смерти, если это продолжится. Мы здесь не одни.

Тсу'ган кивнул и последовал за сержантом.

Развилка, которую выбрал Храйдор, вела в длинный коридор. Когда ее достигли остальные, его еще было видно — он стрелял из штурмовой пушки очередями, прежде чем шумно побежать дальше.

– Я могу подстрелить его, например, выбить поршень из ноги,– Тсу'ган уже прицеливался. – Это его замедлит.

Претор покачал головой.

Снова послышался шум бегущих ног. На этот раз они все его услышали, так же, как и пронзительный крик, который как будто издавала стая механических птиц.

– Во имя Вулкана... – сержант нахмурился, пытаясь определить источник резкого звука, когда вдруг переборка захлопнулась, остановив их. Они потеряли Храйдора из виду, хотя Тсу'ган мог поклясться, что видел, как за миг до этого вокруг него сомкнулись тени, словно отделившиеся от самых стен.

– Удерживайте развилку, – приказал Претор Инвиктезу и Во'кару. Они тут же заняли позиции. Он повернулся к Тсу'гану. – Выбей ее, сейчас же!

Тсу'ган вогнал в металл цепной кулак, и каскад искр озарил коридор.

Потребовалось несколько минут, чтобы прорваться сквозь переборку.

Он первым выглянул на другую сторону.

– Ушел, – рыкнул Тсу'ган, но потом заметил следы крови на решетчатом полу. В коридоре был сводчатый потолок, усеянный трубами и узкими вертикальными воздуховодами. Цепи, свисавшие из темноты, слабо позвякивали. Претор и Тсу'ган руками расширяли прореху в переборке, пока та не увеличилась достаточно, чтобы они могли пролезть. На это тоже ушли драгоценные секунды.

Торопясь, они преодолели коридор еще за две минуты. Оставив остальных позади и приблизившись к тесному тупику, они нашли тело Храйдора.

Ксеносы быстро приближались, десяток за десятком.

Длинный коридор предоставил отряду Ну'меана неплохие условия для ведения огня, а потолок был достаточно прочным, чтобы можно было не беспокоиться насчет внезапного нападения сверху.

Если генокрады приближались только с кормы «Протея», они смогут их сдержать.

В нескольких метрах от двери крионического помещения был перекресток, откуда коридоры отходили влево и вправо. Здесь Ну'меан разместил Эмека, двух Огненных Драконов и встал сам.

Слева от него было помещение, где хранились спасительные капсулы. Атака из этого направления была маловероятна. Но если ксеносы явятся из правого коридора и одновременно из направленного к корме, битва наверняка будет гораздо короче. Он уже слышал их — стрекочущих, суетящихся, скачущих. Уже недолго.

Примерно пятьдесят метров отделяло их от братьев Меркуриона и Ган'дара у следующего ответвления. Еще где-то через сто метров длинный коридор оканчивался пятном тьмы, которое свет гало-фонарей уже не мог рассеять.

– Ждите, пока не сможете хорошо прицелиться, затем ведите огонь на подавление, чтобы замедлить их, – приказал Ну'меан по комм-связи. – Посмотрим, братья, сможем ли мы забить путь впереди трупами ксеносов.

Воинственное «есть», раздавшееся в унисон, сказало ему, что приказ был услышан и что Огненные Драконы приносят последние клятвы.

Дверь позади, где пребывала в частичной спячке его жертва, касалась спины Ну'меана и казалась горячей на ощупь.

"Все это ради возмездия..."

Ну'меан стиснул кулак, сокрушая сомнение. "Нет слишком высокой цены".

– Они идут!

Коридор впереди внезапно озарили вспышки грохочущих штурмболтеров.

Мельком, среди тел и выстрелов, Ну'меан видел, как взрываются беснующиеся ксеносы. Они и не думали отступать. Даже на расстоянии он заметил лихорадочное сияние в их глазах. Оно даровало тварям агрессию и целеустремленность. Ну'меан понял, почему они едва ощущали психические эманации провидца. Он стал частью корабля и распространил свою власть на его обитателей. Эльдар направлял свою силу через крадов, пробуждая и ведя их, заменив собой Разум Улья.

Болтерный огонь Ган’дара и Меркуриона длился еще несколько секунд, прежде чем они начали отходить назад. При этом они периодически выпускали очереди один за другим, так что залпы перекрывали друг друга.

Ну'меан практически не видел целые трупы среди крови и оторванных конечностей — таково было разрушение, учиненное их оружием.

– Боеприпасы на исходе, – предупредил Меркурион.

– Да, брат, – ответил Ган’дар.

Ну’меан двинулся было вперед, но дисциплина взяла верх, и он остановился. Вместо этого он заговорил в комм-линк.

– Отступайте. Вернитесь в строй, братья, – в тоне сержанта слышалась настойчивость, говорившая, что он знает, что к ним приближается.

Генокрады были повсюду — перебирались через мертвых, карабкались по стенам, полу и потолку. Такая ярость...

– Огонь Вулкана бьется... – начал Меркурион. Он поспешно вставлял в штурмболтер новую обойму, а Ган'дар прикрывал его, когда один крад подобрался достаточно близко, чтобы содрать с него половину шлема вместе с кожей лица. Брат Меркурион пошатнулся и выстрелил еще несколько раз из штурмболтера, прежде чем второй ксенос пробил дыру у него в груди. Третий прыгнул ему на спину. Затем они облепили его, и Огненный Дракон исчез под грудой тварей.

– Вернитесь в строй! Вернитесь в строй!

Но мольбы Ну’меана были напрасны.

Несколькими мгновениями позже пал и Ган'дар. Генокрады окружили его, и не было надежды, что он выстоит дольше. Его штурмболтер освещал коридор еще шесть секунд, прежде чем замолкнуть.

Ну'меан сдерживал гнев, не желая, чтоб тот заставил его броситься в набегающую волну крадов навстречу смерти и тщетной славе.

– Брат Колох.

Огненный Дракон с тяжелым огнеметом выступил вперед. Ну'меан глухо произнес:

– Сожги это.

Храйдора разрубили на части. Цепные зубья усеяли шрамами его броню. Самые глубокие разрезы приходились на наиболее уязвимые сочленения. Терминаторская броня была серьезно повреждена, следы огня говорили о том, что в него стреляли плазмой с близкого расстояния. Участки частично расплавившегося керамита, оставившие зияющие каверны в иссеченной плоти Храйдора, были следом воздействия мельты. Убийцы набросились на него со всех сторон и разорвали его, кусок за куском. Все вокруг жуткой сцены было окрашено кровью, которая отсвечивала темным, будто внутренности, цветом в резком свете гало-фонарей.

В конце следующего коридора, у развилки, издевательски позировала одинокая фигура. Она была облачена в архаичный силовой доспех, темный, как сумерки, или даже темнее — сложно было точно сказать. Боевой шлем, которому придали облик какого-то воющего демона, чья грубо высеченная ротовая решетка застыла в немом вопле, выглядел вытянутым, почти как голова птицы, и птичьими же казались его когтистые стопы и перчатки. Склонив голову набок, отвратительная тварь начала издавать щелкающие звуки. Ее движения были странными, несколько синкопированными, и когтистая стопа скрежетала по металлу в такт.

Рот Тсу'гана свело в оскале, который скрыл шлем.

– Раптор...

Затем он очертя голову ринулся вперед по коридору под рев штурмболтера.

Крича птичьим, механизированным, однотонным голосом, раптор взлетел в воздух, тяжело хрипящие двигатели на спине закашляли клубами дыма и пламени.

Тсу'ган выругался. Он промахнулся.

Над ними громко зазвенели цепи и трубы. Тсу'ган выстрелил в темноту под сводом, где, как ему показалось, он заметил движение.

Жестокий смех, похожий на карканье стервятника, источник которого нельзя было отследить, был ответом на его промах. Затем раздался еще один взрыв птичьих воплей, синтезированных вокс-решеткой шлема.

– Предатели-хаоситы! – прорычал Тсу'ган Претору, скашивая звенья цепей следующим залпом. Они посыпались на его броню, будто железный дождь.

Ответ сержанта отрезало переборкой, рухнувшей между ними. Попался.

Тсу'ган изрыгнул еще одно проклятье, когда несколько силуэтов в доспехах, сородичи первого раптора, обрушились сверху на крыльях-лезвиях. Падая вниз, они как будто вытекали из теней и лишь в последний момент включали прыжковые ранцы, чтобы прервать полет.

Воздух наполнил озоновый запах мельты и зловоние окровавленных, смазанных маслом зубьев цепей. Клинки уже гудели, рычали в поисках добычи.

– Вы так легко меня не убьете, отродья ада, – поклялся он, пытаясь оттеснить прочь другие ощущения, давящие на край сознания – медную вонь, серную поволоку...

Эти враги были настоящими. Повелители Ночи — насаждающие террор трусы, недостойные имени Астартес даже в те времена, когда они были верны Трону.

Рапторы были стайными хищниками, и он попал в их ловушку. Клинки рванулись к нему. У Тсу'гана едва было время увидеть их, не говоря о том, чтоб защититься.

Претору потребовалось три удара громовым молотом, чтобы выбить дверь и, со скрежетом сорвав ее с креплений, на полной скорости швырнуть в коридор. Как и большинство сынов Вулкана, он обладал огромной силой, но даже среди Огнерожденных Претор славился невероятными подвигами. Ведомый же яростью и решимостью, он становился одним из самых могучих воинов.

Ближайший раптор такого не ожидал. Шесть тысяч килограммов металла в полметра толщиной врезались в предателя и практически разрубили его пополам. Из-под подобного черепу лицевого щитка вырвался предсмертный хрип.

Тсу'ган вовремя увидел импровизированный снаряд и рванулся в сторону, однако в полете дверь все равно задела переднюю часть его нагрудника и оставила вмятину на керамите. Повреждения, нанесенные его броне цепными клинками, были незначительными. Огненный Дракон воспользовался преимуществом перед изумленными противниками — хотя замешательство длилось всего несколько секунд — чтобы выпотрошить одного из них выстрелом из штурмболтера в упор.

Стиснув наплечник раптора кулаком, он вогнал ствол тому прямо в живот и надавил на спуск. Тсу'ган отшвырнул труп прочь, тогда как еще один попытался взлететь, чтобы занять более удобную позицию. Он уже выгнулся, чтобы прицелиться из плазмагана, когда Тсу'ган протянул руку и схватил его за лодыжку. Он швырнул предателя наземь, не приложив к этому особых усилий. Цепляясь когтями за пол в поисках опоры, тот отлетел прямо к Претору. Сержант обезглавил тварь краем штормового щита.

– Узрите гнев Вулкана! – взревел он, отшвыривая в сторону еще одного раптора, который прыгнул на него, намереваясь вцепиться.

Теперь Тсу'гана не стесняла толпа, и он стрелял налево и направо выверенными залпами. На ретинальном дисплее вспыхнули предупреждающие значки – пики интенсивного термического воздействия. Мельта-стрелок увернулся от первой очереди, выпустив небольшую реактивную струю из прыжкового ранца, чтобы остаться в воздухе, но затем Претор атаковал исподтишка и впечатал его в стену.

К этому времени с опорного пункта вызвали Во’кара и Инвиктеза, которые аккуратно всаживали очереди в гущу рукопашной из конца коридора.

Умирая, рапторы дергались и дрожали, будто странные металлические куклы.

В схватке лицом к лицу с полным отделением терминаторов у них не было шансов на победу. Коварная засада обернулась горьким, безнадежным поражением пред мощью Огненных Драконов.

Предателей осталось всего четверо. Саламандры наступали. Двое, испуская пылающие струи из прыжковых ранцев, попытались взлететь к своду. Огонь штурмболтеров — концентрированный, на малой дистанции — разорвал их броню, будто жесть.

Третий кинулся на Претора, но его цепной клинок не выдержал столкновения с прочной броней сержанта. Сломанные металлические зубья посыпались на пол, а вскоре к ним присоединился изломанный труп раптора.

Тсу'ган оказался лицом к лицу с единственным выжившим, предводителем рапторов, что носил вытянутую маску демона. Тот склонил голову, содрогнулся всем телом, и пучок проводов, торчащих у его шеи, заискрился. Затем это гнусное птицеподобное создание заверещало на него. Насмешка заставила Тсу'гана замахнуться — ему хотелось ощутить, как плоть и кости твари размелются лезвиями цепного кулака — но вожак Рапторов рассчитывал именно на это и избежал удара, подхватив при этом мельтаган павшего сородича.

Выглядело это, будто существо собиралось обратить оружие против Огненного Дракона — пока оно не включило прыжковые двигатели и взмыло к своду потолка, на ходу прожгло металлическое покрытие, создав себе таким образом путь для побега. Массивная фигура Тсу’гана не давала другим хорошо прицелиться, и снаряды штурмболтеров без всякого вреда для раптора обрушились на трубы наверху. Затем Огненные Драконы вновь остались одни.

– Повелители Ночи, – сплюнул Тсу'ган. – Малодушные отродья и растлители. Что они делают на борту «Протея»?

Претор не отвечал. Он слушал комм-линк.

– Ну'меан в беде, – сказал он, закончив. – Предателям придется подождать...

Тсу'ган ощетинился.

– Месть за Храйдора!

– Придется подождать, – твердо повторил Претор. – Мы нужны нашим братьям, тем, что еще живут и дышат, чтобы пробиться к энергетическому центру.

Они уже собирались вернуться по своим следам, когда коридор сотрясло взрывом, настолько громким, что он срезонировал в броне Тсу'гана. Посыпались крупные обломки металлического мусора. Впереди взвился черный клуб пыли и пламени.

Претор пристально вгляделся в дым и завалы, отсеивая помехи, возникшие в результате взрыва, и что-то пробормотал. Остальные члены отряда заняли боевые позиции, ожидая очередного нападения. Сержант считал показания сканера на ретинальном дисплее. Сделав это несколько раз, он выругался, изрыгнув старое ноктюрнское проклятье.

– Брат-сержант? – спросил Во'кар.

– Путь назад закрыт.

– Господин?

Претор закричал на Во'кара, и от ярости горящие угли его глаз вспыхнули ярким пламенем.

– Мы не можем идти дальше, брат! Предатели обрушили коридор. И если мы не найдем другого пути к энергетическому центру, то Ну'меан и его отделение погибнут!

Передышка не могла длиться долго. Очистительное пламя тяжелого огнемета брата Колоха хорошо выполняло свою работу. Испепеленные тела генокрадов усыпали коридор впереди, но их наступало больше, гораздо больше.

Через наушник комм-связи Ну'меан слушал мрачный доклад Претора. Разговор происходил в несколько коротких фраз с одной стороны.

– Понимаю, брат.

– И не пытайся. Попытка пробиться займет слишком много времени.

– Другой маршрут? Такого, чтоб ты добрался сюда достаточно быстро, здесь нет.

– Ты должен. Я могу эвакуировать брата Эмека со скитальца. Его жизнь — единственная, которую ты сейчас можешь спасти.

– Во имя Вулкана, – эхом прошептал Ну'меан последнюю передачу, уже оборвав связь.

Он проверил биосканер на ретинальном дисплее, посмотрел на смертоносный сосуд с ядом, прикрепленный магнитом к его броне. Враг был в считанных метрах. Он должен убить его. В любых других обстоятельствах сержант Огненных Драконов должен быть в состоянии его убить.

Шум во мраке впереди становился все громче.

Скоро все закончится.

Действуй!

Ну'меан сказал брату Ве'киту:

– Доставь апотекария к спасительным капсулам. Убедись, что он на верном пути, и возвращайся обратно в строй. Перед тем, как все закончится, мне понадобишься ты и брат Колох.

Это было рискованно. Поместить Эмека в одну из капсул, возможно, не функционирующую, при том, что нельзя было гарантировать его спасение, когда он окажется дрейфующим в пустоте. И с такими ранениями… Это был единственный вариант. Ну'меан знал, что шансов у него немного.

Ве'кит ушел, забрав с собой ослабевшего, почти впавшего в кому апотекария.

Ну'меан положил руку в латной перчатке на наплечник Колоха.

– Ничто не должно пройти, брат.

Колох кивнул. Судя по звукам, крады приближались. В темноте впереди можно было различить их неясные силуэты. Ну'меан повернулся и приблизился к двери-переборке, готовый вот-вот произнести коды активации.

– Закройте ее за мной, – тихо сказал он. – И не открывайте. Что бы ни случилось.

– Во имя Вулкана, – нараспев произнес Колох.

– Всегда за Вулкана… – ответил Ну'меан. Стрекотание приближающихся тварей бурно нарастало. Он открыл дверь и вошел в криокамеру.

Как только он переступил порог, и дверь наглухо закрылась за ним, ударила дуговая молния. Поначалу боль была притупленной, затем усилилась, став куда более настойчивой и жгучей, и каждый шаг давался Ну'меану с мучительным трудом.

Крест Терминатора наделял его некоторой защитой, но лишь благодаря твердой воле, присущей Саламандрам, он продолжал двигаться по окутанному туманом полу.

По его броне как будто пробежали добела раскаленные пальцы — психическая молния выискивала открытую плоть и уязвимые места. Сочленения некогда непробиваемого доспеха Ну'меана начали постепенно давать слабину.

Через треск энергии он расслышал доносящийся снаружи шум битвы. Выстрелы болтеров и залпы огнемета сливались с боевыми кличами его братьев и визгом ксеносов. Подходящий реквием для их последней битвы в этом адском месте. Это не был корабль, который он помнил. Эта мерзость более не была «Протеем». Здесь продолжали жить лишь призраки, которых лучше было забыть. Ну'меан понял это слишком поздно, но теперь он, по крайней мере, должен был завершить свою миссию.

В считанных шагах от криокамеры он увидел оцепенелого и, как всегда, безмятежного провидца. При взгляде на чужака никто бы не догадался, что за хаос царит в его разуме, сражающемся с пришельцем, явившимся его убить.

«И все же я убью тебя», – поклялся Ну'меан.

Когда психическая молния ослабела, на смену ей вернулись кошмары и ментальные муки. Лица, прогнившие и иссушенные разложением, пристально воззрились на него обвиняющими глазами. Внезапно появились сотни их, заградивших путь к криокамере, вонзающих мертвецкие когти в сержанта Огненных Драконов. Сервы, члены команды, жрецы-клеймители и даже товарищи-космодесантники удерживали Ну'меана на расстоянии своим гневом и его чувством вины.

Ну'меан заскрипел зубами. Тело невыносимо болело, как будто кто-то обнажил его нервные окончания и испепелял их одно за другим. Он не мог видеть консоль сквозь толпу призраков, однако чувствовал ее. Она все еще была готова принять в себя смертоносную сыворотку.

Провидец удвоил старания, посылая в Саламандру все новые трещащие дуговые молнии. Ну'меан кричал при каждом новом ударе, и плоть его слезала с костей. Перчатки окутало пламя, но сквозь кровавую дымку он достаточно хорошо видел свою цель.

– Я — твоя смерть... – прохрипел он и вогнал сосуд в круглое гнездо. Тот быстро опустел — токсин проник в механизм, будто голодный паразит. В тот же миг провидец содрогнулся в конвульсиях. Судороги выглядели неестественными в сочетании со спокойным выражением лица. Через несколько секунд он затих.

За дверью давно уже затихла битва. Генокрады не смогли прорваться и закончили тем, что скребли когтями твердую обшивку, пока им это не наскучило, после чего двинулись дальше.

Ну'меан терял сознание. Откуда-то глубоко снизу доносился грохот кузни, звук наковальни, которой касается молот.

Скоро я буду там, подумал он. Скоро я присоединюсь к вам всем, братья мои.

Тсу’ган молча прижимал руки к своим ноющим ранам, стоя пристегнутым в Санктуарине «Неумолимого».

В отсеке, где находились воины, царило подавленное настроение. Не менее шести Огненных Драконов погибли, пытаясь свершить столетнее воздаяние. Почему-то он чувствовал, что чаши весов не уравновешены.

Он жаждал пламени солиториума, жара, который бы очистил его от боли и бессильной ярости, затаившейся внутри. Голос Волкейна, пилота, прервал его мрачные раздумья.

Покинув останки «Протея» и вернувшись на ангарную палубу «Глориона» по другому маршруту, они попытались восстановить связь с Ну'меаном. Без толку. Апотекарий Эмек все же мог еще быть жив, поэтому они тщательно прочесали пространство космоса вблизи того места, откуда выбросило его спасительную капсулу.

Сейчас, два часа спустя, они нашли его.

– Экстренная руна идентификации соответствует сигнатуре «Протея», – голос брата Волкейна звучал неровно, искаженный комм-линком.

Претор заговорил в приемное устройство у переборки:

– Проведи биосканирование и подведи нас ближе.

Прежде чем Волкейн ответил, прошла почти минута.

– Есть жизненные показатели.

Тсу’ган увидел, что Претор на миг прикрыл глаза. Как будто с его плеч сняли груз.

– Сколько до него? – спросил он пилота.

– Примерно три минуты семнадцать секунд, господин.

– Верни нам нашего брата, Волкейн. Верни его в кузню.

– Во имя Вулкана.

– Во имя Вулкана, – ответил Претор, прерывая связь. Повернувшись, он встретился взглядом с Тсу'ганом. Легкий кивок сержанта сказал Огненному Дракону все, что ему нужно было знать.

Эмек, по крайней мере, выжил. Когда его извлекли из спасительной капсулы, он лежал ничком в медиконтейнере, прикрепленный к полу, будто какой-то груз. Лицо апотекария и большая часть его левого бока сильно пострадали. Тсу'ган пожалел о том, как сказал Эмеку, что однажды тот сломается. Он не хотел, чтоб эти слова оказались пророческими.

Претор внимательно наблюдал за ним. Глаза сержанта, не скрытые шлемом, горели огнем, не уступая ярости самого Тсу'гана.

Так много смертей во имя чего-то столь бесплодного и преходящего... Месть — блюдо, которое не насыщает; она оставляет тебя холодным и пустым. Да, жажда мести все еще горела в Тсу'гане всепоглощающим пламенем. В тот момент она пылала в них всех.

Их боль получила имя. Тсу'ган знал это имя, и не было нужды его произносить. ''Повелители Ночи.''
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Саламандры]]
[[Категория:Ник Кайм / Nick Kyme]]

Страх во плоти / Fear Itself (рассказ)

2019-10-17T19:17:56Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover11.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джульет Маккена / Juliet E. McKenna
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Свет в подвале, где они разместили медицинскую станцию, был слишком ярким, чтобы спать. Катмос все же рухнул на свободный матрас и закрыл глаза. Отдых был необходим, чтобы он мог выполнять свои обязанности, когда появится новая партия раненых. Конечно, флуоресцентные полосы мешали бы меньше, если бы он повернулся лицом к стене, но Катмос больше не хотел оставлять спину незащищенной — так же, как и отстегивать лазпистолет.

Он согнул руку, прикрыл ею глаза. Если он и не заснет, то хотя бы отдохнет от придушенных стонов, от зловония крови, приглушенного запахом антисептика. Если бы он был на Альнавике, то, глядя вверх, увидел бы холодные голубые небеса вместо грязного рокрита. Там, на севере, Мраморные горы удерживали собою всесокрушающие ледники, простирающиеся по всему горизонту. А на юге глухие хвойные леса окутывали долины, спускающиеся вниз по прибрежной равнине, к усеянному айсбергами Разбитому морю.

Катмос чувствовал в руках вес модифицированного длинноствольного болтера, а холодное кольцо оптического прицела едва касалось века. Он осмотрел обнаженные пласты породы над широкой раной каменоломни. Даже в этом холодном воздухе человек покрывался потом, сражаясь с машинами, резавшими белый камень подобно силовым когтям, проходящим сквозь орочий доспех. На запах приходили проснувшиеся по весне мраморные медведи. Вдвое выше человека и вшестеро тяжелее, они были покрыты белым мехом, пронизанным серыми прядями, чтобы их сложнее было увидеть среди голых скал. Несмотря на размер, медведи были скрытны, и после спячки ими управлял неутолимый голод. Длинные когти могли выпотрошить человека, прорвав кольчужное рабочее облачение. Катмос был здесь, чтобы противостоять зверям.

Он мог бы мысленно вернуться к дому, который больше никогда не увидит, но его слух все еще был обращен к станции помощи. К нему торопливо направлялись мягкие шаги. Это не очередное нападение. Он бы услышал, как стреляют лазерные пушки, установленные на огневых позициях. Что-то другое.

– Доктор!

Какой-то раненый забормотал, услышав настойчивый шепот.

– Лучше б это было что хорошее, кальмаросос, а то я оттопчу тебе щупальца, – прорычал Катмос.

Матэйн подавил смешок. Катмос убрал руку с глаз, довольный, что молодой санитар наконец-то научился понимать шутку.

– Комиссар Тирзат прибыл с отрядом кадетов, – Матэйн дернул головой по направлению к лестнице у входа, и в бионическом правом глазу полыхнул резкий свет. От спазма мускулов застучали друг о друга аугметические пальцы на его руке-протезе.

Он нервничал. Стоило ли удивляться. Катмос не помнил этого конкретного комиссара, но знал, что это за порода. Он встал на ноги, сорвал испачканную медтунику, прикрывающую крапчато-серую униформу.

– Я проверю, чтоб все было в порядке.

Он направился к кладовке в задней части подвала, которую вытребовал для отряда медицинской поддержки. Два младших хирурга, Этрик и Тинд, храпели на полу, выбившись из сил. Ассистент Этрика, Хаукс, устало открывал упаковку с рационом. Катмос взял свой инфопланшет и тихо прикрыл дверь.

Повернувшись, он увидел в противоположной комнате гвардейца, который запихивал лазганные батареи на стеллаж для подзарядки. Руки солдата тряслись. Он уронил одну батарею и, выругавшись, наклонился, чтобы подобрать.

– Не бери ее, – Катмос шагнул вперед. – Оболочка треснула.

Меньше всего им надо, чтобы солдат ранило взрывом собственного оружия.

Молодой гвардеец тупо посмотрел на него и моргнул, будто только что проснулся.

– Извините, сэр.

Теперь Катмос узнал его. Отряд поддержки, которым командовал полевой хирург, ранее был прикреплен к роте капитана Слейта.

– Тебя зовут Ньял, так?

– Да, сэр, – лицо Ньяла выглядело ослабевшим от страха. – Что будет, если тираниды вернутся, сэр?

– Будем драться, – уверенно сказал Катмос.

Пустоглазое лицо Ньяла исказилось.

– Сегодня мы убивали их сотнями, а они все идут, – он бросил взгляд на заряжающиеся боеприпасы к лазганам. – Что, если они отрежут энергию? А что будет, когда кончатся снаряды к тяжелым болтерам и мортирам? Их-то перезарядить нельзя. «Часовые»…

– К нам идет помощь, – заверил его Катмос. – Приехал комиссар со своим отрядом.

– Ох, – вид Ньяла не выказывал особого облегчения.

Внезапно стены узкого коридора как будто навалились на Катмоса. Он не мог больше сидеть в этом душном подвале, пока не подышит свежим воздухом.

– Тебе нужно набрать еще батарей? – он кивнул на пустые места в стеллаже.

– Да, сэр, – Ньял расправил плечи.

– Тогда пошли, – Катмос направился вверх по лестнице в задней части огневого сооружения. Сапоги гремели о недавно установленный металл, и звук эхом отдавался от более старых каменных стен.

Ньял поспешил на средний ярус круглой башни, а Катмос вышел на огороженный перилами балкон. Над головой гудели готовые к бою лазерные пушки. Он окинул взглядом двор крепости, выстроенной в форме шестиугольной звезды — наследия континентальных войн, произошедших за век до того, как победители добились для Шерторы преимуществ, которые давал Империум.

Где-то в тридцати метрах отсюда на каждом бастионе стояли тяжелые болтеры, и обслуживавшие их команды были готовы в любой момент взяться за дело. Внизу, во дворе, отдыхали гвардейцы — потрепанные взводы капитана Слейта и жалкие остатки роты капитана Келло.

Катмос взглянул на инфопланшет. В общей сложности пятьдесят шесть убитых и раненых. Рота Слейта понесла тяжелые потери, при том, что находилась внутри крепости. Людей Келло застали врасплох снаружи, поэтому более чем половина из них пала жертвой тиранидских зубов, когтей и мерзких биоорудий. Только отважная атака капитана Слейта позволила выжившим отступить к воротам.

Хирург посмотрел поверх внешней стены, туда, где после заката еще светилось небо за мостом, для защиты которого была выстроена крепость. Эти солдаты и вообразить не могли столь страшного врага, как тираниды. Он пристально рассматривал неподвижных павших «Часовых». Они храбро сражались, прикрывая отступление капитана Келло, огнеметом и автопушкой истребляя бесчисленное множество тварей. До тех пор, пока их не одолели числом, а боеприпасы иссякли. Ведь тираниды могли пожертвовать сотней отродий, чтобы убить одного-единственного гвардейца.

Еще вчера Катмос наслаждался этим новым миром, очарованный благовонными лесами Шерторы. Капитан Слейт ожидал легкого задания в виде тренировки сил планетарной обороны. Незадолго до рассвета пришел приказ удерживать этот переход через реку, и они поспешили к крепости в форме звезды.

– Сэр? – его ассистент, Матэйн, появился на лестнице.

– Иду, – Катмос пошел вниз.

– Кто тут командует? – посреди подвала стоял комиссар, бросая вокруг свирепые взгляды.

– Вокс-сержант Биньям, пожалуйста, сообщите лейтенанту Джептаду, что прибыло подкрепление, – спокойно сказал Катмос.

Дюжий вокс-сержант кивнул, его покрытое шрамами лицо было непроницаемо. Распихав кадетов, столпившихся на ступенях, он направился на самую верхнюю обзорную платформу.

– А ты кто? – акцент Тирзата принадлежал уроженцу побережья, вроде Матэйна. Насмешка в его голосе выдавала пренебрежение, которое жители берегов испытывали к любому, кто не преодолевал опасности гибельных штормов и айсбергов, чтобы отбить блеск-рыбу у китов-кораблекрушителей и спрутов-убийц.

– Полевой хирург Катмос из Девятнадцатого полка «Альба Мармореа», – надев островерхую шапочку, он улыбнулся комиссару.

Опрятные складки на кителе этого человека намекали, что он настаивает на соблюдении правил ношения униформы. Несмотря на тепло и влажность вечернего воздуха, он носил плащ из меха мраморного медведя, который любили в генеральном штабе. С другой стороны, эмалевые петличные знаки на вороте Тирзата показывали, что он активно участвовал в самых опасных кампаниях полка, включая кровавую баню на Нартиле III.

– Капитан Слейт? – Тирзат окинул взглядом раненых солдат.

– Он умер сегодня днем. Жуки-точильщики.

Воспоминание вызвало у Катмоса тошноту — как он вскрывал гноящиеся каналы, проделанные жуками, пытаясь наколоть их на электроскальпель, прежде чем они изрежут какой-либо жизненно важный орган. Он оказался слишком медленным. А их было слишком много.

– Жуки-точильщики! – набросился комиссар на распахнувших глаза кадетов. – Плотоядные черви, которые лезут по вашим нервным волокнам, чтобы сожрать мозг. Личинки-смертоплюи, плавящие вашу броню. Семена-душители, прорастающие шипами и рвущие человека на куски, прежде чем он успеет сделать пару шагов. Не дрогните! Пусть этот человек — ваш закадычный друг, ваш брат. Пусть он даже спас вам жизнь десять раз подряд. Оставьте его, не бросив и второго взгляда! Вы не должны потерпеть поражение. Этот враг не отступит – гаунты, пожиратели, потрошители, какое бы то ни было злобное извращение из плоти и кости, которое пошлют тираниды. Если эта пакость хотя бы одним пальцем зацепится за этот мир, то все живое обречено, – широким жестом Тирзат охватил всю Шертору — мягкую, цветущую, плодородную — от полюса до полюса.

– Разум Улья жаждет полного уничтожения человечества! – рявкнул комиссар на кадетов. – Тираниды убьют каждого мужчину, женщину, ребенка, животное, вплоть до мышей-прыгунов, прячущихся в канавах. Они бесстрашны, безжалостны, неумолимы. Их растения-сосальщики погубят каждое дерево, каждый куст, каждую былинку. Они не остановятся, пока самый последний клочок биомассы не растворится в прудах из живой кислоты. Если вы потерпите поражение, ваша смерть будет предельным предательством, ибо будет питать отвратительное чудовище, породившее их.

Даже под резким флуоресцентным освещением Катмос видел, что кадеты побледнели. Чему бы их не учили на лектоммах в схола прогениум, теперь перед ними была убийственная истина битвы.

– Поэтому мы не потерпим поражения, – прорычал Тирзат. – Вы займете это огневое сооружение и будете сбивать споры тиранидов, прежде чем они изрыгнут свой яд в воздух. Вы уничтожите тиранидские коконы, чтобы не было больше извращенных зверей, загрязняющих планету. Вы истребите этих тварей прямо здесь. Мы защитим этот агромир во имя Империума, во имя вечной славы Бога-Императора. Считайте, что ваша жизнь завершилась достойно, если она стала платой за выполнение долга!

Раненый, лежащий на сенсорном покрывале, простонал:

– Нет!

Комиссар угрожающе наклонился над ним с плазменным пистолетом в руке.

– Что ты сказал?

– Только не снова, – человек попытался прикрыть лицо. Зловонный гной выступил сквозь повязки на руках — открылись раны от плотоядных червей.

– Ты отказываешься нести службу? – плазма-пистолет взвыл в руке Тирзата. – Ты знаешь, каково наказание за трусость?

– Только в бою, лицом к лицу с врагом. А он лежит на матрасе медицинской станции, – Катмос шагнул вперед, оказавшись так близко, что Тирзат от удивления отступил. – Судите его по поступкам. Его ранили, когда он сражался, пытаясь спасти капитана Слейта. Теперь, когда тиранидские яды отравляют его кровь и мозг, нельзя искать трусость в его бреду.

– Посмотрим, – прошипел Тирзат. – С дороги, хирург!

Комиссар взмахнул пистолетом, и Катмосу ничего не оставалось, как отойти в сторону.

Склонившийся над раненым Матэйн поднял взгляд.

– Извините, сэр, – тихими, как всегда, шагами, он незамеченным подобрался за спину Катмосу. – Он без сознания.

– Ты еще кто? – потребовал ответа Тирзат.

Не желая, чтобы его подчиненный испытал гнев комиссара, Катмос ответил за него:

– Капрал Матэйн. Он так отличился на медицинской службе, что Оффицио Медика было особенно заинтересовано в его восстановлении после Нартила III.

– Я просто выполнял свой долг, как и весь мой отряд, Каменные Медведи, до последнего человека, – с кривой, смущенной улыбкой Матэйн процитировал девиз «Альба Мармореа». – Никогда не подводили.

Катмос увидел, как бледные волчьи глаза Тирзата осматривают аугметику молодого человека и Багровый Медальон, приколотый к его воротнику. Он только надеялся, что комиссар не заметит поблескивающую иглу шприца, все еще торчащую из медипласового большого пальца Матэйна.

Тут, к счастью, на лестнице зазвучали голоса.

– Комиссар? Я — лейтенант Джептад, – решительно отсалютовал молодой офицер.

Катмос отступил назад и сделал Матэйну жест, чтоб тот сделал то же самое. Он сделал в уме пометку, чтобы изменить медикаменты, выдаваемые пациенту, после транквиллиума, который ввел ему санитар.

– Давайте я покажу вам расположение наших войск, сэр, и ознакомлю с результатами последней атаки тиранидов, – сказал Джептад с просящей ноткой в голосе.

Катмос занял себя тем, что начал менять повязки раненого.

– Вокс-сержант, сообщи Главному штабу, что мы здесь, – Тирзат явно не был впечатлен. – Я сделаю полный доклад попозже.

– Сейчас, комиссар, – незамедлительно ответил Биньям.

По пути к лестнице Тирзат остановился, чтобы бросить взгляд на плотно сложенного мужчину.

– Твоя репутация бежит впереди тебя, вокс-сержант.

Биньям посмотрел комиссару прямо в глаза.

– Аргин Прайм, сэр?

Тирзат даже не моргнул.

– И он, и другое.

Он еще мгновение не отводил глаз от Биньяма, а затем повернулся к лейтенанту Джептаду.

– Покажите мне зону обстрела ваших оборонительных лазеров и рельеф местности.

Отбросив пинком изъеденный кислотой нагрудник бронежилета, он зашагал к лестнице. За ним последовали лейтенант и все кадеты.

Катмос проверил, крепко ли спит пациент. Биньям подошел к нему вместо того, чтобы направиться к вокс-кастеру в углу.

– Как думаешь, он считает себя Каменным Медведем? – поинтересовался он.

– Мне не кажется, что он любит прозвища, – ответил Катмос, хотя и предполагал, что кадеты наверняка придумали имена, которыми называют Тирзата у него за спиной.

– Ты был на Аргине Прайм? – спросил Матэйн с благоговением.

– Он прикалывает Хонорифику Империалис, только когда есть проблемы с командованием полка, – Катмос осмотрел разноцветные сигнальные огоньки в углу сенсорного покрывала. Пульс, содержание кислорода в крови и давление раненого были на удовлетворительном уровне.

– Мы там оба были. Не о чем особо рассказывать, – отрезал Биньям.

Катмос видел, что Матэйну все же отчаянно хочется спросить. К счастью, он этого не сделал. Катмосу не хотелось заново переживать ту кампанию против орков. Тогда он и Биньям оказались единственными двумя выжившими из целой роты. Солдаты «Альба Мармореа» всегда хвастались, что Альнавик отдал Империуму гораздо больше, чем принял от него. В системе Аргин так и произошло.

– А как там лейтенант? – понизив голос, спросил Катмос. Джептад должен был учиться у капитана Слейта, а не заменить его через три дня после высадки на планету.

Но вселенная несправедлива, и ей все равно. Это знал каждый ребенок на Альнавике.

Биньям снова пожал плечами.

– Справляется вполне прилично для долинного щенка, – как и Катмос, он вырос на каменоломнях Мраморных гор. – Пока нервы выдерживают.

Он испытующе посмотрел на Катмоса:

– А что насчет тех парней, которых ты зашиваешь и высылаешь прочь?

Хирург знал, что тот имеет в виду. Они не могли позволить себе терять людей из-за боевого шока, только не сейчас и не здесь. Не говоря уже о том, что комиссар Тирзат казнил людей, которых обвинял в трусости. Чтобы был хоть какой-то шанс противостоять тиранидам, каждый человек должен был держать оборону или умереть при этом ради всех остальных. То, что говорил Тирзат, было жестокой правдой. Но что толку от правды, если она только приводит в уныние и без того утративших боевой дух людей? Страх может быть так же заразен, как волдырная оспа. Если он укоренится, то уничтожит их так же действенно и быстро, как любой тиранидский рой.

Катмос уже раздумывал насчет этого.

– Бин, когда инженеры переделывали это место, они свалили сюда каждый вокс, пикт и инфопланшет, который сломали. Ты можешь набрать деталей, которые нужны, чтобы сделать звездолов?

– Звездолов? – поднял голову Биньям. – Где твоя каска? Что тебя стукнуло по голове и насколько сильно?

Катмос улыбнулся.

– Просто сделай одолжение старому товарищу.

Биньям поджал губы.

– Хорошо, я попробую, только чтоб посмотреть, зачем он тебе понадобился. Как только сделаю доклад, – он направился к вокс-устройству, ступая удивительно легко для такого большого человека.

– Звездолов? – Матэйн был озадачен.

– У меня есть идея. Она может не сработать, даже если Биньяму удастся сделать эту штуку, – уклончиво сказал Катмос. – А теперь давай посмотрим, кто к утру будет в состоянии держать лазган.

Ему не надо было говорить Матэйну, что им понадобятся все имеющиеся матрасы для тех, кто будет ранен во время следующей атаки тиранидов.

Полевой хирург заворачивал последнего умершего за ночь в спальный мешок, когда с лестницы в подвал пролились лучи рассвета.

– Эйлур? – Биньям отогнул складку, закрывающую лицо мертвеца. – Он обещал Тремарку свою медвежью шкуру.

Плечи униформы самого Биньяма были покрыты полосками медвежьего меха.

– Тремарк тут, – Катмос кивнул на другой спеленатый труп. – Помоги мне затащить их наверх.

– А эти блюющие кадеты немного поработать не могут? – Биньям все же ухватился за ноги мертвеца.

Выйдя во внутренний двор крепости планетарной обороны, Катмос заморгал от усиливающегося солнечного света.

– Куда?

– Вот сюда, – Биньям кивком указал на второпях вырытую траншею, возле которой стопками лежали плиты мостовой.

Туда сбрасывали мертвецов, сняв предварительно оружие и снаряжение. Гвардеец обрызгал трупы прометием и поджег их при помощи огнемета.

Катмос ощутил ком в горле, но это был единственный способ избавиться от зарывающихся внутрь тел тиранидских организмов. Он посмотрел на другие ямы, накрытые растянутой на колышках палаточной тканью.

– Это не поднимает боевой дух.

Биньям хмуро ответил:

– Может, лучше пусть парни смотрят, как их мертвые дружки дергаются и лопаются, и наружу высыпаются ядовитые личинки?

Катмос глянул в сторону внешней стены. Солдаты, получившие вчера легкие ранения, которых они с Матэйном уже выписали, вооружались, чтобы присоединиться к своим товарищам. Гвардейцы, которые невредимыми пережили первую атаку, стояли на укреплениях, готовые к бою. Лейтенант Джептад совещался с караульными.

– Противника еще не видно? – Катмос недоумевал, как долго еще придется ждать.

Биньям кивнул в направлении севера.

– В воксе болтают, что их основные силы ударили по городу Йота. Если какая-то вонь и говорит им, что у их одноройников здесь проблемы, то ее уносит в море.

– А как там другие наши позиции?

Это была одна из восемнадцати крепостей, кольцом окружающих единственный крупный город на континенте. Катмос понимал, что солдаты из рот, которые направили удерживать крепости, сейчас вовсе не смеялись и передавали друг другу палочки лхо.

Биньям покачал головой.

– Некоторые исчезли из вокс-сети...

Его прервали крики с укреплений. Катмос увидел, как лейтенант Джептад поднял руку к уху, прислушиваясь к микробусине.

– Они идут, – выдохнул вокс-сержант.

Гвардейцы на стенах столпились рядом с тяжелыми болтерами. Орудия с хриплым кашлем извергали смертоносные взрывчатые снаряды, пропахивавшие ряды тиранидов. Кислородно-фосфорные вспышки говорили о том, что, по крайней мере, один тяжелый болтер был заряжен боеприпасами типа «Инферно».

Расчеты мортир, установленных среди пустого замощенного двора, без спешки принялись за рутинный труд. Один человек уронил снаряд в зияющее жерло орудия. Другой дернул за спусковой шнур, и пузатый ствол выплюнул взрывчатку, послав ее высоко над стеной. Катмос смотрел, как расчеты быстро меняют азимут и угол стрельбы, а наводчики на укреплениях сообщают детали о каждом взрыве. Каждый снаряд должен выбить из массы тиранидов максимальное количество потерь убитыми. Гвардейцы, снабжающие укрепления боеприпасами, сновали среди мортир.

Вернувшись к верху лестницы, Катмос собирался направиться обратно в подвал. Он передумал. Первым его долгом в сражении являлась помощь раненым, нуждающимся в навыках и времени, которые медики не могли для них выкроить. Он мог делать это здесь так же хорошо, если даже не лучше.

Несмотря на все усилия расчетов тяжелых орудий, первая волна тиранидов достигла стен. Они вскакивали в промежутки между тяжелыми болтерами, отталкиваясь мощными задними ногами, согнутыми под углом, как у собак, и оканчивающимися костистым наростом— частично копытом, частично когтистой лапой. Когти на средних конечностях надежно вцеплялись в стены. Рывками они подтягивались вверх, шипя и плюясь, размахивая растущими из передних конечностей костяными косами длиной с человеческую руку.

Одна из них вонзилась гвардейцу под подбородок, и лицо его исчезло в фонтане крови. Существо подняло его в воздух и затрясло, чтобы высвободить коготь. Шея хрустнула, тело солдата отлетело в сторону и безжизненно обмякло.

Панцири тварей были сегментированы, как у каких-то огромных и отвратительных насекомых. Перекрывающие друг друга пластины торчали вверх на спине. Они были цвета старой ржавчины и высохшей крови, а костистые конечности и торакс под ними — болезненно-белые, как кожа прокаженного. Гротескно раздутые, покрытые красным хитином головы качались из стороны в сторону. Слизь капала из выдающихся вперед челюстей с мириадами зубов, как у игольной акулы. Катмос встретился взглядом с одной из отталкивающих тварей. Ее узкие кошачьи глаза были лихорадочно-яркими, сосредоточенными лишь на бездумном убийстве.

Как вообще они могут выжить? Он ощущал полную пустоту в груди. Снаряды болтеров падали, как зимний град, и все же не могли преодолеть врага. Аккумуляторы лазганов выйдут из строя прежде, чем натиск врага ослабеет. Даже если они будут убивать эту мерзость, пока не навалят кучу трупов высотой со стену, то тиранидам просто будет легче проникнуть во внутренний двор.

Сердце Катмоса бешено колотилось в панике, но конечности перестали шевелиться от страха. Он не мог бежать. Он не мог выхватить свой лазерный пистолет. Да и к чему? Даже люди на стенах съежились за своими тяжелыми болтерами. Соблазн отчаяния манил, как черное покрывало, под которым можно было скрыться.

Лазерные пушки, окружающие верхние ярусы башни, ожили и начали стрелять. Чужак взорвался, обратившись в зловонный дождь из осколков кости и обожженных комочков плоти. Та же вспышка лазера разорвала на куски нескольких, следовавших за первопроходцем. Воздух звенел от оглушительного визга, с которым лучи сияющей смерти один за другим прорезали широкие полосы сквозь стрекочущие орды.

Тесно стоящие рядом гвардейцы на укреплениях стреляли из лазганов. Тонкие, как булавки, лучи отсекали конечности и глубоко вонзались в эти раздутые головы. Они ослепляли полные злобы глаза и чисто отсекали мелькающие языки. Лейтенант Джептад выступил из тени тяжелого болтера и спокойно концентрировал огонь на одном размахивающем смертоносными лапами тираниде за другим.

Катмос встрепенулся и выдохнул. Он чувствовал себя, как какой-то дурак, повернувшийся спиной к зимней вьюге и жмущийся к петросиновой плите, не думая о том, что, не давая зимним ветрам проникнуть в дом, он лишает горелку свежего воздуха. Не зная, что раскаленный элемент сожжет весь кислород, обрекая всех на смерть во сне. Теперь он чувствовал, будто кто-то пинком открыл дверь и вытащил его наружу, позволив кусачему ветру выгнать токсины из крови.

Прикрепленные к отделениям медики зашивали раненых и отправляли их обратно. Никто не ожидал иного. Там, на Альнавике, если за тобой гнался мраморный медведь, то ты залезал на бритвенную сосну и не жаловался на порезы. Ты же оставался жив, не так ли? Катмос выдернул лазпистолет из кобуры, готовый прикрыть огнем пару медиков, тащивших раненого с укреплений. Солдат держался за пробитый нагрудник, и кровь сочилась сквозь пальцы.

– Ворота! Ворота!

Кричали люди на стенах. Лейтенант Джептад соскользнул вниз по лестнице и побежал через внутренний двор. Что-то ударило снаружи в ворота, в пятнадцати метрах перед башней. Грохот был оглушителен. Многослойная пласталь вспучилась, но не поддалась. Облегчение, которое ощутил Катмос, было недолгим. Ворота прогибались все сильнее, и у одной петли открылась узкая трещина. Огромный шипастый коготь тщательно обследовал слабину.

Затем раздался второй взрыв — что-то сдетонировало прямо у входа. Пласталь держалась, но по всей площади ворот открывались новые трещины. Через них сочилась бурлящая черная кислота, разъедая керамитовое покрытие.

Лазерные пушки на башне должны были защищать вход, если ворота не выстоят. Катмос посмотрел вокруг, прикрывая глаза от слепящих лучей. Но пушки целились выше, не ниже.

Солнечный свет затмили тени, похожие на летучих мышей. Эти тираниды летели на кожистых крыльях — между широко разошедшихся костей мутировавших средних конечностей были растянуты мембраны. Злобным взглядом они выискивали цели, сжимая в передних конечностях оружейные симбионты. Катмос напрягся, видя, как чудовища летят высоко над укреплениями, хлеща жуткими шипастыми хвостами меж атрофированных задних лап. Зависнут ли они в воздухе и будут стрелять или же спикируют вниз, как ястреб за добычей? В любом случае, гвардейцы на стенах не могли отвести глаз от тиранидов, атакующих на земле, если только хотели выжить.

Теплый воздух прожгли выстрелы лазерных пушек. Летучие тираниды, попавшие в их прицел, были уничтожены. Те твари, что находились слишком близко к первым жертвам, тоже погибли — их крылья посекло бритвенно-острыми осколками разбитого хитина. Но, падая с неба, оружейные симбионты все еще плевались червями-точильщиками в расчеты мортир. Врезаясь в мостовую, существа подсекали извивающимися хвостами ноги гвардейцев. Дергаясь в предсмертной агонии, летучие тираниды всаживали солдатам в бедра искривленные шипы.

Те чудовища, что еще держались на крыле, изрыгали пылающие комья биоплазмы. Катмос увидел, как один забрызгал седовласого гвардейца. Липкое зеленое пламя подожгло его бронежилет и волосы. Рыча от боли и ненависти, солдат продолжал стрелять и сбил наземь чужака, который убил его. Батарея лазгана милосердно вспыхнула и разорвалась, освободив его от страданий за миг до того, как палец Катмоса напрягся на спуске пистолета.

Прогнувшиеся врата заскрипели. Громадные красновато-коричневые когти выскользнули из вспенившейся черной кислоты. Шипы врезались все глубже по мере того, как то, что было снаружи, тянуло сильнее, неотвратимо расширяя щель. Керамит начал рваться.

– За мной!

Из центральной башни выбежал комиссар Тирзат в бронежилете поверх мундира, с плазменным пистолетом в одной руке и силовым мечом в другой. За ним следовали кадеты, несущие строительные плиты. Другие тащили брусья из рокрита. Собравшись вокруг лейтенанта Джептада, гвардейцы во дворе начали пробивать себе путь ко входу, добивая раненых тиранидов, рухнувших с неба, топча прожорливых жуков-точильщиков, суетящихся вокруг их сапог. Расчеты мортир оттащили орудия в сторону, пожертвовав дальностью и меткостью стрельбы. Не смущаясь этим, они продолжили стрелять вслепую.

Катмос, как и каждый солдат на платформах башни, сконцентрировал огонь на вооруженных косами тиранидах, все еще карабкающихся через стену. Вверху, на бастионах, люди сражались, истекая кровью. Если эти паразиты накинутся на гвардейцев и кадетов, то их попытка укрепить ворота обречена.

Те же сформировали плотный клин с Тирзатом на острие. Упорно, шаг за шагом, комиссар вел их вперед. Катмос видел жаркое марево от орудий, поднимающихся над кадетами в середине, которые все еще с мрачным видом волокли материалы для заделывания бреши. Лейтенант Джептад шел сзади, решительно командуя арьергардом.

Слишком поздно. Могучим рывком эти чудовищные когти разорвали левую половину ворот пополам. В отличие от тварей, мечущихся по мостовой, это существо стояло прямо, как омерзительная пародия на человека, сжимая в оснащенных пальцами руках оружейный симбионт. Оно было вдвое больше самого высокого гвардейца «Альба Мармореа» даже при том, что стояло на согнутых ногах. Массивный панцирь и хитиновые пластины, торчащие на голове, были гнилостно-коричневого цвета, словно испорченный плод. Самые верхние, бледные конечности оканчивались огромными когтями, вознесенными высоко над широкими плечами.

Катмос припомнил брифинг Оффицио Медика – был он давно, давнее, чем он мог предположить. Это был воин-тиранид. Одно из наиболее смертоносных существ, порожденных Разумом Улья, которое доминировало над меньшими отродьями и заставляло их следовать его воле.

Более мелкие тираниды дрались, чтобы пробраться в пролом следом за ним. Хлынув во внутренний двор, они вздымались на средние и задние лапы, сжимая в передних конечностях телоточцы и поглотители.

Мгновение, которое казалось половиной жизни, воин-тиранид осматривал поле боя. Когда ближайший гвардеец поднял лазган, из-за спины воина выскочило новое чудище, так быстро, что Катмосу понадобилась секунда на осознание того, что произошло.

Это был другой монстр, более легкого телосложения, с двухсуставчатыми верхними конечностями, усеянными похожими на клыки шипами, чтобы пронзать и сокрушать. Но он не использовал их, вместо этого выбросив вперед когтистую руку. На миг Катмос позволил себе надежду. Тварь никак не смогла бы добраться до гвардейца. Потом он увидел, что расстояние не имело значения. Костяные крючья вылетели из ребристых боков тиранида и вонзились в руки и лицо солдата. Существо снова подняло когтистые конечности. Сухожилия, соединяющие крючья с его узким телом, сжались, и, несмотря на отчаянные попытки освободиться, несчастного гвардейца втащило в гротескные объятия тиранида.

Крюки уже рвали его на куски. Мокрые щупальца, свисающие из пасти чужака, поглаживали голову солдата. Их кончики проскальзывали в уши, в рот. Человек задергался, и хватка твари усилилась. Теперь отростки вонзились ему в глаза и ноздри. Хлынули кровь и слизь, и умирающий человек забился в судорогах.

Гнусный тиранид задрожал в непотребном удовлетворении и отшвырнул жертву прочь. Окровавленные щупальца аккуратно вылизывали одно другое, очищаясь от мозгового вещества. Его желтушно-золотые, светящиеся глаза уставились на новую цель. Еще одним резким жестом он метнул крючья, чтобы схватить солдата.

Комиссар Тирзат атаковал его. Силовой меч рассек сухожилия. Плазма, вылетевшая из пистолета, попала существу прямо в морду, и обожженные щупальца съежились. Монстр, шатаясь, отступил назад и повалился дергающейся кучей.

Громадный воин-тиранид с рыком набросился на Тирзата, солдаты, расчеты мортир и медики все вместе обратили свое лазерное оружие против тиранидов во внутреннем дворе. Чужеродные паразиты визжали и умирали, их бронированные экзоскелеты трескались под беспрестанным лазерным огнем. Тяжелые болтеры на укреплениях все еще прореживали стаи, атакующие стены снаружи.

Никто не мог помочь комиссару Тирзату, сражающемуся с воином-тиранидом. Он стрелял плазмой, целясь в пасть, в глаза, в нижнюю сторону конечностей всякий раз, когда тварь замахивалась смертоносным когтем. Силовой меч глубоко врезался в верхние конечности воина, и комиссар снова уклонялся и петлял. Катмос еще никогда не видел столь быстроногого бойца.

С раздирающим уши воплем ярости чудовище неожиданно сделало шаг назад. Меньшие тираниды позади него дрогнули. Воин поскользнулся на мембране крыла какого-то погибшего летуна, что дало Тирзату возможность вырваться из схватки. Джептад и арьергард осыпали тиранида залпами концентрированного огня. С панцирем, блестящим от ихора, огромная тварь ретировалась, без разбору хлеща по толкущимся за воротами когортам. Когда она исчезла, атака тиранидов ослабела, не слишком сильно, но вполне достаточно.

– Заделать пролом! – заревел Тирзат почти на исходе дыхания.

Кадеты уже бежали к нему с плитами и рокритом, в то время как люди Джептада расстреливали меньших отродий в кровавые ошметки. Пока остальные гвардейцы убивали тиранидов, оказавшихся запертыми внутри, Катмос помогал наиболее тяжело раненным. Рана в бедре, яркая от артериальной крови. Он с силой прижал всасывающую повязку. Кисть руки, полуотрубленная, полуоторванная от запястья. Кровоостанавливающая повязка, немного транквиллиума, может подождать. Серолицый гвардеец с кровавой пеной на посиневших губах. Красная степень срочности: его первый пациент. Этрик и Тинд отвечали за раненых, которых можно было вернуть в бой. Катмос пытался спасти людей с самыми скверными ранениями, чтобы их можно было эвакуировать.

Спешно спустившись в подвал, он увидел, что Матэйн и другие двое санитаров переместили выздоравливающих пациентов на свернутые рулонами спальные мешки, где они сидели, прислонившись к стенам. На матрасах лежали сенсорные покрывала, поблескивающие свежим антисептиком, их сигнальные огни с готовностью мерцали. Герметично запаянные кюветы с сервозажимами и электроскальпелями лежали высокими стопками. Этрик и Тинд стояли наготове у операционных столов, гудел рециркулятор крови. Диоды реаниматрекса показывали, что он заряжен на полную.

– Ну что, за работу, – мрачно сказал Катмос.

Некогда, давным-давно, полевой хирург вел счет раненым, о которых позаботился. Когда медиков, служивших в «Альба Мармореа», призывало Оффицио Медика, чтобы те продемонстрировали свои успехи в военно-полевой хирургии, санитары сравнивали свои записи. Столько-то раненых, столько-то спасенных, столько восстановлено бионикой, столько погибло, за павших выпито по стопке амасека.

Теперь Катмос просто концентрировался на пациенте, умирающем от потери крови под электроскальпелем, не думая ни о теле, которое только что собрал по кускам, ни о том, кого могут сейчас принести его подчиненные. Всем его миром стала жизнь, что сейчас утечет сквозь пальцы, если он не найдет способ ее остановить.

Опасность, голод, усталость — все это ничего не значило, пока еще есть раненые гвардейцы, ждущие помощи.

– Это все, – устало сказал Матэйн, поднимая раненого — бионическая рука заметно облегчала дело.

– Правда? – Катмос поднял взгляд и удивился, увидев, что в лестничном колодце залегли вечерние тени. Он совсем перестал замечать, как проходит день.

Медтуника была заскорузлой от высохшей крови, вокруг ног кучами лежали выброшенные пластековые перчатки, а рядом валялся палец. Он застрял на спуске, и его оторвало от руки гвардейца, когда удар тиранида отшвырнул его оружие в сторону. Сбоку от хирурга лежала татуированная рука, завернутая в медиплас. Кость была так изувечена, что ампутация оказалась единственным выходом. На стальной тарелке поблескивали остатки глазного яблока, разрушенного проникшим внутрь биочервем. По крайней мере, вырезание глаза спасло гвардейцу жизнь. Однако куча спутанных кишок была свидетельством неудачи. Пациент умер от кровотечения из разорванной печени, пока Катмос отчаянно пытался убить всех точильщиков, извивающихся в животе солдата.

У Матэйна должен быть точный счет. Катмос, может, и не считал, но кто-то должен был это делать. Нет, это могло подождать.

– Доктор? – лейтенант Джептад спускался по лестнице.

– Сэр, – Катмос отдал честь молодому человеку, запоздало осознав, что рука у него болит.

– Как люди себя чувствуют? – тихо спросил Джептад.

Катмос взвесил ответ.

– Каждый человек на Альнавике считает, что жизнь смертельна, остается ли он в грязи или становится Каменным Медведем. Поэтому мы держимся твердо там, где терпят поражение более слабые полки. Но этот враг... – он покачал головой. – Это тяжкое испытание.

Лейтенант осмотрел раненых, лежащих на матрасах и привалившихся к стенам. Неожиданно он улыбнулся.

– Говорят, что тираниды бесстрашны, – заметил он. – Это не так. Они безмозглы. Вы видели это сегодня? В их глазах не было и искры независимой мысли. Вот поэтому мы и победим.

Катмос украдкой осмотрел лица гвардейцев. Они не выглядели убежденными, хотя многие, по-видимому, заинтересовались. По крайней мере, это было лучше, чем усталое уныние.

– Тираниды не могут думать сами по себе, – пренебрежительно заявил молодой офицер. – Они — марионетки, выполняющие волю Разума Улья. Мы — люди. Мы думаем сами за себя. Да, мы боимся, – удивил всех Джептад столь прямым заявлением. – И знаем, почему. Потому что эта мерзость каким-то образом отражает зло варпа, чтобы бросить его вселяющую страх тень на своих врагов.

Голос у него был спокойный и убедительный. Жители долин всегда гордились своей мудростью, припомнил Катмос. Из всех потомков Святой Терры, достаточно суровых, чтобы колонизировать покрытую льдом планету, у них хватило ума найти себе пристанище в долинах Альнавика. Им не приходилось доказывать что-то, добывая прекрасный белый мрамор, украшающий Имперские храмы в половине всего сектора. Они не видели заслуги в том, чтобы соревноваться с опасностями моря. Кальмарам до этого не было дела.

Джептад с совершенно непринужденным видом заходил по комнате.

– Я бы прекрасно обошелся без их псайкерской злобы, вгрызающейся мне в мысли, – откровенно сказал он. – Но мы не подведем. У нас есть интеллект, чтобы понимать, что этот страх – неразумная ложь. Мы знаем, с чем стоим лицом к лицу. Мы знаем, что можем верить своему оружию и своим товарищам. И лучше всего то, что мы знаем — помощь идет.

Он указал вверх.

– На орбите всего один корабль-улей, какой-то заблудившийся остаток флота-осколка, который дрейфует по пустоте космоса с тех пор, как раскололся флот-улей Кракен. Я не говорю, что он не представляет угрозы, – признал он. – Никогда не недооценивайте тиранидов. Именно поэтому к нам летят Преторы Орфея.

Катмос воодушевился, увидев улыбки облегчения и надежды. Преторы Орфея героически сражались на Нартиле III. Каменные Медведи знали, что многим обязаны этим внушающим благоговение воинам.

Переждав ликование, которое вызвала эта новость, Джептад продолжил:

– Поэтому наша задача — держаться против тиранидов до тех пор, пока Преторы Орфея не атакуют их из космоса. Тогда паразиты будут раздавлены между нами!

– Тогда вам понадобится это, сэр, – Биньям спустился с лестницы. В руках он держал силовые когти. Над тремя сияющими клинками скалилась медвежья морда.

Джептад впервые выглядел потрясенным.

– Это принадлежало капитану Слейту...

– Вы заслужили это, – настоятельно произнес Биньям.

Все раненые криками выразили согласие. Некоторые из них могли похвалиться популярными среди рядового состава медными медвежьими лапами – кастетами, украшенными когтями.

– Их повредили, – помедлив, Джептад принял внушающую страх бронированную перчатку.

Биньям пожал плечами.

– Я за этим проследил.

Катмос считал, что вокс-сержант мог запустить подбитый крейсер Имперского Флота при помощи проводов из половинки пиктера и нескольких чипов от «Часового».

– Я буду носить их с гордостью, – Джептад втолкнул руку внутрь и взмахнул оружием. – Чтобы убивать каждого тиранида, который подберется достаточно близко, в память о капитане Слейте!

– Каменные Медведи! – закричал солдат.

– Настолько суровы, что могут жрать камень и срать щебнем! – завопил другой.

Радостные крики и смех прекратились, когда вниз по лестнице поспешно сбежал кадет.

– Комиссар Тирзат передает вам поздравление, – он отсалютовал Джептаду. – Пожалуйста, составьте свой доклад, чтобы вокс-сержант передал его вместе с докладом комиссара.

Джептад кивнул.

– Сержант?

Биньям кивнул в сторону реаниматрекса.

– Мне только надо глянуть эту штуку.

– Санитар, – Катмос покосился на Матэйна, – людям пора укладываться.

Джептад направился к лестнице, а Биньям подошел к операционному столу.

– Это чтобы развлекать себя, когда заснуть не можешь? – притворяясь, что осматривает реаниматрекс, он передал Катмосу какого-то незаконнорожденного потомка карманного инфопланшета и ручного пиктера.

– Загляни попозже и увидишь, – хирург кивнул в сторону кладовок у лестничного колодца в задней части подвала. – Только не вмешивайся. И спасибо за это.

– Что б ты без меня делал? – Биньям неторопливо отправился вслед за спешащим прочь лейтенантом.

Посмотрев, как младшие хирурги проверяют состояние раненых, Катмос пошел в кладовку, где они свалили весь хлам из остальной части подвала. К тому времени, как он расчистил пространство под два стула, появился Матэйн с полной сводкой за день.

– Еще девять мертвых, восемнадцать раненых, – санитар выжидающе посмотрел на любопытным образом модифицированный инфопланшет, экран которого был едва с ладонь Катмоса. – Так для чего это?

– Кто имеет наибольший риск пострадать от боевого шока среди тех солдат, кто завтра сможет сражаться?

Из тех его товарищей, которым приказали удерживать эту крепость, невредимой осталась едва ли половина. Катмос думал, сколько из них завтра оцепенеют, ошеломленные страхом, воспоминаниями о бойне, которую они уже увидели, или просто невозможностью задачи, поставленной перед ними? Пока их не разорвут тираниды или свалит выстрел комиссарского пистолета?

Матэйн подумал.

– Отарен.

– Приведи его сюда.

Катмос включил инфопланшет и улыбнулся, видя, как разноцветные огоньки закружились на черном экране. Он быстро установил параметры этой простой игры.

Матэйн открыл дверь хранилища и указал на стул.

– Гвардеец, сядь, пожалуйста.

Отарен опустился на сиденье. Его туловище было обмотано повязками.

– Сэр?

– Докладывай, гвардеец, – по-деловому сказал Катмос. – Скажи мне, что конкретно произошло с тобой сегодня.

– Я обслуживал мортиру, – неуверенно сказал Отарен.

Катмос сел на другой стул.

– Ты был близко от ворот, когда их пробили?

Теперь он узнал молодого человека. Он чуть не стал второй жертвой того высокого тощего тиранида, которого убил комиссар.

– Тальвит, он был моим товарищем по расчету, – окруженные белизной глаза Отарена глядели прямо сквозь Катмоса, видя лишь кошмары. – Оно съело... оно съело...

– Гвардеец! – Катмос хлопнул в ладоши. – Посмотри на меня.

Отарен с трудом вырвался из ужасного воспоминания, хотя и не мог прекратить дрожь, колотившую его.

– Встань.

Не задавая вопросов Катмосу, Матэйн накинул сенсорное покрывало на стул Отарена.

– Теперь сядь.

Гвардеец тупо повиновался, и Катмос протянул ему переделанный инфопланшет.

– Отарен, я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем, что случилось, обо всем, чего ты боялся и что чувствовал. Но, когда ты будешь это делать, ты должен играть в звездолов, – он потянулся к нему и сделал двойной щелчок по экрану. – Как тогда, когда ты был еще детенышем.

– Сэр? – гвардеец не знал, что и думать.

Звездолов запищал с упреком. Отарен не смог повторить последовательность огоньков, нажимая на экран пальцем.

– Просто сделай это, солдат, – строго сказал Катмос.

Въевшаяся в Отарена привычка повиноваться заставила его постучать по экрану. Желтый вверху, синий слева, зеленый справа, синий слева – этот застал Отарена врасплох, когда он ожидал следующий огонек внизу экрана. Наверху вспыхнул красный – Отарен едва успел удержаться. Красный — цвет опасности, нажми на него, и игра закончится. Огоньки ускорились — зеленый, оранжевый, фиолетовый — разбежались по углам, и каждый нужно было нажать один раз, прежде чем вспыхивал новый. Белый требовал двойного нажатия — это была сама звезда.

– Расскажи мне обо всем, что случилось, – повторил Катмос. – Нет, не прерывайся. Продолжай ловить звезды.

Отарен сглотнул.

– Мы с Тальвитом стреляли из мортиры.

На этот раз ему удалось выговорить на несколько предложений больше, прежде чем ужас комом встал у него в горле.

Сигнальные лампочки сенсорного покрывала горели красным. Матэйн шагнул вперед, но Катмос отстранил его, подняв руку.

Звездолов настойчиво загудел. Отарен моргнул и сфокусировался на экране.

– Извините, – промямлил он.

– Перезапусти игру, – настоял Катмос.

– Мы стреляли из мортиры, – по-собачьи повиновался Отарен, тыча в экран негнущимся пальцем. – Рейнас был наводчиком, он стоял на стене.

Катмос не запомнил, сколько фальстартов и репетиций им понадобилось. Но в конце концов Отарен наконец смог выдержать воспоминание об ужасной смерти Тальвита. Огоньки сенсоров все еще светились янтарно-желтым, но волны паники в мозгу утихли, как и бешеное сердцебиение и потоотделение. Голос молодого человека был ровным, взгляд прикован к звездолову, палец уверенно следовал за мигающими огнями.

Устройство признало его успех, издав приятный звон. Отарен поднял взгляд на Катмоса и свободной рукой вытер слезы с щетинистых щек.

– Сэр?

– Очень хорошо, гвардеец, – Катмос улыбнулся и забрал звездолов. – Теперь иди, поспи немного.

Матэйн стоял за стулом, внимательно разглядывая сенсоры. Повернувшись, он застыл – весь внимание. В дверях стоял Тирзат.

– Санитар, – отрывисто сказал комиссар. – Проводи пациента к его матрасу.

Матэйн неуверенно посмотрел на Катмоса.

– Иди, – кивнул хирург.

Когда Матэйн вывел Отарена, Тирзат вошел в хранилище и закрыл дверь.

– Что это было?

– Тело уже полечили, а это — лекарство для ума, – заговорил Катмос с большей уверенностью, чем на самом деле чувствовал. – Как сказал лейтенант, тираниды лишены разума. А мы нет.

– Какой-то несанкционированный псайкерский трюк? Лишу звания, если так, – предупредил Тирзат с более чем обычной неприязнью к псайкерам.

– Проверьте записи обо мне. У меня нет и намека на психический потенциал, – Катмос поднял звездолов. – Это вариант одного старого приема моей матери.

От этих слов в холодных глазах комиссара появилось удивление.

– Объясни.

Катмос жестом пригласил его занять свободный стул.

– На Альмавике моя мать была целительницей.

– В каменоломнях? – Тирзат присел с прямой, негнущейся спиной.

– Аварии — это такой же факт жизни, как то, что в океане тонут корабли, – Катмос пожал плечами. – Она сращивала сломанные кости и ампутировала раздавленные конечности. Потом, еще были кошмары, мучившие мужчин и женщин, которые вытаскивали мертвых и раненых из-под камней, а также преследовавшие тех, кого завалило. Это то же самое, что боевой шок Гвардии.

– Который поражает тех, кому недостает отваги, – Тирзат был совершенно лишен сочувствия.

– Можно так думать, – мягко сказал Катмос, – если не знать, что раньше человек был смелым и стойким. Мать не бросала того, о ком знала, что он сделан из настоящей стали. Она могла поклясться, что, если заставить кого-то проговорить то, что они испытали, то они смогут преодолеть страх. Когда они смогут сделать это без запинки, они снова смогут встретиться с ужасом лицом к лицу.

Тирзат без улыбки поглядел на него.

– Я жду вашего объяснения.

Катмос ненадолго задумался, как в Комиссариате делают операции по удалению чувства юмора.

– Разговорить кого-то, когда он боится, невозможно, если все, на чем они могут сконцентрироваться — это страх, – решительно сказал он. – Если занять чем-то другим их руки, их глаза, то это отвлекает их достаточно, чтобы ослабить ужас. Я не могу объяснить, почему и как — но просто знаю, что это работает. Мать задавала своим пациентам какой-нибудь ритм, чтоб они его настукивали, одну из горных песен, которые все знают, – он отложил в сторону измененный инфопланшет. – Я не знаю никакой музыки долин и побережья. Но все играют в звездолов.

Долгий миг Тирзат глядел на полевого хирурга.

– Будет ли этот парень завтра держать оборону?

– Не знаю, – честно сказал Катмос. – Но шансы на это больше, чем были ранее.

– Со сколькими людьми вы собираетесь играть в эту игру? – требовательно спросил комиссар.

– Со сколькими смогу. Почему бы и нет? – дерзко спросил Катмос. – Если она и не поможет, то разве сможет навредить?

– Если не считать, что не даст раненым спать? – прорычал Тирзат. – Нам нужно, чтобы каждый мог стоять на ногах.

– Нам нужно, чтобы каждый человек мог держать оборону, – Катмос ответил комиссару его собственными словами. – И если этот парнишка умрет, я хочу, чтобы он умер с честью, а не как трус, от вашего пистолета. А пока что, – он указал на сигнальные огни покрывала, – может, я позабочусь о ваших ранах?

– Это ничего, – на челюсти Тирзата дернулся мускул, и он поднялся на ноги.

– Комиссар, не глупите, – коротко сказал Катмос. – Как люди будут держаться без вас?

Лицо комиссара озарил первый намек на улыбку.

– Лейтенант Джептад будет выполнять свой долг.

Однако он сбросил свой китель.

Комиссар снял форменный мундир ранее. Несмотря на тренированность и ловкость Тирзата, Катмос увидел, что когти воина-тиранида нанесли несколько глубоких порезов.

– Снимите нижнюю рубашку.

Взволнованный Матэйн дожидался за дверью.

– Сэр?

– Все нормально, – Катмос взял антисептик и шовный клей. – Сейчас я его залатаю, а потом притащи мне другого с признаками боевого шока, – он сделал паузу. – Найди гвардейца по имени Ньял. Посмотри, как он там.

Он вернулся и занялся ранами Тирзата. Порезы проходили сквозь старые шрамы. Было бы легко чувствовать неприязнь к комиссару, подумал Катмос, если б не это неопровержимое доказательство его отваги. На спине у Тирзата шрамов не было вовсе.

– Ну что, могу я продолжать? – Катмос начал очищать окаймленный красным порез, распухший от тиранидского яда.

– Если бы я думал, что мы доживем до прибытия Преторов Орфея, я бы запретил это и сообщил в Оффицио Медика, – теперь улыбка Тирзата напоминала Катмосу оскал черепа. – Так как я сомневаюсь, что у меня будет шанс это сделать, можешь продолжать. Все равно.

– Вы не думаете, что мы выберемся отсюда? – Катмос сконцентрировался на том, чтобы ровно соединить края раны, нанося шовный клей. – Мы же прогнали то чудовище, разве нет? Воина-тиранида, если я правильно помню, как меня учили?

– Он тогда не победил, – произнес Тирзат сквозь стиснутые зубы. – Разум Улья отозвал его, как только то другое существо узнало, что ему было нужно. То, со щупальцами — это был ликтор, – он с удовлетворением кивнул, увидев запоздалое узнавание на лице Катмоса. – Не все тираниды — марионетки, что бы там ни говорил лейтенант.

Комиссар встал и поднял китель.

– Те, что крупнее, знают, что делают. Этот воин вернется — или придет еще что похуже — с новым планом, как одолеть нас, и за ним будет вдесятеро больше тварей.

– Что они такого узнали, что сможет им помочь? – Катмос попытался скрыть тревогу.

– Не сомневаюсь, что мы узнаем это завтра, – Тирзат пожал плечами. – Убедись, что санитары знают, что делать.

– В случае худшего развития событий, – Катмос знал, что должен сделать. Он с трудом сглотнул. – Но я все же надеюсь на лучшее.

– Лучше всего не надеяться. Тогда будет нечего бояться, – Тирзат открыл дверь и зашагал через подвал с высоко поднятой головой и расправленными плечами, излучая уверенность.

В то время, как он ожидает, что все умрут? Внезапно Катмоса захлестнула ярость. Нет. Он не желал принимать мрачное предсказание комиссара.

– Что у него было сказать? – Биньям приблизился к нему со стороны затемненной задней лестницы.

Катмос почувствовал холодок, услышав угрюмый голос друга.

– Какие новости по воксу?

– Астропат главштаба только что умер, крича о тенях в варпе, с кровотечениями из глаз и носа, – пробормотал Биньям. – Никто не знает, где Преторы Орфея.

– Что насчет других укреплений? – Катмос задумчиво посмотрел на раненых.

– Еще шесть пропали из вокс-сети, – покачал головой Биньям. – Ни слова от города Йота.

– Так что мы держимся, пока не придет помощь или пока все не погибнут, – Катмос кивком подозвал Матэйна.

Это не займет много времени, учитывая, что они понесли столь ужасающие потери всего за два дня. Но все же оставалась работа, которую надо было делать — хотя бы для того, чтобы не дать собственному страху поглотить его.

К рассвету Катмос был уверен, что обезопасил еще девятнадцать человек от парализующего ужаса, среди них и Ньяла.

– Спасибо, Матэйн.

Когда санитар вывел пациента, он аккуратно закрыл дверь. А затем метнул звездолов в стену кладовой. Тот разлетелся на части, рассыпав повсюду бесполезные фрагменты.

Эти люди, возможно, освободились от страхов, но что их может спасти от пожирания ликторами? Что толку от лишних двадцати лазганов против бесчисленных тиранидов? Может быть, его ночная затея – ненужная трата времени? Может, комиссар Тирзат прав?

Катмос был слишком утомлен, чтобы ответить. Все же в его дурных предчувствиях не было ни капли предательского ужаса, который внушали тираниды. Он знал, что это ясное понимание смертельной угрозы, в которой они все находятся. Но, как всегда говорила его мать, если ты понимаешь свой страх, то можно бороться с ним.

Выйдя из кладовки, он увидел Биньяма, сгорбившегося над кастером. Вокс-сержант поднял взгляд на Катмоса и коротко покачал головой.

Лазерная пушка на верхнем ярусе башни открыла огонь. Все в подвале застыли.

Катмос быстро проанализировал состояние лежачих пациентов, считая тех, кто мог держать в руках оружие. Он подозвал сержанта, ждущего рядом с солдатами, годными для защиты укреплений.

– Попроси у лейтенанта, чтоб сюда спустили тридцать лазганов или пистолетов, – сказал он энергичным голосом.

– Не уверен, что у нас найдется столько свободного оружия, сэр, – по унылому лицу сержанта Катмос понял, насколько поистине тяжким было их положение.

– Доктор? – кожа вокруг аугметического глаза Матэйна была бледна и туго натянута, а другой глаз запал и был окружен темным пятном усталости.

– Иди-ка сюда, – Катмос подошел к реаниматрексу, нажал на несколько переключателей, и машина зловеще загудела. Матэйн с опаской посмотрел на него.

– Что…

– Если тираниды ворвутся в башню, дай наиболее серьезно раненным благодать Императора, – приказал Катмос. – Разряд останавливает бьющееся сердце так же надежно, как запускает мертвое. Каждый способный держать оружие должен сохранить один выстрел для себя.

Открыв панель в реаниматрексе, он вытащил два стеклянных пузырька. Вытянув содержимое одного в шприц-ручку, он передал второй Матэйну.

– Это тебе. Прусциан. Быстрый и безболезненный.

– Что ты собираешься делать? – встревожено спросил Матэйн.

Положив в карман смертоносный шприц, Катмос вышел из кладовой.

– Если это последний день, который я увижу, то я умру с оружием в руках.

Он подобрал собственный вещмешок с беспорядочными напоминаниями о десятилетиях путешествий и войн. Там все еще было несколько вещей, которые он взял с Альнавика.

– Что это? – Матэйн удивленно воззрился на незнакомое оружие.

– Длинная винтовка, – Катмос проверил заряд и протянул Матэйну руку. – Служить с тобой было честью для меня.

Матэйн шагнул назад, покачав головой.

– Я найду лазган.

– Ты останешься здесь и спасешь наших пациентов от врага, – строго сказал Катмос.

Молодой санитар будет в большей безопасности в подвале, если, по какому-то капризу равнодушной вселенной, кто-то из них доживет до конца дня. Тогда будут раненые, которых надо будет лечить, напомнил себе Катмос. Он не собирался бесцельно расставаться с жизнью, пока на нем оставался этот долг.

Матэйн кивнул, не в силах говорить.

Все же Катмос поспешил наверх по задней лестнице. Он не мог проходить мимо раненых и видеть их лица.

Позади на металлических ступенях тяжело загрохотали шаги. Он повернулся, поднимая длинную винтовку.

– Каменные Медведи! – Биньям поднял руки в шутливом жесте сдачи в плен. – Куда идешь, навозная рожа?

– Я сделал для раненых все, что мог, пока битва не закончится – так или иначе, – Катмос нахмурился. – Ты же должен сидеть на воксе.

– Слушать мертвый эфир? – Биньям покачал головой. – Я умру с оружием в руке.

– Тогда пошли, – Катмос развернулся, и они направились наверх.

Теплый солнечный свет на самой верхней платформе будто смеялся над их усталостью. Катмос понял, что на такой высоте над зловонными трупами тиранидов, лежащими толстым слоем, будто осенние листья, сколько хватало глаз, ветер несет приятные ароматы леса. Он глубоко вдохнул благовонный воздух, прежде чем посмотреть вниз, во внутренний двор.

На этот раз не все мортиры были снабжены расчетами. Не хватает боеприпасов или опытных артиллеристов? Боеприпасов, догадался Катмос, увидев Отарена, стоящего у одного орудия с лазганом в руке, готового защищать мортиру или приняться за стрельбу в зависимости от хода боя. По крайней мере, расчеты были прикреплены ко всем тяжелым болтерам на выдающихся из стены бастионах. Но сколько времени пройдет, прежде чем они опустошат оставшиеся магазины? Они не смогут удержать эти стены одной лишь отвагой.

– Вот и они, – Биньям подготовил лазган.

Скачущие, рассекающие воздух тираниды атаковали со всех сторон. Сколько бы их не падало под выстрелами тяжелых болтеров со стен, за ними следовало еще больше. Они метали костяные крюки и стягивали скрученные жилы, соединяющие живые захваты с их телами. Оказавшись на бастионах справа и слева от ворот, они бросались на болтеры. На каждых пятерых, застреленных гвардейцами, которые отчаянно обороняли орудия, появлялся еще десяток.

Эти звери отличались от тех, что атаковали днем ранее. Защищенные более толстыми панцирями, они сжимали похожие на обрубки симбионты, которые плевались незначительными на вид поблескивающими струйками. Однако гвардейцы кричали от мучительной боли, совершенно несравнимой с их крохотными ранами. Бросая лазганы, они впивались пальцами себе в лица, раздирали руки о рокрит, не обращая внимания, что проливают собственную кровь. Затем они корчились во внезапных судорогах, и каждый солдат падал и лежал, неподвижный и беспомощный.

Некоторые падали с бастионов, не делая ни попытки спастись. Катмос вздрогнул, видя, как черепа разбиваются о мостовую. Другие простирались на земле со сломанными ногами и осколками кости, торчащими сквозь одежду. Тех, кто лежал, окостенев, на укреплениях, тираниды рвали на куски. Однако расчеты болтеров на соседних бастионах быстро направили огонь на тварей, чтобы не отдать орудия врагу, равно как и отомстить за своих товарищей. Болтер слева от ворот взорвался – оставшиеся боеприпасы добровольно подорвали гвардейцы, не желающие умереть просто так.

Биньям извергал повторяющиеся, монотонные ругательства, делая из своего лазгана выстрел за выстрелом. Катмос установил длинную винтовку на перилах, окружающих платформу, и аккуратно прицелился в крепкого тиранида с пятнистой головой. Она исчезла с перекрестья, обратившись в фонтан слизи.

Башенные пушки внизу закрутились на опорах. Оторвав взгляд от прицела, Катмос осмотрел небо. Сегодня в нем не было видно никаких летающих тварей. Оборонительные лазеры загудели, и Катмос осознал, что они нацелены на укрепления по обе стороны от ворот.

Лазерные пушки открыли огонь, поворачиваясь из стороны в сторону. Ибо на этих стенах больше не было своих – все гвардейцы, еще остававшиеся в живых, стали беспомощными жертвами парализующих, причиняющих страшные муки тиранидских ядов.

– За мной! За мной!

Лейтенант Джептад был внизу, во дворе, с отделением гвардейцев-ветеранов. Они заняли позицию между тиранидами, прыгающими вниз с укреплений, и несгибаемыми расчетами мортир, которые все еще стояли в плотном порядке в центре, выпуская снаряд за снарядом и целясь в участок сразу за воротами. Гвардейцы стояли плечом к плечу и, не моргнув глазом, уверенно поливали лазерным огнем стрекочущих, молотящих лапами бестий. Мостовую двора усеивали обломки хитина, и она стала скользкой от ихора, изрыгаемого умирающими тиранидами.

Ворота внезапно исчезли в облаке черной пыли. Это был не взрыв – скорее вздох, признающий поражение. Губительную завесу понесло во двор, и гвардейцы, попавшие под нее, повалились, задыхаясь, не в силах даже выдавить предсмертное проклятье.

Когда пыль осела, в воротах стояла новая кошмарная тварь. Одна когтистая рука сжимала чудовищный меч из почерневшей кости. Другую украшала омерзительная плеть— веревки живых мускулов сплетались одна вокруг другой, оканчиваясь бритвенно-острыми когтями.

Биньям выругался.

Был ли это вчерашний воин-тиранид? Катмос не мог сказать, да и на самом деле это ничего не значило. Он поймал его в прицел и увидел убийственную целеустремленность, светящуюся в янтарных глазах под развернутыми веером хитиновыми пластинами, защищающими голову существа.

Он припомнил слова комиссара. Крупные особи знают, что делают. Тирзат сейчас кричал что-то другое, но Катмос не мог разобрать слов в шуме сражения.

Воин-тиранид взмахнул мечом и с воплем запрокинул назад голову. Каждая тварь во внутреннем дворе откликнулась кровожадным криком. Звук распространялся за пределы обычного слуха, сокрушая храбрость каждого гвардейца. Тираниды возобновили атаку, теперь даже более свирепые, чем раньше.

Голос Биньяма дрожал:

– Убивай больших, так сказал комиссар.

У него было оружие, которое могло это делать, и, важнее всего, он имел навыки для этого. Катмос сконцентрировался и сделал глубокий вдох. Выдыхая, пока легкие не опустели, считая пульс, чтобы выстрелить между ударами сердца, он плавно надавил на спуск. Он промахнулся. Конечно же. Ветер.

– Насколько далеко? – спросил Биньям.

– Без понятия, – сплюнул Катмос. Плечо болело от резкой отдачи оружия, но это было ничто в сравнении с неудачей, которая обожгла его, будто удар плети.

– Я буду наводить, – Биньям выхватил магнокль.

Катмос выстрелил вторым болтом.

– Сдвинь на три метки вверх-направо, – посоветовал Биньям. – Стой! Не стреляй!

Через узкую прорезь прицела Катмос увидел, как лейтенант Джептад атакует воина-тиранида.

Чудовище замахнулось костяным мечом. Офицер уклонился от черного клинка, однако его хлестнуло живым кнутом. Он вскинул руки, чтобы защитить лицо. Безжалостные кольца стиснули грудь человека, выжимая из него жизнь, таща его к поблескивающим клыкам твари.

Гвардейцев, поспешивших на помощь лейтенанту, оттеснила назад волна пускающих слюну меньших тиранидов. Джептад уже не боролся с кольцами хлыста. Руки бессильно повисли, и его тащило вперед, к смертоносным когтям огромного существа.

Катмос прочнее установил длинную винтовку. Всей его вселенной было то, что он видел в прицел. Единственный болт подарит Джептаду милосердную смерть и вместе с тем убьет чудовищного воина.

Он нахмурился, увидев лицо Джептада. Глаза того внимательно смотрели. Существо наклонилось, разинув пасть с зубами-кинжалами, пробуя воздух языком, как у рептилии. Руки офицера все еще были свободны. По силовым когтям капитана Слейта с треском пробежала голубая молния. Конвульсивным усилием Джептад вскинул руку и вогнал сверкающие клинки глубоко в глотку тиранида.

Монстр умер, и от его предсмертного визга по каждому тираниду пробежала дрожь неуверенности. Гвардейцы, которые все еще сражались во дворе, ухватились за шанс и сделали столько выстрелов, сколько смогли.

Но Катмос увидел новый кошмар. Палаточная ткань, прикрывавшая ямы с мертвецами, вздувалась. Змееподобные тираниды прорывали полотно двойными парами раздирающих когтей. Разбрасывая гниющие конечности и головы, они, волнообразно изгибаясь, поползли по мостовой. Гвардейцы побежали в атаку, и существа поднялись на тугих кольцах мускулистых хвостов или с убийственной эффективностью использовали клешни на их концах. Один солдат потерял ногу — клешня с легкостью прошла сквозь сапог.

На мгновение Катмос задумался, не это ли узнал ликтор, поглотив мозг бедняги Тальвита. Новый способ проникнуть внутрь крепости, которым он поделился с Разумом Улья, породившим его.

Извивающиеся тираниды веером расползлись по всему двору – некоторые двинулись на артиллеристов, теперь стоявших спина к спине, некоторые атаковали гвардейцев, все еще отчаянно пытающихся добраться до лейтенанта Джептада, наполовину придавленного павшим чудовищем. Другие ползли к ступеням, по которым могли добраться до подвала и раненых, лежащих в нем.

Катмос узнал голос, который прокричал вызов далеко внизу. Один гвардеец твердо встал на пути у тиранидов. Это был Отарен, собиравший вокруг себя столько людей, сколько мог, уверенно стрелявший из лазгана. Пока он стоял на ногах, раненые были в безопасности.

А это, наверное, Ньял рядом с ним? Сложно было сказать — на каждом была броня и каска, но наклон его плеч казался знакомым.

Молодой гвардеец побежал вперед, увернулся от хлестнувших мимо когтей разъяренного тиранида. Стреляя из зажатого в одной руке лазгана, он какой-то момент удерживал врага на расстоянии. В другой руке у него был тубусный заряд. На миг бросив лазган, так что тот свободно повис на перевязи, он открутил колпачок трубки и зашвырнул взрывчатку в одну из ям. И трупы, и тираниды разлетелись на куски.

Но Ньял не отступил. Повалив тиранида, все еще угрожающего ему, последним выстрелом лазгана, он повернул колпачок следующего заряда.

Сердце Катмоса заколотилось, словно отсчитывая пульсом секунды, которые горел запал. Затем Ньял пригнулся и длинным низким броском метнул его в дальний конец траншеи. На этот раз взрыв был приглушен. Мостовая двора вспучилась, а затем опала — тиранидский туннель был разрушен. Катмос позволил себе обнадеженный вздох. Пока не осознал, что второй воин-тиранид стоит в разрушенных воротах.

Подняв массивное оружие средними когтистыми лапами, он выстрелил в лазпушку металлически блестящим потоком кристаллов. Орудие взорвалось каскадом искр. Его расчет с воплями бросился назад — сияющая кислота лишала плоти руки и лица солдат и разъедала кости под ней.

Тирзат вел отряд вниз по ступеням башни, нацелив силовой меч прямо на тварь. Солдаты побежали в атаку на воина. Отарен и расчеты мортир последовали за ними, стреляя из лазганов. Меньшие создания, рвущиеся в ворота, массово гибли.

Нет, решил Катмос. Главным героем легенды о подвигах этого дня должен быть Джептад, даже если никто не останется жив, чтобы рассказать ее. Он положил винтовку на перила, внимательно посмотрел в прицел и тщательно оценил направление ветра. На этот раз он с первого выстрела вогнал дейтериевый болт прямо в глаз воина.

Он потянулся в карман за смертоносным шприцом-ручкой.

– Прусциан. Достаточно для двоих.

– Оставь его на другой день, – магнокль Биньяма вскинулся кверху.

Внизу, во дворе, вторжение тиранидов утратило свою губительную целеустремленность. Комиссар Тирзат собирал выживших гвардейцев, чтобы снова закрыть ворота. Расчеты болтеров на бастионах не сдавали позиций. Лазерные пушки на башне наклонились вниз, вскрывая выстрелами тиранидские туннели и открывая взгляду бесчисленные скорчившиеся трупы.

Ветер изменился, и Катмос почуял жгучий запах озона. Он посмотрел вверх и увидел точки света, словно булавочные уколы, пронзающие безоблачную синеву — это вырывался огонь из маневровых двигателей. Десантные капсулы с воем проносились сквозь ароматный воздух. Гвардейцы, удерживавшие внутренний двор, разразились радостными криками, и Преторы Орфея обрушились на землю со всех сторон от стен. Тираниды бросились прочь, не разбирая дороги. Но ни один из них не был достаточно быстр, чтобы избежать праведной ярости космических десантников и их убийственно точного огня.

''"О некоторых терминах"''

''meditunic – медтуника''

''greatcoat - китель''

''battle shock – боевой шок''

''resuscitrex – реаниматрекс (т.к. у английского читателя сразу возникает ассоциация с глаголом resuscitate - "реанимировать, воскрешать", а по-русски "ресусцитрекс" звучит как белиберда, пришлось сделать более понятный вариант)''

''starchaser - звездолов''

''hypostick – шприц-ручка''

''suture-glue – шовный клей''

''fleshborer – телоточец''

''bioworm - биочервь''
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Имперская Гвардия / Астра Милитарум]]
[[Категория:Тираниды]]
[[Категория:Джульет Маккена / Juliet E. McKenna]]

Страх во плоти / Fear Itself (рассказ)

2019-10-17T19:17:28Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover11.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Джульет Маккена / Juliet E. McKenna
|Переводчик =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Свет в подвале, где они разместили медицинскую станцию, был слишком ярким, чтобы спать. Катмос все же рухнул на свободный матрас и закрыл глаза. Отдых был необходим, чтобы он мог выполнять свои обязанности, когда появится новая партия раненых. Конечно, флуоресцентные полосы мешали бы меньше, если бы он повернулся лицом к стене, но Катмос больше не хотел оставлять спину незащищенной — так же, как и отстегивать лазпистолет.

Он согнул руку, прикрыл ею глаза. Если он и не заснет, то хотя бы отдохнет от придушенных стонов, от зловония крови, приглушенного запахом антисептика. Если бы он был на Альнавике, то, глядя вверх, увидел бы холодные голубые небеса вместо грязного рокрита. Там, на севере, Мраморные горы удерживали собою всесокрушающие ледники, простирающиеся по всему горизонту. А на юге глухие хвойные леса окутывали долины, спускающиеся вниз по прибрежной равнине, к усеянному айсбергами Разбитому морю.

Катмос чувствовал в руках вес модифицированного длинноствольного болтера, а холодное кольцо оптического прицела едва касалось века. Он осмотрел обнаженные пласты породы над широкой раной каменоломни. Даже в этом холодном воздухе человек покрывался потом, сражаясь с машинами, резавшими белый камень подобно силовым когтям, проходящим сквозь орочий доспех. На запах приходили проснувшиеся по весне мраморные медведи. Вдвое выше человека и вшестеро тяжелее, они были покрыты белым мехом, пронизанным серыми прядями, чтобы их сложнее было увидеть среди голых скал. Несмотря на размер, медведи были скрытны, и после спячки ими управлял неутолимый голод. Длинные когти могли выпотрошить человека, прорвав кольчужное рабочее облачение. Катмос был здесь, чтобы противостоять зверям.

Он мог бы мысленно вернуться к дому, который больше никогда не увидит, но его слух все еще был обращен к станции помощи. К нему торопливо направлялись мягкие шаги. Это не очередное нападение. Он бы услышал, как стреляют лазерные пушки, установленные на огневых позициях. Что-то другое.

– Доктор!

Какой-то раненый забормотал, услышав настойчивый шепот.

– Лучше б это было что хорошее, кальмаросос, а то я оттопчу тебе щупальца, – прорычал Катмос.

Матэйн подавил смешок. Катмос убрал руку с глаз, довольный, что молодой санитар наконец-то научился понимать шутку.

– Комиссар Тирзат прибыл с отрядом кадетов, – Матэйн дернул головой по направлению к лестнице у входа, и в бионическом правом глазу полыхнул резкий свет. От спазма мускулов застучали друг о друга аугметические пальцы на его руке-протезе.

Он нервничал. Стоило ли удивляться. Катмос не помнил этого конкретного комиссара, но знал, что это за порода. Он встал на ноги, сорвал испачканную медтунику, прикрывающую крапчато-серую униформу.

– Я проверю, чтоб все было в порядке.

Он направился к кладовке в задней части подвала, которую вытребовал для отряда медицинской поддержки. Два младших хирурга, Этрик и Тинд, храпели на полу, выбившись из сил. Ассистент Этрика, Хаукс, устало открывал упаковку с рационом. Катмос взял свой инфопланшет и тихо прикрыл дверь.

Повернувшись, он увидел в противоположной комнате гвардейца, который запихивал лазганные батареи на стеллаж для подзарядки. Руки солдата тряслись. Он уронил одну батарею и, выругавшись, наклонился, чтобы подобрать.

– Не бери ее, – Катмос шагнул вперед. – Оболочка треснула.

Меньше всего им надо, чтобы солдат ранило взрывом собственного оружия.

Молодой гвардеец тупо посмотрел на него и моргнул, будто только что проснулся.

– Извините, сэр.

Теперь Катмос узнал его. Отряд поддержки, которым командовал полевой хирург, ранее был прикреплен к роте капитана Слейта.

– Тебя зовут Ньял, так?

– Да, сэр, – лицо Ньяла выглядело ослабевшим от страха. – Что будет, если тираниды вернутся, сэр?

– Будем драться, – уверенно сказал Катмос.

Пустоглазое лицо Ньяла исказилось.

– Сегодня мы убивали их сотнями, а они все идут, – он бросил взгляд на заряжающиеся боеприпасы к лазганам. – Что, если они отрежут энергию? А что будет, когда кончатся снаряды к тяжелым болтерам и мортирам? Их-то перезарядить нельзя. «Часовые»…

– К нам идет помощь, – заверил его Катмос. – Приехал комиссар со своим отрядом.

– Ох, – вид Ньяла не выказывал особого облегчения.

Внезапно стены узкого коридора как будто навалились на Катмоса. Он не мог больше сидеть в этом душном подвале, пока не подышит свежим воздухом.

– Тебе нужно набрать еще батарей? – он кивнул на пустые места в стеллаже.

– Да, сэр, – Ньял расправил плечи.

– Тогда пошли, – Катмос направился вверх по лестнице в задней части огневого сооружения. Сапоги гремели о недавно установленный металл, и звук эхом отдавался от более старых каменных стен.

Ньял поспешил на средний ярус круглой башни, а Катмос вышел на огороженный перилами балкон. Над головой гудели готовые к бою лазерные пушки. Он окинул взглядом двор крепости, выстроенной в форме шестиугольной звезды — наследия континентальных войн, произошедших за век до того, как победители добились для Шерторы преимуществ, которые давал Империум.

Где-то в тридцати метрах отсюда на каждом бастионе стояли тяжелые болтеры, и обслуживавшие их команды были готовы в любой момент взяться за дело. Внизу, во дворе, отдыхали гвардейцы — потрепанные взводы капитана Слейта и жалкие остатки роты капитана Келло.

Катмос взглянул на инфопланшет. В общей сложности пятьдесят шесть убитых и раненых. Рота Слейта понесла тяжелые потери, при том, что находилась внутри крепости. Людей Келло застали врасплох снаружи, поэтому более чем половина из них пала жертвой тиранидских зубов, когтей и мерзких биоорудий. Только отважная атака капитана Слейта позволила выжившим отступить к воротам.

Хирург посмотрел поверх внешней стены, туда, где после заката еще светилось небо за мостом, для защиты которого была выстроена крепость. Эти солдаты и вообразить не могли столь страшного врага, как тираниды. Он пристально рассматривал неподвижных павших «Часовых». Они храбро сражались, прикрывая отступление капитана Келло, огнеметом и автопушкой истребляя бесчисленное множество тварей. До тех пор, пока их не одолели числом, а боеприпасы иссякли. Ведь тираниды могли пожертвовать сотней отродий, чтобы убить одного-единственного гвардейца.

Еще вчера Катмос наслаждался этим новым миром, очарованный благовонными лесами Шерторы. Капитан Слейт ожидал легкого задания в виде тренировки сил планетарной обороны. Незадолго до рассвета пришел приказ удерживать этот переход через реку, и они поспешили к крепости в форме звезды.

– Сэр? – его ассистент, Матэйн, появился на лестнице.

– Иду, – Катмос пошел вниз.

– Кто тут командует? – посреди подвала стоял комиссар, бросая вокруг свирепые взгляды.

– Вокс-сержант Биньям, пожалуйста, сообщите лейтенанту Джептаду, что прибыло подкрепление, – спокойно сказал Катмос.

Дюжий вокс-сержант кивнул, его покрытое шрамами лицо было непроницаемо. Распихав кадетов, столпившихся на ступенях, он направился на самую верхнюю обзорную платформу.

– А ты кто? – акцент Тирзата принадлежал уроженцу побережья, вроде Матэйна. Насмешка в его голосе выдавала пренебрежение, которое жители берегов испытывали к любому, кто не преодолевал опасности гибельных штормов и айсбергов, чтобы отбить блеск-рыбу у китов-кораблекрушителей и спрутов-убийц.

– Полевой хирург Катмос из Девятнадцатого полка «Альба Мармореа», – надев островерхую шапочку, он улыбнулся комиссару.

Опрятные складки на кителе этого человека намекали, что он настаивает на соблюдении правил ношения униформы. Несмотря на тепло и влажность вечернего воздуха, он носил плащ из меха мраморного медведя, который любили в генеральном штабе. С другой стороны, эмалевые петличные знаки на вороте Тирзата показывали, что он активно участвовал в самых опасных кампаниях полка, включая кровавую баню на Нартиле III.

– Капитан Слейт? – Тирзат окинул взглядом раненых солдат.

– Он умер сегодня днем. Жуки-точильщики.

Воспоминание вызвало у Катмоса тошноту — как он вскрывал гноящиеся каналы, проделанные жуками, пытаясь наколоть их на электроскальпель, прежде чем они изрежут какой-либо жизненно важный орган. Он оказался слишком медленным. А их было слишком много.

– Жуки-точильщики! – набросился комиссар на распахнувших глаза кадетов. – Плотоядные черви, которые лезут по вашим нервным волокнам, чтобы сожрать мозг. Личинки-смертоплюи, плавящие вашу броню. Семена-душители, прорастающие шипами и рвущие человека на куски, прежде чем он успеет сделать пару шагов. Не дрогните! Пусть этот человек — ваш закадычный друг, ваш брат. Пусть он даже спас вам жизнь десять раз подряд. Оставьте его, не бросив и второго взгляда! Вы не должны потерпеть поражение. Этот враг не отступит – гаунты, пожиратели, потрошители, какое бы то ни было злобное извращение из плоти и кости, которое пошлют тираниды. Если эта пакость хотя бы одним пальцем зацепится за этот мир, то все живое обречено, – широким жестом Тирзат охватил всю Шертору — мягкую, цветущую, плодородную — от полюса до полюса.

– Разум Улья жаждет полного уничтожения человечества! – рявкнул комиссар на кадетов. – Тираниды убьют каждого мужчину, женщину, ребенка, животное, вплоть до мышей-прыгунов, прячущихся в канавах. Они бесстрашны, безжалостны, неумолимы. Их растения-сосальщики погубят каждое дерево, каждый куст, каждую былинку. Они не остановятся, пока самый последний клочок биомассы не растворится в прудах из живой кислоты. Если вы потерпите поражение, ваша смерть будет предельным предательством, ибо будет питать отвратительное чудовище, породившее их.

Даже под резким флуоресцентным освещением Катмос видел, что кадеты побледнели. Чему бы их не учили на лектоммах в схола прогениум, теперь перед ними была убийственная истина битвы.

– Поэтому мы не потерпим поражения, – прорычал Тирзат. – Вы займете это огневое сооружение и будете сбивать споры тиранидов, прежде чем они изрыгнут свой яд в воздух. Вы уничтожите тиранидские коконы, чтобы не было больше извращенных зверей, загрязняющих планету. Вы истребите этих тварей прямо здесь. Мы защитим этот агромир во имя Империума, во имя вечной славы Бога-Императора. Считайте, что ваша жизнь завершилась достойно, если она стала платой за выполнение долга!

Раненый, лежащий на сенсорном покрывале, простонал:

– Нет!

Комиссар угрожающе наклонился над ним с плазменным пистолетом в руке.

– Что ты сказал?

– Только не снова, – человек попытался прикрыть лицо. Зловонный гной выступил сквозь повязки на руках — открылись раны от плотоядных червей.

– Ты отказываешься нести службу? – плазма-пистолет взвыл в руке Тирзата. – Ты знаешь, каково наказание за трусость?

– Только в бою, лицом к лицу с врагом. А он лежит на матрасе медицинской станции, – Катмос шагнул вперед, оказавшись так близко, что Тирзат от удивления отступил. – Судите его по поступкам. Его ранили, когда он сражался, пытаясь спасти капитана Слейта. Теперь, когда тиранидские яды отравляют его кровь и мозг, нельзя искать трусость в его бреду.

– Посмотрим, – прошипел Тирзат. – С дороги, хирург!

Комиссар взмахнул пистолетом, и Катмосу ничего не оставалось, как отойти в сторону.

Склонившийся над раненым Матэйн поднял взгляд.

– Извините, сэр, – тихими, как всегда, шагами, он незамеченным подобрался за спину Катмосу. – Он без сознания.

– Ты еще кто? – потребовал ответа Тирзат.

Не желая, чтобы его подчиненный испытал гнев комиссара, Катмос ответил за него:

– Капрал Матэйн. Он так отличился на медицинской службе, что Оффицио Медика было особенно заинтересовано в его восстановлении после Нартила III.

– Я просто выполнял свой долг, как и весь мой отряд, Каменные Медведи, до последнего человека, – с кривой, смущенной улыбкой Матэйн процитировал девиз «Альба Мармореа». – Никогда не подводили.

Катмос увидел, как бледные волчьи глаза Тирзата осматривают аугметику молодого человека и Багровый Медальон, приколотый к его воротнику. Он только надеялся, что комиссар не заметит поблескивающую иглу шприца, все еще торчащую из медипласового большого пальца Матэйна.

Тут, к счастью, на лестнице зазвучали голоса.

– Комиссар? Я — лейтенант Джептад, – решительно отсалютовал молодой офицер.

Катмос отступил назад и сделал Матэйну жест, чтоб тот сделал то же самое. Он сделал в уме пометку, чтобы изменить медикаменты, выдаваемые пациенту, после транквиллиума, который ввел ему санитар.

– Давайте я покажу вам расположение наших войск, сэр, и ознакомлю с результатами последней атаки тиранидов, – сказал Джептад с просящей ноткой в голосе.

Катмос занял себя тем, что начал менять повязки раненого.

– Вокс-сержант, сообщи Главному штабу, что мы здесь, – Тирзат явно не был впечатлен. – Я сделаю полный доклад попозже.

– Сейчас, комиссар, – незамедлительно ответил Биньям.

По пути к лестнице Тирзат остановился, чтобы бросить взгляд на плотно сложенного мужчину.

– Твоя репутация бежит впереди тебя, вокс-сержант.

Биньям посмотрел комиссару прямо в глаза.

– Аргин Прайм, сэр?

Тирзат даже не моргнул.

– И он, и другое.

Он еще мгновение не отводил глаз от Биньяма, а затем повернулся к лейтенанту Джептаду.

– Покажите мне зону обстрела ваших оборонительных лазеров и рельеф местности.

Отбросив пинком изъеденный кислотой нагрудник бронежилета, он зашагал к лестнице. За ним последовали лейтенант и все кадеты.

Катмос проверил, крепко ли спит пациент. Биньям подошел к нему вместо того, чтобы направиться к вокс-кастеру в углу.

– Как думаешь, он считает себя Каменным Медведем? – поинтересовался он.

– Мне не кажется, что он любит прозвища, – ответил Катмос, хотя и предполагал, что кадеты наверняка придумали имена, которыми называют Тирзата у него за спиной.

– Ты был на Аргине Прайм? – спросил Матэйн с благоговением.

– Он прикалывает Хонорифику Империалис, только когда есть проблемы с командованием полка, – Катмос осмотрел разноцветные сигнальные огоньки в углу сенсорного покрывала. Пульс, содержание кислорода в крови и давление раненого были на удовлетворительном уровне.

– Мы там оба были. Не о чем особо рассказывать, – отрезал Биньям.

Катмос видел, что Матэйну все же отчаянно хочется спросить. К счастью, он этого не сделал. Катмосу не хотелось заново переживать ту кампанию против орков. Тогда он и Биньям оказались единственными двумя выжившими из целой роты. Солдаты «Альба Мармореа» всегда хвастались, что Альнавик отдал Империуму гораздо больше, чем принял от него. В системе Аргин так и произошло.

– А как там лейтенант? – понизив голос, спросил Катмос. Джептад должен был учиться у капитана Слейта, а не заменить его через три дня после высадки на планету.

Но вселенная несправедлива, и ей все равно. Это знал каждый ребенок на Альнавике.

Биньям снова пожал плечами.

– Справляется вполне прилично для долинного щенка, – как и Катмос, он вырос на каменоломнях Мраморных гор. – Пока нервы выдерживают.

Он испытующе посмотрел на Катмоса:

– А что насчет тех парней, которых ты зашиваешь и высылаешь прочь?

Хирург знал, что тот имеет в виду. Они не могли позволить себе терять людей из-за боевого шока, только не сейчас и не здесь. Не говоря уже о том, что комиссар Тирзат казнил людей, которых обвинял в трусости. Чтобы был хоть какой-то шанс противостоять тиранидам, каждый человек должен был держать оборону или умереть при этом ради всех остальных. То, что говорил Тирзат, было жестокой правдой. Но что толку от правды, если она только приводит в уныние и без того утративших боевой дух людей? Страх может быть так же заразен, как волдырная оспа. Если он укоренится, то уничтожит их так же действенно и быстро, как любой тиранидский рой.

Катмос уже раздумывал насчет этого.

– Бин, когда инженеры переделывали это место, они свалили сюда каждый вокс, пикт и инфопланшет, который сломали. Ты можешь набрать деталей, которые нужны, чтобы сделать звездолов?

– Звездолов? – поднял голову Биньям. – Где твоя каска? Что тебя стукнуло по голове и насколько сильно?

Катмос улыбнулся.

– Просто сделай одолжение старому товарищу.

Биньям поджал губы.

– Хорошо, я попробую, только чтоб посмотреть, зачем он тебе понадобился. Как только сделаю доклад, – он направился к вокс-устройству, ступая удивительно легко для такого большого человека.

– Звездолов? – Матэйн был озадачен.

– У меня есть идея. Она может не сработать, даже если Биньяму удастся сделать эту штуку, – уклончиво сказал Катмос. – А теперь давай посмотрим, кто к утру будет в состоянии держать лазган.

Ему не надо было говорить Матэйну, что им понадобятся все имеющиеся матрасы для тех, кто будет ранен во время следующей атаки тиранидов.

Полевой хирург заворачивал последнего умершего за ночь в спальный мешок, когда с лестницы в подвал пролились лучи рассвета.

– Эйлур? – Биньям отогнул складку, закрывающую лицо мертвеца. – Он обещал Тремарку свою медвежью шкуру.

Плечи униформы самого Биньяма были покрыты полосками медвежьего меха.

– Тремарк тут, – Катмос кивнул на другой спеленатый труп. – Помоги мне затащить их наверх.

– А эти блюющие кадеты немного поработать не могут? – Биньям все же ухватился за ноги мертвеца.

Выйдя во внутренний двор крепости планетарной обороны, Катмос заморгал от усиливающегося солнечного света.

– Куда?

– Вот сюда, – Биньям кивком указал на второпях вырытую траншею, возле которой стопками лежали плиты мостовой.

Туда сбрасывали мертвецов, сняв предварительно оружие и снаряжение. Гвардеец обрызгал трупы прометием и поджег их при помощи огнемета.

Катмос ощутил ком в горле, но это был единственный способ избавиться от зарывающихся внутрь тел тиранидских организмов. Он посмотрел на другие ямы, накрытые растянутой на колышках палаточной тканью.

– Это не поднимает боевой дух.

Биньям хмуро ответил:

– Может, лучше пусть парни смотрят, как их мертвые дружки дергаются и лопаются, и наружу высыпаются ядовитые личинки?

Катмос глянул в сторону внешней стены. Солдаты, получившие вчера легкие ранения, которых они с Матэйном уже выписали, вооружались, чтобы присоединиться к своим товарищам. Гвардейцы, которые невредимыми пережили первую атаку, стояли на укреплениях, готовые к бою. Лейтенант Джептад совещался с караульными.

– Противника еще не видно? – Катмос недоумевал, как долго еще придется ждать.

Биньям кивнул в направлении севера.

– В воксе болтают, что их основные силы ударили по городу Йота. Если какая-то вонь и говорит им, что у их одноройников здесь проблемы, то ее уносит в море.

– А как там другие наши позиции?

Это была одна из восемнадцати крепостей, кольцом окружающих единственный крупный город на континенте. Катмос понимал, что солдаты из рот, которые направили удерживать крепости, сейчас вовсе не смеялись и передавали друг другу палочки лхо.

Биньям покачал головой.

– Некоторые исчезли из вокс-сети...

Его прервали крики с укреплений. Катмос увидел, как лейтенант Джептад поднял руку к уху, прислушиваясь к микробусине.

– Они идут, – выдохнул вокс-сержант.

Гвардейцы на стенах столпились рядом с тяжелыми болтерами. Орудия с хриплым кашлем извергали смертоносные взрывчатые снаряды, пропахивавшие ряды тиранидов. Кислородно-фосфорные вспышки говорили о том, что, по крайней мере, один тяжелый болтер был заряжен боеприпасами типа «Инферно».

Расчеты мортир, установленных среди пустого замощенного двора, без спешки принялись за рутинный труд. Один человек уронил снаряд в зияющее жерло орудия. Другой дернул за спусковой шнур, и пузатый ствол выплюнул взрывчатку, послав ее высоко над стеной. Катмос смотрел, как расчеты быстро меняют азимут и угол стрельбы, а наводчики на укреплениях сообщают детали о каждом взрыве. Каждый снаряд должен выбить из массы тиранидов максимальное количество потерь убитыми. Гвардейцы, снабжающие укрепления боеприпасами, сновали среди мортир.

Вернувшись к верху лестницы, Катмос собирался направиться обратно в подвал. Он передумал. Первым его долгом в сражении являлась помощь раненым, нуждающимся в навыках и времени, которые медики не могли для них выкроить. Он мог делать это здесь так же хорошо, если даже не лучше.

Несмотря на все усилия расчетов тяжелых орудий, первая волна тиранидов достигла стен. Они вскакивали в промежутки между тяжелыми болтерами, отталкиваясь мощными задними ногами, согнутыми под углом, как у собак, и оканчивающимися костистым наростом— частично копытом, частично когтистой лапой. Когти на средних конечностях надежно вцеплялись в стены. Рывками они подтягивались вверх, шипя и плюясь, размахивая растущими из передних конечностей костяными косами длиной с человеческую руку.

Одна из них вонзилась гвардейцу под подбородок, и лицо его исчезло в фонтане крови. Существо подняло его в воздух и затрясло, чтобы высвободить коготь. Шея хрустнула, тело солдата отлетело в сторону и безжизненно обмякло.

Панцири тварей были сегментированы, как у каких-то огромных и отвратительных насекомых. Перекрывающие друг друга пластины торчали вверх на спине. Они были цвета старой ржавчины и высохшей крови, а костистые конечности и торакс под ними — болезненно-белые, как кожа прокаженного. Гротескно раздутые, покрытые красным хитином головы качались из стороны в сторону. Слизь капала из выдающихся вперед челюстей с мириадами зубов, как у игольной акулы. Катмос встретился взглядом с одной из отталкивающих тварей. Ее узкие кошачьи глаза были лихорадочно-яркими, сосредоточенными лишь на бездумном убийстве.

Как вообще они могут выжить? Он ощущал полную пустоту в груди. Снаряды болтеров падали, как зимний град, и все же не могли преодолеть врага. Аккумуляторы лазганов выйдут из строя прежде, чем натиск врага ослабеет. Даже если они будут убивать эту мерзость, пока не навалят кучу трупов высотой со стену, то тиранидам просто будет легче проникнуть во внутренний двор.

Сердце Катмоса бешено колотилось в панике, но конечности перестали шевелиться от страха. Он не мог бежать. Он не мог выхватить свой лазерный пистолет. Да и к чему? Даже люди на стенах съежились за своими тяжелыми болтерами. Соблазн отчаяния манил, как черное покрывало, под которым можно было скрыться.

Лазерные пушки, окружающие верхние ярусы башни, ожили и начали стрелять. Чужак взорвался, обратившись в зловонный дождь из осколков кости и обожженных комочков плоти. Та же вспышка лазера разорвала на куски нескольких, следовавших за первопроходцем. Воздух звенел от оглушительного визга, с которым лучи сияющей смерти один за другим прорезали широкие полосы сквозь стрекочущие орды.

Тесно стоящие рядом гвардейцы на укреплениях стреляли из лазганов. Тонкие, как булавки, лучи отсекали конечности и глубоко вонзались в эти раздутые головы. Они ослепляли полные злобы глаза и чисто отсекали мелькающие языки. Лейтенант Джептад выступил из тени тяжелого болтера и спокойно концентрировал огонь на одном размахивающем смертоносными лапами тираниде за другим.

Катмос встрепенулся и выдохнул. Он чувствовал себя, как какой-то дурак, повернувшийся спиной к зимней вьюге и жмущийся к петросиновой плите, не думая о том, что, не давая зимним ветрам проникнуть в дом, он лишает горелку свежего воздуха. Не зная, что раскаленный элемент сожжет весь кислород, обрекая всех на смерть во сне. Теперь он чувствовал, будто кто-то пинком открыл дверь и вытащил его наружу, позволив кусачему ветру выгнать токсины из крови.

Прикрепленные к отделениям медики зашивали раненых и отправляли их обратно. Никто не ожидал иного. Там, на Альнавике, если за тобой гнался мраморный медведь, то ты залезал на бритвенную сосну и не жаловался на порезы. Ты же оставался жив, не так ли? Катмос выдернул лазпистолет из кобуры, готовый прикрыть огнем пару медиков, тащивших раненого с укреплений. Солдат держался за пробитый нагрудник, и кровь сочилась сквозь пальцы.

– Ворота! Ворота!

Кричали люди на стенах. Лейтенант Джептад соскользнул вниз по лестнице и побежал через внутренний двор. Что-то ударило снаружи в ворота, в пятнадцати метрах перед башней. Грохот был оглушителен. Многослойная пласталь вспучилась, но не поддалась. Облегчение, которое ощутил Катмос, было недолгим. Ворота прогибались все сильнее, и у одной петли открылась узкая трещина. Огромный шипастый коготь тщательно обследовал слабину.

Затем раздался второй взрыв — что-то сдетонировало прямо у входа. Пласталь держалась, но по всей площади ворот открывались новые трещины. Через них сочилась бурлящая черная кислота, разъедая керамитовое покрытие.

Лазерные пушки на башне должны были защищать вход, если ворота не выстоят. Катмос посмотрел вокруг, прикрывая глаза от слепящих лучей. Но пушки целились выше, не ниже.

Солнечный свет затмили тени, похожие на летучих мышей. Эти тираниды летели на кожистых крыльях — между широко разошедшихся костей мутировавших средних конечностей были растянуты мембраны. Злобным взглядом они выискивали цели, сжимая в передних конечностях оружейные симбионты. Катмос напрягся, видя, как чудовища летят высоко над укреплениями, хлеща жуткими шипастыми хвостами меж атрофированных задних лап. Зависнут ли они в воздухе и будут стрелять или же спикируют вниз, как ястреб за добычей? В любом случае, гвардейцы на стенах не могли отвести глаз от тиранидов, атакующих на земле, если только хотели выжить.

Теплый воздух прожгли выстрелы лазерных пушек. Летучие тираниды, попавшие в их прицел, были уничтожены. Те твари, что находились слишком близко к первым жертвам, тоже погибли — их крылья посекло бритвенно-острыми осколками разбитого хитина. Но, падая с неба, оружейные симбионты все еще плевались червями-точильщиками в расчеты мортир. Врезаясь в мостовую, существа подсекали извивающимися хвостами ноги гвардейцев. Дергаясь в предсмертной агонии, летучие тираниды всаживали солдатам в бедра искривленные шипы.

Те чудовища, что еще держались на крыле, изрыгали пылающие комья биоплазмы. Катмос увидел, как один забрызгал седовласого гвардейца. Липкое зеленое пламя подожгло его бронежилет и волосы. Рыча от боли и ненависти, солдат продолжал стрелять и сбил наземь чужака, который убил его. Батарея лазгана милосердно вспыхнула и разорвалась, освободив его от страданий за миг до того, как палец Катмоса напрягся на спуске пистолета.

Прогнувшиеся врата заскрипели. Громадные красновато-коричневые когти выскользнули из вспенившейся черной кислоты. Шипы врезались все глубже по мере того, как то, что было снаружи, тянуло сильнее, неотвратимо расширяя щель. Керамит начал рваться.

– За мной!

Из центральной башни выбежал комиссар Тирзат в бронежилете поверх мундира, с плазменным пистолетом в одной руке и силовым мечом в другой. За ним следовали кадеты, несущие строительные плиты. Другие тащили брусья из рокрита. Собравшись вокруг лейтенанта Джептада, гвардейцы во дворе начали пробивать себе путь ко входу, добивая раненых тиранидов, рухнувших с неба, топча прожорливых жуков-точильщиков, суетящихся вокруг их сапог. Расчеты мортир оттащили орудия в сторону, пожертвовав дальностью и меткостью стрельбы. Не смущаясь этим, они продолжили стрелять вслепую.

Катмос, как и каждый солдат на платформах башни, сконцентрировал огонь на вооруженных косами тиранидах, все еще карабкающихся через стену. Вверху, на бастионах, люди сражались, истекая кровью. Если эти паразиты накинутся на гвардейцев и кадетов, то их попытка укрепить ворота обречена.

Те же сформировали плотный клин с Тирзатом на острие. Упорно, шаг за шагом, комиссар вел их вперед. Катмос видел жаркое марево от орудий, поднимающихся над кадетами в середине, которые все еще с мрачным видом волокли материалы для заделывания бреши. Лейтенант Джептад шел сзади, решительно командуя арьергардом.

Слишком поздно. Могучим рывком эти чудовищные когти разорвали левую половину ворот пополам. В отличие от тварей, мечущихся по мостовой, это существо стояло прямо, как омерзительная пародия на человека, сжимая в оснащенных пальцами руках оружейный симбионт. Оно было вдвое больше самого высокого гвардейца «Альба Мармореа» даже при том, что стояло на согнутых ногах. Массивный панцирь и хитиновые пластины, торчащие на голове, были гнилостно-коричневого цвета, словно испорченный плод. Самые верхние, бледные конечности оканчивались огромными когтями, вознесенными высоко над широкими плечами.

Катмос припомнил брифинг Оффицио Медика – был он давно, давнее, чем он мог предположить. Это был воин-тиранид. Одно из наиболее смертоносных существ, порожденных Разумом Улья, которое доминировало над меньшими отродьями и заставляло их следовать его воле.

Более мелкие тираниды дрались, чтобы пробраться в пролом следом за ним. Хлынув во внутренний двор, они вздымались на средние и задние лапы, сжимая в передних конечностях телоточцы и поглотители.

Мгновение, которое казалось половиной жизни, воин-тиранид осматривал поле боя. Когда ближайший гвардеец поднял лазган, из-за спины воина выскочило новое чудище, так быстро, что Катмосу понадобилась секунда на осознание того, что произошло.

Это был другой монстр, более легкого телосложения, с двухсуставчатыми верхними конечностями, усеянными похожими на клыки шипами, чтобы пронзать и сокрушать. Но он не использовал их, вместо этого выбросив вперед когтистую руку. На миг Катмос позволил себе надежду. Тварь никак не смогла бы добраться до гвардейца. Потом он увидел, что расстояние не имело значения. Костяные крючья вылетели из ребристых боков тиранида и вонзились в руки и лицо солдата. Существо снова подняло когтистые конечности. Сухожилия, соединяющие крючья с его узким телом, сжались, и, несмотря на отчаянные попытки освободиться, несчастного гвардейца втащило в гротескные объятия тиранида.

Крюки уже рвали его на куски. Мокрые щупальца, свисающие из пасти чужака, поглаживали голову солдата. Их кончики проскальзывали в уши, в рот. Человек задергался, и хватка твари усилилась. Теперь отростки вонзились ему в глаза и ноздри. Хлынули кровь и слизь, и умирающий человек забился в судорогах.

Гнусный тиранид задрожал в непотребном удовлетворении и отшвырнул жертву прочь. Окровавленные щупальца аккуратно вылизывали одно другое, очищаясь от мозгового вещества. Его желтушно-золотые, светящиеся глаза уставились на новую цель. Еще одним резким жестом он метнул крючья, чтобы схватить солдата.

Комиссар Тирзат атаковал его. Силовой меч рассек сухожилия. Плазма, вылетевшая из пистолета, попала существу прямо в морду, и обожженные щупальца съежились. Монстр, шатаясь, отступил назад и повалился дергающейся кучей.

Громадный воин-тиранид с рыком набросился на Тирзата, солдаты, расчеты мортир и медики все вместе обратили свое лазерное оружие против тиранидов во внутреннем дворе. Чужеродные паразиты визжали и умирали, их бронированные экзоскелеты трескались под беспрестанным лазерным огнем. Тяжелые болтеры на укреплениях все еще прореживали стаи, атакующие стены снаружи.

Никто не мог помочь комиссару Тирзату, сражающемуся с воином-тиранидом. Он стрелял плазмой, целясь в пасть, в глаза, в нижнюю сторону конечностей всякий раз, когда тварь замахивалась смертоносным когтем. Силовой меч глубоко врезался в верхние конечности воина, и комиссар снова уклонялся и петлял. Катмос еще никогда не видел столь быстроногого бойца.

С раздирающим уши воплем ярости чудовище неожиданно сделало шаг назад. Меньшие тираниды позади него дрогнули. Воин поскользнулся на мембране крыла какого-то погибшего летуна, что дало Тирзату возможность вырваться из схватки. Джептад и арьергард осыпали тиранида залпами концентрированного огня. С панцирем, блестящим от ихора, огромная тварь ретировалась, без разбору хлеща по толкущимся за воротами когортам. Когда она исчезла, атака тиранидов ослабела, не слишком сильно, но вполне достаточно.

– Заделать пролом! – заревел Тирзат почти на исходе дыхания.

Кадеты уже бежали к нему с плитами и рокритом, в то время как люди Джептада расстреливали меньших отродий в кровавые ошметки. Пока остальные гвардейцы убивали тиранидов, оказавшихся запертыми внутри, Катмос помогал наиболее тяжело раненным. Рана в бедре, яркая от артериальной крови. Он с силой прижал всасывающую повязку. Кисть руки, полуотрубленная, полуоторванная от запястья. Кровоостанавливающая повязка, немного транквиллиума, может подождать. Серолицый гвардеец с кровавой пеной на посиневших губах. Красная степень срочности: его первый пациент. Этрик и Тинд отвечали за раненых, которых можно было вернуть в бой. Катмос пытался спасти людей с самыми скверными ранениями, чтобы их можно было эвакуировать.

Спешно спустившись в подвал, он увидел, что Матэйн и другие двое санитаров переместили выздоравливающих пациентов на свернутые рулонами спальные мешки, где они сидели, прислонившись к стенам. На матрасах лежали сенсорные покрывала, поблескивающие свежим антисептиком, их сигнальные огни с готовностью мерцали. Герметично запаянные кюветы с сервозажимами и электроскальпелями лежали высокими стопками. Этрик и Тинд стояли наготове у операционных столов, гудел рециркулятор крови. Диоды реаниматрекса показывали, что он заряжен на полную.

– Ну что, за работу, – мрачно сказал Катмос.

Некогда, давным-давно, полевой хирург вел счет раненым, о которых позаботился. Когда медиков, служивших в «Альба Мармореа», призывало Оффицио Медика, чтобы те продемонстрировали свои успехи в военно-полевой хирургии, санитары сравнивали свои записи. Столько-то раненых, столько-то спасенных, столько восстановлено бионикой, столько погибло, за павших выпито по стопке амасека.

Теперь Катмос просто концентрировался на пациенте, умирающем от потери крови под электроскальпелем, не думая ни о теле, которое только что собрал по кускам, ни о том, кого могут сейчас принести его подчиненные. Всем его миром стала жизнь, что сейчас утечет сквозь пальцы, если он не найдет способ ее остановить.

Опасность, голод, усталость — все это ничего не значило, пока еще есть раненые гвардейцы, ждущие помощи.

– Это все, – устало сказал Матэйн, поднимая раненого — бионическая рука заметно облегчала дело.

– Правда? – Катмос поднял взгляд и удивился, увидев, что в лестничном колодце залегли вечерние тени. Он совсем перестал замечать, как проходит день.

Медтуника была заскорузлой от высохшей крови, вокруг ног кучами лежали выброшенные пластековые перчатки, а рядом валялся палец. Он застрял на спуске, и его оторвало от руки гвардейца, когда удар тиранида отшвырнул его оружие в сторону. Сбоку от хирурга лежала татуированная рука, завернутая в медиплас. Кость была так изувечена, что ампутация оказалась единственным выходом. На стальной тарелке поблескивали остатки глазного яблока, разрушенного проникшим внутрь биочервем. По крайней мере, вырезание глаза спасло гвардейцу жизнь. Однако куча спутанных кишок была свидетельством неудачи. Пациент умер от кровотечения из разорванной печени, пока Катмос отчаянно пытался убить всех точильщиков, извивающихся в животе солдата.

У Матэйна должен быть точный счет. Катмос, может, и не считал, но кто-то должен был это делать. Нет, это могло подождать.

– Доктор? – лейтенант Джептад спускался по лестнице.

– Сэр, – Катмос отдал честь молодому человеку, запоздало осознав, что рука у него болит.

– Как люди себя чувствуют? – тихо спросил Джептад.

Катмос взвесил ответ.

– Каждый человек на Альнавике считает, что жизнь смертельна, остается ли он в грязи или становится Каменным Медведем. Поэтому мы держимся твердо там, где терпят поражение более слабые полки. Но этот враг... – он покачал головой. – Это тяжкое испытание.

Лейтенант осмотрел раненых, лежащих на матрасах и привалившихся к стенам. Неожиданно он улыбнулся.

– Говорят, что тираниды бесстрашны, – заметил он. – Это не так. Они безмозглы. Вы видели это сегодня? В их глазах не было и искры независимой мысли. Вот поэтому мы и победим.

Катмос украдкой осмотрел лица гвардейцев. Они не выглядели убежденными, хотя многие, по-видимому, заинтересовались. По крайней мере, это было лучше, чем усталое уныние.

– Тираниды не могут думать сами по себе, – пренебрежительно заявил молодой офицер. – Они — марионетки, выполняющие волю Разума Улья. Мы — люди. Мы думаем сами за себя. Да, мы боимся, – удивил всех Джептад столь прямым заявлением. – И знаем, почему. Потому что эта мерзость каким-то образом отражает зло варпа, чтобы бросить его вселяющую страх тень на своих врагов.

Голос у него был спокойный и убедительный. Жители долин всегда гордились своей мудростью, припомнил Катмос. Из всех потомков Святой Терры, достаточно суровых, чтобы колонизировать покрытую льдом планету, у них хватило ума найти себе пристанище в долинах Альнавика. Им не приходилось доказывать что-то, добывая прекрасный белый мрамор, украшающий Имперские храмы в половине всего сектора. Они не видели заслуги в том, чтобы соревноваться с опасностями моря. Кальмарам до этого не было дела.

Джептад с совершенно непринужденным видом заходил по комнате.

– Я бы прекрасно обошелся без их псайкерской злобы, вгрызающейся мне в мысли, – откровенно сказал он. – Но мы не подведем. У нас есть интеллект, чтобы понимать, что этот страх – неразумная ложь. Мы знаем, с чем стоим лицом к лицу. Мы знаем, что можем верить своему оружию и своим товарищам. И лучше всего то, что мы знаем — помощь идет.

Он указал вверх.

– На орбите всего один корабль-улей, какой-то заблудившийся остаток флота-осколка, который дрейфует по пустоте космоса с тех пор, как раскололся флот-улей Кракен. Я не говорю, что он не представляет угрозы, – признал он. – Никогда не недооценивайте тиранидов. Именно поэтому к нам летят Преторы Орфея.

Катмос воодушевился, увидев улыбки облегчения и надежды. Преторы Орфея героически сражались на Нартиле III. Каменные Медведи знали, что многим обязаны этим внушающим благоговение воинам.

Переждав ликование, которое вызвала эта новость, Джептад продолжил:

– Поэтому наша задача — держаться против тиранидов до тех пор, пока Преторы Орфея не атакуют их из космоса. Тогда паразиты будут раздавлены между нами!

– Тогда вам понадобится это, сэр, – Биньям спустился с лестницы. В руках он держал силовые когти. Над тремя сияющими клинками скалилась медвежья морда.

Джептад впервые выглядел потрясенным.

– Это принадлежало капитану Слейту...

– Вы заслужили это, – настоятельно произнес Биньям.

Все раненые криками выразили согласие. Некоторые из них могли похвалиться популярными среди рядового состава медными медвежьими лапами – кастетами, украшенными когтями.

– Их повредили, – помедлив, Джептад принял внушающую страх бронированную перчатку.

Биньям пожал плечами.

– Я за этим проследил.

Катмос считал, что вокс-сержант мог запустить подбитый крейсер Имперского Флота при помощи проводов из половинки пиктера и нескольких чипов от «Часового».

– Я буду носить их с гордостью, – Джептад втолкнул руку внутрь и взмахнул оружием. – Чтобы убивать каждого тиранида, который подберется достаточно близко, в память о капитане Слейте!

– Каменные Медведи! – закричал солдат.

– Настолько суровы, что могут жрать камень и срать щебнем! – завопил другой.

Радостные крики и смех прекратились, когда вниз по лестнице поспешно сбежал кадет.

– Комиссар Тирзат передает вам поздравление, – он отсалютовал Джептаду. – Пожалуйста, составьте свой доклад, чтобы вокс-сержант передал его вместе с докладом комиссара.

Джептад кивнул.

– Сержант?

Биньям кивнул в сторону реаниматрекса.

– Мне только надо глянуть эту штуку.

– Санитар, – Катмос покосился на Матэйна, – людям пора укладываться.

Джептад направился к лестнице, а Биньям подошел к операционному столу.

– Это чтобы развлекать себя, когда заснуть не можешь? – притворяясь, что осматривает реаниматрекс, он передал Катмосу какого-то незаконнорожденного потомка карманного инфопланшета и ручного пиктера.

– Загляни попозже и увидишь, – хирург кивнул в сторону кладовок у лестничного колодца в задней части подвала. – Только не вмешивайся. И спасибо за это.

– Что б ты без меня делал? – Биньям неторопливо отправился вслед за спешащим прочь лейтенантом.

Посмотрев, как младшие хирурги проверяют состояние раненых, Катмос пошел в кладовку, где они свалили весь хлам из остальной части подвала. К тому времени, как он расчистил пространство под два стула, появился Матэйн с полной сводкой за день.

– Еще девять мертвых, восемнадцать раненых, – санитар выжидающе посмотрел на любопытным образом модифицированный инфопланшет, экран которого был едва с ладонь Катмоса. – Так для чего это?

– Кто имеет наибольший риск пострадать от боевого шока среди тех солдат, кто завтра сможет сражаться?

Из тех его товарищей, которым приказали удерживать эту крепость, невредимой осталась едва ли половина. Катмос думал, сколько из них завтра оцепенеют, ошеломленные страхом, воспоминаниями о бойне, которую они уже увидели, или просто невозможностью задачи, поставленной перед ними? Пока их не разорвут тираниды или свалит выстрел комиссарского пистолета?

Матэйн подумал.

– Отарен.

– Приведи его сюда.

Катмос включил инфопланшет и улыбнулся, видя, как разноцветные огоньки закружились на черном экране. Он быстро установил параметры этой простой игры.

Матэйн открыл дверь хранилища и указал на стул.

– Гвардеец, сядь, пожалуйста.

Отарен опустился на сиденье. Его туловище было обмотано повязками.

– Сэр?

– Докладывай, гвардеец, – по-деловому сказал Катмос. – Скажи мне, что конкретно произошло с тобой сегодня.

– Я обслуживал мортиру, – неуверенно сказал Отарен.

Катмос сел на другой стул.

– Ты был близко от ворот, когда их пробили?

Теперь он узнал молодого человека. Он чуть не стал второй жертвой того высокого тощего тиранида, которого убил комиссар.

– Тальвит, он был моим товарищем по расчету, – окруженные белизной глаза Отарена глядели прямо сквозь Катмоса, видя лишь кошмары. – Оно съело... оно съело...

– Гвардеец! – Катмос хлопнул в ладоши. – Посмотри на меня.

Отарен с трудом вырвался из ужасного воспоминания, хотя и не мог прекратить дрожь, колотившую его.

– Встань.

Не задавая вопросов Катмосу, Матэйн накинул сенсорное покрывало на стул Отарена.

– Теперь сядь.

Гвардеец тупо повиновался, и Катмос протянул ему переделанный инфопланшет.

– Отарен, я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всем, что случилось, обо всем, чего ты боялся и что чувствовал. Но, когда ты будешь это делать, ты должен играть в звездолов, – он потянулся к нему и сделал двойной щелчок по экрану. – Как тогда, когда ты был еще детенышем.

– Сэр? – гвардеец не знал, что и думать.

Звездолов запищал с упреком. Отарен не смог повторить последовательность огоньков, нажимая на экран пальцем.

– Просто сделай это, солдат, – строго сказал Катмос.

Въевшаяся в Отарена привычка повиноваться заставила его постучать по экрану. Желтый вверху, синий слева, зеленый справа, синий слева – этот застал Отарена врасплох, когда он ожидал следующий огонек внизу экрана. Наверху вспыхнул красный – Отарен едва успел удержаться. Красный — цвет опасности, нажми на него, и игра закончится. Огоньки ускорились — зеленый, оранжевый, фиолетовый — разбежались по углам, и каждый нужно было нажать один раз, прежде чем вспыхивал новый. Белый требовал двойного нажатия — это была сама звезда.

– Расскажи мне обо всем, что случилось, – повторил Катмос. – Нет, не прерывайся. Продолжай ловить звезды.

Отарен сглотнул.

– Мы с Тальвитом стреляли из мортиры.

На этот раз ему удалось выговорить на несколько предложений больше, прежде чем ужас комом встал у него в горле.

Сигнальные лампочки сенсорного покрывала горели красным. Матэйн шагнул вперед, но Катмос отстранил его, подняв руку.

Звездолов настойчиво загудел. Отарен моргнул и сфокусировался на экране.

– Извините, – промямлил он.

– Перезапусти игру, – настоял Катмос.

– Мы стреляли из мортиры, – по-собачьи повиновался Отарен, тыча в экран негнущимся пальцем. – Рейнас был наводчиком, он стоял на стене.

Катмос не запомнил, сколько фальстартов и репетиций им понадобилось. Но в конце концов Отарен наконец смог выдержать воспоминание об ужасной смерти Тальвита. Огоньки сенсоров все еще светились янтарно-желтым, но волны паники в мозгу утихли, как и бешеное сердцебиение и потоотделение. Голос молодого человека был ровным, взгляд прикован к звездолову, палец уверенно следовал за мигающими огнями.

Устройство признало его успех, издав приятный звон. Отарен поднял взгляд на Катмоса и свободной рукой вытер слезы с щетинистых щек.

– Сэр?

– Очень хорошо, гвардеец, – Катмос улыбнулся и забрал звездолов. – Теперь иди, поспи немного.

Матэйн стоял за стулом, внимательно разглядывая сенсоры. Повернувшись, он застыл – весь внимание. В дверях стоял Тирзат.

– Санитар, – отрывисто сказал комиссар. – Проводи пациента к его матрасу.

Матэйн неуверенно посмотрел на Катмоса.

– Иди, – кивнул хирург.

Когда Матэйн вывел Отарена, Тирзат вошел в хранилище и закрыл дверь.

– Что это было?

– Тело уже полечили, а это — лекарство для ума, – заговорил Катмос с большей уверенностью, чем на самом деле чувствовал. – Как сказал лейтенант, тираниды лишены разума. А мы нет.

– Какой-то несанкционированный псайкерский трюк? Лишу звания, если так, – предупредил Тирзат с более чем обычной неприязнью к псайкерам.

– Проверьте записи обо мне. У меня нет и намека на психический потенциал, – Катмос поднял звездолов. – Это вариант одного старого приема моей матери.

От этих слов в холодных глазах комиссара появилось удивление.

– Объясни.

Катмос жестом пригласил его занять свободный стул.

– На Альмавике моя мать была целительницей.

– В каменоломнях? – Тирзат присел с прямой, негнущейся спиной.

– Аварии — это такой же факт жизни, как то, что в океане тонут корабли, – Катмос пожал плечами. – Она сращивала сломанные кости и ампутировала раздавленные конечности. Потом, еще были кошмары, мучившие мужчин и женщин, которые вытаскивали мертвых и раненых из-под камней, а также преследовавшие тех, кого завалило. Это то же самое, что боевой шок Гвардии.

– Который поражает тех, кому недостает отваги, – Тирзат был совершенно лишен сочувствия.

– Можно так думать, – мягко сказал Катмос, – если не знать, что раньше человек был смелым и стойким. Мать не бросала того, о ком знала, что он сделан из настоящей стали. Она могла поклясться, что, если заставить кого-то проговорить то, что они испытали, то они смогут преодолеть страх. Когда они смогут сделать это без запинки, они снова смогут встретиться с ужасом лицом к лицу.

Тирзат без улыбки поглядел на него.

– Я жду вашего объяснения.

Катмос ненадолго задумался, как в Комиссариате делают операции по удалению чувства юмора.

– Разговорить кого-то, когда он боится, невозможно, если все, на чем они могут сконцентрироваться — это страх, – решительно сказал он. – Если занять чем-то другим их руки, их глаза, то это отвлекает их достаточно, чтобы ослабить ужас. Я не могу объяснить, почему и как — но просто знаю, что это работает. Мать задавала своим пациентам какой-нибудь ритм, чтоб они его настукивали, одну из горных песен, которые все знают, – он отложил в сторону измененный инфопланшет. – Я не знаю никакой музыки долин и побережья. Но все играют в звездолов.

Долгий миг Тирзат глядел на полевого хирурга.

– Будет ли этот парень завтра держать оборону?

– Не знаю, – честно сказал Катмос. – Но шансы на это больше, чем были ранее.

– Со сколькими людьми вы собираетесь играть в эту игру? – требовательно спросил комиссар.

– Со сколькими смогу. Почему бы и нет? – дерзко спросил Катмос. – Если она и не поможет, то разве сможет навредить?

– Если не считать, что не даст раненым спать? – прорычал Тирзат. – Нам нужно, чтобы каждый мог стоять на ногах.

– Нам нужно, чтобы каждый человек мог держать оборону, – Катмос ответил комиссару его собственными словами. – И если этот парнишка умрет, я хочу, чтобы он умер с честью, а не как трус, от вашего пистолета. А пока что, – он указал на сигнальные огни покрывала, – может, я позабочусь о ваших ранах?

– Это ничего, – на челюсти Тирзата дернулся мускул, и он поднялся на ноги.

– Комиссар, не глупите, – коротко сказал Катмос. – Как люди будут держаться без вас?

Лицо комиссара озарил первый намек на улыбку.

– Лейтенант Джептад будет выполнять свой долг.

Однако он сбросил свой китель.

Комиссар снял форменный мундир ранее. Несмотря на тренированность и ловкость Тирзата, Катмос увидел, что когти воина-тиранида нанесли несколько глубоких порезов.

– Снимите нижнюю рубашку.

Взволнованный Матэйн дожидался за дверью.

– Сэр?

– Все нормально, – Катмос взял антисептик и шовный клей. – Сейчас я его залатаю, а потом притащи мне другого с признаками боевого шока, – он сделал паузу. – Найди гвардейца по имени Ньял. Посмотри, как он там.

Он вернулся и занялся ранами Тирзата. Порезы проходили сквозь старые шрамы. Было бы легко чувствовать неприязнь к комиссару, подумал Катмос, если б не это неопровержимое доказательство его отваги. На спине у Тирзата шрамов не было вовсе.

– Ну что, могу я продолжать? – Катмос начал очищать окаймленный красным порез, распухший от тиранидского яда.

– Если бы я думал, что мы доживем до прибытия Преторов Орфея, я бы запретил это и сообщил в Оффицио Медика, – теперь улыбка Тирзата напоминала Катмосу оскал черепа. – Так как я сомневаюсь, что у меня будет шанс это сделать, можешь продолжать. Все равно.

– Вы не думаете, что мы выберемся отсюда? – Катмос сконцентрировался на том, чтобы ровно соединить края раны, нанося шовный клей. – Мы же прогнали то чудовище, разве нет? Воина-тиранида, если я правильно помню, как меня учили?

– Он тогда не победил, – произнес Тирзат сквозь стиснутые зубы. – Разум Улья отозвал его, как только то другое существо узнало, что ему было нужно. То, со щупальцами — это был ликтор, – он с удовлетворением кивнул, увидев запоздалое узнавание на лице Катмоса. – Не все тираниды — марионетки, что бы там ни говорил лейтенант.

Комиссар встал и поднял китель.

– Те, что крупнее, знают, что делают. Этот воин вернется — или придет еще что похуже — с новым планом, как одолеть нас, и за ним будет вдесятеро больше тварей.

– Что они такого узнали, что сможет им помочь? – Катмос попытался скрыть тревогу.

– Не сомневаюсь, что мы узнаем это завтра, – Тирзат пожал плечами. – Убедись, что санитары знают, что делать.

– В случае худшего развития событий, – Катмос знал, что должен сделать. Он с трудом сглотнул. – Но я все же надеюсь на лучшее.

– Лучше всего не надеяться. Тогда будет нечего бояться, – Тирзат открыл дверь и зашагал через подвал с высоко поднятой головой и расправленными плечами, излучая уверенность.

В то время, как он ожидает, что все умрут? Внезапно Катмоса захлестнула ярость. Нет. Он не желал принимать мрачное предсказание комиссара.

– Что у него было сказать? – Биньям приблизился к нему со стороны затемненной задней лестницы.

Катмос почувствовал холодок, услышав угрюмый голос друга.

– Какие новости по воксу?

– Астропат главштаба только что умер, крича о тенях в варпе, с кровотечениями из глаз и носа, – пробормотал Биньям. – Никто не знает, где Преторы Орфея.

– Что насчет других укреплений? – Катмос задумчиво посмотрел на раненых.

– Еще шесть пропали из вокс-сети, – покачал головой Биньям. – Ни слова от города Йота.

– Так что мы держимся, пока не придет помощь или пока все не погибнут, – Катмос кивком подозвал Матэйна.

Это не займет много времени, учитывая, что они понесли столь ужасающие потери всего за два дня. Но все же оставалась работа, которую надо было делать — хотя бы для того, чтобы не дать собственному страху поглотить его.

К рассвету Катмос был уверен, что обезопасил еще девятнадцать человек от парализующего ужаса, среди них и Ньяла.

– Спасибо, Матэйн.

Когда санитар вывел пациента, он аккуратно закрыл дверь. А затем метнул звездолов в стену кладовой. Тот разлетелся на части, рассыпав повсюду бесполезные фрагменты.

Эти люди, возможно, освободились от страхов, но что их может спасти от пожирания ликторами? Что толку от лишних двадцати лазганов против бесчисленных тиранидов? Может быть, его ночная затея – ненужная трата времени? Может, комиссар Тирзат прав?

Катмос был слишком утомлен, чтобы ответить. Все же в его дурных предчувствиях не было ни капли предательского ужаса, который внушали тираниды. Он знал, что это ясное понимание смертельной угрозы, в которой они все находятся. Но, как всегда говорила его мать, если ты понимаешь свой страх, то можно бороться с ним.

Выйдя из кладовки, он увидел Биньяма, сгорбившегося над кастером. Вокс-сержант поднял взгляд на Катмоса и коротко покачал головой.

Лазерная пушка на верхнем ярусе башни открыла огонь. Все в подвале застыли.

Катмос быстро проанализировал состояние лежачих пациентов, считая тех, кто мог держать в руках оружие. Он подозвал сержанта, ждущего рядом с солдатами, годными для защиты укреплений.

– Попроси у лейтенанта, чтоб сюда спустили тридцать лазганов или пистолетов, – сказал он энергичным голосом.

– Не уверен, что у нас найдется столько свободного оружия, сэр, – по унылому лицу сержанта Катмос понял, насколько поистине тяжким было их положение.

– Доктор? – кожа вокруг аугметического глаза Матэйна была бледна и туго натянута, а другой глаз запал и был окружен темным пятном усталости.

– Иди-ка сюда, – Катмос подошел к реаниматрексу, нажал на несколько переключателей, и машина зловеще загудела. Матэйн с опаской посмотрел на него.

– Что…

– Если тираниды ворвутся в башню, дай наиболее серьезно раненным благодать Императора, – приказал Катмос. – Разряд останавливает бьющееся сердце так же надежно, как запускает мертвое. Каждый способный держать оружие должен сохранить один выстрел для себя.

Открыв панель в реаниматрексе, он вытащил два стеклянных пузырька. Вытянув содержимое одного в шприц-ручку, он передал второй Матэйну.

– Это тебе. Прусциан. Быстрый и безболезненный.

– Что ты собираешься делать? – встревожено спросил Матэйн.

Положив в карман смертоносный шприц, Катмос вышел из кладовой.

– Если это последний день, который я увижу, то я умру с оружием в руках.

Он подобрал собственный вещмешок с беспорядочными напоминаниями о десятилетиях путешествий и войн. Там все еще было несколько вещей, которые он взял с Альнавика.

– Что это? – Матэйн удивленно воззрился на незнакомое оружие.

– Длинная винтовка, – Катмос проверил заряд и протянул Матэйну руку. – Служить с тобой было честью для меня.

Матэйн шагнул назад, покачав головой.

– Я найду лазган.

– Ты останешься здесь и спасешь наших пациентов от врага, – строго сказал Катмос.

Молодой санитар будет в большей безопасности в подвале, если, по какому-то капризу равнодушной вселенной, кто-то из них доживет до конца дня. Тогда будут раненые, которых надо будет лечить, напомнил себе Катмос. Он не собирался бесцельно расставаться с жизнью, пока на нем оставался этот долг.

Матэйн кивнул, не в силах говорить.

Все же Катмос поспешил наверх по задней лестнице. Он не мог проходить мимо раненых и видеть их лица.

Позади на металлических ступенях тяжело загрохотали шаги. Он повернулся, поднимая длинную винтовку.

– Каменные Медведи! – Биньям поднял руки в шутливом жесте сдачи в плен. – Куда идешь, навозная рожа?

– Я сделал для раненых все, что мог, пока битва не закончится – так или иначе, – Катмос нахмурился. – Ты же должен сидеть на воксе.

– Слушать мертвый эфир? – Биньям покачал головой. – Я умру с оружием в руке.

– Тогда пошли, – Катмос развернулся, и они направились наверх.

Теплый солнечный свет на самой верхней платформе будто смеялся над их усталостью. Катмос понял, что на такой высоте над зловонными трупами тиранидов, лежащими толстым слоем, будто осенние листья, сколько хватало глаз, ветер несет приятные ароматы леса. Он глубоко вдохнул благовонный воздух, прежде чем посмотреть вниз, во внутренний двор.

На этот раз не все мортиры были снабжены расчетами. Не хватает боеприпасов или опытных артиллеристов? Боеприпасов, догадался Катмос, увидев Отарена, стоящего у одного орудия с лазганом в руке, готового защищать мортиру или приняться за стрельбу в зависимости от хода боя. По крайней мере, расчеты были прикреплены ко всем тяжелым болтерам на выдающихся из стены бастионах. Но сколько времени пройдет, прежде чем они опустошат оставшиеся магазины? Они не смогут удержать эти стены одной лишь отвагой.

– Вот и они, – Биньям подготовил лазган.

Скачущие, рассекающие воздух тираниды атаковали со всех сторон. Сколько бы их не падало под выстрелами тяжелых болтеров со стен, за ними следовало еще больше. Они метали костяные крюки и стягивали скрученные жилы, соединяющие живые захваты с их телами. Оказавшись на бастионах справа и слева от ворот, они бросались на болтеры. На каждых пятерых, застреленных гвардейцами, которые отчаянно обороняли орудия, появлялся еще десяток.

Эти звери отличались от тех, что атаковали днем ранее. Защищенные более толстыми панцирями, они сжимали похожие на обрубки симбионты, которые плевались незначительными на вид поблескивающими струйками. Однако гвардейцы кричали от мучительной боли, совершенно несравнимой с их крохотными ранами. Бросая лазганы, они впивались пальцами себе в лица, раздирали руки о рокрит, не обращая внимания, что проливают собственную кровь. Затем они корчились во внезапных судорогах, и каждый солдат падал и лежал, неподвижный и беспомощный.

Некоторые падали с бастионов, не делая ни попытки спастись. Катмос вздрогнул, видя, как черепа разбиваются о мостовую. Другие простирались на земле со сломанными ногами и осколками кости, торчащими сквозь одежду. Тех, кто лежал, окостенев, на укреплениях, тираниды рвали на куски. Однако расчеты болтеров на соседних бастионах быстро направили огонь на тварей, чтобы не отдать орудия врагу, равно как и отомстить за своих товарищей. Болтер слева от ворот взорвался – оставшиеся боеприпасы добровольно подорвали гвардейцы, не желающие умереть просто так.

Биньям извергал повторяющиеся, монотонные ругательства, делая из своего лазгана выстрел за выстрелом. Катмос установил длинную винтовку на перилах, окружающих платформу, и аккуратно прицелился в крепкого тиранида с пятнистой головой. Она исчезла с перекрестья, обратившись в фонтан слизи.

Башенные пушки внизу закрутились на опорах. Оторвав взгляд от прицела, Катмос осмотрел небо. Сегодня в нем не было видно никаких летающих тварей. Оборонительные лазеры загудели, и Катмос осознал, что они нацелены на укрепления по обе стороны от ворот.

Лазерные пушки открыли огонь, поворачиваясь из стороны в сторону. Ибо на этих стенах больше не было своих – все гвардейцы, еще остававшиеся в живых, стали беспомощными жертвами парализующих, причиняющих страшные муки тиранидских ядов.

– За мной! За мной!

Лейтенант Джептад был внизу, во дворе, с отделением гвардейцев-ветеранов. Они заняли позицию между тиранидами, прыгающими вниз с укреплений, и несгибаемыми расчетами мортир, которые все еще стояли в плотном порядке в центре, выпуская снаряд за снарядом и целясь в участок сразу за воротами. Гвардейцы стояли плечом к плечу и, не моргнув глазом, уверенно поливали лазерным огнем стрекочущих, молотящих лапами бестий. Мостовую двора усеивали обломки хитина, и она стала скользкой от ихора, изрыгаемого умирающими тиранидами.

Ворота внезапно исчезли в облаке черной пыли. Это был не взрыв – скорее вздох, признающий поражение. Губительную завесу понесло во двор, и гвардейцы, попавшие под нее, повалились, задыхаясь, не в силах даже выдавить предсмертное проклятье.

Когда пыль осела, в воротах стояла новая кошмарная тварь. Одна когтистая рука сжимала чудовищный меч из почерневшей кости. Другую украшала омерзительная плеть— веревки живых мускулов сплетались одна вокруг другой, оканчиваясь бритвенно-острыми когтями.

Биньям выругался.

Был ли это вчерашний воин-тиранид? Катмос не мог сказать, да и на самом деле это ничего не значило. Он поймал его в прицел и увидел убийственную целеустремленность, светящуюся в янтарных глазах под развернутыми веером хитиновыми пластинами, защищающими голову существа.

Он припомнил слова комиссара. Крупные особи знают, что делают. Тирзат сейчас кричал что-то другое, но Катмос не мог разобрать слов в шуме сражения.

Воин-тиранид взмахнул мечом и с воплем запрокинул назад голову. Каждая тварь во внутреннем дворе откликнулась кровожадным криком. Звук распространялся за пределы обычного слуха, сокрушая храбрость каждого гвардейца. Тираниды возобновили атаку, теперь даже более свирепые, чем раньше.

Голос Биньяма дрожал:

– Убивай больших, так сказал комиссар.

У него было оружие, которое могло это делать, и, важнее всего, он имел навыки для этого. Катмос сконцентрировался и сделал глубокий вдох. Выдыхая, пока легкие не опустели, считая пульс, чтобы выстрелить между ударами сердца, он плавно надавил на спуск. Он промахнулся. Конечно же. Ветер.

– Насколько далеко? – спросил Биньям.

– Без понятия, – сплюнул Катмос. Плечо болело от резкой отдачи оружия, но это было ничто в сравнении с неудачей, которая обожгла его, будто удар плети.

– Я буду наводить, – Биньям выхватил магнокль.

Катмос выстрелил вторым болтом.

– Сдвинь на три метки вверх-направо, – посоветовал Биньям. – Стой! Не стреляй!

Через узкую прорезь прицела Катмос увидел, как лейтенант Джептад атакует воина-тиранида.

Чудовище замахнулось костяным мечом. Офицер уклонился от черного клинка, однако его хлестнуло живым кнутом. Он вскинул руки, чтобы защитить лицо. Безжалостные кольца стиснули грудь человека, выжимая из него жизнь, таща его к поблескивающим клыкам твари.

Гвардейцев, поспешивших на помощь лейтенанту, оттеснила назад волна пускающих слюну меньших тиранидов. Джептад уже не боролся с кольцами хлыста. Руки бессильно повисли, и его тащило вперед, к смертоносным когтям огромного существа.

Катмос прочнее установил длинную винтовку. Всей его вселенной было то, что он видел в прицел. Единственный болт подарит Джептаду милосердную смерть и вместе с тем убьет чудовищного воина.

Он нахмурился, увидев лицо Джептада. Глаза того внимательно смотрели. Существо наклонилось, разинув пасть с зубами-кинжалами, пробуя воздух языком, как у рептилии. Руки офицера все еще были свободны. По силовым когтям капитана Слейта с треском пробежала голубая молния. Конвульсивным усилием Джептад вскинул руку и вогнал сверкающие клинки глубоко в глотку тиранида.

Монстр умер, и от его предсмертного визга по каждому тираниду пробежала дрожь неуверенности. Гвардейцы, которые все еще сражались во дворе, ухватились за шанс и сделали столько выстрелов, сколько смогли.

Но Катмос увидел новый кошмар. Палаточная ткань, прикрывавшая ямы с мертвецами, вздувалась. Змееподобные тираниды прорывали полотно двойными парами раздирающих когтей. Разбрасывая гниющие конечности и головы, они, волнообразно изгибаясь, поползли по мостовой. Гвардейцы побежали в атаку, и существа поднялись на тугих кольцах мускулистых хвостов или с убийственной эффективностью использовали клешни на их концах. Один солдат потерял ногу — клешня с легкостью прошла сквозь сапог.

На мгновение Катмос задумался, не это ли узнал ликтор, поглотив мозг бедняги Тальвита. Новый способ проникнуть внутрь крепости, которым он поделился с Разумом Улья, породившим его.

Извивающиеся тираниды веером расползлись по всему двору – некоторые двинулись на артиллеристов, теперь стоявших спина к спине, некоторые атаковали гвардейцев, все еще отчаянно пытающихся добраться до лейтенанта Джептада, наполовину придавленного павшим чудовищем. Другие ползли к ступеням, по которым могли добраться до подвала и раненых, лежащих в нем.

Катмос узнал голос, который прокричал вызов далеко внизу. Один гвардеец твердо встал на пути у тиранидов. Это был Отарен, собиравший вокруг себя столько людей, сколько мог, уверенно стрелявший из лазгана. Пока он стоял на ногах, раненые были в безопасности.

А это, наверное, Ньял рядом с ним? Сложно было сказать — на каждом была броня и каска, но наклон его плеч казался знакомым.

Молодой гвардеец побежал вперед, увернулся от хлестнувших мимо когтей разъяренного тиранида. Стреляя из зажатого в одной руке лазгана, он какой-то момент удерживал врага на расстоянии. В другой руке у него был тубусный заряд. На миг бросив лазган, так что тот свободно повис на перевязи, он открутил колпачок трубки и зашвырнул взрывчатку в одну из ям. И трупы, и тираниды разлетелись на куски.

Но Ньял не отступил. Повалив тиранида, все еще угрожающего ему, последним выстрелом лазгана, он повернул колпачок следующего заряда.

Сердце Катмоса заколотилось, словно отсчитывая пульсом секунды, которые горел запал. Затем Ньял пригнулся и длинным низким броском метнул его в дальний конец траншеи. На этот раз взрыв был приглушен. Мостовая двора вспучилась, а затем опала — тиранидский туннель был разрушен. Катмос позволил себе обнадеженный вздох. Пока не осознал, что второй воин-тиранид стоит в разрушенных воротах.

Подняв массивное оружие средними когтистыми лапами, он выстрелил в лазпушку металлически блестящим потоком кристаллов. Орудие взорвалось каскадом искр. Его расчет с воплями бросился назад — сияющая кислота лишала плоти руки и лица солдат и разъедала кости под ней.

Тирзат вел отряд вниз по ступеням башни, нацелив силовой меч прямо на тварь. Солдаты побежали в атаку на воина. Отарен и расчеты мортир последовали за ними, стреляя из лазганов. Меньшие создания, рвущиеся в ворота, массово гибли.

Нет, решил Катмос. Главным героем легенды о подвигах этого дня должен быть Джептад, даже если никто не останется жив, чтобы рассказать ее. Он положил винтовку на перила, внимательно посмотрел в прицел и тщательно оценил направление ветра. На этот раз он с первого выстрела вогнал дейтериевый болт прямо в глаз воина.

Он потянулся в карман за смертоносным шприцом-ручкой.

– Прусциан. Достаточно для двоих.

– Оставь его на другой день, – магнокль Биньяма вскинулся кверху.

Внизу, во дворе, вторжение тиранидов утратило свою губительную целеустремленность. Комиссар Тирзат собирал выживших гвардейцев, чтобы снова закрыть ворота. Расчеты болтеров на бастионах не сдавали позиций. Лазерные пушки на башне наклонились вниз, вскрывая выстрелами тиранидские туннели и открывая взгляду бесчисленные скорчившиеся трупы.

Ветер изменился, и Катмос почуял жгучий запах озона. Он посмотрел вверх и увидел точки света, словно булавочные уколы, пронзающие безоблачную синеву — это вырывался огонь из маневровых двигателей. Десантные капсулы с воем проносились сквозь ароматный воздух. Гвардейцы, удерживавшие внутренний двор, разразились радостными криками, и Преторы Орфея обрушились на землю со всех сторон от стен. Тираниды бросились прочь, не разбирая дороги. Но ни один из них не был достаточно быстр, чтобы избежать праведной ярости космических десантников и их убийственно точного огня.

''"О некоторых терминах"''

''meditunic – медтуника''

''greatcoat - китель''

''battle shock – боевой шок''

''resuscitrex – реаниматрекс (т.к. у английского читателя сразу возникает ассоциация с глаголом resuscitate - "реанимировать, воскрешать", а по-русски "ресусцитрекс" звучит как белиберда, пришлось сделать более понятный вариант)''

''starchaser - звездолов''

''hypostick – шприц-ручка''

''suture-glue – шовный клей''

''fleshborer – телоточец''

''bioworm - биочервь''
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Имперская Гвардия / Астра Милитарум]]
[[Категория:Тираниды]]
[[Категория:Джульет Маккена / Juliet E. McKenna]]

Сады Тихо / Gardens of Tycho (рассказ)

2019-10-17T19:12:21Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover16.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Дэн Абнетт / Dan Abnett
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =[[Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)|Бойся чужого / Fear the Alien]]
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}Тема того, каким именно родом деятельности занимался мастер Деллак, в разговоре никогда не всплывала, а Валентин Драшер был не в том положении, чтобы задавать вопросы и лезть не в свое дело. Конечно, мастер Деллак был успешным человеком, одним из наиболее заметных богачей на пыльном пространстве Костяного Берега. У Драшера была одна-две мысли на этот счет, но он решил, что безопаснее, пожалуй, будет этого не знать. Он просто делал то, что ему было сказано. Дважды в неделю, после работы, он посещал поместье мастера Деллака, расположенное среди холмов, чтобы на частной основе оказать свои специализированные услуги в обмен на обговоренную плату. И, в любом случае, не задавать вопросов.

Иногда мастер Деллак добавлял к оплате подарок — копченую ветчину, упаковку дорогого, изысканного печенья, а порой даже бутыль привозного вина. Драшер знал, что может получить неплохие деньги за эти продукты, но всегда оставлял их себе. Не то что бы он был жаден или любил гурманствовать — хотя, Трон знает, прошло много, очень много времени с тех пор, как Валентин Драшер наслаждался хоть какой-то роскошью. Он делал это потому, что существовала черта, которую Драшер не был готов перейти. За долгие годы он потерял так много всего, что составляло его жизнь, его респектабельность и добрую репутацию, что крепко держался за то, что у него еще оставалось.

Кроме того, он был кротким человеком и слишком боялся, что его поймают.

Поздно вечером в один хвалебник Драшер возвращался из дома Деллака в Калостер. Он приходил в поместье и покидал его пешком — целое путешествие, не меньше часа в один конец. Деллак ни разу не предложил ему транспортер, несмотря на то, что у него был водитель. Драшер пытался воспринимать эти походы раз в две недели как вполне достойное упражнение для мужчины его возраста, которое должно приносить пользу, однако к тому времени, как он приходил к своему обиталищу на улице Амон, он всегда чувствовал усталость.

Солнце зашло, и небо над маленьким прибрежным городом стало мраморно-розовым. Ночной ветер поднимал и рассеивал клубы белой пыли с дюн по ту сторону дороги в город, и Калостер выглядел темным, как будто каждое окно было закрыто ставнями.

Здесь отсутствовала ночная жизнь, никуда нельзя было скрыться от скромности и тишины маленького города. Но вдобавок к заработку, лежащему в кармане верхнего платья, Драшер нес в сумке кусок хорошей грудинки. Он будет сытно ужинать по меньшей мере несколько дней.

Улица Амон, застроенная доходными домами, тянулась под горку от площади Аквилы до ржавых причалов и заброшенных рыбзаводов. От старости и недостатка ухода дома приобрели грязно-коричневый цвет, а их крыши нуждались в починке. Воздух был пропитан зловонием от печей для обжига извести, расположенных прямо через дорогу. Драшер снимал комнаты на четвертом этаже дома номер семьдесят.

Чуть дальше по улице был припаркован большой черный транспортер с хромированными фарами. Драшер заметил его, пока рылся в карманах в поисках ключа, но не слишком этим озаботился. Он поднялся к своей двери по узкой деревянной лестнице.

Только войдя в свою комнатушку, он понял, что в ней уже кто-то есть.

Мужчина был крепкого сложения и довольно-таки уродлив. Тяжелые брови, грива густых темных волос, бесформенное, асимметричное лицо. На нем был застегнутый на все пуговицы костюм из толстой черной саржи и тяжелый кожаный плащ, тоже черного цвета. Он удобно расселся напротив двери на деревянном стуле с решетчатой спинкой, дожидаясь его.

– Что вы... – начал Драшер. Голос получился слабый и писклявый.

– Вы Драшер? – спросил мужчина.

– Да. А что? Что вы тут делаете? Это моя...

– Валентин Драшер? – с нажимом переспросил мужчина, бросив взгляд на маленький инфопланшет в левой руке. – Магос биологис? Тут написано, что вам сорок семь. Это правда? Выглядите старше.

– Я — Валентин Драшер, – ответил Драшер, слишком напуганный, чтобы оскорбиться. – К чему это? Кто вы?

– Присядьте, магос. Сюда, пожалуйста. Положите сумку на стол.

Драшер сделал, как было сказано. Сердце колотилось, кожа стала влажной от пота. У него появилось ужасное чувство осознания того, к чему все идет.

– Меня зовут Фалкен, – сказал человек и мельком показал ему документ. Драшер сглотнул, увидев серебряную печать Магистратума с маленькой оранжевой ленточкой — знаком Отдела Военного Управления.

– Давно ли вы пребываете на Гершоме?

– А... четырнадцать лет. Четырнадцать лет этой зимой.

– А здесь, в Калостере?

– Только восемнадцать месяцев.

Мужчина снова взглянул на экран.

– По данным Центрального архива вас нанял Администратум для преподавания естественной истории в местной схоле.

– Все правильно. Мои документы в полном порядке.

– Но вы — магос биологис, а не учитель.

– Этот мир предоставляет не лучшие рабочие перспективы для человека моей профессии. Я беру ту работу, какую могу выполнить. Учительского жалованья, предоставляемого Администратумом, хватает, чтобы иметь крышу над головой.

Мужчина поджал губы.

– Если перспектив для таких, как вы, здесь раз-два и обчелся, то это поднимает вопрос, почему вы вообще прибыли на Гершом? Не говоря уже о том, почему вы решили остаться здесь на четырнадцать лет.

Несмотря на страх, Драшер почувствовал себя уязвленным. Старая несправедливость снова вернулась, чтобы преследовать его.

– Когда я прибыл на этот мир, сэр, мне дали прибыльную работу. Сам лорд-губернатор был моим покровителем. Он поручил мне составить полную таксономию фауны этой планеты. Работа заняла семь лет, но ближе к концу появились затруднения...

– Затруднения?

– Юридического характера. Меня заставили остаться на планете еще на два года, поскольку я был свидетелем. Все деньги, заработанные мной, закончились. К тому времени, как дело было закрыто, я больше не мог позволить себе уехать на другую планету. С тех пор я живу здесь, зарабатываю на жизнь, чем могу.

Фалкен, похоже, не слишком заинтересовался его историей. Драшер по опыту знал, что она никому не интересна. На унылом захолустном мирке вроде Гершома каждый мог поведать свой собственный слезливый рассказ.

– Вы все смотрите на сумку, магос, – вдруг заметил Фалкен. – Почему это?

Драшер снова тяжело сглотнул. У него никогда не получалось лгать.

– Сэр, – сказал он тихо, – скажите мне, пожалуйста... Я имею в виду, будет ли мне лучше, если я сейчас во всем сознаюсь?

Фалкен моргнул, как будто удивившись, затем улыбнулся.

– Это хорошая идея, – сказал он, присаживаясь так, чтобы видеть лицо Драшера через низкий столик, на котором лежала сумка. – Почему бы вам этого не сделать?

– Мне стыдно, – сказал Драшер. – Я хочу сказать, это было глупо. Я знал, что Магистратум рано или поздно обнаружит. Просто... я был в очень трудном положении.

– Продолжайте.

– Администратум платит мне за мои услуги, а также дает право на определенный рацион, установленный Военным Управлением. Это, конечно же, если... если я не работаю где-то еще, чтобы получить добавку к заработку.

– Естественно, – кивнул Фалкен. – Если нарушить правила, последует наказание. Оно может быть суровым.

Драшер вздохнул и показал Фалкену содержимое своей сумки.

– Есть человек, местный бизнесмен, который нанял меня. Два вечера в неделю. По частной договоренности. Он платит мне наличными, и никаких вопросов.

– Сколько?

– Две короны за вечер. У него дочь. Для нее он меня и приглашает...

Фалкен посмотрел на вещи, которые демонстрировал ему Драшер.

– Вы делаете это с его дочерью?

– Да. Он иногда наблюдает.

Фалкен встал.

– Ясно. Милая картина, не правда ли?

По какой-то причине Фалкен выглядел так, будто подавлял улыбку, словно что-то ужасно его веселило.

– У меня серьезные проблемы? – спросил Драшер.

– Вам придется поехать со мной, – сказал Фалкен. – В Тихо.

– В Тихо?

– Маршал хочет поговорить с вами.

– О Трон! – выдохнул Драшер. – Я думал, может, просто штраф...

– Соберите вещи, магос. Все, что есть. Даю вам пять минут.

Имущества у Драшера было не много. Все поместилось в две небольшие сумки. Фалкен не предложил отнести их вниз, к транспортеру.

Уже совсем стемнело, наступила ночь. Когда включился двигатель, свет фар заполнил глубины улицы Амон.

Драшер сел вперед, рядом с офицером Магистратума. Они выехали через город на прибрежное шоссе и повернули на юг.

Города Южного Полуострова, среди них и Тихо, еще недавно были ареной жестокой гражданской войны, которая бушевала более десяти лет. Два года назад народное сепаратистское движение наконец было сломлено правительственными войсками, но к тому времени война окончательно ослабила и без того нездоровую экономику Гершома. Строгое военное правление Империума распространилось по всему Полуострову, Костяному берегу и через него — на Восточные провинции.

Гражданская война загрязнила воздух дымом и отравила прибрежные воды, погубив рыболовный промысел. Города Полуострова представляли собой руины, в которых Отдел Военного Управления восстанавливал закон Империума и помогал обнищавшему мирному населению.

Фалкен вел машину уже два часа, но не произнес и слова. Приглушенное вокс-устройство под приборной панелью потрескивало, передавая сообщения Магистратума, как будто бормоча во сне.

Драшер глядел из окна в темноту и на изредка вырисовывающиеся из нее черные развалины. Вот и все, подумал он. Гершом был его главным врагом. Он заманил его, молодого, блестящего ученого с не менее блестящим будущим, и заточил, словно муху в янтаре. Он иссушил Драшера, подавил его дух и сделал бедняком.

И теперь, после всех усилий заработать себе на хлеб, не говоря уже о билете с планеты, он намеревался его уничтожить. Позор. Бесчестие. Возможно, лишение свободы.

– Я не заслужил этого, – пробормотал он.

– Что? – спросил Фалкен из-за руля.

– Ничего.

Они начали проезжать мимо укрепленных дорожных застав, где бойцы Магистратума, носящие оранжевую ленточку Отдела Военного Управления, пропускали Фалкена взмахом руки. Теперь они въехали на сам Полуостров, в настоящую зону боевых действий. Мимо проплывали города-призраки, заброшенные, полуразрушенные, освещаемые прожекторами и сигнальными огнями военных. Темный ландшафт снаружи превратился в фосфоресцирующую пустошь, усеянную хрупкими стенами и пустыми жилблоками.

Тихо был главным городом на Полуострове, и, пока они ехали по его пустым улицам, четыре часа спустя после выезда из Калостера, Драшер мог видеть печальные последствия катастрофы — погнутые балки, кучи щебня, почерневшие от дыма строения. Его лицо, слабо освещенное огнями циферблатов на приборной панели, отражалось в окне, и его образ накладывался на руины. Бледный, худой, очкастый, с редкими седыми волосами. Драшер не был уверен, он ли похож на развалины Тихо или они на него.

Они остановились в центре города, у массивного, обветшавшего здания из ауслита.

– Оставьте сумки, – сказал Фалкен, выходя наружу. – Я попрошу их занести.

Драшер последовал за ним в высокий проход. В наполненном эхом атриуме туда-сюда сновали сотрудники Магистратума, с потолка свисали поникшие флаги Империума. Пахло антисептиком.

– Сюда, – показал Фалкен.

Он отвел Драшера к помещению на пятом этаже. Лифты не работали, и им пришлось воспользоваться лестницей. Фалкен оставил его ждать за тяжелой двойной дверью.

Было холодно, так как через треснувшие оконные стекла в дальнем конце коридора внутрь проникал ночной воздух. Драшер шагал взад и вперед. Он слышал, как дребезжат и щелкают когитаторы в ближайших комнатах, и как изредка откуда-то снизу доносится крик. Потом он услышал смех из-за двойной двери.

Показался Фалкен. Он все еще усмехался.

– Все, можно входить, – сказал он.

Драшер вошел внутрь, и двери закрылись за ним. Офис был большой и мрачный, на потертом ковре стоял единственный металлический стол. С полдюжины тележек с проволочными корзинами были плотно набиты потрепанными папками и пакетами документов. Тихо жужжал когитатор. На стенах виднелись выцветшие пятна там, где раньше висели картины.

– Трон. Я тебя и не узнала, магос, – произнес женский голос.

Она стояла у окна, и ее силуэт вырисовывался на фоне ночного города, лежащего снаружи. Он сразу же узнал этот голос.

– Мэкс?

Жермен Мэкс шагнула ему навстречу с улыбкой на губах. Ее волосы по-прежнему были короткими, лицо — по-прежнему худым, и старый маленький шрам в виде зигзага, слева надо ртом, все еще был заметен. Другой, более свежий шрам на лбу был наполовину спрятан под челкой.

– Привет, Валентин, – сказала она. – Сколько лет уже прошло? Пять?

Он кивнул.

– Представитель Мэкс...

Она покачала головой.

– Теперь уже – маршал Магистратума Мэкс. Глава Отдела Военного Управления в городе Тихо.

Он застыл на месте.

– Мадемуазель, я все могу объяснить. Я надеюсь, тот факт, что ты давно меня знаешь, может смягчить...

– Фалкен пошутил над тобой, магос.

– Извини, что?

Мэкс села за стол.

– Я послала Фалкена на побережье, чтоб он тебя привез. Трон его знает, почему ты вдруг начал ему исповедоваться. Совесть нечиста, а, Валентин?

– Я... – Драшер запнулся.

– Фалкен чуть со смеху не лопнул. Он сказал, мол, не думал, что сможет всю дорогу ехать с серьезным лицом. Ты что, думал, у тебя проблемы?

– Он... но ведь... я...

– Учил дочь какого-то мелкого вымогателя искусству акварели? Чтобы получать добавку к тем скудным грошам, которые выдает Админ? Да ладно, Валентин! Еще бы я заставила главного следователя ехать куда-то, чтоб арестовать тебя, гений ты наш криминальный.

Драшер почувствовал, что у него слегка кружится голова.

– Можно присесть? – спросил он.

Она кивнула, все еще посмеиваясь, и вынула из ящика письменного стола бутылку амасека и две стопки.

– Давай-ка выпей, грязный рецидивист, – ухмыльнулась она, протягивая ему одну из них.

– Я действительно не понимаю, что происходит... – сказал Драшер.

– Я тоже, – ответила она. – Вот поэтому мне нужна кое-какая помощь. Помощь знатока. Когда я сказала, что у тебя нет проблем, я солгала. С тобой лично — нет, но проблема есть здесь. И ты вот-вот в ней окажешься.

– Ох, – отозвался он.

– Выпей, – посоветовала Мэкс. – Там, куда мы сейчас пойдем, тебе это понадобится.

– С точки зрения знатока, – сказала она, – что могло это сделать?

Драшер долго смотрел на это, а затем извинился и вышел. Подкатывая к горлу, амасек казался куда более горячим и жгучим, чем когда шел по нему вниз.

– Все в порядке? – спросила женщина.

Он вытер рот и, скрепя сердце, кивнул. Мэкс вытащила из кармана маленький сосуд и намазала его жирным на вид содержимым у себя под носом. Затем протянула руку и сделала то же с Драшером. Резкий камфорный запах оссцила заполнил его ноздри.

– Надо было сделать это прежде, чем входить, – извинилась Мэкс. – Старая хитрость медиков-мортус. Забивает вонь разложения.

Они снова зашли в морг. Это было прохладное помещение с полом, выложенным квадратной плиткой, покрытой розовато-лиловой эмалью. Через каждые несколько метров в пол были вделаны латунные отверстия, и в отдалении Драшер мог расслышать постукивание капель, протекающих из шланга для очистки помещения. Мощные лампы-полосы наполняли помещение резким белым светом, словно покрыв все изморозью.

Труп лежал на стальной каталке рядом с машиной для вскрытия. На каталках неподалеку виднелись другие тела, отмеченные бирками и накрытые красными простынями.

– Ну как, еще раз взглянешь? – спросила Мэкс.

Драшер кивнул.

Она снова откинула красное покрывало.

Мужчина был наг, тело было белым и распухшим, как сваренный моллюск. Кисти, стопы и гениталии как будто сморщились от холода, а темные ногти отчетливо выделялись на фоне плоти. Черные волосы на груди и в паху были похожи на лапки насекомых.

При жизни его рост был примерно метр восемьдесят, прикинул Драшер, сражаясь с очередным рвотным позывом. Крепкого сложения. Синюшные пятна покрывали область поясницы, на ребрах также виднелись кровоподтеки более темного оттенка.

Его лицо и большая часть горла были откушены. Вместе с мягкими тканями исчезли и куски черепа. Отрезаны начисто, как будто огромными промышленными ножницами...

Драшер сглотнул и отвел взгляд в сторону.

– Животное, верно? – спросила Мэкс.

Драшер что-то пробормотал в ответ.

– Это было согласие?

– Похоже, что это укус, – сказал магос едва слышным голосом. – Очень глубокий и сильный. И еще... предположительно, признаки поедания. Вокруг лица и шеи.

– Животное, так? – повторила она.

– Полагаю, что да. Ни один человек не смог бы... так укусить.

– Я измерила радиус укуса. Точно, как ты учил. Помнишь, во Внешнем Юдаре? Я его замерила.

– Это хорошо.

– Двадцать сантиметров. А потом проверила. Никаких фрагментов зубов, все чисто. Короче, оно просто напрочь откусило ему лицо.

Драшер медленно повернулся.

– Мэкс? Что я здесь делаю?

– Помогаешь моему расследованию, – ответила она. – Я думала, мы это уже выяснили. Я заправляю в этой глухомани, здесь куча проблем, с которыми надо бороться, уж поверь мне... а затем происходит вот это вот дерьмо. Мне нужен был эксперт, и вдруг, о чудо, – старый друг, магос биологис Валентин Драшер, вдруг нашелся в Калостере, на должности учителя. Я и подумала: Мэкс, это же просто идеально. Когда-то мы так здорово работали вместе, а тут как раз нужен знаток биологии.

– Это замечательно...

– Приободрись, Валентин. Здесь еще и деньги светят. Я оплачу твой отпуск Магистратуму, и ты получишь втрое против того, что тебе платил Администратум. Эксперт-свидетель и все такое.

– Ты заведуешь программой Военного Управления здесь, в Тихо, и используешь такие связи, чтобы я мог подумать над одним-единственным делом?

– Нет, – сказала Мэкс. – Наверное, это тоже надо было сказать раньше. Это не единственная жертва.

– Сколько других? – спросил он.

Мэкс сделала неопределенный жест, который охватывал все остальные каталки в помещении. Двадцать пять, тридцать, может, и больше.

– Ты шутишь?

– Хотела бы я... Что-то проедает сквозь народ широкую тропу.

Драшер собрался с духом, повернулся обратно к голому трупу и заменил свои обычные очки на очки для чтения.

– Флюоресцентную лампу, пожалуйста. И микролупу.

– Она подала ему лупу с тележки для вскрытий и подняла лампу, заливая голубым светом изуродованный череп мертвеца.

Драшер взял стальной щуп и аккуратно убрал край одного из обнаженных выступов кости. Он с трудом заставил остаться на месте содержимое своего желудка.

– Нет фрагментов зубов.

– Я же говорила.

– Нет вообще ничего, – сказал он. – Нет даже бацилл, которые следовало бы ожидать в ране, нанесенной хищником. Это было не животное. Это не укус.

– Что?

– Рана слишком чистая. Я бы сказал, нужно искать человека с пиломечом.

Мэкс покачала головой.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что, если бы по центру Тихо бегал маньяк с пиломечом, я бы об этом знала. Валентин, это животное.

– Как ты можешь быть в этом настолько уверена? - спросил он.

– Поехали, – ответила она. – Я тебе покажу.

В свете фар транспортера показалась надпись над коваными железными воротами. «Сады Тихо».

– До гражданской войны они были довольно плотно заселены, – сказала она, притормаживая. – Крупнейший ксенозверинец на планете. У местного губернатора был бзик на экзотических животных.

– И?

– И его разбомбили во время войны, Валентин. Некоторые животные погибли, но многие сбежали. Я думаю, что одно из них бродит по развалинам Тихо — голодное, беспризорное, убивающее людей.

– И поэтому... – начал он.

– Поэтому мне нужен магос биологис, – закончила она.

Они остановились и вышли. В садах было темно и тихо. До рассвета оставалось еще часа два. В воздухе царила затхлая вонь, исходящая от пустых клеток и сырых рокритовых загонов.

Мэкс дала Драшеру фонарь и взяла в руку другой. Они шли рядом, шаря вокруг лучами, и зернистая почва хрустела под их ногами.

Сады Тихо были устроены весьма непритязательно. Драшер вспомнил Трациан Примарис и его великолепные залы, заполненные ксенофауной, где он побывал еще в молодости. Там в вольерах и загонах для драгоценных экспонатов воссоздавалась идеальная среда обитания, зачастую в них была собственная атмосфера, а порой даже искусственная гравитация.

Подобные знания — и деньги на их применение — в Тихо были недоступны. Здесь стояли обычные клетки, местами — бронированные резервуары, где экзотические существа из дальних уголков Империума доживали свой век на Гершоме, в достойном жалости заточении.

Драшер хорошо знал, как они себя чувствовали.

– Если его держали в такой клетке, Мэкс, то оно наверняка сошло с ума, – сказал он.

– Животное?

– Животное. В столь скверных условиях это обычное явление. Звери, которых содержат в примитивных клетках, часто вырабатывают поведенческие проблемы. Они становятся непредсказуемыми. Озлобленными.

– Но если это и так хищник... – начала она.

– Даже у хищников есть определенные линии поведения. Они должны охотиться, размножаться, защищать территорию. Если не давать им этого делать, линия нарушается.

– Это так важно? Почему? – спросила она.

– Если это плотоядное животное, и я подозреваю, что это так, оно не ест свою добычу. Вернее, ест, но совсем немного. Оно убивает, просто чтобы убить.

– Как тот зверь с холмов? – тихо произнесла она, вспоминая тревожную зиму во Внешнем Юдаре.

– Нет, – ответил он. – Тот зверь был другим. Убийство было его обычным поведением. А здесь у нас отклонение.

Они шли все дальше, и Драшер начал замечать ужасный урон, нанесенный Садам в ходе войны. Разбитые бомбами вольеры, кучи обломков, пласталевые клетки, сорванные с опор.

И кости.

В неповрежденных загонах также лежали трупы. Обмякшие мешки высохшей плоти, разбросанные позвонки, тягостное зловоние навоза и разложения. Ряд плетеных из проволоки куполов, в которых когда-то содержались редкие птицы, был весь усыпан яркими перьями. На проволочную решетку налипли комья пуха — свидетельство того, как неистово пытались освободиться умирающие от голода животные. Это напомнило Драшеру клетки барона Карнэ, где в тесноте содержалась домашняя птица.

– Мы думали, что все здесь умерло, – сказала Мэкс. – Когда мы впервые сюда добрались, стояла страшная вонь. Понятно, никого не кормили и ничего не чистили месяцами. Все, кто находился в закрытых клетках, погибли, кроме одного отощалого коня-дромадера, который жил на собственных жировых запасах, да и тот издох через несколько дней после того, как мы его выпустили. Как мы поняли, животные в клетках, куда попали бомбы, тоже были уничтожены, хотя в Нижних Притонах видели несколько сбежавших певчих обезьянок — странные мелкие твари — а Фалкен клянется, что как-то вечером видел животное, пасущееся на улице Леманд, хотя я думаю, что он был пьян.

– Значит, если какое-то животное бродит на свободе, оно вышло из поврежденной бомбой клетки? – предположил Драшер.

Она пожала плечами.

– Если только какой-то добрый гражданин не пришел сюда во время войны, выпустил зверя наружу и снова закрыл клетку. Некоторые из них пусты, хотя по списку неясно, может, в них просто не заселили животных. Он на несколько лет устарел.

– У тебя есть список?

Мэкс кивнула и вытащила из своего пальто инфопланшет.

– Я выделила все экспонаты, которые находились в разбомбленной области, и все, что было связано с пустыми клетками. Во имя Трона, Валентин, я с первого раза не разобралась, кем была половина этих животных. Хорошо, что с нами теперь есть специалист.

Он начал просматривать список.

– Так это может быть любое из выделенных существ или вообще любое, если учитывать тот факт, что состав животных мог меняться или их могли переселять уже после создания списка?

Она собиралась ответить, когда зазвенел вокс-линк. Эта высокая короткая нота заставила Драшера подпрыгнуть на месте. Мэкс приняла звонок.

– Пора идти, – сказала она, поворачиваясь обратно к выходу. – Меня зовут дела. Какие-то пьяные идиоты устроили в таверне драку после комендантского часа.

– Мне надо идти с тобой? – спросил он.

Она обернулась и посветила фонарем ему в лицо.

– Нет. А что, ты хотел бы остаться здесь?

Драшер посмотрел по сторонам.

– Не очень, – сказал он.

Они ехали по пустынным улицам, на которых стояли лишь выгоревшие остовы транспорта да порой проезжали машины Магистратума, мчащиеся куда-то по вызову. Он сидел на пассажирском сиденье, изучая инфопланшет и подскакивая на ухабах неровной дороги. В нем начало просыпаться облегчение от того, что ему все-таки не грозили позор и заключение. Какая-то часть его злилась на Фалкена за этот розыгрыш, но по большей части он испытывал презрение к самому себе и своей глупости. Гершом не был его главным врагом. Им был сам Валентин Драшер, и вся его загубленная жизнь была свидетельством тому, как он старательно сворачивал не туда на каждой развилке, предложенной судьбой.

– Ты поседел, – сказала Мэкс, не отрывая взгляд от дороги.

Он поднял глаза.

– Я перестал красить волосы.

– Ты их красил? – спросила она. Он не ответил.

– Так ты перерос тщеславие, Валентин? – усмехнулась она.

– Нет. Просто больше не было на это денег.

Она засмеялась, но он был уверен, что уловил сочувствие в ее голосе.

– Мне нравится, – сказала она через какое-то время. – Это тебя выделяет.

– Ты совсем не изменилась, – заметил он.

Она замедлила транспорт и остановилась у обшарпанного здания, рядом с которым сотрудники Магистратума пытались утихомирить девять или десять дерущихся мужчин. На тротуаре виднелась кровь, и воздух был наполнен светом мигалок на бронированных патрульных машинах.

Мэкс вышла наружу.

– Оставайся тут, – сказала она и обернулась, глядя на него через раскрытую дверь. – А это хорошо?

– Что? – спросил он.

– То, что я не изменилась?

– Никогда не думал, что тебя стоило бы улучшить, – ответил он и тут же пришел в ужас от того, что позволил себе столь открытое заявление.

Мэкс рассмеялась, а потом захлопнула дверь.

Драшер сидел в замкнутой тишине транспортера и какое-то время смотрел, как она бросилась в бой с дубинкой наперевес и начала наводить порядок. Потом он переключил внимание обратно на инфопланшет.

Прошло какое-то время.

Дверь с водительской стороны открылась, и транспортер закачался на рессорах, когда она залезла внутрь.

– Я думаю, мы ищем карнодона, – сообщил он.

– Да? – спросила она, заводя мотор. Транспорт рванулся с места, быстро набирая скорость.

– Да. Ну, это я так рассудил из того, что здесь дано. Я могу ошибаться, если зверей меняли местами после того, как был составлен список, но в целом это простой метод исключения.

– Насколько простой? – спросила она, так быстро сворачивая за угол, что шины пронзительно завизжали.

– В разбомбленных загонах значатся всего четыре хищника. Сбрасываем со счета мирпуанскую пищуху, так как она делает инъекцию, а не кусает.

– Как это?

– Она вонзает в свою добычу длинный хоботок и разжижает внутренние органы, а затем высасывает.

– Достаточно.

– В общем, у нее нет рта.

– Понятно, понятно.

– Поэтому никаких укусов.

– Так.

– Так, поэтому заурапт с Бронтотафа тоже уходит из списка.

Мэкс переключила передачу и помчалась по другому пустому бульвару.

– Почему?

– Потому что он размером с жилблок. Фалкен бы его и трезвым обязательно заметил.

Она ухмыльнулась.

– А вот когтехват с Ламсаротты — его тоже можно вычеркнуть. Этот зверь из кошачьих, но он слишком слаб, чтобы нанести раны, которые ты мне показывала. Кроме того, сомневаюсь, что он мог бы долго прожить в этом климате за пределами обогреваемого вольера.

– Так что остается только — как ты его назвал? – спросила она.

– Карнодон. С Гудрун. Трон, да здесь просто нельзя было его держать. Они почти вымерли и значатся в запретном списке Администратума. Это тоже кошачье, но большое и обитает в умеренном климате.

– Насколько большое?

– Пять-шесть метров, масса где-то восемьсот кило. Вполне может откусить человеку лицо.

– Так вот, магос биологис, как ловить карнодона? – спросила она, поворачивая руль.

Драшер взглянул на нее.

– Мы... мы едем довольно быстро, Мэкс, – сказал он. – Еще один вызов?

– Да, – ответила она.

– Снова нарушение комендантского часа? – спросил он.

Мэкс покачала головой.

– Вопрос остается в силе, Валентин. Как ловить карнодона?

Жилые блоки жались друг к другу на северной оконечности города, формируя тесные, заговорщицкие узлы. Каждый стек окружала многоакровая пустошь, усыпанная мусором — отбросами войны и нищеты. В этом разбитом снарядами пригороде прошло немало яростных сражений гражданской войны.

Мэкс замедлила транспортер и осторожно повела его среди куч битого кирпича. Они приближались к одной из самых обветшалых башен. Впереди в свете ламп вырисовались два транспортера Магистратума, припаркованных у погрузочной платформы стека. Рядом с ними стоял тяжелый катафалк с распахнутым задним люком.

– Пошли, – сказала Мэкс.

Драшер вышел, вдохнул холодный предрассветный воздух. Четырехугольники блоков отчетливо выделялись на фоне неба, медленно наливающегося золотистым сиянием. Он почуял сладковатую вонь гниющего мусора и неприятный запах мокрого рокрита.

– Захвати фонарь, – сказала Мэкс и пошла по изрытой земле к группе сотрудников Магистратума, ожидающих у входа в стек. Поговорив с двумя из них, она жестом позвала Драшера идти за собой.

Мэкс и Драшер вошли в широкий проем и начали взбираться по неровной лестнице.

– Они туда не совались, так что ты сможешь первым осмотреть место убийства, – сказала она.

Драшер сделал глубокий вдох. Они поднялись на пятый этаж.

– Поторопись, – окликнула она.

– Подожди, – ответил он. Драшер наклонился, чтобы изучить шершавую стену, дотронулся кончиками пальцев к темному пятну посреди лишайника, затем понюхал их.

– Вечно ты что-нибудь найдешь, – заметила Мэкс, спускаясь обратно к нему.

– Я думал, ты меня для этого и наняла, – сказал он. – Понюхай. Очень сильный запах аммиака. Другие органические вещества, феромоны. Это отметка территории. Животное опрыскало стену.

– То есть?

– Пометило ее запахом с помощью мочи.

– И ты хочешь, чтоб я это нюхала?

Драшер взглянул на нее снизу вверх.

– Это типичнейшее поведение кошачьих. Величина потека предполагает большой объем, так что мы ищем нечто крупное.

– Карнодона?

– Это ему подходит.

– Посмотрим, подойдет ли это, – сказала она.

Заброшенный стек давно стал прибежищем бродяг, и контакт с Магистратумом для этих обездоленных людей был редкостью. Но один из них оказался достаточно напуган, чтобы поднять тревогу, когда услышал шум на пятом этаже.

В этой квартире было четыре комнаты: кухня, она же столовая, спальное помещение, гостиная и небольшая кабина для мытья. Отовсюду несло плесенью.

Был и другой запах, который Драшер не ощущал со времен Внешнего Юдара.

Кровь.

Бригада из Магистратума установила лампы на высоких подставках, чтобы осветить место происшествия, а также сделала записи и пикты.

– Ступай осторожнее, – посоветовала Мэкс.

Когда они вошли внутрь, запах стал интенсивнее. Труп находился в гостиной. Даже Мэкс, привычной к уродливым сторонам жизни, пришлось на мгновение отвернуться.

Тело принадлежало старой женщине. Ноги, одетые в грязные рейтузы и поддерживающие чулки, остались нетронуты. Туловище было обнажено до костей, а сами кости выломаны, чтобы нечто, пожиравшее тело, могло добраться до мягких органов. Руки и голова отсутствовали.

– Мне сказали, голова там, – сообщила Мэкс, показывая на кухню.

Драшер вгляделся в дверной проем и увидел какой-то разбитый коричневый объект, который выглядел, как растрескавшийся глиняный горшок. За исключением того, что на нем еще оставалось немного седых волос.

– Что это тут? – крикнула Мэкс из спальни. Луч ее фонаря осветил разломанную коричневую палку.

– Кость руки, – ответил Драшер. – Ее раскололи, чтоб добраться до мозга.

Он был удивительно бесстрастен. Перед ним было, возможно, самое ужасающее зрелище из тех, что он когда-либо видел, но профессиональная отрешенность скрадывала отвращение. Магос биологис внутри него был заворожен этим убийством.

– Я думаю, она была уже мертва, – сказал он. – Это поведение падальщика. Тщательное исследование трупа сможет это подтвердить. Животное, которое ело труп, было довольно крупным, но не торопилось. Оно питалось не спеша, уничтожая тело кусок за куском, в первую очередь поглощая наиболее питательные части. Не было борьбы, не было убийства, хотя карнодон наверняка наделал много шума, пожирая труп.

– Карнодон? – переспросила она. – Ты уверен?

– Я поставил бы на это свою профессиональную квалификацию, – заверил он. – Если она чего-то стоит.

– Ясно, – Мэкс глубоко вдохнула. – Так что, можно попросить их прибраться?

– Да, – ответил Драшер.

– Может, ты что-нибудь достанешь? Например, я не знаю, — архивный пикт, ну, или сделаешь скетч акварелью — они у тебя здорово получаются. Чтобы мы знали, кого ищем.

– С удовольствием, – ответил он.

– Хорошо, – сказала Мэкс. – Ты выглядишь так, будто тебе надо выспаться.

Он пожал плечами и спросил:

– А куда меня разместит Магистратум?

– Мы найдем место, – ответила Мэкс.

Место оказалось драным диваном в пустой комнате по соседству с офисом Мэкс. По несвежему белью можно было догадаться, что здесь регулярно спал кто-то другой. Драшер слишком устал, чтобы жаловаться. Кроме того, на протяжении всех его отношений с планетой Гершом подобное было вполне в порядке вещей.

Он уснул всего через несколько минут после того, как лег.

Проснулся он довольно резко и понял, что проспал всего пару часов. Еще только занимался рассвет. Как часто случалось, отдых освободил его разум, и теперь в голове звенела идея — так сильно, что пробудила его. Драшер чувствовал, что странным образом наполнен энергией. После долгих лет скучной бесперспективной работы, наконец, понадобилось применение основной области его знаний , и он пользовался старыми навыками, которые уже начинал считать давным-давно утраченными. Он чувствовал себя почти как магос биологис.

Драшер встал, заправил в брюки рубашку, обулся. В здании было тихо, словно оно вымерло. Он вышел в коридор и постучал в дверь офиса Мэкс. Не получив ответа, он вошел и стал рыться в документах, сложенных в проволочных корзинах.

Позади раздался металлический щелчок, и он обернулся. У стола стояла Мэкс, волосы ее были растрепаны. Пистолет, направленный на него, медленно опускался.

– Это ты, – проворчала она. Глаза у нее были опухшие ото сна.

– Трон! – воскликнул он. – Где ты была?

Потирая лицо, она показала на пол за столом, где Драшер увидел несколько диванных подушек и смятое одеяло.

– Ты спала на полу под столом? – спросил он.

Она прочистила горло и засунула пистолет в кобуру на поясе. Вид у нее был недовольный и усталый.

– Ну, ты ж занял мою постель, забыл, что ли? – резко сказала она.

– Ох, – вымолвил он.

Мэкс подобрала свою обувь и пошлепала к двери кабинета. Высунувшись наружу, она завопила:

– Дежурный! Два кофеина мне, пока я кого-нибудь не пристрелила!

Затем она села на ковер и начала натягивать ботинки.

– Который час? – сварливо поинтересовалась она.

– Еще рано. Извини.

– Что ты там делал?

– Хотел почитать данные вскрытий. О жертвах. Есть одна вещь, которую я хотел проверить.

– Вон в той куче, – показала Мэкс. – Нет, с другого конца.

Драшер начал просматривать папки, морщась, когда натыкался на какие-то особо неприятные пикты. Мэкс покинула комнату, вероятно, чтобы найти и убить того, кто медлил с кофеином.

Когда она вернулась, Драшер разложил на ковре с дюжину досье и делал заметки при помощи стилуса и инфопланшета, которые взял с ее стола.

– Мэкс, – начал он, – тут есть кое-что...

– Надевай куртку, – сказала она.

При дневном свете (хотя таковым это можно было назвать с натяжкой) Тихо выглядел ничуть не лучше. Из бокового окна стремительно несущегося транспортера Драшер мог хорошо разглядеть то, что ночью казалось лишь призрачными очертаниями. В темноте город навевал меланхоличное настроение. Теперь же все было вопиюще очевидно: следы огня, дыры от пуль, заполнившиеся водой ямы и кратеры, вызванные сотрясениями трещины на рокритовых плитах. Городские развалины казались лохматыми из-за травы, густой и неопрятной, которой постепенно зарастали пустыри между жилблоками и съемными домами.

Теперь Сады Тихо были повсюду, подумал Драшер. Природа вновь завладевала городом.

Они ехали в сопровождении двух машин Магистратума, с грохотом мчась по пустым автострадам.

– Свежий труп, – все, что сказала Мэкс. – В здании Рабочей комиссии.

Фалкен уже был на месте, а с ним — четверо вооруженных бойцов. По виду этого здания Драшер, пожалуй, не смог бы сказать, что это — Рабочая комиссия. Бронебойные снаряды изрыли фасад и выбили странные геометрические узоры на крыше. Задняя часть здания представляла собой темный пещерный лабиринт из уцелевших помещений.

– Там, внутри, – сказал Фалкен, закинув дробовик на плечо и ведя их в искореженные развалины. – Его заметили во время планового обхода, где-то полчаса назад.

Они забрались по рухнувшим балкам, покрытым плотной белой пылью. Тело лежало будто в гнезде из сломанных досок пола.

– Доброволец из гражданских, – сказал Фалкен. – Он здесь дежурил по ночам. У него было оружие, но, похоже, не было шанса его применить.

Мужчина лежал на боку, лицом к приближающимся людям — вернее, его отсутствием. Нечто разрубило его череп сбоку, по прямой линии, начиная от подбородка и до самой макушки. Это напомнило Драшеру пикт с анатомическим сечением из пособия по хирургии.

Драшер опустился на колени рядом с телом. Ровность и точность укуса озадачивала.

– Здание прочесали? – спросила Мэкс у Фалкена.

– Быстро осмотрели. Римбод говорит, что-то услышал.

Мэкс посмотрела на него.

– Правда?

– В задней части здания, вверху, мэм, – сказал Римбод. – Там явно что-то двигалось. Думаю, оно еще там.

– Так может быть? – спросила Мэкс Драшера.

Тот пожал плечами.

– Если его потревожили, прежде чем оно смогло поесть... Я думаю, да.

– Пошли, – приказала она. Мэкс и Фалкен двинулись вперед, опустив оружие. – Валентин, держись рядом с Эдвином, – сказала она через плечо. – Остальные — прикрывайте сзади. Римбод, показывай, куда идти.

Они проникли в темную, осыпающуюся громаду полуразрушенного здания, где каждый шаг поднимал клубы пыли. Фалкен, Римбод и Мэкс поднялись по лестнице, спускавшейся с остатков несущей стены. Пробираясь вперед вместе с рядовым по имени Эдвин, Драшер слышал, как другие идут по верхнему этажу, старый пол скрипит под их ногами, и вниз падают струйки пыли, точно в песочных часах. Также до Драшера доносились негромкие звуки из вокса Эдвина.

– Теперь налево, – это был Фалкен.

– Не заходи слишком далеко вперед, – ответила Мэкс.

– Там что-то есть!... Нет, ложная тревога.

Эдвин бросил нервный взгляд на Драшера.

– Все нормально, сэр? – спросил он.

Драшер кивнул.

– Что-то вроде большой кошки? – поинтересовался рядовой.

– Что-то вроде, – ответил Драшер. Он начал очень хорошо различать стук собственного сердца.

Когда это случилось, все произошло с такой яростью и скоростью, что у Драшера едва ли было время отреагировать. Раздался чудовищный, грохочущий залп — позже он понял, что это, видимо, был выстрел из дробовика Фалкена — за которым тут же последовала череда выстрелов из автоматического пистолета. В то же время вокс переполнился придушенными криками. Потолок над Драшером затрясся, словно в лихорадке. Послышался звук столкновения, затем падения. Вопль. Еще два залпа из дробовика.

– Какого Трона... – начал было Эдвин, подняв оружие и глядя вверх.

Потолок над ними провалился. Драшер и Эдвин оказались сбиты с ног и почти полностью засыпаны каскадом сломанных балок, досок и кирпичей. Известковая пыль наполнила воздух, словно удушливый, забивающий легкие туман. Раздался еще один выстрел.

Драшер с трудом поднялся на ноги, отталкивая от себя сломанные доски. Он едва мог дышать. Эдвин лежал лицом вниз, без сознания. Что-то тяжелое упало через дыру в полу и приземлилось на него, едва не раздавив.

Драшер сморгнул.

– Нет! – закричал он.

Что-то тяжелое оказалось безликим телом бойца Магистратума, из рассеченных артерий которого били кровавые струи. Брызги покрыли стены, сверкая, словно рубины в пыли.

– Мэкс! – выкрикнул он. – Мэкс!

Он попытался подобраться к ней, хотя и знал, что уже слишком поздно. Затем что-то еще провалилось сквозь дыру в потолке. Что-то быстрое, темное, дикое. Это был убийца, животное, пытающееся найти путь к бегству.

Одна из его молотящих во все стороны конечностей с силой ударила Драшера, и он врезался в стену из гипсокартона, которая рассыпалась, словно старая марципановая глазурь.

На мгновение, на одну мимолетную секунду, прежде чем потерять сознание, он уловил ее очертания.

Облик.

Когда он пришел в чувство, на него сверху вниз смотрел Фалкен.

– С ним все нормально, – Фалкен сплюнул и отвернулся, вытирая пыль с лица.

Драшер быстро сел. Голова у него гудела.

– Мэкс? Мэкс?

– Что? – спросила она.

Драшер увидел ее — она сидела перед ним на корточках среди обломков. Фалкен поднимал на ноги едва пришедшего в себя Эдвина.

– Мэкс?

Она склонилась над телом. Драшер встал и теперь мог видеть, что изуродованный труп принадлежал Римбоду.

– Оно сбежало, – пробормотала Мэкс. – Оно убило Римбода, а потом сбежало.

Фалкен кричал другим бойцам, чтобы они прочесали заднюю часть здания.

– Что произошло? – спросил Драшер.

– Я не видела его, – сказала Мэкс. – Фалкен что-то разглядел и выстрелил. Потом все пошло к чертям собачьим.

– Оно спустилось здесь. После того, как... – Драшер помедлил. – Оно бросило сюда тело Римбода и последовало за ним.

– Ты его видел?

– Я не смог хорошо разглядеть, – ответил Драшер.

Мэкс чертыхнулась и ушла прочь. Драшер присел возле тела и слегка повернул его, чтобы можно было осмотреть рану. Тот же жуткий, чистый разрез через все лицо. Но на этот раз был еще один — неоконченный, сделанный чуть дальше линии отсекающего удара, как будто хищник был в ярости — возможно, испуган — и торопливо нанес первый удар, прежде чем довести дело до конца. Даже так, первый удар настолько глубоко ранил бок шеи и головы, что наверняка мгновенно убил Римбода.

Но даже в спешке он был таким чистым. Таким ровным.

– Кошка? Кошка это сделала?

Драшер оглянулся. Эдвин уставился на труп своего друга, и из пореза над его левым глазом сочилась кровь.

– Так говорят знатоки, – ответил Драшер.

Обратно, в штаб Магистратума, они ехали в молчании. Поиск не принес ни малейшего успеха. Убийца растаял в развалинах за Рабочей комиссией так быстро, словно иней летом.

– Ты подумал, что это я, правда? – наконец спросила Мэкс.

– Что?

– Труп. Я слышала, как ты закричал. Ты подумал, что оно меня убило.

Драшер кивнул. Он почувствовал, что сейчас у них вот-вот настанет этот момент — момент честности друг с другом, которая почти сравнима с интимностью. Он был готов признаться ей, как сильно его волнует то, что с ней может что-то случиться.

– Если ты не можешь найти разницу между мной и мужиком с волосатой задницей, – сказала она, – то я не испытываю больших надежд относительно твоей наблюдательности.

Он внимательно посмотрел на нее.

– И тебя в то же место, Мэкс.

Она оставила его в своем офисе и позволила продолжить сортировку досье. Ближе к вечеру какой-то сотрудник принес ему чашку чего-то переваренного и переслащенного. К тому времени он прикалывал находки к стенам и начал делать заметки на бумаге. Он воспользовался когитатором Мэкс, и тот выдал несколько карт с планировкой города.

Мэкс вернулась, как раз когда снаружи начинало темнеть.

– Хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Тут есть кое-что, что нужно тебе показать.

Она выглядела бодро и жизнерадостно.

– Нет, сперва я тебе кое-что покажу, – сказала она.

Мэкс отвела его вниз, в морг. Там собралась толпа служащих и сотрудников в униформе, и атмосфера была почти что праздничная. Фалкен передавал по кругу бутылки с контрабандным амасеком, чтобы каждый мог хлебнуть.

– Вот и он! – закричал он. – Магос биологис Дрешер!

Кто-то захлопал.

– Драшер, – поправил Драшер.

– Как знаешь, – сказал Фалкен, обняв Драшера за плечи. – Без тебя, дружище, я бы этого не сделал! И ведь действительно, ты был абсолютно прав! А? Что ты думаешь? Это ведь... э...

– Карнодон, – сказал Драшер, болезненно ощущая, насколько огромным кажется Фалкен, стоя рядом с ним и сдавливая его в объятьях.

Мертвый хищник лежал поперек четырех каталок, тяжелый и обмякший. Его клыкастая морда выглядела так, словно он скорчил гримасу, как будто он, как и Драшер, хотел быть где-нибудь в другом месте. Маленькие темные отверстия в животе показывали места, куда попали выстрелы Фалкена.

– Можно мне? – спросил Драшер, и Фалкен позволил ему подойти и осмотреть зверя. Толпа снова начала смеяться и говорить тосты.

Когда-то это было прекрасное создание, властитель своего мира, не страшащийся ничего. Хищник высшего порядка. Драшер печально улыбнулся, подумав об этой фразе. Крупный экземпляр, с длиной тела примерно в пять с половиной метров; будучи здоровым, он весил бы девятьсот килограммов. Но к моменту его смерти — жалкой смерти загнанного существа — он весил меньше шестиста килограммов и так отощал, что ребра торчали наружу, как опоры палатки. Кроме того, он был стар и уже вышел из возраста размножения. Шкура была покрыта красными отметинами зудневой чесотки, и ее усеивали вши, грибки и паразиты. Тем не менее, Драшер провел рукой по его боку. Весь в узлах, хрящеватый, истощенный. Он оттянул черные губы и рассмотрел ряды зубов.

– Где вы его нашли? – окликнул он Фалкена.

– В подвалах под Лексиконом, – сказал тот, подойдя поближе. – Нам пришло сообщение. Мы, знаете, распространили вашу картинку. Спасибо за нее. Я пришел, увидел его, ну и пиф-паф.

Драшер кивнул.

– По правде сказать, – сказал Фалкен, понизив голос, – он не слишком-то собирался драться. Но я не хотел рисковать.

– Понимаю.

Фалкен повернулся обратно к толпе.

– За бедолагу Онни Римбода! – воскликнул он. – Это тебе, сынок!

Он предложил ближайшую бутылку Драшеру. Тот покачал головой.

– Спасибо за помощь, Дрешер, – сказал Фалкен.

– Драшер.

Подошла Мэкс.

– Валентин, я хочу поблагодарить тебя от имени всего подразделения, – сказала она. – Ты добился результата. Я оплачу Администратуму всю неделю, хорошо? Иди собери вещи. Кто-нибудь отвезет тебя домой сегодня вечером.

Драшер кивнул.

– Там транспортер ждет, – сказала Мэкс. Сумки Драшера аккуратной кучкой лежали за дверью офиса. Он как раз закрыл последнее досье и опустил его обратно в тележку.

– Хорошо, – сказал он.

– Что ж, было приятно с тобой работать. Спасибо. Как в старые времена, да?

– Как во Внешнем Юдаре, Мэкс? У меня явное впечатление, что ты вспоминаешь это с большей любовью, чем я.

– Все наладится, Валентин, – сказала она.

– Прежде, чем я уйду, – сказал он, – хотелось бы, чтоб ты кое на что взглянула.

– На что?

– Скажем так. Мне бы очень не хотелось, чтоб вы опять ехали до самого побережья, чтоб привезти меня снова.

Мэкс нахмурилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Убийца не был... он — не та кошка.

Мэкс провела рукой по губам, как будто призывая к терпению.

– Продолжай.

– Я с самого начала говорил, что это не животное.

– Ты же сказал, что надо искать карнодона.

– Давай я тебе кое-что покажу, – сказал Драшер. Он вытащил инфопланшет. Компактный экран показывал карту города, испещренную руническими символами. – Я сделал сопоставление. Видишь? Нанес на карту все места, где были найдены жертвы. Тридцать два тела.

– Я это и сама делала, причем постоянно. Ничего не увидела. Ни паттерна, ни четкого распределения.

– Согласен, – сказал Драшер. – Да, тут есть определенная концентрация убийств вот в этом полумесяце, но большая часть остальных слишком непредсказуема, слишком случайна.

– И?

– То первое тело, которое ты мне показывала в морге. Такой чистый, явный срез. Минимум признаков поедания, если они вообще были. Совсем как на сегодняшнем трупе в Рабочей комиссии. И у Римбода.

– Так. Лицо откушено.

– Да, вот только я не думаю, что оно было откушено. Помнишь, я сказал, что рана очень чистая? Почти что стерильная. Никаких следов бактерий, которые можно ожидать от укуса животного. Особенно, если это старый, больной хищник с деснами, кровоточащими от недостатка витаминов. Мэкс, я мог вытащить у этой бедной кошки зуб, просто расшатав его пальцами.

Ее лицо стало каменным.

– Продолжай, Валентин, – сказала она.

– Тело в трущобах, которое мы осматривали — это была работа карнодона. Он растерзал и частично сожрал труп. Я прочитал данные вскрытий. Девять случаев были как раз такими. Объеденные тела. Все жертвы были либо уже мертвы, либо беспомощны. Старые, немощные. Да, карнодон сбежал из зоологических садов, но он был слаб и давно вышел из расцвета сил. Он бродил по городу, не охотясь, но подбирая падаль. Это все, что он мог делать.

– Что же ты хочешь мне сказать? – тихо спросила Мэкс.

– Посмотри на карту еще раз. Вот, – Драшер покрутил реле. – Сейчас я убрал тела, которые можно приписать кошке. Слегка проясняет картину, а?

– Да, – согласилась она.

– Старый карнодон был голоден и питался, когда предоставлялся случай. У него не было определенного паттерна. Он просто бродил повсюду и ел, где мог. А то, что у нас осталось, представляет собой гораздо более четко ограниченную зону. Почти что территорию хищника. Убийства в этой зоне происходили так же, как с несчастным Римбодом — быстро, свирепо, чисто. Без поедания.

– Но это все равно странные границы, в виде полумесяца. Как этому можно придать треугольную форму?

– Посмотри на карту, Мэкс. Территорию определяет не только охотник, но и добыча. Полумесяц охватывает область к востоку от Рабочей комиссии. К западу ничего нет, потому что Отдел Военного Управления запретил посещение этой области. Оно не убивает здесь, Мэкс, потому, что здесь некого убивать.

– О Трон... – пробормотала она.

– И это довольно приличный кусок территории, – улыбнулся Драшер. – Смотри, что будет, если зеркально отразить этот разброс, сделать проекцию, как если бы добыча была со всех сторон. Полумесяц становится...

– Кругом.

– Правильно, кругом. Вот он, центр. Вот этот чертов паттерн. Его территория. Прямо здесь.

Мэкс вела быстрее, чем когда-либо раньше. На заднем сиденье находились Эдвин и боец по имени Родерин. Оба проверяли заряды в своих дробовиках.

– Ты уверен в этом? – прошипела Мэкс.

– Мне нечего на это поставить, – ответил Драшер, – свою профессиональную квалификацию я, видно, уже израсходовал.

– Не умничай, – предупредила она. – Вы двое готовы? – окликнула она через плечо.

Эдвин и Родерин ответили утвердительно. Эдвин наклонился вперед.

– Я думал, мы поймали эту тварь, сэр, – сказал он. – Ну, то есть я думал, Фалкен ее подстрелил.

– Он убил кошку, – ответил Драшер. – Но убийцей была не она.

Мэкс начала замедляться — и вовремя. Второй транспортер Магистратума вылетел с прилегающей улицы на дорогу перед ними и помчался впереди.

– Фалкен, – прошептала Мэкс.

Они затормозили у здания Рабочей комиссии. С Фалкеном было двое рядовых, Леви и Мантень.

– Какого черта тут творится? – воинственно осведомился Фалкен. Он еще не совсем протрезвел после вечеринки в морге.

– Мы напали на след, – сказала Мэкс. – Веди себя прилично.

Фалкен взглянул на Драшера.

– Я застрелил его, убил наповал. Пиф-паф. Что за дерьмо опять?

– Какое-то другое, – сказал Драшер.

Они растянулись цепочкой, входя на заросший травой пустырь за Рабочей комиссией.

– Мэкс? – позвал Драшер. Она подошла к нему. – Мне нужно оружие.

– В старые времена ты...

– Мне бы очень хотелось получить оружие, – повторил он.

Мэкс кивнула, опустила свой дробовик, вытащила пистолет из кобуры и протянула ему.

– Предохранитель...

– Я знаю, как они работают, – отрезал он.

Они продвигались все дальше.

– Так что, это все связано с его территорией, да? – спросила она. Драшер кивнул.

– Ты видела карту. Мы входим на его территорию. Его охотничьи угодья.

– Почему ты так в этом уверен?

– Я уже сказал, ты видела карту. Дело в том, что мы говорим не о животном инстинкте. Не о территории, как понимает ее хищник. Мы говорим о приказах.

– Что? Какие приказы?

– Что это за место, Мэкс?

– Рабочая комиссия.

– А за ней?

– Валентин, это просто развалины.

– Да, но что это было до того, как превратилось в развалины?

– Здесь было главное здание Администратума в Тихо. Прежде чем танки сровняли его с землей.

– Вот именно. Центр Администратума. Мертвый центр, от которого распространяется паттерн. Во время гражданской войны что-то получило приказ сторожить эту жизненно важную точку, оберегать ее, оборонять.

Мэкс бросила на него цепкий взгляд.

– Это был человек?

Драшер пожал плечами.

– Нечто. Нечто, до сих пор защищающее ее. Мэкс, я мельком видел убийцу в Комиссии, сразу после того, как он убил Римбода. Это было человекоподобное существо.

Широко растянувшейся линией они вошли в руины Администратума. Некоторые остатки зданий были в два-три этажа высотой, словно скрюченные калеки, поддерживаемые ферростальными балками, видневшимися из-под рокрита.

Растения были повсюду, и, судя по всему, процветали. Блестошип, пальцелист, глазчатая капуста, вялая листва вьющейся трацедии. Воздух был едким от запаха гнилых корней, стоячей воды, плесени.

Драшер медленно осмотрелся. Мэкс шла рядом, подняв дробовик. Он бросил взгляд влево и увидел, как Фалкен, наклонившись, проходит в полуразрушенный дверной проем. Справа от него Эдвин целился в нависающие над ним стены, опутанные растительностью.

Леви приподнял квохчущую коробку ауспика.

– Что-то поймал. Очень слабый сигнал. Идет с запада.

Фалкен кивнул и исчез. Мэкс поспешила следом. Мантень прикрывал ее, нервно посматривая вверх, на цветущие растения.

Крепко сжав оружие, Родерин проскользнул под разбитую арку.

– Горячо, очень горячо, – воскликнул Леви, поднимая ауспик, который стрекотал, как цикада. – Трон, оно должно быть совсем рядом!

Дробовик Фалкена выстрелил. Раз. Другой. Затем еще один, будто эхо. Мэкс побежала вперел, и Драшер последовал за ней. Леви был прямо за ними. Мантень бросился за угол, на другую сторону стены.

Раздался вопль. Еще два выстрела. Три.

Мантень был мертв. Его рассекли от макушки до грудины. Кровь все еще брызгала из вскрытого тела высоко в воздух.

– Трон! – закричала Мэкс, оглядываясь кругом. Она услышала, как снова выстрелил Фалкен, за ним Эдвин. – Где оно? Где?

Леви почти что врезался в нее сзади, слепо следуя показаниям ауспика.

– Прямо там! Там!

Мэкс прицелилась и выстрелила раз, другой, каждый раз передергивая затвор. Она проделала огромную дыру в стене впереди.

В отдалении снова раздались выстрелы Фалкена и Эдвина. Мэкс и Леви побежали на звук. Подняв пистолет, Драшер повернулся в другую сторону.

Этот хищник был умен. Очень умен и очень талантлив. Он знал все о дезориентации. Он мог обхитрить любого обычного человека, а затем рассечь его надвое. Он понимал военную тактику, потому что она была именно тем, чем занималось это существо. В него вложили программы. В него вложили приказы.

Тяжело дыша, Драшер осторожно обошел очередную разрушенную арку, крепко сжав в руках оружие. Пульс бешено колотился, и все казалось ему совершенно непонятным. Это больше не относилось к его навыкам. Это было не животное, чьи привычки и поведение он знал и понимал. Это было нечто противоположное.

Поэтому он и сделал противоположное. Если бы магос биологис лицом к лицу повстречал голодного хищника, последнее, что он сделал бы — вышел на открытое пространство. Но он сделал это и развернулся по кругу, целясь зажатым в обеих руках пистолетом.

На растрескавшемся полу впереди он увидел Родерина. Тот был убит, как и все остальные.

Драшер снова развернулся, крепко сжимая оружие.

Убийца прыгнул прямо на него.

Драшер нажал на спуск и не отпускал его. Восемь, девять, десять зарядов — все, что оставалось в пистолете Мэкс. Пули врезались в существо.

Оно упало, разорванное и сломанное, из пробитого туловища вывалились раздутые розовые внутренности. Человек, но вместе с тем не человек. Порождение гражданской войны. Усиленное аугметикой, сшитое ею, как проволокой, с черным визором вместо глаз, с проводами, пронизывающими плоть, и трясущимися руками, которые скрючились, демонстрируя жужжащие цепные лезвия, вшитые в его запястья.

Лезвия взвыли, соприкоснувшись друг с другом. Несмотря на пули, которые он в него всадил, оно снова встало. И прыгнуло прямо на Драшера.

Его оружие щелкнуло, лишенное патронов.

– Ложись, Валентин!

Позади него Мэкс выстрелила из дробовика, и голова убийцы лопнула, как помидор. Сила выстрела отбросила его в сторону. Когда оно упало, цепи-лезвия все еще жужжали, вращаясь сами собой.

– Ты цел? – спросила она Драшера. Тот кивнул. – Ты был прав, как всегда.

– Рад служить.

– Серьезно, – сказала она, выходя вместе с ним из развалин, в то время как Фалкен и Эдвин всаживали в убийцу выстрел за выстрелом, чтобы убедиться, что он умер. – Серьезно, Драшер, я у тебя в долгу.

– Плата за неделю, как ты сказала. Я делаю то, что умею.

Он пошел в сторону, тщательно выбирая путь среди обломков.

– Валентин, я могу оплатить и две недели, никто не узнает.

Он пожал плечами и посмотрел на нее.

– Как насчет билета с этого булыжника? – спросил он со слабой, печальной улыбкой.

– Не могу этого позволить, – сказала она. – Извини. Бюджет и все такое.

– Я должен был спросить, – сказал Драшер. Он сел на кучку кирпичей.

– Смотри, – сказала Мэкс. – Ты же видишь, какая здесь напряженная ситуация. Отдел Военного Управления кое-как поддерживает порядок. Нам нужна вся помощь, которую мы можем получить, и особенно нам нужны острые, образованные умы, способные видеть детали. Что ты думаешь?

– И как я смогу помочь? – спросил Драшер.

Мэкс пожала плечами.

– Точно не знаю. Я, пожалуй, могу временно назначить тебя своим заместителем, пользуясь экстренными рычагами. Это не много, я знаю, но...

Драшер нахмурился.

– Учительская работа приносит немного, но, по крайней мере, она безопасна.

Он протянул ей пистолет.

– Ты уверен? – спросила она.

– Всякий раз, когда я провожу время с тобой, Мэкс, все это заканчивается захватывающим образом, – сказал он. – Слишком уж захватывающим для человека с моим складом характера.

– Эй, – несколько задетым голосом произнесла она, – но тебя же пока не убили.

Драшер улыбнулся.

– Пока что.

Мэкс кивнула.

– Ладно, – сказала она. Быстро поцеловала его в щеку, повернулась и пошла обратно к транспортерам.

Каждая развилка, которую когда-либо предоставляла ему судьба...

Правильный ли это был поворот? Драшер вздохнул.

– Мэкс? – окликнул он.

– Да?

– А мне дадут собственный стол?

Она ухмыльнулась, поворачиваясь обратно.

– Валентин, тебе дадут даже собственный диван.

Драшер поднялся и побрел по дороге за ней.
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Адептус Механикус / Механикум]]

Файл:Cover16.jpg

2019-10-17T19:11:48Z

Iron Maiden:

Обложка

Бойся чужого / Fear the Alien (сборник)

2019-10-15T19:34:12Z

Iron Maiden: Новая страница: «Сборник рассказов под редакцией К. Данна, посвященный различным ксеносам. Издан в 2010г. {{...»

Сборник рассказов под редакцией К. Данна, посвященный различным ксеносам. Издан в 2010г.

{{Книга
|Обложка =Cover15.jpg
|Описание обложки =
|Автор =
|Переводчик =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2010
}}

Файл:Cover15.jpg

2019-10-15T19:33:42Z

Iron Maiden:

обложка

Перехламок / Junktion (роман)

2019-10-15T19:10:38Z

Iron Maiden:

{{Книга
|Обложка =Cover14.jpg
|Описание обложки =
|Автор =Мэттью Фаррер / Matthew Farrer
|Переводчик =Dammerung
|Издательство =Black Library
|Серия книг =
|Сборник =Necromunda Omnibus 1
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2005
}}

''Чтобы хотя бы начать вникать в то, как устроен бесплодный мир Некромунда, сначала нужно понять, что такое города-ульи. Веками нарастали эти рукотворные горы из пластали, керамита и скалобетона, призванные защитить своих обитателей от враждебной среды, подобно термитникам, которые они так напоминают. Некромундские города-ульи вмещают миллиарды жителей и глубоко индустриализованы – каждый из них обладает тем же производственным потенциалом, что и целая планета или система колоний, но при этом он компактно собран на площади в несколько сотен квадратных километров.''

''Также полезно изучить внутреннюю стратификацию ульев. Вся структура города отражает социальный статус его обитателей, распределенный в вертикальной плоскости. На вершине его аристократы, ниже – рабочие, а под рабочими – отбросы общества, изгои. Улей Примус, откуда правит планетарный губернатор лорд Хельмавр Некромундский, иллюстрирует это черным по белому. Благородные отпрыски домов Хельмавр, Катталус, Ти, Уланти, Грейм, Ран Ло и Ко'Ирон живут в «Шпиле» и редко ступают за пределы «Стены», которая отделяет их от громадных кузниц и жилых зон основной части города-улья.''

''Под городом находится «Подулей», фундаментальные слои жилых куполов, промышленных зон и туннелей, которые были заброшены прежними поколениями и теперь заново заселены теми, кому больше некуда идти.''

''Но... люди – не насекомые. Они не приспособлены жить бок о бок в улье. Их вынуждает необходимость, и города-ульи Некромунды глубоко разобщены внутри. Из-за этого жестокость и открытое насилие становятся повседневной рутиной городской жизни. Подулей, между тем, – это место, откровенно лишенное законов, кишащее бандами и отступниками, где выживают только сильнейшие или хитрейшие. Голиафы, которые твердо верят, что кто силен, тот и прав; матриархальные мужененавистницы Эшер; предприимчивые Орлоки; технологически мыслящие Ван Саар; Делакью, само существование которых зависит от шпионажа; пламенные фанатики Кавдоры. Все борются за преимущества, которые могут возвысить их – неважно, на сколь краткий срок – над другими домами и бандами Подулья.''

''И самое интересное начинается, когда отдельные личности пытаются пересечь монументальные физические и социальные барьеры улья, чтобы начать новую жизнь. Учитывая условия общества, подняться на более высокий уровень улья практически невозможно, а вот опуститься в целом гораздо легче, хотя вместе с тем и гораздо менее привлекательно.''

'''''– отрывок из труда Ксонариариуса Младшего «Нобилите Пакс Император – Триумф аристократии над демократией»'''''

 

===='''ПРОЛОГ'''====

Для меня все началось с одного-единственного, острого как нож воспоминания, которое еще даже не начинало угасать.

Это было в разгар того, что народ Перехламка теперь называет Сушью, и я все помню. Я помню лозунги, намалеванные той ядовито-зеленой краской, которые, казалось, были всюду, куда ни плюнь. И оборванные тела повстанцев Гарма Хелико над Греймплацем, где Желтая Дженси сидела внизу и смеялась над ними. Я помню, как смотрел в мертвые глаза девчонки из Эшеров, что лежала в грязи грибного леса у дороги Сияющих Обвалов, а вокруг визжали и выли падалюги. Я помню Стальноголовых и Разжигателей, пожар в Зеркал-Укусе, брата Хетча. Иногда, когда я не могу заснуть, я вспоминаю топот крысиных лапок по пустым металлическим трубам и хлопанье крыльев летучих мышей-трупоедов среди опор под Идущим Человеком.

И еще я помню запах пота и острый, кислотный воздух. Шум лебедки. Броня цвета бронзы, блестящая в свете фонаря, и голос Себьо, спрашивающий «Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?»

Мы были в лебедочном гнезде номер четыре, прямо на конце обломанной балки, торчащей в Колодец. Операторы подъемника считали, что возникла какая-то проблема с проводкой, которая питала лебедки и большой вращающийся прожектор. Никакой проблемы не было, но чтобы выяснить это, мне понадобилось больше часа потной и напряженной работы. Все это время я ползал вверх и вниз по балке, пытаясь забыть о пустоте вокруг и наверху и о том, как далеко лететь вниз, до крыш Перехламка. Я подульевик, я люблю свои туннели, ходы и лазейки, и когда я нахожусь на открытом пространстве вроде этого, то мне все время кажется, будто воздух щиплет меня маленькими невидимыми пальцами.

И конечно же, на самом деле дело было всего-навсего в том, что со стыка кабелей съехал кожух, и от этого провод порос слоем зеленой ржавогнили. Если бы я знал с самого начала, то разобрался бы с ним за десять минут, вернулся бы к кабине подъемника (и если вы думаете, что стоять на узких мостках скверно, попробуйте покататься в одной из этих засиженных крысами штуковин), чтобы снова оказаться на твердой земле подулья и закончить с работой на сегодня. Себьо и Бакни возились с сигнальными лампами и притворялись, что не замечают, насколько я сердит.

«Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?»

Я не видел, и мне было все равно. Это их дело, а не мое – поднимать и опускать контейнеры. Только через минуту я осознал, что Бакни замер в двух длинах руки от меня и таращится наверх, открыв рот.

Какой-то паук? Перехламок хорошо платил охотникам, чтобы пауки, мыши-падальщицы и потрошилы никогда не подбирались к Колодцу, но, видимо, кто-то недосмотрел. Такова была моя первая мысль.

Всюду вокруг в глубину Колодца падали тросы. Себьо стал вращать прожектор, и мы увидели два, три, четыре, полдюжины, дюжину. В других подъемниках их тоже увидели, все бригады светили вокруг фонарями. Тросы бледно отсвечивали в скрещивающихся лучах. Они висели почти вертикально, лишь немного покачиваясь. Воздух в тот день был почти неподвижен. Что это за паук, который просто так бросает вниз ловчую нить?

Но это были не пауки. Теперь я видел то, что увидел Себьо. Быстрое движение. Высоко. Один из лучей наткнулся на металл. Никогда не видел паука такого цвета. Силуэты людей, пристегнутых к свисающим тросам, опускались по ним с ровной и плавной скоростью.

Из каждого гнезда, которое они миновали, доносились возгласы, а мы, конечно, были слишком удивлены и глупы, чтобы понять, почему, пока они не приблизились и к нам.

На них были отполированные и украшенные панцири, глухие шлемы, полностью закрывающие головы и плечи. Прекрасная бронзовая броня цвета выдержанного спиртного, какое пьют маленькими глотками. На лицах выступали приборы для видения в темноте и автоматические прицелы. Гранаты и мельты-липучки висели на бедрах, а за спины были закинуты скорострельные хеллганы с толстыми стволами.

Один из них спускался по ближайшему к нам тросу – достаточно близко, чтобы я мог разглядеть эмблемы милиции Города-улья, высеченные на его панцире, и услышать тихое жужжание устройства, с помощью которого он скользил вниз. Покупка такой экипировки разорила бы подульевика на целый год. Визор повернулся ко мне, созерцая меня без всякого выражения. Рука нырнула вниз, к поясу.

Я был заворожен, но это движение разрушило чары. Я прокричал что-то бессвязное и побежал. Мимо двух других, стоящих в гнезде лебедки, вниз по балке, к той маленькой норе в скалобетонной стене, где операторы спали и ели. Мои ноги громко топали по резиновым матам, покрывающим узкую тропу.

Я помню, как оглянулся через плечо. Бакни бежал прямо за мной, с тем же страхом на лице, и выкрикивал мое имя: «Кэсс! Кэсс!» Себьо, медленнее нас, еще находился у перил, окружающих прожектор, и человек в бронзовой броне взмахнул рукой, сделав плавный, ленивый бросок. Я помню мягкий звук, с которым граната приземлилась на маты, помню свой бросок вперед и бессловесный вопль Себьо, который бежал так быстро, что не смог остановиться и вбежал прямо в зону поражения.

Я помню, как лежал лицом вниз в норе, в моих ушах гудела статика от взрыва. Я помню крики Себьо – его не настолько сильно покалечило, чтобы он не мог кричать, когда его отшвырнуло через перила в глубину Колодца. Я помню, как Бакни судорожно вздохнул еще четыре раза и затих. И я помню, как мой слух постепенно восстановился, пока я лежал там, усилием воли возвращая себе контроль над руками и ногами – как раз вовремя, чтобы услышать звуки, доносящиеся из Колодца. Они были размытыми и смешивались с эхом, но их ни с чем нельзя было спутать – треск лазерного огня, стрекот стабберов, грохот гранат.

Это было начало, то, что запустило все остальное; воспоминание о том, как Город-улей спустился в Перехламок, чтобы разорвать нас на части.
 

===='''1: ВОДА ДЛЯ ВСЕХ'''====

«ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ».

Эти слова были написаны светящейся зеленой краской на высоте трех футов на стене Верхней Шестичасовой дорожной трубы, ведущей из Перехламка к Двумпсам и Гиблому Ущелью. Освещение было достаточно ярким, чтобы отражаться от краски, так что она, казалось, парила над шершавым металлом. Почерк был грубый и сердитый. Можно было представить себе руки того, кто держал баллончик – трясущиеся, с побелевшими костяшками. Лозунг привлекал внимание, именно так, верно, автор и замышлял.

Он уже приманивал людей. Большую часть дорожной трубы заполняла кучка тускло-серых фигур, мнущихся с ноги на ногу на слежавшейся пыли и шлаковом гравии, из которых состоял пол. Они смотрели на надпись. Я остановился примерно в дюжине шагов от них, чтобы они поняли, что я рядом, и привыкли к моему присутствию. Перехламок безопаснее большинства других краев, но в подулье нет таких мест, где стоило бы внезапно приближаться к толпе незнакомых людей, к тому же в последнее время у местных стало больше причин держать пальцы на спуске, чем обычно.

Есть такой язык тела и определенная походка, которые понимают большинство подульевиков, и я ими воспользовался. Недлинные шаги, чтобы не выглядело так, будто я бегу на них, нейтральное выражение лица, одна рука на набедренной кобуре, чтобы они знали, что она там есть. Думаю, я выглядел более уверенно, чем себя чувствовал. Все фигуры были примерно одинаковы – безмолвные комья высотой с человеческий рост. Лиц не видно, только толстые вулканизированные пылевые капюшоны, переходящие в пончо длиной по колено, которые расходились колоколом, словно юбки жалящей медузы – под ними были закреплены сумки и мешки.

С минуту они просто стояли в полумраке, и я на мгновение встревожился, а потом силуэт, стоявший ближе всех, отдернул назад свой капюшон и превратился в усталого мужчину, лет на десять старше моих тридцати двух, с потным лбом и седой щетиной на подбородке. Он кивнул в сторону стены и посмотрел на меня.

– Мы об этом не слыхали.

Не слышали о том, что наступает засуха? Я этого вслух не произнес, но вопрос, должно быть, проявился у меня на лице.

– Мы слыхали о нападении. Не об этом. Что, все так плохо?

Он внимательно наблюдал за мной. Многое можно узнать по тому, как человек реагирует на чужеземцев, задающих вопросы о его городке. Он знал этот трюк, но не знал, как скрывать свой интерес. Я ничего ему не выдал, это у меня хорошо получается. Спросите любого, с кем я играл в «шесть карт Ко'ирона».

– Видать, есть люди, которые недовольны пайками, – сказал я через миг. – Последнее время много этих лозунгов.

Мы вместе уставились на буквы.

– Бизер Эннинг, – сказал он, наконец. У него был акцент человека из туннелей Двухпсов, который слишком давит на слова из-за того, что приходится говорить сквозь плотную тканевую маску, не дающую лишайниковым клещам проникнуть в рот и ноздри. Фамилия «Эннинг» не относилась к числу тех крупных семей Двухпсов, о которых я знал, но это само по себе ничего не значило.

– Синден Кэсс, – сказал я в ответ, и мы кивнули друг другу.

– Тогда как новоприбывшему получить водяной паек? – спросил он. Голос у него был такой, будто это неважный вопрос, но глаза говорили обратное. Я развел руками.

– Не могу сказать. Многие люди пришли сюда из скверноземья после налета, хотели пайков. Купить себе довольствие уже нельзя.

Если у тебя нет определенных стратегически выбранных друзей, конечно, но этого я не сказал.

– Похоже, что правила постоянно меняются. Самые свежие расскажут у ворот.

Он кивнул и бросил взгляд на другие фигуры позади себя. Они уже не выглядели настолько угрожающими.

– А далеко ли еще идти?

– Где-то час. Может, еще с четвертью. Это под горку, но если вы уже давно идете...

Он кивнул, чуть более устало, чем раньше, и начал нервно подергивать край капюшона.

– Как думаете, там безопасно, или нам лучше...

Он похлопал себя по бедру, что означало «быть готовым к драке». Я ухмыльнулся.

– Расслабьтесь, сэр. Вы на пути в Перехламок. Вы разве не слышали истории о нем?

В ответ он через силу улыбнулся, натянул капюшон обратно и снова превратился в безликий силуэт. Я наблюдал за ними, пока они не ушли вниз по дорожной трубе, и их тихие шаги вскоре стали неразличимы среди негромких скрипов и отзвуков, которые постоянно слышны в подулье.

Пока я работал у стены с надписью, в голове снова прокручивалась наша беседа. Некоторое время я испытывал легкий стыд за то, что изображал такую уверенность в безопасности Перехламка, но вскоре перестал про это думать. В конце концов, в Перехламке было не так-то и скверно. По крайней мере, тогда.

Световая плитка, над которой я работал, находилась дальше всего на маршруте обхода, и я хотел разобраться с ней как можно быстрее. Я не сказал Эннингу, но буквы на этой стене были новыми, как и последние две надписи, которые я видел по дороге сюда, и с тех пор, как несколько недель назад произошел налет на Перехламок, их становилось все больше. Мне пришлось возродить у себя привычку держать кобуру так, чтобы ее не закрывала куртка и можно было быстро выхватить оружие.

Плитка все еще светилась, и это было хорошо. Вокруг Перехламка были осветительные системы, которые мы, фонарщики, умели ремонтировать, но вот эти плитки, которые тянулись поверху дорожных труб и испускали яркий белый свет, к таковым точно не относились. Впрочем, рама у нее держалась неплотно, а створки отражателей были сильно заляпаны, и с этим я уже мог что-то сделать. Недолго повозившись и почертыхавшись, я вставил раму на место, а потом легко отчистил створки от пыли и дерьма. К тому времени, как я закончил, плитка сияла достаточно ярко, чтобы при ней можно было читать карту, не то что раньше, и это говорило о том, что я поработал как надо. При ярком свете граффити казалось еще более дерзким, чем прежде. «ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ». Отблески зелени бросались в угол глаза, даже когда я повернулся и пошел прочь.

Следующая остановка была единственной по-настоящему неприятной: нужно было посмотреть один из дуговых светильников на высоком мосту, который поднимается к тропе на Пылепады и пересекает провал между старыми куполами улья. Дно провала покрыто ковром грибка с такими большими, блестящими, похожими на тарелки наростами, которые, как говорят, любят пить свет. Я слыхал, если на них посветить лампой, то можно увидеть все эти белые чаши из грибной плоти, как они дрожат и пытаются повернуться к лучу света. Балансировать на опорах в этом открытом пространстве и так-то погано, но как подумаешь обо всех этих кивающих белых тарелках, шевелящихся внизу и ждущих, когда вернется свет, становится еще хуже. Хотя у меня и была страховка, чтоб пристегиваться к перекладинам, все равно с этой работой хотелось покончить как можно быстрее.

К счастью, дел тут было немного. С проводов слезла резиновая оболочка – то ли разложилась, то ли ее радостно сгрызла какая-то местная живность – и у меня в рюкзаке было достаточно запасного материала. Какой-то торгаш, которого знает Тэмм, приносит ее из более глубокого подулья. Без понятия, где ее добывают, но если чуток расплавить эту штуку, то ее вполне легко можно намазать, куда нужно.

Я быстро покончил с делом и уже через полчаса шел обратно и, как всегда, божился про себя, что если нам опять придется чинить эти треклятые провода, то я воспользуюсь услугами одного из неумех-литейщиков Перехламка, и еще раздобуду маленькие клетки, чтобы всякие паразиты не могли добраться до светильников. Даже на собственные деньги куплю, если понадобится, у меня их хватало, и я настолько ненавидел работу на мосту, что это того стоило. А то ведь еще были всякие байки про то, что можно встретить в том направлении. Стаи диких крыс, падающие сверху пауки, даже падалюги, если верить слухам – твари, которые выползли из скверноземья после нападения, ищущие воду и добычу. Я сомневался, что они могут подобраться настолько близко к Перехламку, но ведь всякое бывает. Я задумался над тем, чтобы возродить старую договоренность с Нардо, как было, когда мы впервые устанавливали на мосту светильники: один работал над фонарями, а другой стоял в дозоре с оружием наготове.

Я увидел Нардо впереди, когда спустился с моста и прошел меж обломков и гигантских ветвистых грибов, окружающих Туманные равнины. Хим-туман только начал собираться, когда воздух остыл, подчиняясь своему двадцатичасовому циклу, и огни на стенах Перехламка вдали все еще оставались отдельными точками света, а не сплошным оранжевым свечением, как при самых густых испарениях. Мы бы к тому времени уже ушли: сгустившись, туманы приобретали некую жгучую примесь, от которой даже самые крепкие операторы лебедок забивались в жилища.

Нардо облокотился на самую большую из ржавых балок, которые огораживали порт подъемника и поддерживали уродливый занавес из колючей проволоки и цепей. Его было легко узнать: как и у меня, у него был ранец и пояс с инструментами, над плечом торчала маленькая складная стремянка, а над головой, на фонарном шесте, качался шар света. У фонарщиков Перехламка нет официальных меток, например, медальонов, как у гильдейцев, или определенных цветов, как у банд, но нас всегда можно узнать по экипировке. Хорошее снаряжение и хорошая одежда. За нами всегда присматривают.

– Надписей стало больше, – сказал я, пока мы шли. Освещение Перехламка становилось ярче, а грибной лес слева от нас редел, уступая место споровым садам и металлическим хижинам на плантациях Кишкодера.

– Аха. Я их тож видел. Таки же, как все другие.

Нардо никогда не рассказывал, откуда он родом, но у него был самый густой неразборчивый акцент нижнего улья, какой я только слышал.

– Такие же? – спросил я. – Все те же «вода для всех»?

– Аха, они. И немного других. «Вода Перехламка – наша вода». Тип того.

– Таких не видел, – сказал я. Нардо быстро огляделся и вынул из куртки флягу для воды. – Я видел только один с другим текстом, у заброшенных ям на дне трубы, на одной из этих больших, висячих вентиляционных решеток. Та же зеленая краска. Там было написано «Мы будем бороться и мы будем пить».

Я ухмылялся. Нардо хлебнул еще воды, прежде чем я договорил, начал смеяться, едва не подавился, согнулся пополам и кое-как проглотил. Я увидел, как какие-то фигуры, стоящие вокруг горящих бочек возле подъемника, любопытно посмотрели в нашу сторону, но фонарщиков обычно оставляют в покое и не вмешиваются в их дела.

– Думаешь, им этого надо? – спросил я у Нардо. – «Мы будем бороться и мы будем пить». Может, они так даже завербуют кого-нибудь. Пусть думают, что им светит попойка.

Нардо снова подумал об этом и расхохотался, и уж на этот раз он подавился. Вода брызнула изо рта, промочила щетину на его подбородке и перед тяжелой серой блузы. Я похлопал его по плечу.

– Ну только посмотрите на этого избалованного фонарного сноба с его водичкой. За это, между прочим, на площади десяток гильдейских жетонов дают.

– Иди ты, богатей. А ты-то скок в своей норе упрятал? Воду зажимаешь, жлобина.

Мы обменялись тычками в бока и продолжили идти. Я и Нардо были самыми старшими из фонарщиков – Венц, Мутноглаз и Тэмм были младше на пять лет или больше – но достаточно крепко дружили, чтобы порой во время обходов вести себя как юнцы. Тэмм даже шутила, что мы как близнецы, хотя мы нисколько не походили друг на друга: я длинный, тощий и бледный под своей широкой шляпой, а Нардо широкоплечий, с плоским щекастым лицом и походкой вразвалочку. Но мы хорошо сработались. Мы ладили друг с другом.

Нардо дал мне отхлебнуть из фляги. Вода была солоноватая, с металлическим привкусом – теперь, когда город задействовал аварийные цистерны, она всегда была такая. Тут он понял, что идет с флягой на виду, и поспешно затолкал ее обратно, и потом мы шли уже в тревожном молчании. Таких разговоров в Перехламке быть не должно.

Перехламок. Город-крепость, пересечение дорог, торговый пост. Процветающий город на дне Перехламского Колодца, раскинувшийся по вершинам Куч. Навестите нас как-нибудь.

Так происходит всюду в подулье, где встречаются две тропы или большие проходимые зоны. На любом слиянии дорог есть своя забегаловка, или ночлежка, или, по крайней мере, какой-нибудь жалкий общий тент и потертая кучка торговцев, впаривающих еду и амулеты на удачу. А в таких местах, как Перехламок, где коллапс более высоких уровней пробил дыру в кишках улья, образуется кое-что покрупнее. Это не самый большой из провалов подулья, уж точно не такой громадный, как пропасть у Пылепадов, где другую сторону не увидеть даже с прожектором, а все, что туда бросают, падает до самого Отстойника. Но достаточно большой, чтобы представлять ценность.

Мы с Нардо были уже достаточно близко, чтобы видеть, как огни Перехламка поднимаются по склонам Куч. Именно здесь осел весь этот мусор, весь расколотый скалобетон и разодранный металл, который обрушился вниз и создал Колодец. Через какое-то время после коллапса группа теперь уже безвестных бродяг обнаружила, что обломки достаточно устаканились, и разбила на них лагерь, который превратился в постоянный анклав, а тот превратился в Перехламок. Гигантская Черная Куча с ярко освещенными цистернами и дозорной башней на вершине, а рядом, отделенная сточным каналом – Красная Куча, куда приземлилась большая часть обрушившегося металла, да так и заржавела. Небольшой выступ Гильдейского холма был слишком низким, чтобы разглядеть его через стену и сгущающийся туман. Мы оба слегка ускорили шаг.

Если бы я отвел взгляд от Черной Кучи и посмотрел в четверть оборота направо, то увидел бы точку света, неровно движущуюся вверх. Если прислушаться, то можно услышать слабый скрежет лебедки. Чей-то груз поднимался к гнезду номер один, среди комнат, вырубленных в скалобетоне на дне Колодца, где разбитая опора высовывалась наружу, в ствол шахты, внизу которой раскинулся Перехламок. Оттуда груз должен был переместиться в другую кабину, чтобы его подняли к гнезду номер два в полуобрушенном куполе; оттуда его поднимет кабель, спущенный из гнезда номер три, сквозь пробитую крышу, до уступа из слежавшихся обломков, а там кабель из...

(«Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?» Звук гранаты.)

Но сейчас мне не особо хотелось думать про гнездо номер четыре.

В общем, Перехламок – это настоящий джекпот, прямо здесь. Вот ты поднялся сюда из глубокого подулья, из самой Дырищи или Чернокраса, из таких мест, где большинство людей не видели света, испускаемого электрическим фонарем, а не горящим фитилем, или пушки, стреляющей лазером, а не пулями или дробью. Ты тащишь с собой груз паучьих панцирей или глаз, шкуры мутантов, жемчужные споры, даже археотех – штуки, за которые белошеие торговцы из верхнего улья будут драться, пихая креды в твои руки. Ты добираешься до Перехламка, даешь отдых ногам, покупаешь какого-нибудь крепкого бухла и ночь (или хотя бы час) с какой-нибудь дамочкой, у которой, возможно, даже все пальцы на месте, и оба глаза, и видимых шрамов нет.

Всего этого было бы вдоволь, даже если бы дело ограничивалось одними дорогами. Перехламок – это место, где встречаются много разных троп. Идешь на двенадцать часов, а там дорожные трубы на Зеркал-Укус, Упырью Излучину, Чащобу, даже Причал Ловцов, что внизу у сточных озер. В другом направлении – Сияющие Обвалы и большая артериальная труба, которая ведет к Гиблому Ущелью, Тарво, Перекрестку Вильгельма, Лощине Комы и Двумпсам. Но ведь над этим всем есть еще и Колодец.

Потому что, когда ты снова готов сняться с места, что тебе покажется лучше? Переться вверх по тропе еще сотню, сто двадцать, полтораста уровней? (Нет, я не знаю, сколько их там, я никогда не смотрел вверх, в весь этот пустой воздух, достаточно долго, чтобы их сосчитать). Провести еще сколько-то недель в дорожных трубах, рискуя столкнуться с дикими зверями, падалюгами, разбойниками, ульетрясениями, слякотными потопами? Или остаться в Перехламке, съесть сытный поздний завтрак и потом завалиться к подъемнику? Купить талон на лебедку у отцов города, передать его операторам, а потом наблюдать, как твое добро поднимается вверх, чтобы оказаться на верхней эстакаде к следующей светофазе?

Не слушайте брюзжание про цены в Перехламке, про то, что единственная разница между отцами Перехламка и бандой разбойников в том, что разбойники не выставляют тебе счет за износ и амортизацию пистолета, который приставили к твоей голове. Будьте уверены, на каждый контейнер, который поднимают по Колодцу, приходится пяток караванщиков, что проклинают того счастливого ублюдка, которому этот груз принадлежит, и стараются выманить следующий талон, и еще десяток тех, кто тащится по дорожным трубам и лишь мечтает о том, чтобы позволить себе такую роскошь.

Вот такой вот Перехламок, торговый город, процветающий город. Ну и, когда через городок в Подулье текут деньжата, естественно, денежным людям требуются пушки и боеприпасы, и люди, что умеют ими пользоваться, а им нужно бухло и курево, а людям, которые их предоставляют, нужны еда, и электричество, и запчасти, и свои развлечения. И еще есть туча вещей, про которые никто не думает, что они вообще необходимы, но в таких местах, как Перехламок, быстро появляются люди, которые их все равно предоставляют. Гадалки, проститутки, дружелюбные джентльмены, которым загадочным образом начинает везти в карты, когда оппонент опрокинет несколько стопок «Второго лучшего» (и у которых внезапно оказывается несколько мускулистых друзей со скверным характером, когда кто-то вздумает возмущаться).

Так что у Перехламка в этом уголке подулья сложилась репутация. Все есть в Перехламке, так говорят люди в округе уже больше семидесяти лет, а в Подулье это может быть втрое длиннее среднего срока жизни. Что бы тебе не понадобилось, все есть в Перехламке. Что тебе ни нужно, иди в Перехламок.

Вот почему мы с Нардо внезапно замолчали. Вот почему меня встревожили лозунги про борьбу, а то, как Нардо спрятал свою флягу, было еще хуже. Перехламок был денежным городом. Городом, куда люди приходят жить на широкую ногу. Не таким городом, где ты должен оглядываться через плечо, прежде чем пить. Не таким, где твои разговоры все время возвращаются к идее ''восстания.''

Я рассчитывал, что мои размышления о городе отвлекут меня от того, мимо чего мы проходили, но это не сработало. Наши шаги хрустели на обгорелых обломках, и, когда мы поднялись по небольшому склону, отделяющему Туманные равнины от шестичасовых ворот Перехламка, к химическому аромату тумана начал примешиваться запах пепла.

Здесь раньше был пояс лачуг – обычная куча навесов и шатких пыльных палаток, которые нарастают, как корка, вокруг любого крупного поселения. Еще пару светофаз после налета в ноздрях у города все еще сидел запах пороха. У людей дергались глаза, их жгла горячка, так хотелось отыграться хоть на ком-нибудь – на ком угодно – а лачуги были прямо под рукой, на виду. Никто даже не стал заморачиваться, выходя из города – до большинства здешних развалюх можно было дострелить со стен. Когда толпа перехламщиков, чей гнев пересилил лень, высыпала из ворот и начала поджигать хижины, городская стена стала своего рода тиром: другая толпа поднялась на парапет и стала отстреливать бедолаг, которые выбегали из горящего лагеря. И еще часами, сидя в питейных притонах Греймплаца, я вынужден был слушать, как один за другим с важным видом заходят люди, бахвалятся своим счетом, поглаживают дымящиеся пушки и заверяют друг друга, что вот это было дело, что вот так вот и надо, что этим ублюдкам из верхнего улья просто повезло застать нас врасплох, в следующий раз все будет иначе, помяните мое слово...

– Нда, хреново тут, – сказал Нардо рядом со мной. Мои мысли, должно быть, проявились на лице, и он принял это за реакцию на то, что находилось перед нами.

Перехламок поменял один лагерь изгоев на другой. Ряд режущих глаза оранжевых фонарей на воротах светил сверху на море сумок, грязных одеял и унылых лиц. Странники, беженцы из мертвых земель и норных поселений, которые стеклись сюда, когда пересохли водопроводы. Что тебе ни нужно, иди в Перехламок, помните? Вот они и пришли.

Моя фляга для воды была засунута глубоко в ранец с инструментами, так что ее не было видно, а Нардо спрятал свою под свисающий пылевой плащ. Но это не имело значения. Голоса послышались еще до того, как мы на четверть миновали скопление серых фигур.

– Есть что попить?

– Есть вода? Эй, дайте чутка воды!

– Вода? У них вода? Спросите, расскажите им, сколько мы прошли!

Нардо встречался с ними глазами и качал головой. Я смотрел себе под ноги и ничего не видел, кроме клочка земли и носков моих сапог, движущихся вперед-назад, вперед-назад. Я боялся, что сейчас кто-нибудь шагнет мне наперерез – только не ребенок, пожалуйста, духи, не ребенок – или схватится за мой рукав или полу плаща-фартука. Но норные жители – суровые ребята и страшно гордятся тем, каким ты должен быть, чтобы иметь свое место на дороге в подулье, и никто из них не попытался так сделать.

Ближе к воротам толпы уже стояли, а не сидели, и те, что не смотрели вверх и орали на привратников, пошли за нами, либо молча пялясь, либо окликивая нас. Они были настойчивее, чем изможденные люди, находившиеся дальше – либо не так давно прибыли и не так устали, либо просто более отчаявшиеся. И их мольбы тоже изменились.

– Можете нас впустить?

– Вы же знаете привратников, да? Можете назвать имя? Да просто скажите имя, чтобы я его сказал, чего вам стоит.

Голову вперед, глаза вниз. Нардо рядом со мной все повторял и повторял: «Нет, нет, извините».

– Я могу работать, все в моей семье могут. Моя жена умеет читать и писать, и я тоже, немного. Смотрите, возьмите это, отнесите кому-нибудь, покажите...

– Вы фонарщики! Вы фонарщики, так ведь! Я знаю толк в проводке, я могу работать с вами! Я могу вам помочь, только проведите меня с сыном и мы сможем...

– У меня есть информация! Я расскажу вам про банды, банды идут сюда от Перехода, они скоро здесь будут, вам нужно знать, пустите внутрь и я...

И тут мы оказались на краю толпы, перед маленькой дверью, которая была проделана в самих воротах, и оттуда показалось несколько привратников с короткими дубинками и обмоткой из металлической сетки на кулаках. Их голоса легко заглушили все остальные: эти люди были привычны перекрикивать толпу.

– Прочь! А ну двигайтесь, тощие вы ублюдки, уйдите с дороги. Это честные перехламщики!

Мэлли поднял вверх свой двуствольный дробовик и разрядил в оба дула поверх голов, чтобы подчеркнуть свои слова, и толпа вокруг ворот отдернулась и распалась. Всем подульевикам знаком грохот огнестрельного оружия, и у нас, как правило, имеется хорошо развитый рефлекс бросаться в укрытие, когда нас что-то застает врасплох. К тому же Мэлли всегда перегружает свои патроны, чтобы выстрелы получались оглушительно громкими.

Нардо на миг остановился позади меня, чтобы сделать жест распростертой рукой толпе, отступающей назад, но я уже шагал сквозь дверь в воротах, опустив голову. Некоторые крики, которые я слышал сквозь рев Мэлли, были криками отчаяния, но некоторые теперь звучали из-за боли. Стволы дробовика были настолько короткие, что некоторые дробинки должны были задеть людей в толпе, несмотря на высокий угол выстрела. Я вспомнил о том, как разговаривал с Эннингом, и задумался, прошел ли он ту дорожную трубу. Мне хотелось думать, что я бы заметил на себе его взгляд, если бы он был здесь, но даже тогда я, скорее всего, вряд ли поднял бы на него глаза.

Я выкинул из головы эту мысль и ушел. В подулье нельзя слишком привязываться к людям. Да и вообще к чему-то. Нужно научиться забывать и уходить. Поэтому я и ушел, не поднимая головы, и ворота захлопнулись за нами, и мне больше не надо было про это думать.

===='''2: ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ФОНАРЩИКАМИ'''====

Я был рад убраться от ворот. Проталкивание сквозь толпу вызвало кое-какие дурные воспоминания. Мне показалось, что я услышал среди шума голос моей сестры, но это порой случается, когда я позволяю чему-то себя задевать. Танни теперь не там, откуда до меня мог бы донестись ее голос. Не поднимая головы, я прибавил шагу и шел по Известковой дороге, пока не осознал, что Нардо отстал.

Он стоял позади у столба из обломков и штукатурки, который поставила городская стража в память о тех из них, кто погиб на посту. Имена мертвых были написаны высоко, угловатыми красными буквами. Многие из них были свежими, и многие из свежих имен были написаны не так аккуратно, как будто автору стало тяжко записывать столько покойников за раз. Налет взял свою дань с городской стражи. Ниже имен, на уровне глаз, были налеплены объявления и указы отцов города, освещенные висячей цепочкой лампочек. Нардо кивнул на мятые желтые листы.

– Заметил, что поменялось?

Сложно было не заметить. В прошлую светофазу вокруг колонны было налеплено с дюжину плакатов с объявлениями о награде за головы преступников: парочка воров, какой-то тип, который подделывал лекарства, еще кто-то, кто избил любимую шлюху одного из отцов города. И еще аж несколько плакатов вдвое больше обычных, изображавших мастера Фолька и брата Хетча, двоих закоренелых психов из Красного Искупления, которые силой пробились в главари разрозненной кавдорской банды под названием «Разжигатели» и превратили ее в настоящий кошмар, готовый стрелять и жечь все вокруг. Говорят, до того, как Разжигателей наконец выгнали из Перекрестка Вильгельма, с перекладин над их лагерем свисала почти дюжина обугленных трупов охотников за головами, и они пополняли свою коллекцию каждый раз, когда награду за них увеличивали.

Но в эту светофазу зловещие черные маски Искупления исчезли, и почти всю колонну опоясывали новые плакаты, налепленные почти край в край. Вода и пятьсот кредов гильдейскими жетонами за Гарма Хелико, живого или мертвого. Мы с Нардо поглядели на цену, поглядели друг на друга и продолжили чтение.

Награда за голову Хелико сама по себе не была сюрпризом. Было достоверно известно, что он попытался напасть на колонну отца города Гарча, что двигалась к Причалу Ловцов, и большинство из нас считали само собой разумеющимся, что это он стоит за лозунгами водяных повстанцев, или просто на стороне тех, кто их делал. То же мышление, как то, что привело к погрому в трущобном поселке. Забраться вверх по Колодцу, до самого Города-улья, и напасть на людей, которые послали к нам вниз налетчиков? Глупость. Большинство подульевиков проживут всю жизнь и умрут, не подойдя к Городу и на расстояние плевка. Поэтому гнев и боль должны были выплеснуться на тех, кто поближе. Или на человека вроде Гарма Хелико.

Вот примерно об этом я думал, когда добрался до конца списка обвинений под хмурым портретом Хелико и едва не поперхнулся. Нардо, который дочитал его раньше, ухмылялся.

– Ну, че думаешь?

– Это несерьезно. Они говорят, будто Хелико был заодно с ''налетчиками?'' Их разведчик? Какому заплеванному идиоту это в голову пришло? Да они нас за дураков держат!

Я подумал о налетчиках.

(«Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?» Звук гранаты.)

Их оружие, их экипировка, их численность. Солдаты Города-улья, нанятые, натренированные и вооруженные на деньги Шпиля. Это была не стычка за территорию и не грабительский набег, какие любят устраивать банды дурных зон и мелкотравчатые конфедерации норных поселений. Это был карательный рейд. Слишком высокие торговые тарифы, или какой-то отец города заграбастал в свой личный запас ящик бухла, принадлежавший не тому человеку, или кто-то нахамил гильдейцу со связями, или еще какая-то плевучая дрянь. Их послали вниз, чтобы хорошенько отпинать нас, как ребенок, ужаленный скребжуками, пинает их гнездо. Иногда такое случается, когда какое-то местечко в подулье, находящееся достаточно близко от Города-улья, чтобы нанести удар, становится слишком большим. И обычно с этим никто ничего не может сделать.

Но мы что, должны поверить, будто самые сливки войск Города-улья объединились с Гармом Хелико? Я был почти разгневан. Нардо посмеивался. Мы сказали друг другу, что не верим в это, и пошли дальше по Известковой дороге.

Хелико обитал в окрестностях Перехламка уже не знаю сколько, но достаточно давно, чтобы приобрести некоторую известность, какую приобретают определенные люди, надолго задерживаясь в городе. Не принадлежащие конкретному Дому, не из какого-то конкретного места, не за какую-то конкретную сторону. Пираты подулья, так их называют. Стрелки из стоков. Они кочуют от поселения к поселению, всюду, куда приведут их ноги и работа – сдача напрокат своего оружия и мышц. Там наймутся к боссу каравана, сям за пару жетонов ввяжутся в перестрелку, потом в другой городок – пропивать заработанное и искать новую работу в том же духе.

Я вроде как помнил, что Хелико принимал участие в войнах между Берсерками и Эксерами вокруг Высокодомной гати. Нардо сказал, что Хелико был в гуще событий, когда Берсерки и Проклятье собрались вместе, чтобы атаковать Разжигателей Фолька и выгнали этих психов подальше, к Перекрестку Вильгельма. Мы не смогли вспомнить, на какой стороне он был, но это не имело особого значения. Банды всегда затаивали злобу лишь на полноценных членов другой банды, а всякие наемные прихлебалы, типа пиратов и крысокожих, были там только из-за денег. Ничего личного. Одна из тех вещей, что характерны для подулья.

Я точно помнил, как он участвовал в пьяных бунтах на Циклоповой площади в прошлом году. Поговаривали, что после этого он записался охранником в караван и ушел от греха подальше по дороге к Упырьей Излучине. Видимо, там у него что-то не сложилось, потому что в конце концов он снова явился в Перехламок и устроился помогать какому-то человеку, который предположительно был его братом, продавать дешевый алкоголь и дерьмовые боеприпасы, добытые у его знакомых из Колонного Леса и Двухпсов.

– Дрался как сукин сын, когда за ним пришли, – сказал я Нардо. Я в тот день был в трущобах вокруг Высокого купола, искал одного мужика, который должен был мне полдюжины нитей для ламп накаливания, и слышал выстрелы и вопли. Хелико был первым, кто стал накапливать запасы воды, когда из Писцовой впадины пришли известия о том, что налетчики сделали с насосной станцией. Немногие последовали его примеру. Не может в Перехламке просто взять и закончиться вода, мы ведь богатый город, а такие вещи случаются только в убогих дырах на дне улья, там, где живут эти, ''другие'' люди.

– Зажадничал, однако, – прокомментировал Нардо, когда мы прошли мимо кучки унылых шлюх у начала аллеи Ансельма и начали осторожно пробираться вниз, во мрак. Мы оба положили руки на рукояти пистолетов и замедлили шаг, чтобы хорошо видеть все, что могло быть впереди. Через аллею можно было удобно срезать до бункера, где жили отцы города, но она проходила прямо через лабиринт тесных вонючих трущоб, втиснутых между Греймплацем и Известковой дорогой. Прошло прилично времени с тех пор, как в аллее кого-то убивали, но всякое ведь бывает.

Нардо был прав. Гарм Хелико стал слишком жадным, слишком довольным тем, как он ловко придумал сбить цены, установленные отцами города, и его слишком очаровала идея, что в это странное время сразу после разорившего нас налета каким-то образом отменились все ставки и все средства стали хороши. Городская стража отправилась прямиком за Хелико.

– Че, сильно отбивался? – спросил Нардо.

– Ага. Вышел к ним лицом к лицу, я слыхал. Стоял в дверях с пистолетами в обеих руках.

Классическая пиратская бравада, но тщетная. Он исчез из своей крысиной норы, когда стражник с огнеметом наполнил ее горящей жижей. У него там наверняка был потайной ход, и, так или иначе, он пропал. Потом его один раз видели в Тарво, где он менял боеприпасы на еду, а потом он ушел с концами.

Никого особо не волновало, куда именно. Он ведь был просто стрелком с претензиями. Был бы это респектабельный горожанин, о нем бы еще услышали, но бродяга вроде Хелико? Такой человек заслуживал, чтобы у него отобрали воду. Все так и сказали.

– Но почему так много и только сейчас? – спросил я Нардо, пока мы пробирались по аллее. – Если они настолько тупые, чтобы поверить, будто подонок вроде Хелико каким-то образом был замешан в налете, тогда почему они об этом говорят только сейчас?

– Эт какая-то хитрость, – решил Нардо, когда мы снова вышли на свет. Когда мы пересекли неровную открытую местность, где дорога Братства сужалась и приближалась к бункеру, я спросил, что он имел в виду.

– Трюк. Они хотят, шоб мы озлобились на Хелико. А сами, значится, не верят, что он налетчик. Отцы боятся лозунгов, потому и выставляют его налетчиком, шоб все рассердились и переключились на него.

Я думал над этим, пока мы шли к дверям бункера. Это вроде было логично, но... налетчики Города-улья и Гарм Хелико? Есть в Перехламке хоть кто-то ''настолько'' тупой, чтобы поверить в связь между ними?

И что-то еще не давало мне покоя. Связанное не с новым плакатом, но с колонной. Я моргнул и попытался понять, что это такое было. Над нами нависла тень стены бункера.

Когда налетчики приземлились в Перехламке, первым делом они разнесли Греймплац. Стреляли во все, что двигалось, и жгли, что не двигалось. Именно грохот оружия от этого открывающего акта бойни отдавался эхом в колодце и в моей звенящей от взрыва голове в лебедочном гнезде номер четыре. И до сих пор это эхо временами отдается в моих снах.

Когда они добрались до бункера, то взялись за дело всерьез. Почти все, кого они встретили до сих пор, погибли или сбежали, а городские стражи либо были сметены до того, как поняли, с чем имеют дело, либо все еще двигались сюда из других частей города. Поэтому единственными, кто по-настоящему бился с ними в бункере, были личные телохранители отцов. Кто-то кое-как отстреливался из снайперских бойниц на верхних этажах, но отсюда я четко видел тесные скопления отметин от пуль вокруг каждой из них. Ответный огонь убил всех, кто отважился высунуть наружу ствол.

Потом они занялись большими дверями-заслонками, и вот тут-то стало по-настоящему страшно – так мне потом рассказала Тэмм – потому что для этого они воспользовались очень мощными штуками. Это были не газовые дрели или тускло светящиеся красным мельта-гранаты, которые есть у банд, любящих попортить железо. Штуки, которые большинство подульевиков могут увидеть лишь раз или два за всю жизнь. Длинные резаки-горелки, так же сверкающие бронзой, как их панцири, раскаленно-белые мельты, которые обрушили ворота за время, что ушло бы у их бедных родственников из банд только на разогрев. И даже сейчас створки все еще висели под углом, неприятно напоминая двери заброшенного здания.

Я дружил с полудюжиной охранников бункера, и я побывал на поминках пятерых из них. Если бы я наклонил голову чуть-чуть вперед, то поля моей шляпы заслонили бы большую часть стены, и мне не пришлось бы больше смотреть на следы выстрелов.

– «Вода для всех, не только для богатых».

– Четыре, – сказал Нардо. Он повысил голос, чтобы не бормотать, как обычно, а говорить цивильно по такому случаю.

– А у тебя?

– У меня? Мм, – я осмотрелся и подумал. – Примерно два.

– Примерно. Два.

Отец города Робен Хармос свирепо посмотрел на меня этими своими странными глазами. Они были обычными, серо-голубыми, почти того же цвета, что и у меня, но почему-то в первую очередь становились заметны зрачки. Они были крошечные, как следы от уколов иголкой, но когда он глядел на тебя, только в зрачки и можно было смотреть. Вместо этого я перевел взгляд на Йонни, что было немногим лучше. Он стоял за плечом Хармоса и переминался с ноги на ногу Когда он имел дело с отцами города или их прислужниками, он всегда так делал – ерзал и крутился, будто у него кожа со спины пыталась переползти вперед. И смотрел он на меня тоже как обычно – как будто то, что происходило между ним и его нервными окончаниями, было по моей вине.

– Что еще? – Хармос хотел знать больше.

– «Вода Перехламка – наша вода», – ответил Нардо. – Пара таких.

– Да неужели, а чьей еще она может быть? – сказал Хармос. Его руки были сцеплены за спиной. Ему никогда не нужно было записывать то, что ему говорили. Никогда. Это было где-то в начале списка тех вещей, из-за которых он вызывал у меня тревогу.

– Ладно, что еще? Кэсс?

– Мм. «Мы будем бороться и мы будем пить». Такой я в первый раз видел.

Крошечные черные точки пристально уставились на меня. Видимо, он хотел услышать больше.

– Но краска была та же самая и, мм, почерк тот же. Мм.

У меня никогда не получалось разговаривать с Хармосом, сохраняя достоинство.

Наши отчеты, похоже, не больно его порадовали. Он немного покачался на пятках, переводя свои глаза-точки то на меня, то на Нардо, а потом разговор окончился. Он коротко кивнул Йонни, развернулся на каблуках и пошел прочь быстрыми твердыми шагами. Отец города Робен Хармос любил проделывать такие штуки. У лестницы на второй уровень бункера его ждал незнакомый мне мужчина, моложе меня, с гладким узким лицом и тяжелым, закутанным в ткань диском на шее, который мог быть только медальоном гильдейца. Он смотрел на меня, я смотрел на него, потом, когда Хармос прошел рядом, он улыбнулся мне странной, чрезмерно дружелюбной улыбкой, и последовал за отцом города. Я моргнул и потряс головой.

– Новые приказы, господа, – сказал нам Йонни. Он сразу расслабился, как только отец и гильдеец ушли. Он был одним из первых фонарщиков Перехламка, теперь к тому же самым старым, чем-то вроде нашего старшины. Когда я видел его в бункере, то всегда думал, что на самом деле его место, как прежде, на окраинах города, с инструментами и пистолетом, но он все время настаивал – иногда даже, когда его об этом не спрашивали – что ему вполне нравится в бункере. И все-таки он выглядел здесь неуместно – похожий на утес мужик с подбородком как двутавровая балка и со странной диагональной лысиной в том месте, где он когда-то рассек скальп о перекладину, и в рану попала споровая зараза. У него были мощные руки, которые выглядели так, что жалко было бы пользоваться ими для чего-то менее эпичного, чем сворачивание шеи какому-нибудь шпилевику. Называли его Бугром, сколько я себя помню.

– Новые приказы? – мне не то что бы нравилось, как это звучит. Нардо рассматривал кончики своих пальцев, как он всегда делал, когда мечтал, чтобы разговор закончился.

– Хармос передал их мне, пока мы вас ждали, – продолжил Йонни. – Тэмм, Мутноглаз и Венц уже знают, мы с ними поговорили, когда они вернулись из Жерновых Нор.

Йонни огляделся, вздохнул и тряхнул головой, указывая нам, что надо идти за ним вниз.

Наше небольшое собеседование проходило в том, что Мутноглаз с недавних пор называл «галереей блюдолизов» – комнатах на один пролет выше, чем атриум бункера. Их довольно сильно повредили бои во время налета, когда остатки стражи попытались контратаковать, а охрана бункера думала, что еще может отбиться. Ни один из выживших отцов города не хотел возвращаться в эти комнаты, где на стенах еще зияли свежие следы от пуль и бомб. Зато здесь поселились стайки их приятелей и второстепенных подручных, надеясь, что им удастся легко и просто занять вакуум власти, образовавшийся после налета.

Когда Мутноглаз дал галерее это название, он пошутил, что налет не мог так уж сильно подорвать дух старого Перехламка, если здесь по-прежнему так много жадных упырей, готовых захватить эти комнаты, когда мозги их прежних хозяев еще не оттерли с пола. Остальные не нашли эту шутку особенно смешной. Напуганные и злые лица самоназначенных лакеев того, что осталось от нашего правительства, были лишь еще одним признаком того, что в городе большие проблемы, и все.

Мы остановились на ступенях, не доходя до атриума. Он был вырыт ниже уровня улиц, так что если бы кто-то вышел по делам наружу, мы бы могли увидеть сквозь оконные прорези их ботинки. Но там никого не было.

– Вы знаете, что это все из-за воды, – сказал Йонни.

– Что, правда? Да я и подумать такого не мог.

– Хватит, Кэсс. Я не могу, ну то есть, мне сказали... – он бросил взгляд вверх и понизил голос до хриплого шепота. – К черту. В общем, вам двоим я могу довериться, но больше никому, даже другим фонарщикам, ясно? Лучше в ближайшее время точно не станет. Поселения выше по Колодцу слишком боятся второго налета, чтобы помочь нам с насосами, так что все, что мы можем с ними сделать, нам придется делать в одиночку. Нормирование только начало работать, а Гарч возвращается с пустыми руками.

Это нас поразило. Гарч должен был привести свой караван от Причала Ловцов с запасом воды на целый месяц. Люди шумели на улицах от радости, когда пришла новость о том, что он отбился от засады Хелико и его людей.

– Причал – это тупик, – сказал Йонни. – Помните, что это только между нами? Точно помните? Хорошо. Да, Причал на грязевом озере. Это правда, что они очищают для себя воду. Но машины у них – дерьмо, их едва хватает на маленький городок. Впереди каравана прибежали скороходы, и они говорят, что Гарчу едва удалось раздобыть достаточно воды на обратную дорогу.

– И как все это относится к нашим приказам? – спросил я.

– Это мало что меняет, Кэсс. Не прибавляет к ним ничего особенного, – он снова начал переминаться с ноги на ногу. – Они только хотят, чтобы вы теперь держали глаза нараспашку. Смотрели по сторонам. Хармос думал, что вся эта «вода для всех» сойдет на нет, но когда Гарч вернется пустым, наверняка станет хуже. Больше лозунгов, больше драк.

– ''Больше'' драк? – голос Нардо стал подозрительным.

– Уже были беспорядки у цистерны рядом с гильдейцами, какая-то возня вокруг личных запасов отцов, кто-то пытался... – Йонни оглянулся, – …кто-то пытался пролезть на плантацию Вилферры, чтобы подсоединиться к трубопроводу. Все пресекли, насчет этого не беспокойтесь. Ваши пайки в безопасности.

Мы переглянулись.

– Но такие вот собеседования теперь будут происходить каждый раз, как вы придете. Они хотят, чтобы вы докладывали о любых новых надписях, которые увидите, насколько свежими они выглядели, где они... короче, вы люди умные, сами знаете, что важно, а что нет. Касательно этих лозунгов или, ну, понимаете.

– Или что? – Нардо снова смотрел на свои пальцы, но вопрос был по делу.

– Или что-то еще, ну, подозрительное. Все, что вы видите и чем, как вы думаете, должна заняться городская стража. Вы люди умные, – снова сказал он, и его взгляд забегал между нами, – вы знаете, что сейчас такое время.

''Я подписывался работать фонарщиком, а не шпионом.'' Эта мысль полностью сформировалась в моей голове уже позже, но чуял это я уже с самого начала. Я задался вопросом, надо ли мне докладывать про людей, которых я вижу в питейных заведениях, с кем и о чем они говорят. Или должен ли я подслушивать разговоры охраны на воротах, или торговцев на дороге Высокородных, или...

Я начинал сердиться, но из осторожности сделал лицо как у картежника. Нардо опять смотрел на свои пальцы, и, не успели мы оглянуться, этот разговор тоже закончился.

Никому не хотелось задерживаться в атриуме. Покрытие пола было обожжено выстрелами и заляпано кровью десятка попавшихся под руку отцов города и их лакеев, которых налетчики стащили вниз по ступеням и застрелили одного за другим. Последнее, что они сделали, это заставили остальных пленников смотреть, как их предводитель окунул свою перчатку в кровь и провел ею по карте Перехламка, нарисованной на длинной стене атриума. Ни один налетчик не сказал ни слова, но смысл и так был ясен.

К тому времени, как налетчики пробили и прожгли себе путь из бункера наружу и через Денежный мост, никто уже и не пытался с ними бороться. Большая часть города залегла на дно, охраняла то, что имела, и втихую мечтала о том, чтобы налетчики прошли как можно дальше от них. Организованное сопротивление закончилось с разорением бункера, и очень скоро люди, оказавшиеся на пути налетчиков, поняли, что их шансы – пятьдесят на пятьдесят в случае, если они попытаются сбежать или спрятаться – падают до нуля, если остаться и попробовать вступить в бой.

У бедолаг, которые охраняли Писцовую впадину, не было выбора, и шансов тоже. Шок, вызванный налетом, продолжался еще долго после того, как последние отблески бронзовых панцирей исчезли на восьмичасовой тропе. К тому времени, как вспомнили о бригаде во впадине, прямо на том пути, и выжившие стражники прекратили говорить об ополчении и все-таки собрали его, было уже слишком поздно. Водяная станция, как дружно согласились потом фонарщики, наверняка была в планах налетчиков с самого начала.

К тому времени я более-менее пришел в себя после взрыва в гнезде номер четыре, а когда ополчение вернулось, я уже кое-как добрался до своего потрепанного города. Я помню, как стоял, опершись о столб у восьмичасовых ворот, и, согнувшись пополам, одурело смотрел, как капля крови из носа падает в дорожную пыль передо мной. Мое восприятие все еще было смутным и медленным, и мне показалось забавным, что капля упала быстро и прямо, в то время как все остальное плавало вокруг. Помню, как я наблюдал за тенями, которые отбрасывал в свете привратных фонарей, и думал: «седьмой вырубился, наверное, кожух испорчен, а у нас на складе в бункере всего одна запаска».

Я помню это, потому что через миг мы услышали приближение ополчения, и кто-то поймал меня, когда я попытался доковылять до ворот, чтобы услышать, что они рассказывают. Они кричали издалека, что налетчики захватили впадину, убили Кинч и всю ее бригаду, что насосы и очистители уничтожены, они использовали краки и мельты, и воды в цистерне больше нет, не осталось ни капли.

Мы с Нардо недолго пробыли на Греймплаце. Мы просто убивали время до темнофазы, последнего обхода фонарщиков. Все дуговые светильники над самыми важными точками Перехламка получали питание из маленькой скалобетонной норы у бункера, где Йонни проводил время, приглядывая за змеиным кублом тяжелых кабелей, ведущих к сетям по всему городу. Их мы могли отключить одновременно, но фонари на улицах и переулках других районов надо было тушить вручную. Так происходит в большинстве крупных поселений, ну или слегка иначе. Просто люди живут лучше, когда выключаешь освещение каждые десять часов или около того – еще одна особенность подулья.

Так что мы бродили по Плацу, убивая время. Он изменился после налета. Все еще видно было большую часть следов от выстрелов и обломков, и люди вели себя тише, осторожнее. Обычно на Греймплаце и Циклоповой площади было невероятно громко, они полнились той отчаянной энергией, которая образуется в местах, где скапливается критическая масса подульевиков, каждый из которых пытается забыть о своих проблемах – в тесных пространствах, набитых питейными заведениями, игровыми притонами и борделями. Теперь здесь мало говорили, мало кричали и вообще не смеялись.

Мы пропустили по стаканчику в одной из уличных нор, но у нас пропал аппетит к алкоголю после того, что рассказал Йонни, и секретов, которые мы должны были хранить. Я не хотел напиваться среди незнакомых людей, хоть я себя и контролировал. Мы поглядели на Желтую Дженси, что сидела в своем уголке плаца, предсказывала будущее тем, кто бросал ей гильдейский жетон, и громко ругала тех, кто этого не делал. Когда я приподнял шляпу, проходя мимо, она не сделала ни того, ни другого, но постучала пальцем по своему носу и подмигнула мне. Я все еще думал, что это значит, когда мы с Нардо разошлись своими путями у рампы, ведущей к Шарлатауну.

Она проходила вдоль сточного канала, и в этом месте Черная Куча была слишком крутой, чтобы на ней строить, и слишком шаткой, чтобы в ней копать, поэтому справа от меня высилась лишь безжизненная темная масса. Через каждые десять шагов слева от меня на краю канала стояли металлические столбы, каждый из которых поддерживал несколько фонарей – часть с проволокой накаливания, часть с фитилями. Их установил Йонни после того, как стая падалюг отважилась полезть в ядовитую слякоть канала, чтобы тайком пробраться в город по нему. Тогда Перехламок был не так велик и больше страшился банд падалюг, но благодаря Йонни канал стал достаточно хорошо освещен, так что следующих налетчиков, пытавшихся провернуть этот трюк, заметили и перебили. Йонни был не первым фонарщиком, но уважали его больше всех остальных.

От этого я задумался про то, что Йонни передал нам приказы Хармоса, что мы должны шпионить на него, и что это значит, и следует ли мне чего-то опасаться из-за этого. (Или могу ли я что-то выиграть. Но после налета все чего-то опасались). Вопросы были как сеть черной колючей проволоки в моей голове, и я пытался извлечь из этого сплетения связные мысли, пока мои руки работали сами по себе.

Я работал над центральным столбом, у дальнего изгиба дороги, в тихом местечке, откуда Гильдейский холм выглядел лишь тусклым намеком на стену, возвышающимся над каналом, а огни 'Плаца скрывались за Кучей. Я стоял на лестнице, погрузившись глубоко в свои мысли, мои руки и лицо озарял свет. Только затушил последний фонарь на столбе, когда кто-то схватил меня за руку, сдернул с лестницы, и я рухнул ничком на дорогу.

Я приземлился уже полным животного страха и адреналина. Мои лестница и фонарный шест упали, и их пинками отправили в канал. Одна рука запуталась в лямке ранца с инструментами, а лазпистолет зажало между телом и землей.

Там, где я был мгновение назад, возник силуэт. Темный капюшон вместо головы, темная тканевая маска вместо рта.

– Ага, – сказал он. – Это Кэсс. Ты его сделаешь или я?

В спину мне врезался сапог, я закричал и забил ногами. Ранец наполовину торчал из-под моего тела, большой, неповоротливый, ловушка для руки. Моя правая рука металась туда-сюда. Шляпа свалилась.

– Неважно, главное, быстро. Времени у нас мало.

Раздался звук пистолета, покидающего кобуру. Снова в голову брызнул этот животный страх.

Оттолкнувшись ногами, я перевернулся. Оперся на одно колено, резко повернулся плечом вперед, так что ранец с инструментами крутанулся вместе со мной и налетел на человека в маске. Это застало его врасплох, он пошатнулся, потеряв равновесие, и не выстрелил. От того же движения ранец слетел с плеча, и я отчаянно затряс рукой, высвобождая ее из ремней.

Позади кто-то выругался, я повернулся, не вставая. Второй человек ударил сверху вниз ножом. Он бы выпустил мне кишки, если бы я вскочил на ноги, а так оцарапал острием лоб и кожу под волосами. Я схватился за рукоять ножа, с трудом пытаясь удержать его от обратного взмаха, а потом меня захлестнула ярость, я зарычал и рывком поднял себя почти прямо.

Мне недоставало силы, чтобы сразу вывернуть ему руку с ножом, и он все равно уже собирался схватить клинок свободной ладонью, но к этому времени я уже достал из сапога свой собственный нож. Первый взмах пришелся слишком высоко и только разодрал ему куртку, но когда он, в свою очередь, попытался перехватить мой клинок, то утратил равновесие, и я этим воспользовался – присел и нанес второй режущий удар слишком низко, чтобы его можно было поймать. Из такого положения мне удалось распороть ему внутреннюю часть бедра, там, где большая артерия.

Он тут же потерял ко мне интерес и упал, зажимая рану. Я развернулся и схватился за пистолет – длинноствольный лазер, который еще ни разу меня не подводил. Шагнул в сторону, вытащил его из кобуры, и в тот же миг заработал автопистолет с глушителем. Человек, которого я ударил ранцем, промахнулся: короткая очередь прошла в ширине ладони от меня. Прежде чем он успел сделать поправку, мне хватило времени, чтобы четырежды нажать на спуск. Я видел в темноте лучше, чем он, хотя и не совсем приспособился к ней после яркого света ламп, и к тому же он вырисовался четким силуэтом на фоне фонарного столба.

Он упал, не издав ни звука. Я почуял запах прожженной одежды и плоти сквозь гнилостное зловоние канала, а затем упал на одно колено и прицелился в третьего, который, видимо, думал, что раз он стоит поодаль от драки, ему не нужно доставать оружие. К тому времени, как он осознал свою ошибку, я выстрелил в него дважды. Он сделал три неровных шага и перевалился через край канала. Стаббер в его руке бесполезно громыхнул, пока он падал, но куда улетел снаряд, сказать было невозможно.

Лазерные лучи отпечатались у меня в глазах поверх размытых пятен, оставленных фонарями. Я потер глаза пальцами и попытался усилием воли ускорить прозрение. Выстрелов больше не раздавалось – что, все мертвы? Я оглядел дорогу впереди и за собой, держа перед собой пистолет. Хватка у меня была слабая, рука дрожала. Я стал копаться с ранце с инструментами в поисках чехла с лампой накаливания, которой я пользовался для работы вблизи. Где ж эта дрянная штуковина, знал же, что... а нет, вот она. При свете, испускаемой ею, сумрак развеялся, открылась совершенно обычная дорога – зернистый серый скалобетон, пятна лишайника, следы харчков. Два человека, один застрелен, другой истекает кровью. Он приподнял голову и посмотрел на свет, а через мгновение, когда крови вытекло уже слишком много, обмяк. Ему не хватило сил зажать рану, и, пока я смотрел, его руки соскользнули с нее.

Я убивал не в первый раз, но я не из тех, кто к этому привыкает. Или получает от этого удовольствие. Я стоял, пытаясь сложить какие-то слова и не зная, что говорить. Адреналин драки скис и пропал, и я просто стоял там и светил на этого человека, пока он не умер, а потом от цистерны Черной Кучи явилось двое охранников, услышавших тот последний выстрел стаббера. Они осторожно спустились к тому месту, где я по-прежнему стоял, дрожа и сжимая в руках пистолет и лампу.

Этих людей я не знал. Лица под масками были незнакомыми. Позже, через ополченцев городской стражи, я выяснил, кем они были, хотя и незачем было это делать. Наемный шлифовщик металла из ремонтной мастерской, что по дороге на Двухпсов, полупрофессиональный картежник из игорных притонов вокруг Циклоповой площади и оружейник из бойцовых домов Латунной Ямы. Это был тот, которому я выпустил кровь.

Но самое главное, что я не мог понять, зачем они пришли за мной, назвали мое имя. Они все продумали, удостоверились, что это именно я, проследовали за мной во время темнофазного обхода, чтобы напасть на меня в тусклом свете. Стража не знала, как так получилось, и я тоже.

Это было до того, как мы узнали про Нардо. Когда он вышел отлить в переулок за одним из постоялых дворов на Мертвом Проходе, на него напали двое. Нашли его только полчаса спустя, в пятидесяти шагах дальше по переулку и избитым почти насмерть.

Примерно в то время, как мы с ним разошлись у рампы, уходящей с Греймплаца, кто-то забросил кустарную дымовую шашку в спальный угол на Двенадцатичасовой дороге, который снимала Тэмм, и когда она, кашляя, выбежала из дыма, ее четыре раза пырнули ножом.

Мутноглаз бездельничал в туннеле, что вел от Красной Кучи к Циклоповой площади, и флиртовал с парой девчонок, которые работали в тамошних публичных домах, когда из двери вышел какой-то мужчина и дважды выстрелил ему в лицо. Убийца исчез в переулке, прежде чем ближайшая девушка успела закричать.

А Венц – Венц, который лучше управлялся с оружием, чем любой из нас – Венц лежал мертвым у шестичасового конца Хельмаврского моста через канал. Два человека в тканевых масках и с обрезами открыли перекрестный огонь, когда он проходил через тамошний уличный рынок. Он успел выстрелить один раз, а потом рухнул.

Никто не знал, в чем их план, и никто не знал, в чем причина. Никто не знал, выживет ли Тэмм, и были ли у Венца родственники, и сколько времени понадобится Нардо, чтобы снова прийти в сознание. Мы не знали, за что зацепиться, пока кто-то не заметил новый лозунг, написанный той же зеленой краской, на полпути к разрушенной водяной станции в Писцовой впадине.

ШПИОНЫ-ФОНАРЩИКИ ПОЛУЧИЛИ ПО ЗАСЛУГАМ.

И вот тогда-то мы все поняли, что то, что происходило в Перехламке, теперь было всерьез.

===='''3: СТАЛЬНОГОЛОВЫЕ У ВОРОТ'''====

– С каких пор это оружие фонарщика?

Тощий маленький лохмач, который ошивался в Оружейной, заговорил со мной впервые. И вообще это был первый раз, когда я услышал его речь. Обычно он просто присутствовал где-то на заднем плане, ходил в серой куртке орлокского шлакодобытчика и таскал коробки или развешивал занавеси от пыли, и я видел его только боковым зрением. А сейчас он смотрел на меня глазами-бусинками, которые как-то странно и неприятно отражали свет.

– С тех пор, как я решил его носить.

На ответ мне понадобилась пара секунд. То, что у меня сначала повисло на языке, звучало бы мягче. Если бросить в меня вопрос, я рефлекторно отступлю, отвечу вежливо, неважно, кто спросил и его ли это дело. Мне это не очень нравится, и я был рад, что успел себя перехватить.

– Я думал, вы должны быть популярными, – в глазах паренька все еще мерцал этот тараканий блеск. – Думал, все любят фонарщиков. Думал, вы никогда не имеете проблем и никогда не...

Весь этот треп звучал слишком наигранно для человека, которому мозгов не хватало связать больше трех фраз подряд. От этого я не почувствовал себя ни капли лучше.

Товик прервал его речь, появившись сзади и дав такого подзатыльника, что неопрятная голова качнулась вперед.

– Тихо! Пастью щелкать будешь, когда право такое заработаешь, личинка болтливая. Тебе велели убрать то дерьмо вокруг домкрата, а оно до сих пор там валяется. Если оно никуда не денется, когда я закончу с этим джентльменом, будь уверен, без шкуры останешься.

Лохмач бросил на меня еще один тараканий взгляд и удалился. Сзади на шее у него была язва, и сальные коричневые волосы слиплись от ее выделений. Каждый подульевик должен знать, как разбираться с болячками, кистами и сыпью, потому что здесь полно дряни, от которой их можно подхватить. Ну и зачем, спрашивается, заморачиваться из-за какого-то юнца, который даже язву не умеет прочистить?

Внезапно я осознал, что Товик говорит со мной.

– Извини, отвлекся. Можешь повторить?

Он махнул рукой.

– Не беспокойся насчет мальца. Он себе много воображает. Вот когда сможет перетащить ящик снарядов через комнату, не рассыпав на пол половину, тогда можно будет на него обращать внимание. Я говорю, давно не видел двухцветника. Вот и спрашиваю, он еще у тебя?

Он заглянул под стойку, в бронированные ящики, где хранил боеприпасы для автоганов. На минуту у меня упало сердце – я вдруг понял, что даже не знаю, смогу ли купить здесь подходящие боеприпасы. Когда слишком долго пользуешься лазерным оружием, о таких вещах забываешь. Потом он крякнул и выпрямился с двумя коробками в руках.

– Это хорошая идея, запастись как следует, – сказал он, пересчитывая патроны. – Говорят, что не все торговые караваны так уж горят желанием сюда приходить.

– Налет.

– Ага, налет, – он осмотрел один из патронов и закрыл вторую коробку. – Слово всех проблем. Люди думают, стоим ли мы такого риска.

Секунду мы стояли в мрачном молчании. Товик его нарушил.

– В общем, не трать больше, чем требуется. Внизу по дороге на Сияющие Обвалы есть кузнец, который клянется, что может подделать патроны Эшеров так качественно, что твоя пушка их от настоящих не отличит, но ты постарайся загружаться настоящими боеприпасами сверху, пока возможно.

– Кстати говоря... – сказал я, и на миг вернулась тишина.

– Я могу дать тебе чуток пристреляться, Кэсс, чтоб рука вспомнила, – осторожно сказал Товик. – Но не как обычно. Я не могу это просто поставить на счет. Извини, но в такой ситуации...

Он не закончил предложение и молчал, пока я не сделал лицо, как будто так и надо, и выложил гильдейский жетон. У Товика раньше была привычка выдавать фонарщикам по несколько бесплатных снарядов и записывать их на счет отцов города. Похоже, этот обычай пошел в то же место, что и многие другие вещи после налета.

– Оставь мне свой пистолет, Кэсс. Я хотя бы заряжу его за счет заведения.

Таким образом он извинялся. Пистолет висел на моем бедре достаточно высоко, так что я быстро вытащил ячейку и передал ее Товику. Пробормотав ремесленный заговор на счастье, он воткнул ее в зарядник. Я подумал, не сказать ли еще что-нибудь, потом пожал плечами и понес двухцветник мимо стоек и куч оружия («Изьято у приступников, придлагай цену, используй на свой риск», гласила табличка, лежащая на одной из них) в маленький тупиковый коридор, который Товик отгородил, оснастил мешками с песком и облагородил названием «стрельбище».

«Двухцветником» Товик прозвал единственное длинноствольное оружие, которое у меня было, и я перенял прозвище, так как другого названия у него не было. Это был гибрид, который я сохранил с тех пор, как ездил с караванами по большим торговым путям. Заплатил за него немало. Ложа и коробка у него были производства дома Делакью. Они скорее воры и шпионы, чем воины, и их оружие идеально для таких, как я. Оно компактное, удобное, сделано так, что его можно быстро достать и легко хранить, и не мешается, когда надо двигаться быстро и тихо, или залезть повыше, или спускаться по узкой трубе.

А с другой стороны, Перехламок находится не под территорией Делакью. Я в общем-то был поблизости от их владений в Городе-улье лишь раз в жизни, еще при живых матери и сестре. Лет мне тогда было мало, а Танни еще меньше, и уж не знаю, кто из нас больше боялся Делакью с их большими, бледными как грибы головами, утопающими в воротниках этих длинных плащей-мантий, которые они носят, и с маленькими блестящими глазами того же цвета, что их кожа. Они издают такой тихий звук, который легко спутать с шелестом их одежд, пока не поймешь, что это на самом деле их голоса.

Нет, когда видишь в Перехламке людей из Города-улья, то это ярко выделяющиеся женщины-бойцы дома Эшер с косами, нарядами, кричащими цветами, или амбалы дома Голиаф, которые орут друг на друга и бряцают металлическими браслетами на толстых руках. Или эти синеглазые, в красных банданах, из дома Орлок, с рубленым акцентом, от которого кажется, что они обо всем говорят с отвращением. Но вот похожую на вздохи речь Делакью слышишь нечасто, а боеприпасы их производства видишь еще реже. Дома держат своих людей раздельно – потому-то они и выглядят по-разному, и одеваются, и говорят – и снарягу тоже. Пушка Делакью без боеприпасов Делакью – это просто балласт.

Поэтому уже вскоре после того, как я попал в Перехламок, стало ясно, что оружие это надо немного доработать. Венц воспользовался услугами одного кузнеца из гильдейского бункера, что на полдороги от Чащобы, и работа, которую тот проделал, стоила утомительного пути туда и обратно. Он снял затвор и ствол с какого-то неуклюжего оружия с длинным прикладом, которое, как он сказал, принадлежало охраннице каравана дома Эшер, потом обрезал ствол и поколдовал над затвором, чтобы они подходили к основе Делакью. Когда я впервые взвесил гибрид в руках, я едва ощутил разницу. Он по-прежнему был удобным, как оружие Делакью, но стрелял, как оружие Эшер – быстро и ровно, с отдачей, но без этого резкого задирания ствола вверх, как пушки Голиаффов и Кавдоров, и питался эшерскими боеприпасами как миленький.

Единственным признаком его смешанной родословной была расцветка, из-за чего он и получил от Товика такое прозвище: ровная матовая чернота от старого оружия Делакью, яркое искристое серебро от эшеровских затвора и ствола. Я все хотел сделать его тусклее с помощью смазки, как это делают бандиты, но чем больше разрастался Перехламок, укрощая дикие земли вокруг себя, тем меньше и меньше я нуждался в двухцветнике, и в конце концов просто стало лень его доставать.

А вот теперь пришло время. Слишком давно я последний раз держал его в руках, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него в гневе. Я хотел напомнить своим рукам и глазам, каков он на ощупь и как он работает. Просто я подумал, что надо об этом вспомнить.

На ощупь он был хорош, а работал еще лучше. Люди, которые говорят, что можно быть либо по лазерам, либо по пулям, что можно уметь стрелять из одного, но не из другого, они все брешут. Не слушайте их. Мне казалось, что отдача у него была сильнее, поэтому из-за чрезмерной компенсации первая очередь ушла в сторону, но потом включились рефлексы, и двухцветник стал выдавать быстрые плотные очереди. Я упер приклад в плечо, и ряды отверстий пошли вверх по полоскам плас-листов. К тому времени, как от магазина осталась половина, я уже привычно попадал в мишени, а когда он щелкнул, опустев, я продырявил нарисованное яблочко. Я работаю с инструментами, у меня руки механика. Не думаю, что смог бы справиться с одной из чертовски громадных пушек голиафских банд, но если дать мне точный инструмент вроде двухцветника, я буду стрелять из него не хуже. Я вышел со стрельбища с пустым магазином, запахом кордита и настроением куда лучше.

– Я думал, вам не надо носить оружие.

О, какая радость, снова он. Облокотился на ящик, полный отремонтированных стволов для лазеров.

– Думал, вам не надо кипишиться насчет банд и всего такого. Думал, вы, люди... это... ха. Ну.

Третье предложение подряд по-прежнему ему не давалось, но, судя по ухмылке, это его не беспокоило.

– Надо двадцать минут, чтобы ячейка нормально зарядилась, Кэсс, – окликнул Товик с другого конца лавки. – Знаешь что, не трать тут время зря, слушая этого недомерка. Просто заходи обратно, когда пойдешь к воротам, и все будет готово.

Лохматый паренек самодовольно посмотрел на меня, как будто утер мне нос. Я его проигнорировал. Возле лестницы у меня заиграли нервы, и я дважды проверил двухцветник и трижды – что нож на месте в сапоге, прежде чем спуститься. Я остановился в тесном уголке, где лестница обходила неправильный угол, снова проверил оба, и только тогда вышел.

Я давно оттягивал поход в бункер, и до нынешнего момента для этого было много поводов. Мрачное совещание с городской стражей касательно нападений, визит в крематорий у начала дороги на Глубокую Камеру, чтобы посмотреть, как троих убитых мной людей обратят в пепел для удобрения плантаций Кишкодера. Когда я вернулся в свое жилище, то поспал совсем немного и сидел всю темнофазу, затачивая нож, приделывая крюк к новому фонарному шесту и начищая двухцветник. Все это хорошее дело, которое занимает мозги, но вот оно закончилось, и по пути в бункер я уже никак не мог отделаться от мыслей о том, что случилось с остальными.

Шпионы-фонарщики получили по заслугам.

''Шпионы-фонарщики.''

Кто-то объявил нам войну. Кто-то знал, о чем нас попросили, и только духам стоков ведомо, как. И кто-то заказал нас.

Они целились в нас или в отцов города? Вода ведь для всех, не только для богатых. С этим ли все связано? Я подумал о том, как Нардо прятал флягу с водой, когда мы возвращались с обхода. Но ведь все знали про то, что фонарщики получают водяной паек, разве нет? Я не помнил, чтобы этим кто-то возмущался. Мы были фонарщиками, и все в Перехламке знали, чем мы занимаемся. Как же дошло до такого?

Я похолодел, когда вспомнил, как Желтая Дженси подмигнула мне тем вечером на Греймплаце. Я думал, она просто не хочет рассказывать мое будущее, но что, если я ошибался? Я поискал ее, лязгая сапогами по металлической решетке, из которой состоял пол Греймплаца, но ее закуток был пуст.

Внезапно все вокруг опустело, Перехламок стал городом незнакомцев. Ни Нардо, с которым можно выпить, ни Йонни, с которым можно поговорить. Кислолицый маленький лакей в бахромчатом жилете из выделанной крысиной кожи сунул мне лист с приказами, а когда я попытался задать ему вопросы, пролаял, что работа никуда не делась.

Это было неправильно, все было неправильно. Я поплелся назад через Греймплац, смяв в кулаке нечитанную грубую желтую бумагу. Мои костяшки побелели на темном металле нового фонарного шеста.

Два других фонарщика, мои друзья, лежали в палатах костоправов за Красной Кучей и истекали кровью сквозь повязки. Еще двое были мертвы и ждали своей очереди у огненной ямы.

Греймплац был не таким, как должен быть. Я недоумевал, почему не заметил этого раньше. Теперь дело было не только в тишине и настороженной угрюмости. К тому времени, как я прошел 'Плац наполовину, я заметил, что дело было во мне.

Дженси по-прежнему отсутствовала. Огненные жонглеры, что выступали для путешественников, приходящих по дороге Высокородных, остались без зрителей, которые смеялись бы их кувырканиям и бросали всякие безделушки, и поэтому они сидели у маленького газового огонька и наблюдали за мной. Я слышал, как кто-то плюнул мне вслед. Громилы у притонов для избранных в дальнем конце 'Плаца пристально оглядели меня, скрестив руки на груди, а когда я завернул в аллею Братств, рядом невесть откуда появился едва знакомый мне странствующий картежник, пробормотал «За кем ты следишь для них, Кэсс?» и исчез в толпе. Я чувствовал на себе взгляды. Я привык, что меня узнают и приветствуют, но это было совсем другое, враждебное чувство, от которого холодела кожа. Я усилием воли заставил себя выпрямиться, поправил шляпу, подтянул плащ и пошел вверх по извилистой лестнице к Оружейной так быстро, как позволяло достоинство.

Лохмача нигде не было видно. Товик сидел на корточках у дальней стены перед расстеленной на полу грязной холстиной. На ней было разложено несколько разных видов оружия, настолько побитого и грязного, что оно могло принадлежать падалюгам, а с другой стороны, скрестив ноги, восседал Дренгофф-браконьер. Он ухмыльнулся, когда я вошел, отчего его сальная борода разъехалась в стороны и сквозь нее блеснуло полдюжины желтых зубов.

– У меня тут неплохой груз, Кэсс! Пришлось потрудиться. Чертовски опасная у нас работенка, а?

Дренгофф любил притворяться, будто он некий вольный боец, который бродит среди банд и охотников за головами и сражается с отбросами подулья за добычу. Не было секретом, что он проводит большую часть времени у дороги на Тарво с флягой пойла и следует за бандами на почтительном расстоянии, дожидаясь драки, где могут потерять что-либо ценное. Нечасто бывало, чтобы я предпочел его компанию более респектабельным жителям Перехламка. Наверное, нервы у меня расшалились хуже, чем я думал, потому что я сел на ящик рядом с ним.

– Попал в очередную драку, Дренгофф?

Поощрять его мне не хотелось, поэтому ничего больше я не сказал.

– Их вокруг все больше и больше, Кэсс, – довольно сообщил он. – Много народу сюда приходит. И ближе к Перехламку, чем я когда-либо видел. Не только мы потеряли свою воду, так ведь выходит?

Я через силу кивнул.

– За все дам три с половиной, Дренг, – вставил Товик. – И не пробуй торговаться, они прямиком пойдут в утиль на переработку. А тесаки я не беру. Попробуй сбагрить их Каппитту на литейный двор, он может взять их на переплавку, даст одну пятую жетона. Кэсс?

Он перебросил мне ячейку для пистолета, которая мигала зеленым огоньком, показывая, что полностью зарядилась.

– Товик? – сказал я и кивнул. Мы переместились к стойке, оставив Дренгоффа морщить лоб над своей добычей. Видимо, он пытался посчитать, сколько бухла он сможет за нее купить.

– Ты что-нибудь слышал? – я понизил голос. – Что говорят насчет фонарщиков, чего я не знаю?

Долгое мгновение он смотрел на меня.

– До прошлой темнофазы прошел слушок, что вы делаете больше, чем просто следите за лампами. Недомерок чуть не лопался от новостей. Он сказал, что все знают, что вы скоро станете ушами и глазами отцов, если уже не стали.

Под моим пристальным взглядом он пожал плечами.

– Не думаю, что в это так уж сложно поверить. Вы же везде повсюду, все время, а отцов невзлюбили с тех пор, как водяные пайки урезали. А за то, что они выдают, теперь еще и больше требуют. Воды все время становится меньше, и никто не знает, откуда придет пополнение.

Я подумал о том, что говорил мне Йонни, и прикусил зубами щеку изнутри.

– Кто-то в бункере говорил, что водяная дань, которую взимают, чтобы пропустить людей в ворота, идет прямиком в личные заначки отцов, и никто другой не может ее купить ни за какие деньги. И еще я слышал разговоры, что последнюю пару светофаз отцы пропускают сквозь ворота бандитов. Ты про это что-нибудь знаешь?

– Я только делаю свою работу. И все.

Это было лучшее, что я смог из себя выжать, и во рту от этих слов остался гнилой привкус. Но что я еще ему мог сказать?

По тому, как Товик крякнул и отошел обратно к Дренгоффу, я понял, что каким-то образом напортачил, пропустил некий шанс. Я пытался придумать, что бы еще сказать, а тем временем Товик бросил пару гильдейских жетонов на холст. Они исчезли в пухлой грязной руке, и старый браконьер снова заговорил со мной.

– Что у тебя, Кэсс? Все обходы, да? Ага, там снаружи опасно, ну ты знаешь.

Я поборол дрожь.

– А что у тебя, Дренгофф? Что ты про нас слышал?

Его взгляд стал подозрительным.

– О вас?

Он поглядел на меня и Товика, надеясь отыскать в наших лицах подсказку, чтобы сказать то, что мы хотели услышать. Товик фыркнул и стал сгребать железо, за которое заплатил, а я сделал свое лицо картежника.

– Будут проблемы, вот все, что скажу, – через миг сказал он. – Придется следить за спиной там, где раньше было безопасно. Нельзя позволять себе убирать руку с кобуры. У дальних городков вода кончается еще быстрее, чем у нас. И дело не только в людях, – он сменил тему. – Ты сегодня за стены выходишь, Кэсс?

– Эм, – я моргнул и расправил желтый лист, который по-прежнему был у меня в руке. – Да. Прожекторы у ворот и полдюжины лампочек по дороге на Тарво.

Мои мозги опять на полшага отстали от языка. Рассказывать свой маршрут. Умница, Кэсс. Но если Дренгоффу и не терпелось выбежать наружу и продать меня с потрохами, он этого не показал. Он снова посмотрел на жетоны в своем кулаке и кивнул.

– Будь там осторожен, Кэсс, – только и сказал он.

Эту светофазу Перехламку предстояло провести в полумраке. Большие дуговые светильники включились с центрального щитка, но осветить меньшие улицы и переулки мог только я, и меня ни за что не хватило бы на весь город. От этой мысли я ощутил прилив необычного, озлобленного удовлетворения. Раз уж эти неблагодарные ублюдки напали на своих фонарщиков, пусть посмотрят, каково им придется, когда в светофазу будет гореть только одна из дюжины ламп. Я вынашивал в себе эту кислую мысль, когда оставил город в тени и пришел к шестичасовым воротам. Мне хотелось поскорее занять руки честным трудом, но если в прошлую светофазу у Кишкодерских ворот было плохо, то здесь было еще хуже.

Даже на расстоянии пятидесяти шагов я слышал отчаянные вопли толпы снаружи и ответный рев привратников, более низкий, чем обычно, чтобы запугивать и командовать, так, как научили их боссы. Когда я приблизился, из гущи шума начали пробиваться отдельные голоса – крики боли, смешанные с гневом и горькой мольбой. Лязг ворот, через которые пропустили горстку тощих фигур. Крики детей. Меня снова пробрал озноб.

Над воротами, вдоль парапета, тянулся толстый металлический поручень, на который опирались жаркие желто-белые прожекторы, готовые метнуть здоровые резкие лучи через заваленный мусором пол старого купола на дорогу, ведущую к Тарво. Настолько яркие, что они ослепят любых бегущих к воротам врагов и превратят подступы в тир для стрелков на стене. Прожекторы шестичасовых ворот были последним, что видели в своей жизни многие падалюги и разбойники.

Три центральные лампы не работали. Крайние были в порядке, и в их отсветах я видел, как привратники двигают их взад-вперед, направляя вышибал внизу. Но парочка из них уже начинала мигать и запинаться, и если это вовремя не исправить, они перегорят, и если это случится, то они будут остывать несколько часов, а до тех пор с ними невозможно будет работать. Прожекторы на воротах были любимчиками Венца, но я достаточно знал о них, чтобы справиться с проблемой.

Я был на середине лестницы, ведущей на вершину ворот, когда как следует разглядел привратников и остолбенел.

– Приветики, человечек в шляпе, – раздался голос с вершины лестницы. Тройной блеск в сиянии фонарей на воротах: отделанные металлом сапоги, яркие цепи на теле и руках, непонятные глянцевые пятна на бритом черепе.

– А шляпа-то какова, – сказал бандит из Голиафов. – Молодец, что носишь такую шляпу. Наверное, тяжеловата она для такого маленького человечка.

Он немного отступил назад и дал мне подняться по лестнице, потом без предупреждения схватился за мое запястье и затащил меня наверх. Он вообще-то был на полголовы ниже меня, «маленького человечка», но в доме Голиаф людей меряют по мускулистости, и хотя у меня длинные пальцы, я бы вряд ли смог сомкнуть их вокруг его бицепсов. Или шеи. Он ухмыльнулся мне. Ему недоставало примерно трети зубов, а десны были испещрены шрамами. Наверное, когда-то он неумело попытался вставить металлические зубы и напортачил. Очень немногие доки в подулье знают, как это провернуть, но полно тех, кто пытается вставить их самостоятельно.

Я поднял взгляд от его зубов, избегая глаз, и осознал, что блестящие пятна на голове – это не следы болезни, а татуировки, кляксы металлических чернил под кожей.

– Стальноголовые! – радостно пророкотал он, когда увидел, куда я смотрю, и шлепнул себя ладонью по голове. – Знакомься, маленький человечек, мы ваша новая охрана. Лучшие люди дома Голиаф на страже закона в маленьком Перехламке.

Мне говорили, что «маленький» – это худшее оскорбление, которым один Голиаф может обозвать другого. Когда они приходят в подулей, сбиваясь в банды и ища удачи, они постоянно так называют всех нас.

Товик упоминал, что сюда привели бандитов, и я об этом особо и не думал. Берсерки или Проклятье, ну, может, Бритвы или Зубоклацы. Какая-нибудь из тех банд, с которыми можно вести дела. Но Стальноголовые! С их-то репутацией! И кто это сделал?

Понадобился выстрел, хор криков внизу и еще три секунды созерцания ухмылки Стальноголового, чтобы я решил, что сейчас не время задавать вопросы.

– Фонарщик! – заорал я поверх гула. – Пришел чинить прожекторы! Они нуждаются в ремонте!

Мне приходилось напрягаться, чтоб меня услышали, но Стальноголовый, похоже, не прилагал никаких усилий. В его бочкообразной груди, должно быть, скрывалась та еще пара легких. Он демонстративно поклонился и препроводил меня на парапет, все время ухмыляясь. Там было еще полдюжины Стальноголовых, все они посмеивались, принимали позы, смотрели сверху вниз на толпу у ворот и поигрывали оружием.

Работа была легкая, но они ее усложнили. Кто-то, кому не хватало места на стене, пнул в сторону коробку, внутри которой провода расходились к разным лампам, так что одна сторона смялась, и изнутри с треском летели искры. Я нахмурился, слыша, как окованные металлом сапоги Стальноголовых лязгают туда-сюда по проходу, и решил, что лишь слепая удача пока не дала электричеству поразить металл и зажарить всю эту шайку. Фонарщики довольно часто такое видят.

Разобраться с коробкой – дело нехитрое, у меня в ранце был чистый и неповрежденный стыковочный хомут. К тому времени, как я его достал, один Стальноголовый якобы случайно ударил меня коленом в ребра, пока я сидел на корточках, а другой, опять же как бы случайно, едва не припечатал мне пальцы сапогом, но я успел их отдернуть. Они глядели на меня и гоготали, и похоже, даже не заметили, что я отключил энергию, чтобы заново подсоединить провода.

А вот толпа заметила. Без яркого света прожекторов они могли меня разглядеть – парапет был не такой уж высокий – и крики стали такими же, как у ворот со стороны подъемника.

– Фонарщик! Впусти нас! Поговори с ними!

– Ты! Я тебя видел, ты всегда тут ходишь! Пропусти меня внутрь! Не пожалеешь! Не пожалеешь, если я тебя не поймаю на дороге одного, ты, жалкая крысиная морда! Впусти меня!

– Пожалуйста, скажи этим людям, скажи, что у меня достаточно воды для них, она просто в моей норе, только впустите меня и дайте поесть, и я за ней схожу...

Кроме одного.

– Кэсс! Я знаю тебя! Синден Кэсс! Мы встретились на тропе! Я Эннинг! Ты помнишь меня, не притворяйся! Мои братья прошли, они уже в Перехламке, они там со своими семьями, ты можешь хотя бы передать им весточку? Поговори с ними, Кэсс, их зовут...

Но к тому времени уже слишком многие услыхали мое имя и подняли гам. Я лихорадочно доделал работу до конца, ругаясь и не успевая убирать волосы с лица. Все, что я хочу – это делать свое дело, продолжал я говорить им настолько тихо, что едва слышал свой голос. И все. Я никак не влияю на привратников, и взимание дани водой – не моя идея. Даже в Перехламке она заканчивается, почему бы им не попытать удачу выше или ниже по улью, где ее может быть больше? Это не моя проблема.

Даже когда прожекторы включились и громилы со стрелками отогнали толпу назад, даже после того, как трое Стальноголовых эскортировали меня из ворот и повели к дороге на Тарво, все равно это были единственные слова, которые я мог сказать.

Я ничего не могу сделать. Я не могу дать вам то, что вы хотите. Это не моя проблема. Это не мое дело.

Я ушел прочь. 

===='''4: КРЫСИНАЯ НОРА'''====

Стальноголовые подождали, пока я закончу первую работу – обыденную починку проводки в фонаре на перекрестке, а потом, лыбясь, похлопали меня по плечу, якобы нечаянно пихнули и без дальнейших слов двинулись обратно к Перехламку. Стоя в свете фонаря, я огляделся.

Перекресток находился в высоком помещении из покрытого пятнами серого скалобетона. Выступающая из потолка надо мной опора была увешана трупами падалюг и преступников, подвешенными стражей Перехламка. (''Настоящей'' стражей Перехламка, поправил я себя. Стальноголовые! Я не хотел и думать об этом). Впереди был туннель, поворачивающий налево, где он встречался с рампой, идущей на Сияющие Обвалы, а там проходил через три-четыре ветхие несущие стены, соединялся с маленьким ломаным переулком под подъемником и вливался в дорожную трубу на Упырью Излучину. Еще три пути зигзагами уходили через столь же обветшавшие жилкомплексы с правой стороны. Один спускался на уровень ниже, возвращался назад и уводил к череде препятствий – ловчих ям и наблюдательных площадок – которая защищала грибные и слизевые фермы Кишкодера. Второй изгибался в другом направлении, поднимался на три уровня и выходил на плоскую равнину пустого скверноземелья, где стояли старые мануфактории, полные зловонной металлической пыли и труб, протекающих токсинами.

Третий был дорогой на Тарво, которая освещалась и патрулировалась совместно Перехламком и Берсерками, орлокской бандой, которая завладела Тарво. Я глубоко вдохнул, бросил взгляд на усыпанную трупами опору полуразрушенного моста наверху, и начал идти.

Работа, вот что мне нужно, хорошая работа, чтоб спина гнулась, а мозги прочищались, чтобы все это вышло из моего разума. Все эти проблемы доказали точку зрения, которой я уже давно придерживался. В подулье оно того не стоит, привязываться к людям. Нужно всегда уметь просто повернуться и уйти прочь. Уйти от водяных бунтовщиков. От тел остальных фонарщиков. От города, где ты никогда больше не увидишь мать и сестру, или от норы, где твой отец...

Я потряс головой, чтобы прочистить ее. Вот что случается, когда позволяешь вещам задевать тебя за живое. Вместо этого я уставился вперед.

Я знал лазейку, при помощи которой можно было бы обойти основную дорогу, и, судя по сцене у ворот, держаться от нее подальше было бы здравым решением. Не хотелось мне повстречать еще одну толпу, твердо намеренную попасть в Перехламок, тем более что мой эскорт благополучно свалил. Я припомнил слова Дренгоффа о том, что за пределами города появились проблемы, а потом выкинул их из головы. Кому мне верить? Ему или телам, висящим над перекрестком? Перехламок вычистил ближнее скверноземелье. Этим он славится. Черт, да я и сам – часть этой славы. Никто не знал другого города, который бы нанимал людей вроде меня, чтобы мы снова заставили старые осветительные приборы улья работать, хотя во многих местах нас теперь пытались копировать. Приносить свет, чтобы зверям было негде спрятаться и разбойникам негде укрыться. Перехламок и его фонарщики.

Перехламок и его фонарщик. Единственный. Я. Мне пришлось снова отогнать эти мысли.

Работа. Надо чем-то занять руки. Я уже на треть прошел дорогу, которая раньше была чем-то вроде высокого туннеля для доступа к жилым уровням, заброшенным в незапамятные времена. Освещение было хорошее, через каждый десяток шагов – по работающей лампочке, и я двигался быстро. Непривычно было идти с шестом и двухцветником, поэтому я экспериментировал с разными способами их ношения. Шест в одной руке, пушка на другом плече, ранец и лестница... нет. Шест и пушку сюда, ранец пониже, ближе к бедру? Я прошел еще три шага и понял, что сейчас это все свалится наземь. Это было хорошее занятие, оно отвлекало. Это была моя работа.

Я нашел расклад, который мне понравился – шест и ранец на одной стороне, двухцветник на перевязи ниже – и поправлял ремни и шляпу так, чтобы было удобнее, когда увидел руку и замер на месте как статуя.

Это была рука взрослого человека. Или не человека. Кожа была серая, как панцирь чеши-червя, уже расползалась от гниения, и на двух пальцах не было мяса. Двух из шести. Большой палец был длиннее, чем все остальные, и суставы у них были странные, угловатые. Я медленно шагнул ближе. Лишенные плоти пальцы выглядели обглоданными, кто-то расколол кость, чтобы добраться до мозга. На ногтях запеклось что-то темное. Все знают, что падалюги едят себе подобных, когда им не удается поймать чистокожих людей.

Я глубоко вдохнул и уронил ранец, чтобы схватить обеими руками двухцветник. Видно было, что руку кто-то таскал взад-вперед по неровному полу, оставив следы из запекшейся крови. Может быть, он пытался что-то написать, нарисовать? Я не мог сказать. Я прислушивался как мог, но не мог уловить ни звука.

Новый расклад. Ранец на спине, фонарный шест заткнут за его ремни, чертовски неудобно, но зато обе руки остаются свободны, чтобы держать двухцветник. Лучше перебдеть, чем недобдеть, и все такое прочее. Я сердито уставился на руку, как будто мог напугать ее в отместку за то, что она заставила меня нервничать, и снова отправился в путь, играя у себя в голове в вопросы-ответы. Скверная это была игра.

Если тут проблемы с падалюгами, то отцы ведь должны были попытаться их уничтожить?

Конечно, должны, ведь не то что бы в Перехламке так мало бойцов, что им пришлось заманить в стражу банду головорезов из дома Голиаф.

Но если была такая активность на дорогах, ведущих в Перехламок, то наверняка кто-то на это наткнулся и поднял тревогу?

Ну конечно, тут бы ее и услышали поверх криков и плача у ворот, и мы же точно знаем, что любые норные жители, которые перлись по этой дороге и наткнулись на засаду падалюг, запросто бы ее пережили, чтобы о них сообщить.

Ха! – сказал я себе, поднимаясь по туннелю, который поворачивал направо и резко уходил вверх над давно слежавшимся обвалом, где какая-то добрая душа много лет назад высекла ступени. Ха! Если им кто и встретился, то он уже давно не здесь. Падалюги не бросаются друг на друга, если только не в край голодны.

Все это знают, сказал я себе, пробираясь по дальней стороне склона. И это практически гарантирует, что любые падалюги, все еще скрывающиеся неподалеку, в край голодны.

Пока я стоял и думал об этом, сзади донесся какой-то звук. Тихий и отдаленный, может, ничего более серьезного, чем небольшой обвал или какой-нибудь мелкий зверек подулья, но этого было достаточно, чтобы инстинкт принял решение вместо меня: я снова двинулся в путь.

Ступени, спускающиеся по другой стороне кучи, уходили гораздо глубже первоначального уровня туннеля, до камней, которые возвышались, как гать, над химическим болотом. Воздух здесь обжигал глаза. Примерно через сто шагов тропа вновь начинала подыматься к дороге на Тарво. Я быстро выбрался из химической вони и уже медленнее пошел по более простому пути, минуя один уровень полуразрушенных, переплетенных коридоров за другим. Я пытался двигаться и дышать как можно тише, прислушиваясь, не раздастся ли позади еще какой-нибудь негромкий звук. Разумеется, я понимал, что мое воображение разыгралось от нервов, но это ведь не значит, что кроме воображения я ничего не слышал? На земле больше не было следов падалюг, единственные отметки, которые я видел, были аккуратно вырезанными и раскрашенными знаками, указывающими направление к дороге на Тарво, и это меня устраивало.

Мое настроение стало оптимистичнее, и я снова задался вопросом: разве не правда, что я провел приличный кусок жизни до Перехламка, путешествуя так же, как сейчас, и от этого мне вовсе не стало хуже (наоборот, я стал искусней и богаче)?

Конечно, ответил я, и это было потому, что у меня хватало ума всегда путешествовать с большим караваном и не сваливать на безлюдную тропу в одиночку.

За спиной снова раздался стук упавшего камня. Не падалюга, но и не мое воображение. Я стиснул двухцветник с такой силой, что пальцы заныли. Я нашел, чем отвлечься от мыслей, и это хорошо, но теперь нужно отвлечься от того, что меня отвлекает. Я чуть ли не бегом кинулся к трубе в верхней части тропы и, подтягиваясь одной рукой, взобрался вверх по лестнице, к знакомому зеленоватому свету ламп над дорогой Тарво. Поднявшись, я попятился от лестницы, наставив на нее двухцветник. Наконец, мой пульс успокоился, и я удостоверился, что по ней ничего не поднимается. Давненько я не испытывал такой радости от того, что закончил очередной этап обхода.

Зеленоватые цепочки ламп делали дорогу на Тарво одной из самых хорошо освещенных, и, стало быть, безопасных, но жрали электричество как полные ублюдки. Дорога зависела от толстого электрокабеля, который Берсерки отбили у своих соседей Эксеров, банды отступников из дома Ван Саар. После трех светофаз жестокой, хотя и небольшой войны за территорию единственный выживший Эксер сбежал по дороге на Глубокую Камеру, лишившись одного глаза и большей части снаряжения, и с тех пор его никто не видел. Теперь Берсерки сдавали кабель в аренду Тарво, а Тарво заключил сделку с Перехламком, и вот я здесь, работаю на кого-то из них или на всех сразу, насколько я мог сказать и насколько это меня интересовало.

Я хорошо умею подключаться к кабелям, наловчился с тех пор, как разбивал лагеря во время своих путешествий. Я все еще нервничал из-за находки руки, но после того, как я увидел огни, движущиеся на мосту (Берсерки ни за что бы не оставили свой пост, где взимали пошлины за переход, неважно, засуха или нет), у меня прибавилось уверенности. Это хорошее место, оно в хороших руках. Берсерки были одной из самых крутых банд по эту сторону Лощины Комы. Зря я боялся.

Эта мысль подняла мне настроение, пока я светил вокруг фонарем. Кто-то, возможно, Тэмм, слишком расточительно распределил лампы у моста через Черпальный канал, и мощности на все не хватало. Само местное подключение к главному кабелю было более-менее в порядке, несмотря на некоторые халтурно сделанные узлы (точно Тэмм, к ее работе с тонкими компонентами я прикопаться не мог, но вот кабели она соединяла отвратительно), но нужно было подвести резервный провод. Никаких проблем.

Я пошел вдоль кабеля Тэмм, который уводил с дороги, и пролез за ним сквозь широкую трещину в рокритовой стене, ограничивающей дорогу с одной стороны. Из-за этого мы порой ругались – Тэмм терпеть не могла, когда я устанавливал что-то слишком высоко, куда она не могла дотянуться, а я терпеть не мог, когда она упрятывала что-то в места, куда я не мог пролезть. Я пытался протиснуть себя и свой ранец вглубь трещины, когда услышал голоса за спиной, у лестницы, по которой я взобрался. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что они говорят, и тогда я застыл на месте.

– В смысле, ты его не видишь? А как он тогда прошел мимо нас?

– Может, рванул со всех ног до моста. Честное слово, он нас услышал. Потому-то и вел себя так тихо, когда поднялся, чтобы не спалиться.

– Ну давайте и дальше базарить, как идиоты, чтобы себя выдать? – прошипел первый голос. – Пошли, найдем его, пока он не добрался до моста, раз уж он туда идет. Не хочу лезть под прицелы Берсерков. Вы слышали Хелико в светофазу – к бандам не лезть, пока не разберемся с Перехламком.

Я был прав. Они следовали за мной. Охотники на фонарщиков.

Если они боятся, что я лежу в засаде и жду их, хорошо. Этим они дают мне приличную фору. Я уж точно не смог бы пробраться мимо них и дойти до моста через Черпальный канал, но благодаря кабелю Тэмм я знал, что этот лаз куда-то да выйдет. Страх помог мне протиснуться через расщелину, подцепив ранец фонарным шестом и волоча его за собой, и теперь я был внутри толстой двойной стены. Но этого мало. Если меня услышат, а я еще буду здесь, то я окажусь в ловушке, и мне кранты. Я выдохнул и полез дальше, следуя за кабелем Тэмм, пока не выбрался из полости через еще одну большую трещину.

Когда выходишь из стены или люка, ландшафт подулья часто неожиданно меняется. Я внезапно оказался между двумя огромными жилблоками, на шатком трубопроводе едва шире меня, который висел над темной пропастью, уходящей далеко вниз. Но именно по нему проходил кабель, и значит, здесь был путь к спасению, поэтому с помощью троса и крюка на конце шеста я перебрался на другую сторону и проник в еще одну полость между другой парой двойных стен. Расстояние между ними было небольшое, едва хватало места, чтобы я мог вытянуть одну руку, и даже это тесное пространство было загромождено. Свет фонаря отражался от труб, стоек и перекладин, серебристого металла с пятнами старой ржавчины, а сапоги утопали в том, что обычно накапливается на полу в нехоженых закоулках подулья. Пыль, ил, кусочки металла, мусор, мелкие косточки, соединенные старой паутиной или тонкими как бумага лоскутьями кожи.

Я отцепил от пояса трос, выключил фонарь и замер, не издавая ни звука. На миг мне почудились голоса на другой стороне пропасти, которую я только что пересек, и я спросил себя, какого черта не подумал об охране перед тем, как припереться сюда.

Да ни о чем я не думал. Слишком рад был тому, что можно убраться подальше от ворот и от Стальноголовых, и без задней мысли побрел по маршруту, который был мне так привычен. И что я вообще должен был делать, попросить Стальноголовых остаться со мной?

Ну, возможно, и правда стоило проглотить свою гордость.

Я заскрипел зубами и решил не размышлять об этом. Если на той стороне громадного провала и слышались голоса, то теперь их точно не было. Я заставил себя стоять смирно и прислушиваться, пока не досчитал до ста пятидесяти, и тогда решил, что можно рискнуть и включить фонарь.

Теперь надо сориентироваться. Кабель Тэмм должен соединяться с магистралью ниже места, где я нахожусь, и я, скорее всего, смогу подключить к ней еще один. И еще я примерно начал понимать, где относительно меня расположена заначка с запчастями, которую мы спрятали за...

В свете фонаря блеснули злобные черные глаза и оскал желтых кинжальных зубов. Я завопил. Мои руки метнулись к двухцветнику и схватились за него, но тут лампа с треском ударилась о скалобетон, и она начала мигать, и мой фонарный шест грохнул о пол позади меня.

Только не темнота, не сейчас.

''Нет.''

На одно мгновение белая дульная вспышка двухцветника выжгла тьму. Всего пару секунд назад я видел эту морду, и мои руки, сжимавшие пистолет, еще помнили, где она находилась.

Я попал туда, где она была раньше – но не сейчас. Крыса, длиной с мое предплечье, толще бедра, уже мчалась на меня, а мой выстрел убил другую крысу, за ней.

Я помнил, что увидел при свете вспышки, и мой сапог уже мчался навстречу. Он врезался прямо в оскаленную морду твари. Рефлекторно я переместил свой вес вперед и прижал ее ногой. Визг и шипение крысы, казалось, почти складывались в слова. Я продолжал нажимать, пока не услышал хруст позвоночника, и, отступив назад, наткнулся ногой на фонарный шест.

В отсвете фонаря я увидел еще больше крыс – глаза, зубы, костяные хребты, когти. Подулей искажает крыс, так же как и людей, только хуже. Передо мной затопотали лапы, я рискнул отправить короткую как выдох очередь вниз, где шум был громче всего, потом наклонился и подхватил фонарь.

Когда дерешься с крысами подулья, держись прямо. Если твои жизненно важные точки будут низко, то им не придется лезть по тебе или прыгать, чтобы вцепиться в них. Я положил шест на сгиб локтя, и светящийся стержень фонаря снова ожил, когда я вытащил его из пыли – сильный и яркий, слава Хельмавру.

От внезапной перемены освещения крысы замедлились, и я воспользовался паузой. Отошел на полшага назад, выпустил половину боезапаса двухцветника и ведущие крысы отлетели назад, шлепнувшись в брызги собственной крови. Это снова дало мне передышку, и я снова шагнул назад, быстро, как ящерица, бросив взгляд по бокам и назад. Ага, крысы подулья достаточно умны для засад и зажимания в клещи.

Надо выбираться из этого гроба с двойными стенами или вытаскивать пистолет. Двухцветник через миг опустеет, если я не прибью себя рикошетом в этом гробу. Я осознал, что мои ноги все чаще и чаще с хрустом натыкаются на кости. Обглоданные кости.

Я просунул голову сквозь перевязь двухцветника, и он повис на мне. Крысы метались и шипели. Большинство из них были величиной с младенца, с голыми хвостами длиннее моей руки. У ближайшей твари вокруг головы торчали пучки острых перьев. У следующей вдоль позвоночника тянулся ряд язв, из которых торчали загнутые костяные шипы. По меньшей мере у двух были дополнительные пары лап, и они бегали, припав к земле, как пауки. Они смотрели на меня и лязгали зубами. Я, видимо, напугал их, убив нескольких, или они... вокруг трупов... они что, ''пьют?''

Моя голова задела какой-то выступ, я вскрикнул, пригнулся и затанцевал, пытаясь убраться подальше от всего, что торчало из металла на уровне моего лица. Как только моя концентрация нарушилась, крысы снова бросились в атаку. Море облезлых спин кишело паразитами.

Я не осмеливался поднырнуть под выступ, не зная, что может быть за ним. Если я вдруг окажусь скрюченным в тупике, то не проживу и минуты. ''Закзакзак!'' – пистолет выжег воздух передо мной, лишил жизни еще двух крыс. Остальные не замедлились. На один ужасный миг я пригнулся, сбросил ранец, потом прыгнул, выбросив ноги в стороны, и завис в воздухе, упершись стопами и плечами в грязные стены.

Из массы выпрыгнула одна крыса и умудрилась прокусить край моего плаща. Она на миг повисла там и чуть было не уронила меня, но я конвульсивно дернулся, извернулся и смог попасть ей в брюхо. Мертвые челюсти расслабились, и она упала обратно. Еще одна крыса подскочила, метя в вытянутую руку с пистолетом, и я с усилием отдернул ее. Я вспотел: от тепла моего тела и лазерных выстрелов в этой адской пещерке поднялась температура. В нос била вонь крысиного дыхания и паленой шерсти. Синден Кэсс, последний фонарщик Перехламка, наживка для крыс в дыре, куда он по дурости залез не глядя.

Я закрыл глаза и попытался продышаться, но от зловония и неправильного положения тела легкие работали кое-как. ''Не кашлять.'' Я посмотрел на выступ, о который стукнулся несколькими мгновениями раньше. Похоже, это вентиляционная труба, для воздуха или дыма или еще чего. Насколько она прочная? И сколько еще я смогу так простоять? Минуту? Две? Может быть. Выбора нет.

Я сдвинул одну ногу, другую, уперся плечами и начал протискиваться наверх, работая руками и плечами. Скалобетон царапал кожу сквозь одежду. Глупость, все это глупость. Как она выдержит мой вес, если...

''Нет.'' Без паники. Я заскрипел зубами, вытянул руку и отстрелил башку двухфутовой крысе, которая поднялась на мой ранец, схватив передними лапами один из ремней. У нее был язык длиннее моего пальца и с присоской на конце.

Вот так. Кто тут всех выше? Я продвинулся дальше. Один локоть соскользнул, и я чуть не выронил фонарный шест. Грудь сводило, я хрипло втягивал воздух. Волосы прилипли к лицу. Подо мной раздавался визг – крысы дрались, пытаясь забраться на стены.

Не думать о них. Если бы они могли сюда забраться, то уже бы это сделали. Я наугад выстрелил вниз. Еще один взвизг. Вот он я, Синден Кэсс, Крысобой, бог, что восседает высоко над маленьким крысиным подульем и поражает смертью, кого пожелает. Бойтесь меня.

Я бормотал эту самоотупляющую чепуху, игнорируя жжение в мышцах, и двигался, двигался дальше. Уже почти на месте, только не сорваться, сделать рывок слишком рано, и окажешься внизу среди...

''Лязг.'' Я зацепил фонарным шестом плоский верх трубопровода и смог его отпустить. Свободная рука! Я извернулся, чтобы прижать обе ноги, правое плечо и правую сторону головы к стене, потом уперся левой ладонью в стену перед лицом и выгнулся дугой, лицом вниз. Под собой я не видел ничего, кроме зыбкой массы меха, пронизанной розовыми хвостами и белой костью. Я пристрелил еще одну крысу, чтобы поднять боевой дух, а потом, упираясь ногами, плечом и рукой, пополз вдоль стены, пока не оказался над трубопроводом.

Момент истины. Я опустил одну ногу, чтобы проверить опору, но тут у меня иссякли силы, я свалился и растянулся во всю длину на трубопроводе.

Он выдержал. Верх прогнулся, лязгнул и затрещал, но, черт возьми, ''выдержал.''

Крысы внизу бесились, кипели и корчились от гнева и ярости, прыгали с верха моего ранца и лязгали зубами в воздухе, бились друг о друга и о стены.

Металл трубопровода начал поддаваться.

Возле моей головы послышался пронзительный скрежет сгибающейся опоры, а потом вся труба деформировалась и начала сминаться. Крысы по-прежнему были внизу, вставали на задние лапы, крутились и хватали лапами воздух, а потом раздался иной звук, звук осознания. Я услышал топот крысиных лап внутри трубопровода, почувствовал вибрацию от когтей и хвостов, скребущих по металлу под моей щекой. Они поднимались сюда.

Думай. Надо мной был еще один трубопровод, но слишком высоко, чтобы дотянуться, и большая часть его висела в воздухе, ржавая и покосившаяся. Я смутно разглядел еще один, внизу за собой, но чтобы добраться до него, надо встать и перепрыгнуть на него, а времени на это (снизу снова донесся скрежет раздираемого металла) нет.

Я прижал горячий ствол пистолета к тыльной стороне ладони и прочистил мозги. Без паники. И схватился за фонарный шест в тот же миг, как трубопровод обрушился.

Я уперся концом шеста в пол внизу и согнулся над его верхним концом, как будто я был одним из повстанцев Быка Горга, насаженным на кол у ворот Тупика, как про это рассказывают. На миг я был уверен, что мне конец, настолько абсолютно уверен, что оставалась лишь чистая формальность быть сожранным заживо на полу. Потом шест превратил падение в неловкий пируэт, благодаря которому я грохнулся на нижний трубопровод. Я обнял его крепче, чем любую женщину в своей жизни, так что весь покрылся спереди ржаво-белой пылью, залез на его верх и залег там, тяжело дыша в полумраке. Тем временем первый трубопровод, на котором я лежал, наконец повалился на пол с таким грохотом, что заглушил вопли крыс.

Подо мной шуршали и трещали крысиные голоса. Я ощутил грудью успокаивающие очертания двухцветника, потом вытянул шею и посмотрел вниз. Фонарь все еще светил из слоя мусора на полу, куда упал, его наполовину скрывал изгиб чьего-то разбитого черепа, а время от времени полностью закрывала тяжелая тушка, пробегающая мимо.

Я сел на новом трубопроводе. Этот не поддавался, но верх у него был круглый, поэтому, чтобы поднять фонарный шест и достать патроны, приходилось двигаться медленно и осторожно. Я поморщился, подумав о своем бедном ранце с инструментами, который остался там, внизу. Сейчас крысы грызут и буравят его, наполняя заразными блохами и зловонным дерьмом. Но лучше его, чем меня.

Здесь есть путь наружу. Он должен быть, потому что Тэмм протащила тут кабель, и он выходит на дальнюю сторону. Я зажал шест между коленями и нашарил на поясе свежий магазин для двухцветника. Пустой я припрятал – а то, потеряв бдительность, я мог бы его забыть и уронить – и когда уже собирался перезарядиться, из темноты надо мной вывалилась крыса, тощая серая скотина с прямыми и тонкими, как иглы, зубами. Она на ширину пальца промазала мимо моего колена, скатилась по боку трубопровода и с сердитым визгом упала.

Глупо, глупо. Если они знали, как пролезть в ту трубу, то почему бы им и не знать путь в новую? Я ударил по шляпе, так что она слетела с головы и повисла на шнурке со спины. Не так-то часто увидишь в подулье широкополые шляпы. Капюшон или каска защитят от пыли и токсичных дождей и при этом не помешают тебе увидеть врага, нападающего сверху. Подулей – трехмерная территория. Широкие поля – это опасность, роскошь, реклама, заявление о своем тщеславии. Казалось бы, я должен это знать, не правда ли?

Еще две крысы приземлились на трубопровод. Я выпрямился, насколько осмеливался, и скинул одну фонарным шестом, но потом его конец заскрежетал о стену, и я чуть не свалился вперед. Я восстановил равновесие, но тем временем вторая крыса цапнула меня за ногу. Умная, не умная, но ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что ее зубы не в силах добраться до моих пальцев – я разве говорил, что Голиафы тут единственные в подкованных металлом сапогах? – и за это время я успел зарядить двухцветник и одним точным выстрелом вынести все, что было у нее между ушей и плеч.

Еще мгновение я размахивал руками, пытаясь прийти в равновесие, потом поймал его, пригнулся и вытащил лазер. Отдача двухцветника невелика, но достаточна, чтобы вызвать проблемы, когда сидишь на изогнутом металле, а мне их не надо. Следующая крыса приземлилась, зацарапала когтями по трубе, оскалилась и утратила морду от лазерного выстрела. То же случилось и со следующей, а та, что после нее, получила ногой. Когда подульевая крыса бросается снизу тебе на колено или поджилки, лучше пинать выше, чем ниже, чтобы быть готовым затоптать или прижать ногой эту тварь, если вдруг сразу ее не убьешь. А иначе она может схватить за стопу, а там и укусить за щиколотку.

Я скинул дергающееся тело с трубопровода и застрелил следующую крысу – облезлую, коричневую, с зачаточными глазами в плечах, которые слепо таращились на меня. Но следующая за ней, видимо, разбежалась перед прыжком, пролетела по дуге дальше и врезалась мне в грудь. На один жуткий миг она прильнула ко мне, царапаясь когтями и тыча мордой мне под подбородок, а потом я ее оторвал. Когда я попытался отшвырнуть ее, она извернулась и заграбастала полный рот моего рукава, и я почувствовал что-то мокрое на груди и ладони, где кожу укололи когти и иглы.

Извивающаяся тварь на конце руки заставила меня потерять равновесие, и на мгновение я зашатался в воздухе. Следующая крыса прилетела под тем же углом и врезалась мне в живот. Я настолько испугался мысли о том, что она вопьется в мои кишки, что засадил в нее с полдюжины выстрелов. Она скорчилась и упала, дымясь, и я тоже рухнул с трубопровода и приземлился на спину. Я пытался затормозить падение, раскинув руки, но они только задели стены, не зацепившись.

Болезненно-серая тварь на конце руки рычала и грызла рукав, пытаясь высвободить зубы из ткани. Остальные бросили ранец с инструментами и ринулись на меня, последние несколько спрыгнули со стены и вскочили на ноги, не сводя глаз с моей глотки. Я заорал, попытался встать и стал бешено палить из пистолета, удерживая их лишь благодаря сплошному огню. Мусор на полу перед их мордами начал тлеть и загораться от выстрелов. Крыса на руке выла и царапалась, пока мне не удалось собрать мозги в кучу и я сообразил ткнуть пистолетом ей сбоку в челюсть и разнести башку.

Пламя лизало мусор передо мной. Не такое-то большое, но дыма и света достаточно, чтобы купить мне чуть времени. Я не вставал и продолжал ползти назад. Интересно, что за грязь и паразиты сейчас попадают в мои рассеченные руки. Но это вопрос на потом. Если я умру завтра больным, я не умру сегодня съеденным. Я рискнул оглянуться и...

…и увидел, что позади тоже виден дым. Дым и свет. Мерцающий свет исходил из трещины в скалобетоне. Я услышал голос. Я точно его слышал.

– Эй там! Я выхожу! Фонарщик, я фонарщик!

Мне было плевать, как звучит мой голос. Я был ранен, меня преследовали, а боезапас заканчивался: на задней части лазерного пистолета мигал янтарный сигнал. Извиваясь, я продирался сквозь узкий ход, чуть не задушил себя перевязью двухцветника, но выкрутился из нее и продолжил ползти. Хоть зубами ее разгрызть, только бы высвободиться отсюда.

Я оказался лежащим на спине на голом металле, зажмурил глаза, глотая воздух. Между вдохами я выговорил:

– Поверьте, люди, я так рад...

Потом чьи-то руки рывком подняли меня. Они обращались со мной без нежностей. Они были большие, мощные, костистые, и они схватили меня за волосы и откинули голову назад.

Первое лицо, которое я увидел, открыв глаза, было вялым и обвисшим. Глаза – две мокрые красные дыры, окаймленные коростой. Верхняя губа была завернута наверх и атрофирована, под ней виднелись зеленые беззубые десны.

– Есть снаряга! – сказало оно. Деформированный рот делал речь гнусавой. Озираясь в отчаянии по сторонам, я увидел другие лица, которые эхом повторяли эти слова. Святый ссаный красный Искупитель, что это были за лица.

Серая плоть, желтая плоть, белая как воск плоть. Глубоко посаженные глаза, отвратительные блестящие скопления глаз, полное отсутствие глаз или глаза, пульсирующие под пронизанной венами кожей. Атрофированные черты, язвы как кратеры, рты как раны, рты как присоски, рты как звериные пасти, недостающие зубы, бивнеподобные зубы, рога, хоботы, горловые мешки. Гигантская рука, которая держала меня за грудки, топорщилась темно-зелеными чешуями.

– Есть снаряга, – задумчиво проговорило обвисшее лицо, а потом расплылось в ухмылке. – Есть снаряга, есть ''мясо!''

Оно начало орать, и вся его резиновая морда задергалась, а короста вокруг глаз потрескалась и засочилась гноем.

– Есть снаряга, есть мясо! Есть снаряга, есть мясо!

Меня нашли падалюги.

 

===='''5: ЕСТЬ СНАРЯГА, ЕСТЬ МЯСО'''====

Есть снаряга, есть мясо. Можете даже не гадать, какая фраза пугала меня больше.

Они связали мне запястья и обмотали голову чем-то влажным. Шкура или кишка, судя по тому, что эта штука наполняла мои легкие зловонием всякий раз, как я вдыхал. Я пытался двигать лицом так, чтобы обмотка сползла и я мог бы что-то увидеть. Да, я мог бы, если бы у меня получилось. Не знаю, который из грязных падалюг занимался моей головой, но он слишком туго завязал глаза, и единственным способом проделать щель выше рта было бы потыкать в обмотку языком. Лизнуть эту наполовину выделанную дрянь было поганой мыслью, но еще поганей был невероятной силы приступ тошноты, который эта мысль вызвала. У меня даже начались рвотные позывы, я извивался и хватал ртом воздух сквозь обмотку, но потом стиснул зубы и взял себя в руки.

Без понятия, где мы находились. Они крепко стукнули меня, когда связали, и я не знаю, сколько времени понадобилось, чтобы я смог уцепиться за один из проплываюших мимо островков сознания и прийти в себя. Меня набросили на спину тому здоровому засранцу, который схватил меня, когда я выбрался из крысиной норы – набросили как плащ, так что мои связанные запястья свисали перед его шеей.

Высвободиться? Ха. Я попытался согнуть ногу и проверить, чувствуется ли еще нож в сапоге, но у меня не вышло найти подходящую позицию. Я оказался достаточно храбр или глуп – и еще слишком смутно понимал происходящее, чтобы сказать, то или другое тут сработало – чтобы попытаться согнуться пополам и врезать чешуйнику коленом в спину. Может, почки ему отбить или еще чего. Пару раз мне даже удалось, но колено лишь упиралось в пластины и гребни на его шкуре.

Мы остановились. Я повис на онемевших руках, а он что-то прохрюкал. В ответ послышалась еще пара рыков на этом лающем падалюжном наречии. Потом мой скакун откинулся назад и врезался мной в острые грани двутавровой балки. Я завопил, и он приплющил меня еще раз. В грудь и живот впились зубчатые чешуи, а в спину – неровная сталь балки. Каждый мой крик сопровождался довольным воем и гоготом со всех сторон, пока их не перекрыл другой голос, более резкий и грубый. Он рявкнул и заставил их всех снова двинуться в путь. После этого я шевелился как можно более незаметно и пытался принять позу, в которой не выворачивались бы руки. Может быть, если он перестанет чувствовать мои движения, то подумает, что я снова вырубился. Это было единственное, что отдаленно могло сойти для меня за преимущество.

Чешуйники. Так их называют, этих больших мутантов, которые порой бродят с толпами падалюг. Глубоко на дне улья, в адских слоях отходов, где все настолько густо отравлено, что ничего чистого не выживет, вот там они и сидят сами по себе, пока падалюги не выманят их, чтобы драться. Йонни рассказывал, как в молодости охотился на них близ Потерянной Надежды. Говорил, что чешуйники нашли какое-то свое равновесие с токсинами, которые искажают тебя, а потом добираются до твоих детей, а потом ты уже внуков своих не узнаешь. Чешуйники стали другими существами, живущими внизу, в химических отстойниках и полной тьме. Я содрогнулся от этой мысли. Никогда мне не хотелось углубляться ниже Перехламка.

Мы снова остановились, и меня грубо сбросили в пыль. Лежа, я попытался перевести дух. Хотелось бы мне сказать, что я уже размышлял, как высвободить руки или встать на ноги и, по крайней мере, умереть, сопротивляясь. Вместо этого мои мысли бегали во всех направлениях, как крысы в той двойной стене, где, возможно, меня ждала бы лучшая смерть. Крысы не свежуют и жарят своих жертв заживо ради развлечения.

Я уныло спросил себя, почему еще не чувствую запах костра или острие ножа. Они ж, наверное, голодны. Мне вспомнилась рука, которую я видел на дороге Тарво. Они уже были настолько голодны, что съели по меньшей мере одного из своих. А им ведь наверняка не хватило одного костлявого падалюги. Но пока ни один меня даже не куснул. Может быть, я – чья-то личная собственность, слишком ценная, чтобы причинять вред. Пока что.

Я лежал в темноте, обмотанный дрянью, еще, наверное, где-то час, прежде чем обнаружить, что я был прав. Более-менее.

– Эта.

Я вдыхал пыльно-затхлый запах чешуйника, потому что тот обхватил меня руками, как отец, обнимающий закатившего истерику ребенка. С меня сняли обмотки, и вдоха полной грудью хватило, чтобы начала кружиться голова.

– Эта.

Я-то думал, что тварь с коростами вокруг глаз, что была возле крысиной норы, – их босс, но нет. Когда существо, стоявшее передо мной, пришло сюда, падалюги взволнованно притихли. Каждый раз, когда оно говорило, по толпе проходил негромкий шум – они бормотали, повторяя его слова.

Мы были в помещении, не похожем ни на одно из мест, которые я помнил по обходам вокруг Перехламка. Скошенные внутрь стены упирались в крышу из сварного металла на высоте чуть ниже человеческого роста. Подбородок чешуйника упирался мне в макушку, потому что ему пришлось согнуться, чтобы уместить здесь свое огромное тело. Света почти не было, и я скорее слышал падалюг у стен, чем видел их.

Босса освещала бледная пелена из полосок светящегося гриба, которая свисала, покачиваясь, с оружия, лежащего на его плече. Тяжелый фитильный дробовик, такой, какими пользуются падалюги, крысокожие и бродяги-грабители. В другой руке он держал двухцветник, помятый и обшарпанный, с порванной перевязью.

– Эта эта-эта?

Может быть, это было единственное нормальное слово, которое он знал, или, может, шрамы, которые крест-накрест рассекали его губы в лоскуты, не давали произнести что-то другое.

– Ты-эта. Иметь-эта, – он многозначительно замолчал, а потом добавил: – ''Моя''-эта!

Как по сигналу, падалюги подняли гам – стали выть, топать и колотить оружием по скалобетонному полу. Это был не пир, а злорадное торжество. Босс потряс в мою сторону двухцветником и захихикал, потом уронил его (с грохотом, от которого меня пробрала жалость к своему несчастному оружию) и стал скакать вверх-вниз. По такому случаю он разоделся в потрепанный плащ из паучьей шкуры с краем, расшитым зубами, фалангами пальцев и позвонками. Некоторые из них выглядели человеческими.

Громыхая украшениями, он проплясал между падалюгами и вернулся, волоча за собой что-то в пыли. Это что-то блестело и лязгало, а потом с размаху ткнулось мне в подбородок.

– Мой фонарный шест. – громко сказал я. – ''Моe.'' Положи, если жизнь дорога.

Храбро или глупо? Зависит от того, насколько он меня понял. Тон он вроде бы уловил, потому что наклонился вперед и ухмыльнулся мне в лицо. Носа у него не было, его полностью сгноила воспаленная красная язва, поднимавшаяся до самых волос, и навстречу мне торчал лишь влажный кусок хряща. Босс вывалил язык – в нем красовалась сквозная дыра, проеденная заразой – а потом отошел за чем-то еще. Мои глаза приспосабливались к темноте, и я смог разглядеть, что под плащом у него как попало пересекалось множество ремней и перевязей, увешанных шкурами и скальпами.

Он выволок из мглы еще один трофей. Мой ранец для инструмнетов. Разодранный крысиными зубами и покрытый пятнами от их же фекалий, которые замарали руки босса, когда он стал в нем рыться.

– Эта-эта!

– Это электро-говорун. Он говорит, сколько энергии течет по кабелю. Тебе ж это не нужно, ты просто хватайся за металл и жарься себе на здоровье, как насчет такого, а?

– Я-эта-моя-эта-эта!

– А это защитная пенка. Покупать новую из верхнего улья – дорого, но ее можно насобирать со старых запчастей, если знать, как.

Это безумие. Вы только послушайте! Болтать с боссом падалюг про тонкие детали снаряжения фонарщика! Что бы Йонни про это сказал?

– Эта. Ты-эта.

Последовала вереница отрывистых слогов, которые я не понял. Его тон стал хитрее.

– Моя лампа накаливания. Хорошая была. Купил у гильдейца.

Я стоял в очереди на пристани Причала Ловцов, когда по озеру слякоти приплыла лодка. Его золотой гильдейский медальон сиял в свете фонарей. Я никогда ничего подобного не видел.

– Удачи с ней. Она испорчена. Испорчена хуже твоей хари, а харя у тебя мерзкая, так ведь, уродливая ты гнилая крыса?

Снова непонятные слова. Босс повернулся к остальным, поднял лампу, а потом тявкнул и нажал на рычажок большим пальцем. Разумеется, ничего не произошло, она ведь сломалась в крысиной норе. Босс завизжал и отбросил ее, швырнул со всей дури, и падалюги нервно зашумели. Меня передернуло, когда она с хрустом упала. Это была хорошая лампа. Босс, видимо, хотел продемонстрировать, что он знает, как ее включать, и впечатливать своих бойцов. Что ж, если последним, что сделала моя маленькая лампа в своей жизни, было унижение падалюги, то, думаю, она погибла за правое дело.

Неудача с лампой выбила его из колеи. Он затопал плоскими ступнями и грохнул прикладом дробовика о пол, а потом треснул им по харе какому-то падалюге, которого я едва мог различить в темноте. Остальные захихикали. Потом он, шаркая ногами, вернулся и долго таращился на меня, пока я не решил, что, видимо, представлению настал конец. Пора кушать. Пока-пока, подулей. Но на самом деле он готовился к грандиозному финалу. Босс поднял свой последний трофей и встряхнул его с такой силой, что поднялись облака пыли. Моя большая широкополая шляпа.

Это разрушило неуместно веселое настроение, и я вдруг впал в ярость. Я любил эту шляпу. Она была моей фирменной фишкой. Да, это символ тщеславия. Да и черт с ним, я любил ею выпендриваться. Моя шляпа!

Босс сразу понял, что победил. Он снова начал приплясывать, пронес шляпу по кругу и снова передо мной, а потом с силой насадил ее на свою облупившуюся голову с жидкими волосенками.

– Эта-эта-эта-йип-йарк-есть-иметь-я-мне-скрат-мне-эта!

Падалюги заухали и завопили ему в ответ. Тут и я обнаружил, что еще способен орать.

– А ну сними, гниль вороватая! Положь живо, лапы свои убери, ты, гнойнокожий...

Я замолчал. Не потому, что они все смотрели на меня, хотя так и было. А потому, что в Перехламке бытовало популярное ругательство «гнойнокожий падалюга», и я вдруг задумался, какой смысл его так обзывать? И от этого опять возникло это абсурдное веселье, желание смеяться в лицо смерти, и так я и сделал – задергался в объятьях чешуйника от мощных конвульсий хохота, который даже напугал меня. Но я не мог прекратить смеяться, хотя босс начал хлестать, а потом и бить кулаком меня по лицу, снова и снова.

Я ждал, когда он перережет мне глотку – разве не это должно произойти? Сначала он показал мне вещи, которые забрал, а сейчас вскроет меня и сунет в котел. Ну что ж, есть и худшие способы умереть, чем от ножа и со смехом.

Остановило меня то, что чешуйник внезапно уронил меня набок. Я ударился макушкой о покатую стену и рухнул лицом в лежалый ил на полу, слишком удивленный, чтобы попытаться за что-то схватиться. Я уж думал, что сейчас меня начнут пинать – так произошло бы с любым падалюгой, которого швырнули наземь среди толпы перехламщиков – но дело было вовсе не во мне.

За спиной босса появилась пара новых падалюг. Я с трудом различал их силуэты в едва теплящемся свечении грибов на дробовике босса. Они стояли, опустив головы, как бойцовые крысы, признающие статус альфа-самца, и что-то бормотали на своей бессвязице. Их голоса умоляли, предупреждали, призывали.

Склипп. Фитезз-склип. На наречии скверноземелья это означало чистую воду – одно из нескольких слов на нем, которые я знал. Каким-то образом падалюги нашли чистую воду.

Мы отправились в путь. Да, «мы». Меня прихватили с собой – снова закинули на плечи чешуйнику, так что моя спина пропахала потолок, когда он вывалился из помещения. Падалюги возбужденно болтали. Они шли с оружием в руках и с кусками несвежего мяса и съедобных грибов, заткнутыми за пояса и в штаны. Это был просто привал, а не гнездилище или лагерь. Они были настоящими кочевниками. Ничего не оставили за собой, включая и меня.

Я раздумывал, хорошо это или плохо, когда меня опять швырнули на пол и вышибли весь дух. Скорчившись, я хватал ртом воздух. Чешуйник наклонился надо мной, опустив вытянутую морду к моему лицу. Уж не собирается ли он вгрызться мне в глотку и съесть все самому, когда остальные ушли вперед.

Не угадал. Снова настало время для обмоток – на этот раз только вокруг рта, да еще одной кишкой он связал мне лодыжки. Я решил потратить остатки бравады, чтобы обругать чешуйника, но сквозь кляп удалось только выдавить придушенное «хххммхх». Лежа на его плече, я яростно фыркал, пытаясь втянуть как можно больше воздуха через ноздри, а чешуйник тем временем перешел на тяжелый бег.

Мне дали отсрочку, и теперь у меня голова горела от мыслей о том, как бы ее использовать. Я начал отчаянно пересчитывать дверные проемы, которые мы миновали – призрачные пятна более густой черноты – но потом мы оказались в такой кромешной тьме, что глаза уже ничего не разбирали, и тогда я стал считать длинные, широкие шаги чешуйника. Кажется, дошел где-то до пятидесяти восьми, когда снова начало светать, и мы стали подниматься.

Мы двигались вверх по тому, что народ из Перехламка называет шаркуном. Кусок подулья, обычно больше в высоту, чем в ширину, а в нем – коварная мешанина из шатких обломков, упавших балок, обрушенных стен и полов и пучков светящихся грибов. Местами в том или ином направлении торчит то нетронутая стена, то опора или мостки. Большую часть этого шаркуна занимал отвесный склон из потрескавшегося скалобетона, весь изрытый вмятинами, за которые можно было цепляться руками, и чешуйник быстро взбирался по нему вверх. По мере того, как мы поднимались, свет – мягкое свечение грибка – становился ярче. Грибы означают влагу, и я вертел головой, пытаясь разглядеть воду или услышать ее звук. Ничего не показывалось, и когда мы наконец миновали грибок, он выглядел иссохшим от жажды, и его ярко-оранжевые гребни были покрыты мертвыми коричневыми пятнами.

Ближе к верху шаркуна (насколько высоко, не знаю, но значительно позже того, как я закрыл глаза, чтобы не смотреть вниз) мы выбрались со склона на обрубок древнего крытого моста. На миг в моей голове появились мысли о том, чтобы начать пинаться и извиваться, выбить чешуйника из равновесия, тогда мы оба свалимся обратно вниз, и я прихвачу его с собой. Но прежде чем я успел набраться духу, мы уже оказались на твердом полу и помчались вверх по наклонному коридору. Наверное, это бы все равно того не стоило. Я вспомнил рассказы Йонни о том, как чешуйники могут отращивать себе новое мясо, как однажды чешуйник, которого он точно подстрелил, попался навстречу его следующей охотничьей партии без единого следа от пулевого отверстия. Какой смысл жертвовать собой, если он может просто срастись заново, не правда ли?

Я все еще бормотал отмазки, пока мы крались вперед по тускло освещенному коридору с низким потолком. Рядом с нами тянулись ряды вертикальных металлических балок, а проходы между ними заросли гигантскими грибами, желтыми, как старые ногти. Они переплетались тонкими блестящими ножками. Мы двигались по грибным полянам во внезапно наступившей тревожной тишине: падалюги перестали трепаться, и самым громким звуком, который я слышал, было мое дыхание.

Чешуйник упал на четвереньки и сбросил меня. Я перекатился, пытаясь разглядеть, что происходит, и оказался лицом к лицу с девушкой, которая лежала, вытянувшись во весь рост, на земле рядом со мной. Ее лицо было повернуто ко мне, и глаза смотрели прямо на меня.

Она была довольно молода. А если у жительницы подулья, который быстро изнашивает людей, по лицу видно молодость, то ей не больше шестнадцати. Светло-карие глаза были широко открыты, а сложно заплетенные косы с бусинами, выдающие бандитку дома Эшер, покрыты грязью от того, что ее волокли ногами вперед по земле. Нос кривой из-за, по меньшей мере, двух старых переломов, сбоку по шее и плечу тянулись шрамы от кнуточервя. Рот был открыт, но отсутствовал только один зуб. Внизу спереди. Она была облачена в типичную для банд собранную по кускам броню – куски кольчуги и отдельные керамитовые пластины, приделанные поверх куртки и щтанов. Кобуры и ножны для меча были пусты.

Она была довольно-таки мертва, и ее глаза были пусты и слепы. Я увидел у нее рану за ухом, куда попала дубинка, и красную лужу под боком, откуда торчал обломанный нож падалюги. Суетливые клещи уже начали собираться вокруг лужи, чтобы питаться кровью. На миг печаль и тошнота заглушили мой собственный страх. Я подумал, что у нее не было шансов. Наверное, разведчики падалюг наткнулись на нее, когда она пыталась прокрасться через этот лес, и...

Лес.

Мои глаза широко раскрылись, я перекатился на спину, чтобы еще раз оглядеться, и меня осенило: мы снова оказались в месте, которое было мне знакомо. Я и раньше видел эти грибные рощи. Впереди – дорога на Сияющие Обвалы. Это дальше тех мест, где я обычно бродил, но какая разница? Сердце заколотилось. Мы снова на моей территории.

Словно по сигналу, послышался крик – женский голос, сильный, ясный и пронизанный тревогой.

– Назад! Носильщики, сомкнуться, охранники – на внешний край. Остальные внутрь! Живо!

Теперь я понял, откуда падалюги собрались получить воду. Я понял, у кого они ее хотят забрать. И, похоже, черта с два мне удастся в это вмешаться.

Я начал вертеться, пытаясь подвести колени под свое тело. Я понятия не имел, что собираюсь делать, но не лежать же тут и слушать, как их вырезают. Даже в подулье, даже в скверных местах между поселениями, хорошие люди ведут себя по-хорошему. А мне уже давно пора начать вести себя, как хороший человек.

Я пытался ползти по ржавому полу. Мой маленький приступ морального вдохновения не помог понять, что именно надо делать. Все, о чем я думал – это подобраться поближе к каравану, а не оставаться позади и слушать звуки убийства.

Чешуйник лежал, как ящерица, под скоплением грибов. Он резко повернул ко мне голову и зарычал. Смысл был ясен: лежи спокойно и не шуми. К черту выполнять приказы этакой твари. Извиваясь, я продвинулся вперед еще на полдлины тела, и тогда чешуйник подполз ко мне, преодолев все расстояние быстрыми, ужасающе нечеловеческими боковыми движениями рук и стоп. Во второй раз он уставился мне в лицо, а потом оттянул губы, оскалив заточенные серые зубы. Я перестал двигаться и посмотрел в его желтые глаза, и он по-змеиному уполз назад, фыркая от досады.

Спереди доносился шорох – падалюги начали двигаться вперед между ножками грибов. В любую минуту они разойдутся в стороны, чтобы зайти с флангов и окружить караван на дороге. Возможно, те уже заметили пропажу девушки, но еще не знали о засаде.

Снова случилось как в крысиной норе: в тот же миг, как появился план, я бросился в него с головой, прежде чем успел испугаться до потери созания. Я съежился, как будто погрузившись в отчаяние, а потом со всей силы пнул сапогами в голову чешуйника. Раздался лязг костных чешуй о балку, а потом шелест и хлопки сверху – самые спелые грибы полопались от движения.

Я все поставил на то, что мне удастся довести чешуйника, и не прогадал. Он уже не мог сдерживаться – взревел, как я и надеялся, и прыгнул на меня. В долю секунды я ясно увидел, как два ближайших падалюги оглянулись и вытаращились на внезапную драку в тылу, а потом все пропало среди пыли и рыка. Чешуйник схватил меня за грудки, без усилий поднял в воздух и снова швырнул наземь, а потом поменял тактику: загреб пригоршню волос и двинул меня затылком об землю. И еще раз. К третьему разу мое поле зрения покрылось пульсирующим темным туманом.

В смутной дали, сквозь рев в ушах, я слышал крики, взвизги падалюг и боевые кличи людей – женщин – которые заглушило звуками огня и короткой чередой взрывов от нескольких гранат. Взвизги перешли в вой, в ответ раздался нестройный залп фитильных ружей, потом быстрая очередь автоматического огня. Я узнал его. Ублюдок босс стрелял по охранницам каравана из моего двухцветника.

Внезапно я осознал, что четко слышу все это, потому что чешуйник уже не ревет и не скалится на меня. Я перекатился и огляделся. Он сидел, согнувшись, и наблюдал за боем издали, сквозь небольшую купину грибных ножек, похожих на веревки. Я не видел его голову и плечи, но, пока я смотрел, он протянул руку и дернул какой-то шнур на поясе. Сверток из обычной ткани, висящий на его талии, упал к ногам, и из него высыпалась стопка кусков металла, которые были нанизаны на шнур сквозь дырки в центре. Это были толстые круги из металлического покрытия для полов, шире тарелок, с которых едят жаркое на Греймплаце, и их края специально оставили в неровных зазубринах. Думаю, я бы с трудом поднял такой диск одной рукой.

Все внимание чешуйника было сконцентрировано на том, что происходило впереди. Он думал, что я без сознания, или просто связанный пленник за спиной не беспокоил его настолько сильно, как вспышки огня и вопли перед ним. Он и не подозревал, что последний метательный диск, который упал с его пояса, удачно отлетел от остальных и подкатился близко ко мне.

Я посмотрел на диск, на чешуйника. Думать, что я это переживу – безумие. Очень скоро он услышит мои движения и вернется, чтобы закончить начатое. Ну а что, почему бы и нет. Я протянул связанные запястья и начал тереть веревку о торчащую зазубрину диска.

Впереди раздался урчащий вздох огнемета и вспыхнуло оранжевое зарево. Чешуйник наполовину поднялся и взмахнул рукой куда быстрее, чем ему, казалось бы, полагалось по размеру. Диск в его пальцах исчез, мелькнув навстречу пронизанному огнем полумраку, я услышал удар и короткий крик. Вопли падалюг перешли в смех, послышались новые ружейные выстрелы. Перестрелка усиливалась.

Сфокусируйся, Кэсс! Я пригнул голову и яростно продолжил работу. Разделилось одно волокно, другое. У меня едва не перехватило дыхание, когда чешуйник потянулся назад, но, немного пошарив в пыли, он нащупал следующий диск и подобрал его, не оглянувшись. К тому времени, как он снова встал и швырнул его в гущу схватки (полет диска можно было отслеживать по падающим грибам, которым он подрубил ножки), я перепиливал последнюю нить. Потом я сел и попытался поднять диск. У меня бы не вышло его метнуть, если б даже я стоял и был полон сил, но когда он наконец повернется и увидит меня, любая тяжелая штука в руках пойдет мне на пользу.

Он осторожно протянул руку за спину, нашел наощупь третий диск и поднял его.

Больше отсрочек казни не предвиделось: я держал в руках его последний снаряд. Я сел и поставил острый край между лодыжек. Чешуйник мне удружил, когда торопился убраться с того привала: кишка, обмотанная вокруг моих ног, была намотана хоть и туго, да редко, и прорезать ее оказалось легко. Я встал, и она размоталась.

Задним умом я по-прежнему четко понимал, что мне конец, но каждый ход, который я делал, открывал мне возможность менее неприятной смерти. Почему бы и не продолжить. Я глубоко вдохнул – один раз, не больше – потянулся и размял мышцы, чтобы не свалиться от тяжести, а потом сделал два, три, четыре неровных шага к чешуйчатой спине, держа диск обеими руками. Он был такой массивный, что мои руки задрожали, когда я поднял его над головой. Вся его окружность была острой, и я почувствовал, что по моим пальцам течет кровь.

Не будь дураком и не выпендривайся. Ты не Бракар Мститель, Донна Уланти или даже Кэл мать его Джерико. Всего одна попытка, а потом все так или иначе закончится, так что постарайся.

Чешуйник, похоже, что-то почуял, потому что он сгорбился и начал поворачивать голову. Слишком поздно. Между плечами и шеей в чешуе был шов, складка кожи, и я обрушил туда край диска, словно лезвие гильотины. Я использовал всю силу, что оставалась в мышцах, и упал на колени, вложив в удар всю массу своего тела.

Он застыл, содрогнулся, выронил диск из руки и попытался дотянуться до моего диска, который торчал позади головы, как высокий воротник. Я отполз назад, не отводя от него взгляда, а он попытался встать, но рухнул в сидячее положение лицом ко мне.

Рядом с другой рукой мутанта лежало оружие – кирка с толстой рукоятью и навершием с мое предплечье. Он зашарил, пытаясь нащупать ее, но я добрался до нее первым. Поднять ее я смог только двумя руками, и пришлось изогнуться всем телом, чтобы размахнуться как следует. В это время он умудрился меня пнуть в бедро, так что оно онемело, а я потерял равновесие. Но я отступил на шаг, снова повернулся, размахнулся и прикончил его, приложив киркой в морду. На этот раз мне удалось остаться на ногах. Жаль, во рту было слишком сухо, чтобы плюнуть на труп.

Я стиснул кирку в руках и поковылял вперед, во тьму, пронизанную вспышками огня.

 

===='''6: ПОЕЗДКА С ПРОКЛЯТЬЕМ'''====

Я двигался зигзагами между колоннами, в голове шумело от адреналина. Ноги то и дело натыкались на обломки, и когда я пытался размахнуться киркой, выбивая искры из балок поблизости, то спотыкался и терял равновесие. Каждый удар отдавался дрожью сначала в руки, а потом по всему телу. Мои воспоминания об этом бессвязны, и мысли, наверное, тоже не особо имели смысл. Помню только, что я искал падалюг, чтобы их убить. И недостатка в них не было.

Первый сидел, наклонившись, спиной ко мне и что-то бормотал, забивая дуло фитильного ружья. Я промахнулся киркой мимо него, и он повернулся с вытаращенными глазами, но обратным взмахом я попал ему в ухо, и он беззвучно рухнул. Проигнорировав ружье, я завернул направо. У следующего падалюги на шее висела перевязь из пластикового листа, а в ней, как младенец в люльке, лежала куча неровных, буро-черных комьев величиной с кулак. Они выглядели как камни, но я-то знал, что это такое. Я дождался, пока он не отвел руку назад, чтобы бросить один ком в караван, потом шагнул вперед и обрушил на него кирку. Целился в плечевой сустав, но она отскочила от черепа, что тоже неплохо. Он повалился на колени, не успев швырнуть токс-бомбу, потом от пинка упал мордой вниз, и я разнес ему затылок.

У метателя гранат неподалеку был приятель, который увидел, что случилось, завизжал и помчался на меня. Вот тебе и преимущество неожиданности. Времени поднять кирку еще раз не было, поэтому я пригнулся, уходя от трубы, которой он размахивал, толкнул его плечом в грудь, и мы оба упали кучей.

Он завыл и начал кусаться, и едва не скинул меня, когда выработанные в драках рефлексы заставили меня потянуться к сапогу за ножом, которого там не было. Я ударил врага коленом в живот, это его отвлекло, и мне удалось завладеть трубой и с силой надавить ею на горло падалюги. Он пытался высвободиться, но давление его немного утихомирило, так что я смог встать, поднять трубу и прикончить его тремя быстрыми ударами по голове.

Я уже почти вышел в зону видимости дороги, так что на минуту привалился спиной к колонне, пытаясь разглядеть, что там творится.

Это было хорошее место для засады – грибной лес тянулся из теней, откуда мы пришли, до самой дороги. Единственным преимуществом каравана было то, что падалюгам пришлось лезть вверх по склону, чтобы выйти на дорогу. Они не могли продвинуться ни вперед, ни назад, зажатые под обстрелом из ружей и токс-бомб, и охранницы, заняв позиции вокруг самоходных повозок, дрались как дьяволы, чтобы сохранить это последнее преимущество.

Первая волна падалюг, бросившихся к дороге, видимо, захлебнулась под огнеметом и гранатами, судя по четырем трупам, которые валялись в изрытой и обожженной грязи на склоне. Но женщина с баками топлива на спине тоже была мертва – она лежала, привалившись к одной из повозок, с торчащим из груди зазубренным диском чешуйника. Сейчас на обочине шла напряженная рукопашная, падалюги напирали, а трое напуганных молодых девиц и кучка стенающих вьючных рабов размахивала дубинками и топорами, пытаясь их удержать. Со стороны каравана и из глубины грибной рощи раздавались треск и вспышки – обе стороны пытались поддержать своих на передовой.

Я понял, что падалюги орали «тогз! тогз!» и громко рассмеялся: они ждали, когда моя жертва швырнет во врагов токс-бомбу. Одна действительно вылетела откуда-то из-за меня, но промазала мимо повозки и улетела далеко. Охранники были хорошо натасканы: двое сразу побежали к разбитой бомбе с пластиковым листом, чтобы накрыть и не дать разойтись облаку слепящих, обжигающих кожу химикатов.

Перехватив трубу, как посох, как мой бедный утраченный фонарный шест, я пошел искать второго бомбиста. Почему бы и нет? Я ведь на волне. Четверо подряд, я неуязвим. Я в ударе. Отшвырнув в сторону куст грибов, я оказался под дождем из густой черной споровой пыли, и это спасло меня, потому что по ту сторону куста оказался босс падалюг в своем дурацком плаще и моей погрызеной шляпе и разрядил в меня двухцветник. Очередь навскидку прошла совсем рядом, когда я кинулся в сторону и наткнулся плечом на балку, так что аж рука онемела. Труба вывалилась из пальцев, а следующая очередь двухцветника окатила меня кусочками грибной мякоти. Потом магазин опустел, босс заорал и с лязгом швырнул оружие наземь.

И так ему пришел конец, хотя и не из-за меня.

Охранницы каравана знали свое дело. Из хорошей засады вперед не выберешься, потому что она устроена специально против этого. И назад тоже не выйдешь, потому что враги так и рассчитывали и подготовили тебе ловушку на этот случай. Поэтому надо воспользоваться самым слабым местом засады: пробить себе дорогу вбок. И когда падалюги вроде как начали стрелять друг в друга, охранницы воспользовались шансом.

Босс перешагнул через останки грибного куста и навис надо мной, когда позади него взорвалась граната и исперчила его осколками, которые он, кажется, не особо-то и заметил. Обеими руками он занес копье, сделанное из моих ножа и фонарного шеста, и обрушил вниз. Мне удалось отбить его в сторону, так что острие оцарапало мне ухо и глубоко воткнулось в землю рядом с моей головой. Потом снова послышался голос той женщины, заглушая звуки огня и жужжание цепных мечей.

– К оружию! Бейте их, трусливые дармоеды! К оружию и сражайтесь за свою жизнь! Любому, кто убьет падалюгу – награда, как вернемся в Обвалы!

Это было Проклятье, эшерская банда из Сияющих Обвалов. На лучшее и рассчитывать не приходилось.

Все еще лежа на земле, я зацепил одной ногой стопу босса, а второй ударил вперед, прямо ему в колено. Оно хрустнуло и прогнулось назад. Босс выпучил глаза и завопил так искренне, что на середине крика сорвал голос. Он привалился к балке, о которую я стукнулся, и ткнул копьем, метя мне в пах. Я сжался, чтобы защититься, и попытался откатиться в сторону.

Тут воздух между нами прошил лазерный луч, и он стал испуганно озираться по сторонам. Еще один лазерный луч и очередь из автопистолета одновременно врезались в падалюгу позади него, так что тот закружился на месте, выронив из рук зазубренные ножи. Босс взвизгнул и попытался перебраться за балку, в укрытие, опираясь на копье как на костыль.

Мне это не понравилось. Я пнул шест. Выбить его совсем не удалось, но от этого вес босса пришелся на сломанное колено, и он завопил. Этого было достаточно, чтобы женщины нацелились на него. В следующую секунду выстрел из обреза швырнул его вперед, и он рухнул у моих ног. Я подтянулся к балке, привалился к ней и просто смотрел долгую пару минут.

У падалюг есть свои трюки, лазутчики и чешуйники, боевые мутанты и полуручные чумные зомби, знаменитые токс-бомбы, которые они изготавливают, наливая самые мерзкие яды, какие им удается вынюхать в подулье, в маленькие, легко бьющиеся оболочки. Но когда дело доходит до боя, им не обойтись без карт в рукаве. Тьма, неожиданность, численность. А вот теперь они потеряли преимущество, и бандитки Проклятья, лучше вооруженные, более храбрые и работающие в команде, принялись их разделывать. Прорубаясь сквозь темноту, показалась широкоплечая женщина с визжащим цепным мечом и ручным огнеметом, свет которого отражался от колец и заклепок в ее ушах и лице. Остальные бойцы Проклятья образовали широкий клин позади нее, вопили и стреляли. Завывающие падалюги падали, удирали или бросались в самоубийственные атаки, но падали под мечом пирсингованной женщины. Я выковылял наружу, чтобы посмотреть на них, и увидел, как они прошли сквозь четверых врагов и даже не сбились с шага, с профессиональной легкостью отбивая неуклюжие удары.

Потом появились двое стрелков Проклятья, которые шли медленнее, с длинными стволами, прижатыми прикладами к плечу, в компании трех вьючных рабов, которые прикрыли бы их собой от внезапной контратаки. Они отстреливали по одному падалюг, которые выбегали из сумрака, чтобы атаковать их сестер с флангов. Теперь они были достаточно близко, чтобы я мог увидеть раскраску банды на их лицах, жилистые мышцы на руках и плечах, пятна, оставленные споровой сыпью на носах и шеях.

Я сбежал от крыс, встретился лицом к лицу с падалюгами, так что, разумеется, именно долбаные люди чуть было не положили мне конец. Если бы мне меньше кружило голову от облегчения, я бы, наверное, понял, как выгляжу: с дикими глазами, оборванный, весь в грязи и кровище. Но я не понял, я просто ковылял вперед. Одна из них резко повернулась и прицелилась в меня, и я успел сказать «Стой, я фона...», прежде чем она выстрелила.

Я не вырубился. Помню, как все размылось, и у меня от левой стороны грудины и до правого плеча вспыхнула жаркая полоса боли. Толчки, тряска, а потом свет, а потом прохладные брызги на груди и лице – вода!

От этого дымка развеялась, не успел я и моргнуть, я оказался в сидячем положении и замахал руками на кружку, из которой меня облили.

– Кажется, ему нравится, – послышался возле моего уха женский голос с оттенком веселья. – Думаю, мы можем позволить ему еще одну, но не больше.

Пара рук обхватила мои и поддерживала, чтобы я не выронил кружку, пока я глотал, прижимая ее ко рту с такой силой, что пластик стучал о зубы. Я сидел так еще несколько долгих секунд, пока вода не закончилась до капли, потом согнулся и взорвался кашлем, сотрясающим живот. Меня, оказывается, затащили на одну из повозок, и теперь я с трудом пытался удержаться на ней и не свалиться на дорогу.

– Ну и хватит с тебя, значит, – сказал тот же голос. – Не собираюсь ехать остаток дороги с мужиком, блюющим на всю повозку, а идти пешком ты вроде не в состоянии. Может, дам чуть больше, когда ты будешь в состоянии с ней управиться.

Я сфокусировался на ее лице и прикрыл рот рукой на случай, если меня действительно потянет блевать на нее. Соображал-то я достаточно, чтобы понимать, что от этого ничего хорошего не будет.

Это была коренастая женщина, ниже ростом, чем я ожидал, с широкой грудью и тяжелыми плечами, в жилете и лосинах из темной кожи ящериц. Ее снаряжение было закреплено цепями из темного металла. Жесткие синие глаза, волосы, покрашенные в тот же цвет и уложенные так, чтобы подчеркнуть багровый узор из шрамов и насечек от какого-то давнего ранения. Лицо у нее было по-эшерски вытянутое и костистое, и, когда она говорила, на нем то появлялась, то исчезала быстрая маленькая улыбка, будто мотылек, мелькающий в свете фонаря.

– И не думай, что мы должны тебе больше, – вставила другая. Она была выше ростом, ее угрюмое лицо обрамляли кольца заплетенных в косы волос, смазанные маслом. У бедра она держала лазган.

– Если Атта немного тобой недовольна, так это потому, что ты ее выдал, – сказала женщина с синими волосами. – Она, оказывается, не заботилась об оружии как следует. Луч разогрелся только через секунду, потому-то у тебя ожог, а не дырка, – она усмехнулась. – С другой стороны, я посмотрела, куда она попала, и ведь чертовски метко. Прямо над сердцем. И рефлексы тоже неплохи. Отдернула пушку как раз вовремя. Большая часть заряда ушла выше плеча. Так что, я думаю, то на то и вышло. Только благодаря ее скорости ты сейчас дышишь и пьешь нашу воду.

Я посмотрел на Атту и кивнул ей настолько вежливо, насколько мог в данных обстоятельствах.

– Признателен за скорость, – с трудом выдавил я.

– Да эта дешевка дерьмо, вечно ствол забивается, – пробормотала она в ответ и наклонилась, чтобы осмотреть свое оружие. На лицо свесились фиолетово-бордовые волосы. Синеволосая женщина легко перепрыгнула на повозку рядом с моей. Я заметил, что с одной из цепей для снаряжения у нее на шее свисает мой лазпистолет, и она заметила, что я заметил.

– А, это, значит, твой. Наши рабы прочесали поле боя, чтобы проверить, не осталось ли падалюг, и притащили его мне. Так и думала, что не падалюжья вещь. Слишком чистая. И работает.

– У меня и другой был...

– Та помесь автогана, которую мы нашли, тоже твоя? Я-то думала, что это такое, звучит как эшерское оружие, а стреляет падаль. Ну, мы подумаем насчет этого. Пушка хорошая, даже с деталями Делакью. Если город Перехламок не захочет тебя выкупать, то, возможно, это будет наша маленькая плата за то, что спасли твою шкуру. Пусть и подпаленную.

Ее голос по-прежнему звучал легко и весело. Я знал, что тут ничего личного. Просто банды так работали.

– Там была девушка, – сказал я. Голос у меня был хриплый, но лучше, чем раньше. – Молодая, коричневатые волосы, кривой нос.

Лицо синеволосой напряглось.

– Данда, – сказала она. – Проводница. Мы думаем, что на нее напала пара падалюг, прежде чем мы успели подтянуться. Сигнал мы не получили, но услышали, что там неладно.

– Она погибла, – сказал я. – Я могу показать, где. Увидел ее там до того, как смог убраться от чешуйника. Она была уже мертва. Мне жаль.

Выражение ее лица не изменилось, как и через несколько секунд, когда мы услышали крики из грибной рощи. Я сел и смотрел, как она спустилась и пошла навстречу бандитке, выходящей из леса, с боевыми подругами по бокам и телом девушки в руках.

Хорошо, что я не наблевал на синеволосую. Я думал, что она одна из высокопоставленных бойцов Проклятья, но, пока я смотрел, как они заматывают мертвую Данду в ткань и кладут ее на самоходную повозку во главе каравана, рядом с женщиной, убитой диском, я видел, как она командовала остальными и как они подчинялись ее приказам. Я говорил с Сафиной, предводительницей Проклятья, женщиной, про которую говорили, что она целый день удерживала чумных зомби в Гиблом Ущелье, вооруженная лишь мечами в обеих руках. Теперь я видел знаменитые шрамы от ожогов на ее предплечьях и мастерски сработанный цепной меч за спиной, и то, что пистолет, висящий под ее левым плечом, был не лазером и не стаббером, а толстоствольной плазмой. Когда она опять забралась наверх, я постарался продемонстрировать ей чуть больше уважения, и ей, кажется, понравилось.

Взвыли моторы четырех больших самоходных повозок, покрытые твердой резиной гусеницы заскрежетали о металл дороги, и караван двинулся в путь. За каждой повозкой под надзором одной из бандиток шла пара рабов, сжимая рулевые хомуты: механизмы, которые когда-то рулили повозками, давно поломались, так что теперь их приходилось поворачивать мускульной силой. Другие рабы, пыхтя, тащили тюки с провизией по бокам каравана, а женщины Проклятья шли между ними, напряженные и серьезные. Я один раз оглянулся на маленькую пещеру, где погибла Данда, но она уже исчезла за темной массой стены.

Сафина молчала, когда мы миновали сумрачные лишайниковые пещеры Фостского леса и вошли в разрушенный, но более просторный купол между лесом и внешними границами Перехламка. Металл дороги исчез под затвердевшей слякотью на дне купола, гусеницы с хрустом проламывали тонкую бурую корку. Сафина что-то тихо произнесла, и банда сомкнулась в плотный строй, а женщина постарше, с одним глазом и татуировками в виде перьев на лице, начала руководить установкой прожекторов на повозках. Светильники были хорошие, прочные, хотя я и не мог идентифицировать их производителя, но сами лампы и стержни были дешевыми орлокскими подделками, дающими желтый свет, да и проводка, соединяющая их с моторами повозок, тоже имела не лучший вид. Я хотел было сказать об этом Сафине – она имела такое качество, каким обладают прирожденные лидеры, что-то в ней заставляло тебя вести себя так, чтобы добиться ее одобрения – но спохватился. Если я могу оказать им какую-то услугу, то лучше дождаться удобного момента, чтобы она принесла мне пользу. Я не забыл, что она упоминала выкуп.

Все в подулье знают, что такое выкуп, и даже бандиты, кроме разве самых отмороженных, сначала трезво оценят раненого врага, прежде чем его прикончить. Тот, кого ты завалил, может быть ценнее скрученным, но живым, чем мертвым и обчищенным. Знание этой разницы – чертовски полезный навык для лидера банды, и я видел расчет во взглядах, которые бросала на меня Сафина.

Был бы я женщиной, меня бы, возможно, спасли просто так. Подулей часто сбивает острые грани с суровых нравов Города-улья, и Проклятье, как и, к примеру, Берсерки, живет своей жизнью, управляя собственным поселением вместо того, чтобы бродить по скверноземью, со всеми компромиссами, на которые приходится идти практичным бандам. И все равно, воспитание Дома въедается глубоко, и мужчины подулья хорошо знают, что рядом с женщиной-бойцом из Эшеров надо вести себя осторожно, неважно, откуда она. Сафина везла меня домой только потому, что видела в этом потенциальную прибыль.

По мере того, как мы двигались через купол, мне становилось все тревожнее и тревожнее. Если бы на мне была шляпа, проще было бы притворяться, будто надо мной нет всех этих десятков метров пустого пространства. А вот Сафине это, похоже, было нипочем. Она выкопала откуда-то флягу, налила себе еще воды и начала говорить более расслабленно. Послушать ее стоило. Территории Проклятья граничили с тем укрощенным уголком подулья, который обустроил себе Перехламок, но к тому же прилично заходили в скверноземье за Сияющими Обвалами. Судя по тому, что она рассказывала, все вокруг страдало от жажды и вылезало наружу с желанием драться.

Я никогда особо не задумывался про водяную станцию в Писцовой впадине – она не входила в мои обычные маршруты обходов. Я помнил большие конденсаторные лопасти, торчащие в жутких пропастях, бесконечно тянущихся вниз и вверх, и туннели, по которым тянулись трубы и лязгающие механизмы. Но для меня они просто существовали, и все. Такие штуки порой встречались в подулье – заброшенные, но в рабочем или по крайней мере пригодном для ремонта состоянии, как, например, канатная дорога над мусорными шахтами Лощины Комы. Подульевики относились к таким вещам фаталистично. Можешь поддерживать их работу и зашибать на этом деньгу – хорошо. А если с ними что-то случится, идешь дальше своей дорогой.

Слушая Сафину, я понял, что происходит по всем скверным зонам. Я осознал, что эти старые лязгающие машины на самом деле подавали воду не только Перехламку, но и во много других мест. На это и раньше были намеки – с уколом чувства вины я вспомнил Эннинга и его родных, которые покинули Двапса и пошли по дорогам в поисках воды – но я этого не знал, пока слова Сафины не свели все это воедино. Всюду, на много дней пути, была пустыня. Гать под Перекрестком Вильгельма теперь поднималась над оврагом, заполненным илом. В Лощине Комы раньше постоянно шла морось из высоко расположенных труб, которая не только приносила воду, но и смывала металлическую пыль, сносимую вниз с отвалов Города-улья, но теперь она прекратилась. Норные поселения, цепочкой соединявшие Тарво с Перехламком и Лощиной, вымерли одно за другим, потому что скважины и трубы, из которых они поливали свои ямы с водорослями, просто пересохли. Некоторые семьи ушли кочевать, другие попытались подняться вверх по своим источникам воды, надеясь найти новые ресурсы. Многие из них так и пропали.

И еще несколько таких мест было обнаружено лежащими в руинах, с разоренными или разбитыми водорослевыми чанами, а их жители были либо мертвы, либо вовсе исчезли. Одно из них было на территории Проклятья, там жило двое сестер из Города-улья, которые отделили баррикадами примерно километр пустых коридоров недалеко от Перекрестка Вильгельма и Тарво и разводили там грибы и толстомоль. Сафина с мрачным лицом рассказала, что они и их наемные рабочие яростно сопротивлялись, но чем бы ни было то, что на них напало, оно одолело и частично сожрало их.

Это могли сделать падалюги, а мог и кто угодно. Чем хуже давила засуха, тем дальше приходилось забредать всяким скверным тварям, чтобы найти питье, и тем злее они сражались за него. Я рассказал Сафине о бродячем племени падалюг и о крысином гнезде, которое появилось там, где раньше мы ни одного не видали, и она мрачно кивнула.

– И вот так происходит повсюду, Кэсс, во всех направлениях. Слава Матерь-жиле, Обвалы частично питаются за счет других источников, не то бы и нам пришлось скитаться, страдая от жажды, как всем этим бедолагам. Но вместо этого мы можем возить воду в Перехламок на продажу. Вот как ты думаешь, почему падалюги оставили тебя в живых?

Я пожал плечами.

– Дэнси сказала, что они обнаружили целую толпу падалюг, в основном крупных, и у каждого было по две-три дохлых крысы, больших, вроде тех, которых ты убил. Крысы на шампурах, насаженные в ряд, аккуратненько так. И те, которых они уже успели поглодать, были завернуты, так, чтобы с них не капало.

– Крысы? – у меня скрутило желудок.

– Видимо, те, которых ты пристрелил – Дэнси сказала, что на них вроде как виднелись лазерные ожоги. Они тебя держали живым и при этом ели мертвечину. Влажную мертвечину. Проще было скрутить тебя и носить, как водяной мех из живой кожи.

– Кажется, я понимаю, – сказал я, хотя мне это и не особо понравилось. – Первых крыс, которые на меня кинулись, я пристрелил из двухцветника. Автогана, который вы спасли.

Она усмехнулась, услышав его имя.

– И когда я убил нескольких, помнится, некоторые оставшиеся остановились, чтобы полакать кровь.

– И что ты насчет этого подумал?

– Ничего. В тот момент я был слишком занят.

Она понимающе кивнула.

– Но, полагаю, влага их так манила, что они даже отвлеклись от драки со мной.

– Ты прав. Дело не только в людях. Было бы проще, если б так. Но дикие животные, которые раньше занимались своими делами во всяких дальних уголках, теперь тоже отчаянно хотят воды. Мы уже потратили больше боеприпасов, чем можем себе позволить, на зверей, которые лезут в Сияющие Обвалы. Черт, да мы вообще везем воду на продажу только потому, что наш конец дороги стал настолько опасен, что не всякий торговец решится туда ехать. Все повылазило порезвиться, – она посмотрела на меня. – Что не так?

Я глядел на свои ладони расширившимися глазами.

– Эм, – сказал я.

Похоже, я упал в глазах Сафины после того, как вспомнил о своих прежних ранениях от зубов и когтей тех здоровенных ублюдочных крыс-мутантов. Сказать по правде, мне и самому стало стыдно. Меня поцарапали, а потом я еще и ползал по мусору и грязи. Надо было первым делом этим заняться, как только меня втащили на повозку. Повел себя глупее пятилетки. Я что, так долго ошивался с падалюгами, что мне захотелось подгнить им под стать?

Сафина ничего из этого не сказала. Она сказала только:

– Знаешь, нам всем сейчас тяжко, мы не можем разбрасываться припасами на твои раны.

– Вряд ли кто захочет платить выкуп за мой труп, – прямо ответил я.

Сафина рассмеялась.

– Меня это не беспокоит. Не думаю, что ты помрешь, не доехав до Перехламка, а там, я уверена, они сделают все, что смогут, чтобы спасти одного из своих драгоценных фонарщиков. И да, если к тому времени инфекция зайдет слишком далеко, что ж, это ведь не моя проблема?

Она была права. Царапины выглядели не настолько скверно, и я бы наверняка дожил до Перехламка. Вот только идти на такой риск я был не готов. Обычная слякоть и пыль подулья, набившаяся в порезы и потертости – и так плохо, но я-то копошился в крысином дерьме. Думай, Кэсс, думай.

– Поздно уже, Сафина. Инфекция уже укоренилась.

Я закатал рукав, при этом незаметно размазав часть грязи и слизи с ладоней на предплечье. Эшерка бросила взгляд на фиолетово-зеленый оттенок кожи между локтем и запястьем и сказала:

– Поговори с Шелком. Это та, что с автоганом, в красном капюшоне, у повозки позади нас.

Во взгляде Сафины можно было прочесть все. Следующие двадцать минут я мысленно выговаривал себе за нее. Шелк, посмеиваясь, выдала мне аптечку и забрала мой грязный излохмаченный плащ, и я занялся обработкой своих царапин жгучеводой и пастой из гордой травы.

(«Ну уж нет, – сказала Шелк, увидев, как я разглядываю тюбик медицинского геля, который, похоже, был произведен в Городе-улье и выглядел дорогим. – Обойдешься старомодными лекарствами, самое то для твоих детских ссадин».)

Больше всего меня беспокоили порезы на руках, но ни припухлостей, и нагноения, которых я боялся, не было видно. Царапины на груди были глубже и воспаленнее, кожа вокруг нижней парочки заблестела и покраснела. После гордой травы они стали пульсировать. Царапины едва прошли сквозь кожу, и Шелк с весельем наблюдала, как я мажу их, чтобы простерилизовать.

– Сафина сказала, что это ты нас предупредил. Стравил между собой падалюг, чтобы они себя выдали, после того как убили Данду.

Я кивнул. Странная лихорадка боя, на волне которой я плыл, уже казалась нереальной, но Шелк, похоже, ее понимала. Она вытащила металлическую флягу.

– Это не вода, бухло. Добротная «Дикая змея» из Зеркал-Укуса. Выпей со мной в память о Данде.

Мы оба сделали по глотку, и, черт возьми, она правда была хороша, едва обжигала горло и имела приятный дымный привкус. Потом Шелк посмотрела на мои царапины, снова набрала полный рот и прыснула мне на грудь. Я вскрикнул от боли, когда спирт попал в раны, а Шелк запрокинула голову, обнажила крепкие желтые зубы и засмеялась так громко, что даже вьючные рабы оглянулись, чтобы посмотреть, что происходит.

«Дикая змея» подействовала сильнее, чем я ожидал: голову настолько закружило, что я прилег на повозку, приткнув между парой бочек свой плащ вместо матраса. Я чувствовал себя изможденным, но, кажется, напряжение битвы еще не спало – несмотря на сонливость, я дергался и беспокоился, пока лежал.

Я полуприкрыл глаза и решил незаметно понаблюдать за одной из охранниц каравана. Она была невысокая, с черными как смоль волосами и красивыми темными глазами, слегка суженными в уголках. Шрамов на ней было мало – только легкие отметины на подбородке, возможно, от удара чем-то зазубренным или, может быть, от недолеченной в свое время станковой заразы. На руках и животе выделялись мышцы, когда она бежала рядом с повозкой или запрыгивала наверх, чтобы повисеть на краю и передохнуть.

Ей, наверное, столько же, сколько Танни? Нет, Танни должна бы быть старше. Все равно, нет причин не смотреть на нее. Ну, по крайней мере, пока Сафина, сидевшая рядом, не сказала «Кэсс, ты заставляешь ее нервничать». Я и не думал, что они обе заметили, как я за ней наблюдаю, но после этого я облокотился на ноющие руки и перевел взгляд на фонари, окружающие дорогу в Перехламок, которые медленно катились навстречу нам из темноты.

 

===='''7: БУНКЕР'''====

Последний этап пути домой был по-хорошему странным, но быстро стал странным по-плохому. После того, как мы миновали отметку внешней границы (надпись «ПЕРЕХЛАМОК», выжженная на поверхности заржавевших в открытом состоянии металлических ворот, окруженных насаженными на шипы скелетами потрошил и падалюг), я начал расслабляться. Это было облегчение от знакомых мест, от того, что я снова оказался на территории, которую знаю. Знаю? Черта с два, практически владею ей. Я улыбался сам себе, когда мы миновали мост над тем зловещим ковром грибных шляпок, где я чинил освещение всего... всего...

Как давно это было? Сколько времени заняла вся эта одиссея? Тут я понял, что не имею ни малейшего представления. Толку спрашивать Сафину не было – у большинства поселений подулья свои представления о том, когда начинается светофаза и темнофаза. Ее прикидки будут отличаться от моих. Я лучше просто подожду и сам увижу. Вряд ли я действительно отсутствовал с полдесятка жизней, как мне казалось.

Над Туманными равнинами стояла дымка, и, пока мы катились сквозь них вперед, по краям дороги начали появляться люди – ряды размытых серых силуэтов в завихрениях пара. Я в общем-то ожидал людей, но уж точно не гнетущего молчания. Ни криков, ни умоляющих возгласов (и некая скрытая, постыдная часть меня была этому рада) – они лишь немо глядели на нас и быстро убирались с пути банды. Это нервировало и меня, и женщин: бандитки Сафины обменивались тревожными взглядами поверх согнутых спин тягловых рабов. Напротив ворот лебедочного порта, на куче обломков, виднелся новый ядовито-зеленый слоган: ОТЦЫ ПЬЮТ, А НАШИ ДЕТИ УМИРАЮТ ОТ ЖАЖДЫ. Меня тут же кольнуло воспоминание о том, как все началось – голоса убийц, нанятых Хелико, которые преследовали меня во время обхода. Они еще охотятся? Может, залегли впереди? Я стиснул свой разряженный, бесполезный лазпистолет и стал дергано озираться по сторонам.

Охрана лебедочного порта, похоже, увеличилась. Пока мы двигались по извилистой дороге, на ней не было ни единого места, где за нами бы не следил стражник или двое, шагая вдоль изгороди. Когда мы выезжали с равнин, кучка охранников поднялась и следила, как мы удаляемся. Может быть, из-за тумана, но я не смог различить знакомых лиц. Это было странно. Фонарщики и городская стража обычно водили дружбу.

Сафина, чье лицо превратилось в маску отвращения при виде разрушенного трущобного города, начала отдавать приказы, от которых караван замедлился и изменил форму. Повозки квадратом, рабы в центре, женщины с длинноствольным оружием наверху, рукопашные бойцы пешком по бокам. Прямо подо мной шла женщина, которую я видел во главе атаки на падалюг. Крошечные красные индикаторы на ее цепном мече горели, как и маленький голубой огонек запала огнемета в другой ее руке. От одного только намека на бой ее плечи напряглись, а дыхание стало с шумом вырываться из ноздрей. Я решил, что с такой женщиной знаться не стоит, но когда придвинулся ближе к Сафине, уловил очень тихий, почти неслышный гул набирающего силу плазма-пистолета на ее бедре. Это было ненамного лучше.

Мы приблизились к воротам как положено, медленно, и все прожекторы на парапете светили на нас, кроме крайних, которые повернулись наружу, освещая металлические силуэты, свисающие по бокам от ворот. Я прищурился, но остальные светильники не давали разобрать, что там такое. Горели они по-прежнему ярко и сильно, и я ощутил приятное чувство профессиональной гордости.

Секунд на пять, не больше. Сафина наклонилась ко мне.

– Чего это ты там говорил насчет толп и бунтов? – спросила она, и мое сердце тревожно заколотило о ребра, когда я осознал, что она права. Стоков ради, мы же караван в четыре повозки, доверху нагруженный бочками воды, а нас с Нардо чуть не ограбили только потому, что у нас могло быть с собой питье.

Но сейчас вокруг ничего не двигалось. Открытое пространство было таким же мертвым и пустым, как разрушенные трущобы. Что произошло?

Готов поспорить, ничего хорошего. Мы уже были достаточно близко к воротам, чтобы я мог различить, что за штуки болтаются у ворот.

Клетки с трупами.

Люди Сафины точно так же понимали странность ситуации, как я, и очевидно, болезненно осознавали свою уязвимость на открытой местности, под прожекторами и прицелом кто его знает скольких пушек.

Что ж, если б не они, я бы лежал выпотрошенным где-то в грибном лесу. Поэтому я встал и вгляделся в свет над серединой ворот.

– Открывайте! Вы меня знаете, я Синден Кэсс. Я вернулся с обхода.

Хельмаврова задница, ну и глупо же это звучало.

– Меня похитили падалюги и спасло Проклятье, – я сделал жест в их сторону. – Откройте ворота.

Повисла долгая пауза. Я спросил себя, кто там за прожекторами. Наверняка ведь уже не Стальноголовые? Пожалуйста, только не Стальноголовые.

– Здорово, маленький любитель падалюг! – крикнул с укреплений хриплый голос.

Дерьмо.

– Кого вы там подобрали, бабы? Это ваша домашняя зверушка? Вынюхивает для вас отбросы, да?

С парапета послышались взрывы гогота. Я постарался говорить ровным голосом.

– Я – фонарщик Перехламка, кто бы вы там ни были. Не знаю, объяснял ли вам кто, что это значит, но должны были объяснить. Я напрямую подчиняюсь отцам города.

При этих словах кто-то усмехнулся, и тревога снова постучалась мне в ребра.

– Я вернулся после того, как на меня напали. У этих женщин вода на продажу, и у вас головы заржавели, если вы думаете, что отцы не захотят ее покупать. Открывайте ваши плевучие ворота ''сейчас же.''

Сначала реакции не последовало. Потом, после паузы, как раз достаточно долгой, чтобы подчеркнуть, что они ради нас торопиться не будут, лязгнула и отворилась маленькая дверь, встроенная в основные ворота. Наружу расслабленной походкой вышло четверо Стальноголовых, каждого из которых подсвечивал прожектор, будто они были на сцене в одном из дорогих притонов Циклоповой площади. На их головах ярко сияли татуировки из металлических чернил, точно так же, как шипы на наручах и ошейниках и блики, слетающие с наполированных сапог. За спинами у них были пристегнуты топоры и тесаки, а в больших руках они сжимали толстоствольные стабберы, какие постоянно изрыгают фабрики дома Голиаф. Всем прочим для стрельбы из такого оружия практически необходима подставка.

Сафина и ее люди стояли в позах, одновременно тщательно просчитанных и абсолютно непринужденных. Об этом говорили углы бедер, плеч и голов, и то, как руки лежали на оружии, или как пальцы поглаживали рукоятки пушек и клинков, как ни на что не намекающее движение чисто случайно переносило вес тела на обе ноги, чтобы можно было мгновенно сорваться с места. Любой, кто видел, как две банды оценивают друг друга в городе или на любой другой нейтральной территории, знает об этих танцах, демонстративности и браваде. Я это часто видал.

Стальноголовые и Проклятье. Голиаф и Эшер. Угодить между ними – что может быть лучше. Некоторым бандам удается оставить багаж своего дома позади, когда они покидают Город-улей, но эта парочка? По сравнению с их взаимной ненавистью даже вражда Орлоков и Делакью выглядит ссорой юнцов. Голиаф и Эшер. Пожалуйста, кто-нибудь, верните меня в крысиную нору.

Делегации Стальноголовых было неприемлемо смотреть снизу вверх на Сафину – это бы подпортило их образ – поэтому они перевели взгляд на женщин на земле. В доме Голиаф выращивают больших мужиков – они любят этим хвастаться – и трое из четверых были достаточно крупными, чтобы смотреть сверху на любую из женщин Проклятья, которая встала бы рядом. Я наблюдал, как по мере осознания этого факта ухмылки расползаются по их лицам.

– Водяная дань, – сказал самый высокий после еще одно просчитанной паузы. – На все, что вы везете. Платится с каждой головы. Доля воды, и вы внутри. Покажите, что у вас есть, и мы проинформируем вас о точном размере платы.

Двое других захихикали. Четвертый, гораздо моложе, с гладкой кожей, свежими татуировками и всеми зубами в наличии, только переступил с ноги на ногу и уставился вперед.

– Какова дань для каждой из нас, в таком случае? – спросила Сафина с верха повозки. Ее поза не изменилась, одна рука небрежно лежала на рукояти плазменного пистолета. Голос звучал ровно.

– Это мы посмотрим, – незамедлительно сказал главный Стальноголовый. – Дань определяется на усмотрение соответственно назначенного представителя, который, эм, представляет городскую стражу Перехламка.

На слове «усмотрение» снова раздались смешки. Краем глаза я увидел, что Сафина метнула на меня взгляд. Я не мог сказать, какую мысль она в него вкладывала, но подумал, что это могло быть что-то вроде «ну спасибо тебе за предупреждение». Потом она снова уставилась на Стальноголовых. Напряжение в воздухе шипело, как жирное мясо на жаровнях Греймплаца.

– Гляньте на воду!

Юнец, видимо, заговорил без очереди, потому что даже люди рядом с ним немного подскочили. Я от неожиданности чуть не потерял равновесие. Рука заныла от желания схватиться за пистолет, хоть я и знал, что ячейка пустая.

– Грюэтт! Ты погляди на эти повозки! Там бочки и бочки!

Глаза Грюэтта вспыхнули. Он облизнул губы, и блеснул металл: пирсинг, или металлические зубы, или и то и другое. Вокруг меня завертелись головы – Проклятье ждало от Сафины сигнала действовать. Она повела пальцами в стороны. ''Не сейчас.''

– Для такого большого количества водяная дань может быть довольно высокой, – сказал Грюэтт раскатистым, насмешливо-задумчивым голосом. – Везете это в Перехламок, да? Большая ценность. Что до моего усмотрения, то, думаю, за это положена довольно-таки крупная дань.

Он расхаживал вдоль каравана с другой стороны, где я его не видел.

– А что насчет нашего фонарщика, Стальноголовый? – спросила Сафина. Я не знал, померещилась ли мне сталь в ее голосе. Внизу, с другого бока, женщина, которая шумно дышала, теперь тихо постанывала, и ее рука с цепным мечом дергалась. Шелк подошла к ней и осторожно взяла ее за руку.

Я встал и посмотрел сверху вниз на Грюэтта и его юнца. Если я буду ставкой на торге, то буду торговать собой сам. Должно же быть у человека какое-то достоинство.

– Я говорю за них, Грюэтт, если так тебя зовут. Я уже сказал вам, я – фонарщик Перехламка. Они должны пройти в ворота по моему поручительству. Приведи из бункера Йонни или отца города Хармоса. Я не собираюсь ждать тут дальше.

Упоминание Хармоса было рискованной ставкой, но всю эту дрянную ситуацию нужно было разрядить, и как можно скорее.

Какой-то Стальноголовый ублюдок на воротах разрядил ее не в ту сторону.

– Да я ж его помню! Пришел сюда в позапрошлую светофазу, ползал тут по парапету, как маленькая крыска с поломанными лапами! Ты б видел его, Грюэтт! Глянь на него сейчас!

Грюэтт присоединился к смеху.

– Слезай с повозки, Кэсс, – это была Сафина, она говорила тихим голосом, обращаясь только ко мне. В ее голосе не было и следа гнева, только спокойный приказ.

– Думаю, я могу...

– Нет. Ты уже сделал, что мог. Спасибо за это, от остального я тебя освобождаю. Твои шест, шляпа и оружие на полке над рулем сзади этой повозки. Бери их и слезай. Проходи сквозь ворота сам. Если сможешь найти на воротах кого-то не из Стальноголовых...

– Я понял.

Она кивнула. Если бы я попытался сказать что-то еще, я бы только заикался и тянул слова, поэтому я побрел к задней части повозки и неловко спустился. Может быть, Сафина и была прожженной стервой-мужененавистницей, но она знала, что я – ее единственный шанс на хотя бы отдаленно честную плату за воду.

Стальноголовые уже были среди повозок и лучились новообретенной уверенностью от того, что ни одна из женщин Эшеров не будет наводить на них оружие, когда их прикрывают турели на воротах. Тягловые рабы смотрели себе под ноги, пока их распихивали в стороны. Бандитки с каменными лицами немного отступали и отодвигались, как раз настолько, чтобы якобы случайный толчок или жест одного из Стальноголовых не лишил их равновесия. Осознавая, насколько грязна и потрепана моя одежда, я напялил на голову пожеванную шляпу и завернул свои шест и двухцветник в то, что осталось от плаща.

Я оглядывался через плечо на караван, когда столкнулся со Стальноголовым. Он был на голову выше меня, в обрезанном жилете, подчеркивающем мышцы, которые он разработал так, как это делают некоторые Голиафы – специальными упражнениями, чтобы каждый мускул выделялся под кожей. Голова была выбрита, так что оставалась только лохматая грива на макушке, сияющая от посыпки из металлической пыли. От толстых колец в перегородке носа ноздри раздувались, как у пылевого кабана. Неровная татуировка украшала бок его толстой шеи – череп с верхом из тусклого металла, приделанным грубо нарисованными винтами и заклепками.

Я шагнул в сторону, чтобы обойти его, и он шагнул следом, чтобы оставаться передо мной. Он широко ухмылялся, глядя мне прямо в глаза.

Раздался лязг и грохот металла, взрыв довольного рева. Двое Стальноголовых шустро пробежали мимо с бочкой воды Проклятья на напряженных плечах. Со стороны ворот донеслись радостные крики, и я услышал голос Грюэтта: «Разумеется, мы взимаем дань с того, с чем вы ''прибыли'' к нашим воротам, не с того, с чем вы можете ''покинуть'' город, это только честно, разумеется».

Стальноголовый уставился на меня, сердясь, что я не развлекаю его. Это длилось долгое мгновение, потом он потерял интерес и протолкнулся мимо меня туда, где его товарищи по банде снимали вьюки с рабов Проклятья и вываливали их содержимое на дорогу. Я снова пошел к воротам, подавляя желание мчаться в ближайшее укрытие. Прежде чем я прошел внутрь, я повернулся и посмотрел назад.

Сафина по-прежнему гордо стояла на повозке, в то время как Стальноголовые расхищали из-под нее воду. Одна рука лежала на пистолете, но она знала, чем закончится здесь бой, так же хорошо, как и я. На меня она не смотрела, чему я, пожалуй, был рад. Она сказала мне идти, но теперь, когда я шел, я вдруг понял, что не знаю, мог бы я посмотреть ей в глаза.

Я повернулся и ушел прочь. У меня хорошо получается поворачиваться и уходить прочь. Любого спросите.

Я посмотрел на ворота и на парапет наверху, пытаясь рассмотреть хоть кого-то, кого я действительно знал, в этой кошмарной пародии на Перехламок. Разумеется, никого, только еще пара Стальноголовых, прохлаждающихся у двери в дом стражи ворот. Я двинулся было мимо, потом остановился и еще раз присмотрелся.

Это были двое из тех трех, что вышли со мной из Перехламка в последний раз, как я проходил сквозь эти ворота. Тот насмешливый эскорт, который оставил меня на перекрестке. Они уже не насмехались, только смотрели на меня с тупым гневом. У обоих лица побагровели от кровоподтеков. У одного настолько распухли глаза, что ему пришлось наклониться вперед, чтобы разглядеть меня, у другого был недавно сломан нос. Их голиафские знаки отличия, носовые кольца и ушные цепочки, были вырваны. Видимо, они все-таки должны были оставаться со мной в качестве охраны, поэтому их наказали за мое исчезновение. Сочувствовать им было довольно трудно.

Комок харчка слетел по дуге с парапета, миновал край моей шляпы на ширину пальца и разбился о камни у моего сапога. Сверху донесся смех. Я воспринял намек и пошел дальше.

Как это вообще возможно? Давно ли я проходил сквозь эти ворота и шел к бункеру вместе с Нардо, завершив обход, готовый отчитаться и пойти за бухлом? Как так вышло, что теперь я ковыляю по улице, развалина в едва узнаваемой одежде, весь в порезах и болячках, и запах раскаленного жира с Греймплаца вызывает у меня приступы голодной боли? Разве это не какой-то сон, навеянный выделениями стоков?

Внезапно мне просто захотелось перестать бороться. Это ведь не моя работа. Я ничего не обязан делать. Есть причина, по которой я так хорошо научился менять места. С этим мне не справиться. Интересно, что случится, если я просто залягу на дно и подожду, пока вся эта плевучая дрянь не закончится.

На этот вопрос я не ответил, по крайней мере сознательно. Я увидел, как Йонни появился на лестнице бункера, и вдруг отчаяние ушло и сменилось гневом. От него мои глаза расширились, руки задергались, и только когда Йонни отбил мои руки в сторону, я осознал, что добежал до него и потянулся, чтобы схватить его за перед куртки.

– Кэсс! Дерьмо крысиное, да мы же думали, что ты погиб! Какого...

– ''Хватит,'' Йонни! Мне все равно! Что за сучий потрох командует на воротах? Стальноголовые, Йонни! Они грабят караван, который Проклятье привело из Сияющих Обвалов, чтобы торговать с отцами города! Йонни, там ''вода'' у ворот, плеваные бочки воды! А эти ублюдки со своими лозунгами, они до сих пор охотятся за фонарщиками, Йонни, они хотят добраться до меня, и Хелико тут замешан, точно! И что, мы будем просто сидеть, пока...

Тут настала моя очередь заткнуться – Йонни зажал мою голову рукой и потащил меня обратно в двери. Захват не давал мне двигать челюстью, и поверх моего сердитого мычания он зашептал мне в ухо:

– Теперь все по-другому, Кэсс – поработаешь головой, сам поймешь. Все не так, как раньше, хватит дергаться и ныть, как младенец! Что, по-твоему, надо делать? Собери мозги в кучу, идиот!

Наконец, когда мы добрались до лестницы, Йонни меня отпустил. Я проковылял три-четыре шага и врезался в стену, потом оперся на нее и свирепо уставился на него, покачиваясь и тяжело дыша. Лицо Йонни выражало смесь сочувствия и отвращения.

– Тебе надо понять, что тут без тебя происходило. Через минуту я должен привести тебя к отцам, и не хочется тебя подставлять.

– Чего-чего? Что-то может быть еще хуже? Йонни, воротами лебедочного порта распоряжаются ублюдки Стальноголовые, ни одного перехламщика не видно! Они грабят караваны! Где настоящие привратники?

– Все быстро меняется. Теперь наверху Стальноголовые и Разжигатели. Привратники теперь – Стальноголовые.

– Охх, сток возьми, Йонни...

Гнев исчез, вернулось отчаяние. Хотел бы я этого не слышать, хотелось бы, чтобы мне это послышалось. Разжигатели Фолька. А я-то думал, что ничего не может быть хуже, чем Стальноголовые. Ха.

– Заткнись и слушай, Кэсс, тебе надо как можно быстрее встать на ноги. Стальноголовых ты уже знаешь. Ты сам их видел. Грюэтт, их лидер, теперь начальник стражи Перехламка. Они тут закрепились. Постарайся привыкнуть к этому.

– А Разжигатели?

– Мы думали, они ушли, когда Проклятье и Берсерки выпнули их из Тарво, но они вернулись. Оказалось, они выслужились перед отцом Стоупом, когда приютили Кошмаров Хеггорана в Перекрестке Вильгельма и позволили ему снова вымогать свою дань за переход через гать. Стоуп убежден, что они – его друзья и партнеры, а Фольку хватило ума ему подыграть. Так что теперь они тоже тут. И еще, Кэсс, ты не единственный, на кого нацелился Хелико. Он устроил нападение на водные цистерны отцов, и на Черной Куче погибли стражники. Отцы напуганы. Так что будь начеку, Кэсс. Не поднимай головы.

– В каком таком плеваном городе я оказался, Йонни? Этого я что-то не узнаю.

Он не ответил, только показал своим здоровым костистым подбородком на лестницу. И я пошел.

Так было впервые – три отца города одновременно собирались говорить со мной напрямую, не через Йонни или какого-нибудь подручного. Мы прошли мимо Галереи Блюдолизов на третий уровень, где я никогда не был. Комнаты были тесные и обветшавшие и вовсе не соответствовали своей славе.

Где-то в нутре здания скрывались воздухоочистные машины, и отцы ждали меня в маленькой голой комнатушке у одного из вентиляторов. Из стены торчал здоровенный выступ, на котором, будто гигантская шляпка гриба, красовался раструб из полированной латуни, и оттуда комнату овевал ветерок. Трое отцов города сидели на скамье из сварного металла и вдыхали свежий воздух, лишенный запахов и примесей.

Хармос был справа и дальше всего от меня. У него были опущены плечи, глаза полузакрыты. Таким я его никогда раньше не видел.

У ближнего края скамьи сидел гильдеец из верхнего улья, которого я сначала не узнал – только потом, когда он мне улыбнулся. Это был тот самый человек, который ждал, пока Хармос распекал меня и Нардо после последнего обхода. Его волосы были собраны под шапочку из той же грубой черной ткани, что и его пылевая накидка, а мантия и лосины под ней были невыразительного серого цвета. Но вот в гильдейском медальоне, который он носил на груди и теперь выставил на полное обозрение, не было ничего невыразительного. Он был настолько большим и толстым, что мой прискорбно опочивший чешуйчатый пленитель мог бы использовать его как метательный диск, и его край и цепь были инкрустированы жемчужными спорами и паучьими глазами.

В середине, расставив колени и вынудив других двух потесниться на края скамьи, восседал отец города Стоуп. У него были навощенные черные волосы ежиком и громадное круглое брюхо, на котором лежали здоровенные титьки, торчащие сосками в потолок. В подулье сложно стать по-настоящему толстым, но когда ты отец города, ты можешь неплохо справляться с этой задачей.

И Стоуп заговорил первым.

– Мы думали, что потеряли своего последнего фонарщика, – сказал он. У него было что-то вроде желтухи, отчего в жемчужно-белом освещении комнаты его кожа выглядела болезненно. – Это было бы скверно, не правда ли? Сейчас, в это время, нам нужно сохранять безопасность и хорошее освещение. Ведь этим наш город и знаменит.

Похоже, он ждал ответа, так что какого черта бы и нет.

– Я не знаю, долго ли еще здесь будет безопасно и светло, сэр. Я должен был совершить простой обход и вернуться к темнофазе, но вместо этого за мной погнались наемники Гарма Хелико и самые большие крысы-мутанты, каких я видел в окрестностях Перехламка, сколько тут живу. А потом я чуть не угодил падалюгам в котел. Если бы не встреча с Проклятьем на дороге к Сияющим Обвалам, я б сейчас с вами не разговаривал.

– Ты переоцениваешь опасность, Кэсс, – парировал Стоуп, не дав мне договорить. – У Перехламка очень способная оборона. Она всегда такой была... и теперь мы ее усилили. Два закаленных лидера с превосходной репутацией, получили, бумаги, представителей... стражи.

Когда Стоуп говорил, у него, как правило, заканчивалось дыхание, и в конце предложения он прерывался и хватал воздух ртом.

– Стальноголовые помогают сохранять безопасность стен и ворот, а мастер Фольк, который, является, моим... личным знакомым, следит, чтобы, улицы, были... безопасны.

Несколько мгновений он сипло дышал.

– И делает это лучше, чем ваши делали, Кэсс, – вставил Хармос, не глядя на меня. Голос у него был ниже, чем обычно, слова сливались, и я с ужасом осознал, что он пьян. Ну, или пьян или обдолбан, но плевать, и то и другое немыслимо. Хармос потерял контроль? ''Хармос?''

– Будем справедливы к человеку, – сказал гильдеец. Его голос был ленивым урчанием, которое примерно впятеро усилило мое недоверие к нему. – Фонарщики никогда не были обязаны самостоятельно поддерживать порядок. Их задача всегда была очень конкретна.

– Фонарщики делают, что им сказано. Мы сказали им вынюхать, кто рисует эти плевучие лозунги. И что? Что произошло на Черной Куче?

– А что произошло на Черной Куче, сэры?

Краем глаза я увидел, как Йонни снова переступил с ноги на ногу и бросил на меня взгляд, жгучий, как мельта-горелка.

– Не твое дело! – рявкнул Хармос настолько громко, что Стоуп подскочил, и его подбородки сплющились и поменялись местами. – Ты делаешь свое плеваное дело, и все.

Его голос то поднимался, то падал, и к концу предложения он говорил мягко, почти спокойно. Точно, чем-то залился. Хармос, под наркотой. Как он так быстро до этого дошел?

– Просто некоторые люди, увязшие в этой чепухе про «воду для всех», – сказал гильдеец. – Те, которых, как думает Хармос, ты должен был выслеживать. Этот преступник Хелико и его рисовальщики лозунгов, кажется, думают, что они станут ядром некой новой армии разбойников. Некоторые из них стали слишком настойчивы и их проконтролировали. Больше этого не произойдет. Больше тебе знать не следует.

Стоуп согласно кивнул.

– Мы зря тратим время, – сказал он. – Чего я хочу от тебя, Кэсс, так это ответов, а не вопросов. Ты только что пришел с обхода, на, границах, города... правильно?

Как будто он не мог этого сказать по тому, как я выглядел. Я осознал, что по-прежнему держу в руках сверток со своими вещами.

– Если у тебя сохранялось хоть какое-то присутствие ума во время твоих приключений, ты можешь, оказать, городу... услугу.

И вот так и пошло. Хармос не сказал больше ни слова: он пялился в раструб вентилятора

как люди порой глядят в костер на привале. Через некоторое время он начал слегка покачиваться. Остальные двое работали по очереди, вгрызаясь в мой доклад и требуя от меня рассказать о том, чего я и знать не мог.

Сколько еще там банд падалюг? Сколько воды привезло Проклятье? Сколько забрали Стальноголовые, и сколько еще хранится в Сияющих Обвалах? Насколько сильна их охрана? Чем они вооружены? Какие именно перемещения диких животных упоминала мне Сафина? Что из этого я подтвердил собственными глазами?

Только потом я понял, что они ничего не спрашивали о головорезах Хелико. Как будто это их и не беспокоило.

Я справлялся с вопросами так долго, как мог, но время, проведенное вне стен, быстро нагоняло меня. В конце концов я наклонился, чтобы положить свой сверток с вещами, и чуть не свалился, когда колени поддались, и я потерял равновесие. Йонни оказался рядом, положил мне руку на плечо, снова поставил на ноги, а потом взял у меня сверток и тихо исчез с ним. Я выпрямился, покачнулся и попытался сконцентрироваться. Все еще анонимный гильдеец, кажется, сказал «довольно».

– Мы добыли из него все возможные полезные сведения. Я бы лучше пустил его отдохнуть, чем выжимать досуха и допрашивать до смерти.

Стоуп что-то отрывисто буркнул, видимо, выражая презрение.

– Этого не надо, – ответил гильдеец. – Он же ваш последний фонарщик? По-моему, прямо сейчас ваш город нуждается в освещении больше, чем когда-либо, не так ли?

Стоуп неловко заворочался в своем коконе из жира. Хармос клевал носом и выглядел почти спящим. Глядя на странную троицу, я пропустил тот момент, когда меня отпустили. Когда я снова перевел взгляд на гильдейца, он еле заметно повернул голову к двери, и в его глазах по-прежнему виднелось легкое веселье.

– Собеседование окончено, Последний из Фонарщиков, – сказал он и еще чуть-чуть наклонил голову. – Будь осторожен на улице. Не знаю, распространяется ли еще эта недоделанная вендетта против «шпионов-фонарщиков», но жажда, похоже, умеет делать людей весьма неприятными. Как и зависть – и я думаю, люди знают, что вы не вынуждены платить городу за водяные пайки. Следи за собой.

Он продолжал глядеть на меня, пока я не заставил свои ноги кое-как двигаться.

Йонни ждал меня снаружи с моим свертком под мышкой. Он придерживал меня другой рукой, пока вел прочь от двери и вниз по ступеням, пока я не оказался, все еще покачиваясь, на заляпанном ковровом покрытии вестибюля. Он оценивающе посмотрел на меня где-то секунд пять, потом сказал «тебя нельзя выпускать в Перехламок одного и в таком виде» и снова взял меня за руку. Вместе мы медленно вышли наружу, в аллею Хартистов.

Я едва ее узнавал. За то время, что нам понадобилось, чтобы пройти через всю длину аллеи до Черной Кучи, я увидел две жилых норы, у которых выломали двери, затем приставили обратно и заколотили. Через обе двери было красной краской написано «ИСКУПЛЕНО». Работа Разжигателей Фолька. По краям аллеи были разбросаны тела. Только одно из них попыталось сдвинуться с места, когда мы проходили мимо.

– Что это значит, Йонни? Что это за случай, о котором я не должен спрашивать? Как все так поменялось?

Мой голос звучал жалобно и надтреснуто. Каждый шаг отдавался в теле. Все, что на мне было надето, как будто было из наждачки и царапало кожу. Мне хотелось спать.

Йонни остановил меня, шикнул, чтобы я не задавал вопросов, огляделся, чтобы увидеть, не подслушивает ли кто. Мы пошли дальше по маршруту, которым я шел в тот вечер, когда на меня напали, вокруг основания Черной Кучи и вдоль канала, потом мимо туннеля, который вел к Латунной Яме.

Мои комнаты были глубоко в сотах старых туннелей за высокой стеной, что нависала над Латунной Ямой и рыночными ямами Колокольного пустыря. Вокруг двери моего жилья виднелись выбоины и царапины, но я не слишком обратил на них внимание. Йонни уже практически нес меня на себе, и когда мы оказались в лишенной света металлической коробке, где я обитал, он отпустил меня. Я поковылял к своему тюфяку, а он ловко постучал пальцами по лампочке, чтобы зажечь ее. Лампочка налилась светом и заполнила комнату размытыми желтыми тенями, среди которых мы начали разговор.

Я хотел спать, но не мог заснуть, пока не услышал все.

– Ладно, Йонни, я слишком устал, чтобы мне лгать. Что происходит с моим городом?

И он рассказал мне.

===='''8: СЕСТРЕНКА'''====

Кажется, я заснул после того, как ушел Йонни. Я помню, как проснулся с ноющим и задеревеневшим телом, застонал и полусознательно пошевелил руками и ногами, но потом, видимо, опять заснул, когда тело расслабилось, потому что потом я, кажется, еще несколько часов видел вещи, которых не могло быть. Я опять был среди падалюг в грибном лесу, но теперь грибы были высотою с сам улей и тянулись вверх, в гигантское пустое пространство, которое наводило на меня ужас, и поэтому я помчался искать укрытия среди грибных ножек. Они все были там: Сафина, Йонни, мертвая Данда, Мутноглаз, Хармос, даже босс Стальноголовых, и все угрюмо смотрели наружу из убежищ, которые они уже нашли и заняли, а я бежал мимо в поисках собственной норы. Я бежал, казалось, вечность, мои шаги становились все медленнее и тяжелее, вес пустоты давил на меня все больше и больше, пока почти не парализовал, и тогда я увидел, что на меня смотрит Танни, и сон оборвался.

После того, как сновидение заканчивалось ею, заснуть было уже невозможно, поэтому я не стал и пытаться. Когда я сел, суставы не хрустнули, но по ощущениям казалось, что должны были. Я переместился в вертикальное положение и чуть не упал лицом вперед, когда ноги подогнулись. Опираясь на тюфяк, я подтащил к себе сверток, оставленный Йонни.

«Паек Нардо тоже здесь, Кэсс».

Это было последнее, что он сказал мне, прежде чем мой изможденный мозг вырубился.

«Только ты этого от меня не слышал и вообще ничего от меня не получал. Отцы напуганы. Они не просто так урезали пайки и повысили цены. Даже для фонарщиков правило таково: кто не работает, тот не пьет. Если Нардо не поправится, они ничего не сделают, чтобы спасти его от смерти, так что отнеси ему воду и присмотри за ним. И его воду ты от меня не получал».

Там было четыре жестяные фляги, завернутые в мой старый плащ вместе с двухцветником, фонарным щестом и разодранной грязной сумкой для инструментов. Этот плащ был у меня уже много лет, но я прижал к груди не его, а фляги с водой.

Под одеждой на мне была вторая кожа из запекшейся грязи. Подульевики привычны к пыли и налету, но это было гораздо хуже. Если не помоюсь, можно с ума сойти.

Когда я снова попытался встать на ноги, их так свело судорогой, что я вскрикнул, но мне все же удалось по-падалюжьи проковылять, волоча ноги, через дверь напротив постели за угол моей маленькой комнаты, в закуток, где была сточная канава и причиндалы для мытья. Я взял таз с полки рядом с зеркалом для бритья, приставленным к стене. В углу за ним свисал кабель, и я сел и уставился на него. Чтобы добраться до кабеля и подсоединить к нему нагревательную кастрюлю, надо будет выпрямиться во весь рост, а я не знал, способен ли на это. Он, казалось, висел далеко вверху. Может быть, еслли пялиться на него достаточно долго, он просто полетит и приземлится прямо передо мной. Ха. Я смотрел на него еще какое-то время, и мои мысли стали разбредаться туда-сюда.

Они добрели до увиденных мной разбитых дверей и новостей про другую банду в страже Перехламка. Разжигатели Фолька. Искупленцы. Бандиты дома Кавдор.

Практически любой перехламщик (кроме, видимо, отца города Стоупа) мог бы сказать вам, что Разжигатели друзей не заводят. Они – кровожадные, всегда готовые на убийство ублюдки из дома Кавдор, которые спустились по Колодцу из Города-улья примерно три года назад в поисках новых завоеваний.

Кавдоры здесь непопулярны, как и их церковь Красного Искупления. В большинстве мест, что здесь, что в Городе-улье, когда ты всех, кто косо на тебя посмотрел, потрошишь и сжигаешь как духовно отравленных нечестивцев, нуждающихся в искуплении, очень скоро ты сам оказываешься не на том конце ствола. Но не в доме Кавдор и той шестой части Города-улья, где они правят. Искупление – официальная религия этого дома, и это означает, что постоянный поток маньяков-проповедников приносит ее с собой в подулей. Самые безумные из них – Жрецы Искупления, которые потеряли весь интерес к основанию поселений или даже к расширению территорий банды. Все, чего они хотят, – это воевать. Убивать, вычищать, молиться и жечь, оставляя за собой след из крови и пепла через весь подулей. Маньяки вроде Фолька.

Я осознал, что все еще сижу и таращусь на кабель. Моргнул, попробовал растереть ноги. Они все еще покалывали, пульсировали и болели, когда я пытался ими двигать. Пора применить более дорогостоящие меры. Я потянулся – плечо хрустнуло – и вытащил с полки за спиной плетеную пластиковую коробку. Там была бутылка «Дикой змеи», и ее насыщенно-густое и прозрачное содержимое блестело даже сквозь покрытое пылью стекло. Я распечатал ее и сделал глоток. Хорошая штука. Сварена в Каплепаде, одном из самогонных поселений Зеркал-Укуса, и почти так же хороша, как то, чем угостила меня Шелк. Я хлебнул еще и попытался собраться с мыслями, надеясь, что напиток поможет расслабить мышцы.

Я уверен, что быть Искупленцем очень сложно. Список молитв и проклятий, который им приходится учить, похоже, бесконечен. За время, что я прожил в подулье, я навидался этих безумных жрецов Искупления – которых обычно вволакивала в ворота бригада охотников за головами – с тяжелыми томами или инфоклетками, набитыми законами, изречениями и святыми писаниями. Их обычно сжигали или разбивали, в то время как жрец отправлялся на виселицу.

Но суть их проста. Они ненавидят все и вся, кроме самих себя, и насчет этого «кроме» я не особо уверен. Если ты постараешься не переходить им дорогу, то они только попытаются сделать тебя таким же безумцем, как они сами. А если сделаешь хоть что-то одно из того, что им не нравится, то они тебя убьют и сожгут при первой же возможности. Это все, что я понял о верованиях Искупленцев, и, думаю, больше ничего в них понимать не стоит.

Не знаю, то ли «Дикая змея» помогла расслабить ноющее тело, то ли я просто спьяну перестал замечать боль, но меня и то и то устраивало. Наконец-то я смог встать, даже слегка размяться, и подсоединить нагревающуюся кастрюлю к кабелю в стене. Я налил в нее треть первой фляги и сел, дожидаясь, пока спираль накалится.

Единственная причина, по которой кавдорские банды до сих пор не вымерли, это то, что необходимость в выживании усмиряет их рвение. Если будешь сжигать торговые посты, как только завидишь там питейный притон или бордель, то тебя убьют охотники за головами, или помрешь с голоду в скверноземье, как рано или поздно заканчивают все полностью оперившиеся Красные крестоносцы. Поэтому они примиряются с этим, как Эшеры примиряются с наличием мужчин. Они пристегивают на головы эти маски и притворяются, что могут быть выше всех остальных. Они идут на сделки.

Как Разжигатели, которые заключили сделку со Стоупом после того, как вернулся Гарм Хелико.

И это меня пугало. Когда Фольк и его силовик, брат Хетч, вышли из скверноземья и взяли бразды правления Разжигателей, жители Перехламка не так уж высоко оценили их угрозу. Какой бы дурной ни была их репутация – а она была довольно дурная – мы все знали, что полноценные Искупленцы слишком ненормальные, чтобы Разжигатели могли долго сохранять стабильность. Они зайдут за грань настолько далеко, что сам Кавдор обратится против них, или их безумие перекинется на остальную банду, и она растратит себя на какой-нибудь самоубийственный крестовый поход, и все тут.

Но Фольк заключал сделки. Он обеспечил себе пропуск в Перехламок. Он заставил убрать плакаты о награде за себя и Хетча. Он становился умнее. Что-то в этом было такое, отчего даже охотники на фонарщиков, наемники Гарма Хелико, отходили на задний план.

Нагревающая спираль светилась тускло-красным, будто воспаленная. Горячее она бы уже не стала, поэтому я подхватил кастрюлю за ручку и вылил воду в тазик для мытья. Пар валил мне в лицо. Я дважды зачерпнул рукой воду и выплеснул себе на голову. Это было так же приятно, как вкус «Дикой змеи». Я протер мокрыми руками лицо и попытался собрать мысли в кучу.

Когда я прошел сквозь ворота во время того последнего ужасного обхода, я оставил Перехламок, как мне теперь вспомнилось, затененным. Йонни запустил большие дуговые светильники еще в светофазу, и я тоже сделал, что мог, но когда уходил, то мне в голову лезли мрачные мысли о тусклом освещении вокруг. Но когда последствия тьмы сказались по-настоящему, меня здесь уже не было.

На Греймплаце и Циклоповой площади начались драки. На Колокольном пустыре ограбили четырех торговцев. Толпы беженцев попытались штурмом взять ворота у лебедочного порта и на дороге Высокородных. На фермах Кишкодера погибло с дюжину человек, и еще четверо -- на грибном огороде отца Вилферры, что у подножия Черной Кучи. Когда ушла вода, а потом к ней присоединился и свет, люди испугались, что город уже на последнем издыхании, и этот страх чуть было не реализовал сам себя.

Последней соломинкой был неудачный бунт на водокачке на задворках Шарлатауна. Много криков, чуток мордобоя, люди достали один-два ножа и пистолет, а потом двое охранников у крана пару раз выпалили в воздух и еще пару – в тех, кто еще стоял с оружием в руках. Толпа ломанулась кто куда, еще нескольких при этом потоптали, но на этом все, в общем-то, и закончилось. Через пять минут те, что похрабрее, снова встали в очередь с бочонками, ведрами и деньгами наготове.

Но это была водокачка, которая принадлежала отцам, и это дало Таю повод. Гильдеец Тай был тем самым гладеньким ублюдком, которого я слушал в бункере, и именно он заставил отцов города спустить Стальноголовых с поводка. Они тут же набросились на беженцев, и кого не поубивали, тех рассеяли и прогнали с глаз долой, потом вернулись за стены и принялись обрабатывать город. Городскую стражу – настоящую стражу – отправили на Черную Кучу охранять отцовскую цистерну, и, без их вмешательства, шайки Стальноголовых просто ходили от одного проблемного места к другому и отстреливали там всех, кто сопротивлялся, и всех, кто не успел сбежать. А потом Тай вылез из бункера и приказал стражникам повесить на Греймплаце и трех больших воротах клетки с теми нежелательными личностями, что пережили зачистку.

Почти целую светофазу Стальноголовые правили Перехламком, пока через Черную Кучу не заявился Гарм Хелико, и тогда в ворота вошли Разжигатели. Еще неделю назад перехламщики видели лица главных Разжигателей на объявлениях о розыске, ну или, по крайней мере, лица масок, которые они никогда не должны были снимать. Мастер Фольк, лидер, и брат Хетч, который натворил столько злодеяний, что за его голову обещали большие деньги отсюда и до Чернокраса. Разжигатели прошли мимо Высокого купола, и через Денежный мост, и возле бункера их приветствовал отец города Стоуп с официальным манифестом в руках. Если посмотреть на плакат, извещающий о прибавлении в городской страже, можно увидеть неровный шрифт поверх того места, где раньше находилась надпись «Разыскиваются», прямо над лицами Кавдоров.

Перехламок станет полем боя. Черт, да он уже практически им стал. Может быть, уже пора уходить прочь.

Сзади донесся лязг, будто кто-то пытался открыть дверь. Я прислушался, но никто меня не позвал. Я пожал плечами, плеснул воды в лицо и вылил пригоршню на исцарапанную грудь. Порезы, которые мне подлечили в караване Сафины, хорошо заживали. Еще один глоток «Дикой змеи» помог мне не думать о том, что сейчас может происходить с Сафиной.

– Жизнь в подулье, вот и все, – сказал я себе вслух. Мой голос звучал слегка неразборчиво. Жизнь в подулье. В подулье случались такие вещи, о которых лучше не думать. Неважно, заслужил ты их или нет. Сафина, наверное, не заслужила того, что с ней произошло. Йонни сказал, что толпа выгнала из Высокого купола сестру Гарма Хелико с ее маленьким сыном. Они тоже, наверное, этого не заслуживали. И не думаю, что моя сестра заслуживала... но я все еще был достаточно трезв, чтобы вытеснить эту старую боль из своего сознания. Я ушел от нее много лет назад.

Позади меня загрохотала дверь, и я прокричал что-то бессвязное в ответ. Говорил больше не я, а «Дикая змея». Я помог ей, выпив еще. Стука больше не было. К черту их. Одна из причин любить мои апартаменты – это большая тяжелая дверь.

Вода в тазу была серо-черная и уже остывала, пол вокруг него был забрызган смытой грязью. Я покачнулся, скинул штаны и с решительностью, которая принадлежала скорее бухлу, чем мне, плеснул еще воды в кастрюлю. Мне припомнился тот разговор с Нардо, что-то про гребаных богачей-фонарщиков, которые могут себе позволить плескаться водой, и я захихикал, наклоняя таз в маленькую сточную канаву, что уходила в дальнюю стену. Я попытался сказать «дорогая штука!», но у меня не получилось выговорить. Тут ведь есть и вода Нардо, попытался напомнить я себе, но мысль быстро выскользнула из головы.

В зеркале для бритья отразилось мое бледное тело в серых разводах там, где я более-менее смыл грязь. Я принялся обрабатывать живот, пах и ноги, сфокусировавшись на этом, насколько позволяло опьянение. Вокруг моих стоп расползалась лужа цветом почти как нефть. Опять это со мной. Гарм Хелико ускользал сквозь трещины в сознании, как дым сквозь пальцы. Был только один человек, которого я мог нормально вспомнить, когда пил.

Танни выглядела не очень похоже на меня. У нее было лицо в форме сердечка, а у меня узкое. Волосы густые и темные, как у нашей матери, а не тонкие, почти бесцветные, как у меня. Красные щеки, здоровый цвет лица. Я смутно помню, что у отца был такой хороший цвет кожи до того, как он заболел.

Она всегда была тихоней и знала, как никому не попадаться под руку и заботиться о себе. Когда отец умер, мы трое поняли, что потеряли ту небольшую возможность пользоваться гостеприимством окраин Города-улья, которая у нас была, и нам всем придется стоять за себя, если мы хотим выжить. Я даже помню, как мать сказала это мне, когда мы уходили. Она единственная не плакала. Я спас из маленькой отцовской мастерской, что смог, но этого было недостаточно. По какой-то причине больше всего мне было жаль оставлять его инструменты.

– Просто уходите прочь, – говорила она нам снова и снова в залитой желтым светом дорожной трубе. – Просто смотрите вперед и уходите.

Мы бродили по самым высоким и безопасным местам, держась настолько близко к Городу-улью, насколько позволяли ополчения домов, и Танни научилась никому не попадаться. Она была слишком мала, чтобы работать, достаточно мала, чтобы потеряться или быть похищенной. Постоянно это воспоминание о ее карих глазах, выглядывающих из повозки или норы в каком-нибудь маленьком грязном городке. Она смотрит на меня, пока мы работаем или идет. Я ей тогда махал в ответ.

Единственный раз, когда наша мать унизилась до того, чтобы по-настоящему умолять людей, был тогда, когда нас взяли в оборот первые настоящие бандиты подулья, которых я видел. Мы оба тогда поклялись, что с нами такого больше никогда не случится, и стали углубляться в подулей. Я все лучше умел управляться с инструментами отца. Мне не хватало самоуверенности, чтобы присоединиться к банде, да и происхождением я не вышел, но невелика была потеря. Новички в бандах – пучок пятачок, подулей пожирает их каждый день, но у него есть что получше для молодого человека, который понимает в электричестве и проводах, и руки у него растут откуда надо. Через некоторое время Танни достаточно повзрослела, чтобы начать ходить в одиночку, ставить ловушки на крыс и туннельных собак, как мы когда-то делали в ходах вокруг старого жилья. Она сама научилась выделывать и продавать шкуры, наловчилась пользоваться ножом и стрелять из маленького стаббера, который я ей достал.

Еще она научилась делать алкоголь. Где бы в подулье ты ни оказался, тот, кто знает, как управляться с самогонным аппаратом, всегда будет иметь свои несколько кредов. Это оказалось очень полезным умением, когда дорожная жизнь стала брать с нашей матери больше, чем она могла отдать. Мы осели в маленьком поселении, состоящем из пещер в стенах и потолке над дорожной трубой, идущей от Приюта Бродяг до Погорелья. Движение по ней было довольно плотное. Танни подавала пойло бандитам и торговцам, а я тем временем возился с их сломанным снаряжением в своем закоулке над лестницей в стене дорожной трубы.

Если бы я знал, что с ней случилось, мне было бы куда легче. Она высунула голову над лестницей, чтобы посмотреть, не закончил ли я обрабатывать новые трубы, которые нужны были ее боссу для самогонного аппарата, и показала мне язык, когда я сказал «нет». Она помахала мне через плечо, когда спрыгнула с лестницы, и прошла под спутанным гнездом проводов с лампочками к туннелю, прорубленному в стене трубы, который вел обратно в питейную. Я знаю, что через несколько минут после этого она подавала полбутылки «Второго лучшего» парочке стрелков из стоков, которые проходили мимо в поисках работы. Она им приглянулась, так они сказали, и позже они пытались помочь мне ее отыскать.

Но они ничего не нашли, и я тоже, и люди, которые шли мимо по дороге, ничего не знали, и я даже заплатил одному крысокожему деньгами и алкоголем, который сварила Танни, а он только сказал, что ни в одном из лагерей местных племен ее не видели. Она шла по дорожной трубе, спиной ко мне, помахивая рукой над плечом, и на этом все заканчивается. Это воспоминание. Ей было шестнадцать.

Мать умерла через год. Усталость, которая прервала наши путешествия, оказалась белым удушьем, подхваченным из какого-то гнилого, полного спор места на нижних тропах, и незнание о том, что случилось с Танни, давило на нее так же, как на меня. В подулье привязанность к людям никогда не бывает выгодна, но иногда ты просто не можешь без этого. Мы с ней остались на этом маленьком дерьмовом перевалочном пункте, и когда удушье наконец забрало ее, я сжег ее и через неделю двинулся в путь. По крайней мере, я знал, что с ней случилось. Я был рядом до конца, подносил чашку с водой к ее губам. Я вынес ее из нашего жилища.

А потом я ушел прочь.

– Девиз всей жизни, – пробормотал я и захихикал над своей неразборчивой речью. Единственный способ жизни в подулье. Живи налегке. Всегда будь готов уйти прочь. Я повернулся и ушел прочь от Сафины. Она же сказала, что я могу так сделать, верно? Поэтому я не был обязан оставаться. Я мог уйти. И так и сделал. Как ушел от Эннинга. Жаль, что они не впустили его, но я ничего не мог сделать. Я еще раз набрал полный рот «Змеи» и проглотил. Все, что я мог, это уйти. Не моя проблема. Надо уходить прочь.

Мои руки дрожали, но я все-таки смог счистить с себя тряпкой остатки тепловатой грязи, выпрямился, насколько смог, и застонал. Я был не настолько чист, как хотелось, но сделал, что смог. Я неловко добрел обратно до тюфяка и повалился на него.

Ха. Хороший выбор слов. Хармосу, желающему, чтоб я шпионил и доносил: ну, я сделал, что смог. Нардо, лежащему где-то поломанным и ждущему, когда я принесу ему воду: ну, я сделал, что смог. Сафине, стоящей на своей повозке у ворот Перехламка, оставшейся со Стальноголовыми: я сделал, что смог. Правда ли это? Не знаю. Это такая вещь, которую мне нравилось повторять. Я сделал все, что смог. Я просто делаю свое дело. Больше, чем стоит вкладываться. Я просто фонарщик, вот и все.

Танни, исчезнувшей и пропавшей навсегда где-то в нижнем улье. Я сделал все, что смог, а потом повернулся и ушел прочь. Нельзя меня за это винить. Кроме как во снах.

– Сестренка, – сказал я, поднял бутылку и сделал еще один маленький глоток. Это слово мне всегда удавалось произнести четко, неважно, насколько пьян я был.

На этот раз сны мне не снились.

Сначала был смутный период, когда я различил лязг и скрежет металла, но шум сам по себе меня не разбудил. Чтобы этого добиться, он объединился с внезапными приступами тошноты и голода, которые нахлынули на меня, как только я открыл глаза.

Неоднократные побои, усталость, и добрая крепкая порция «Дикой змеи» поверх, пожалуй, как минимум двух светофаз без еды. Из-за шума и колик я вдруг ясно осознал, что какой-то злобный ублюдочный дух улья наказывает меня, наматывая себе на пальцы мои кишки. Я зажал водный паек Нардо, подсказала мне вспышка полусонной паранойи, так что вот немножко призрачного правосудия.

Так со мной бывает, когда я приму слишком много на грудь или чересчур наслушаюсь сказок крысокожих за один присест. После того, как я переполз в другую комнату и отплевался в сточную канаву желтой желчью, ощущение слегка спало. Я отхлебнул немного из одной посудины (видишь, Кэсс? Не так-то много и ушло, так что все это вранье насчет призраков улья) и удержал в себе воду где-то на минуту, а потом и она из меня вышла, тоже подкрашенная желтым. Все это некоторое время ползло по канаве – уклон, который сделали мы с Венцем после моего переезда, был не так хорош, как мог бы – и я был вынужден сидеть и смотреть на нее, пока не набрался сил, чтобы встать и вернуться.

Я подпрыгнул от нового лязга со стороны двери – что-то врезалось в нее с такой силой, что она аж задребезжала. Так ей делать было не положено. Мою первую комнату в Перехламке разграбила троица воров из трущоб, которые забили себе мозги озверином и хотели украсть инструменты. После этого я постарался подобрать себе место с чертовски прочной дверью.

Из коридора послышался грубый крик. Плохие новости. Я посмотрел на себя: сонный, голый, с бодуна, один в комнате с пушкой, которая настолько грязная и побитая, что дала бы осечку, даже если бы у меня было чем ее зарядить, и лазпистолетом с пустой ячейкой. Плохие, ''плохие'' новости.

Я судорожно зашарил в поисках одежды. Вот вопрос. Закричать ли, дать им знать, что тут кто-то есть? Это их только подстегнет или наоборот?

– Мы тебя слышим!

Ответ получен. Нет смысла думать дальше. Я уже был одет по пояс. Я посмотрел на сосуды с водой и потратил секунду, чтобы затолкать их за постель.

– Мы слышим тебя! Открывай, шпион, ворюга, ублюдок!

Ворюга? Ну и ладно. Я не стал думать об этом, а сунул руку за расшатанную стенную панель в углу. Огнестрела у меня было всего две штуки, а вот клинков целая подборка. Я узнавал рукоятки на ощупь: стилет, толстый крючковатый нож для свежевания, который я выменял у охотника на пауков, пилозубый нож, который я использовал для оболочек кабелей. Тот, что я взял, был куплен в магазине оружия в Упырьей Излучине и создан по образцу боевого ножа крысокожих – широкий клиновидный рубящий клинок длиной с мое предплечье, утолщающийся к концу, чтобы придать вес удару. Я перебросил его из руки в руку, потом как по наитию взял его в левую, а правой схватил свой фонарный шест. Никто так и не убрал то, что сделал с ним босс падалюг, и мой засапожный нож по-прежнему был туго примотан к его концу длинным сухожилием. Я чувствовал себя крысокожим воином, крадущимся к двери с ножом и копьем в руках и с голой грудью.

Дверь снова лязгнула и задребезжала, и я подскочил. По ту сторону снова послышались голоса, два из них приглушенные, как будто спорящие. Потом еще один, тот, что кричал. Он не стал тише:

– У него вода есть! У них у всех есть! Бесплатная! Идите домой сохнуть и дохнуть, коли хотите! Ты! Фонарщик! Мы знаем, что ты нас слышишь!

Вот как, значит. Я вспомнил следы, которые видел вокруг замка, когда пришел домой.

– Открой, и мы тебя не тронем!

Отчаянные нотки в голосе говорили, что это ложь. Я задался вопросом, долго ли я смогу продержаться. Это был густонаселенный район Перехламка, вдоль этого прохода было много других домов. Сколько времени пройдет, прежде чем придет еще кто-то? Повезет, если начнется драка. Если, конечно, это сейчас не мои соседи пытаются высадить дверь.

По крайней мере, у них, похоже, не так-то много снаряжения. Ничего такого, что бы могло ее вскрыть или взорвать. Но я чувствовал себя таким же голым, и не только потому, что не надел рубаху. Мне вспомнились Сафина и ее бандитки. Маски-респираторы, ремни с запасными боеприпасами, пистолеты, ножи, мешочки с гранатами, шипы для лазанья, пристяжные тросы, приборы ночного видения... Порой мы, жители поселений, забываем, в какие ходячие арсеналы превращаются успешные бандиты.

От этого воспоминания вернулась частица гнева. Не для того я таскался по скверноземью, неоднократно избегая смерти, чтоб меня прикончили в собственном доме. Я скрипнул зубами и повернул лампочку, чтобы погасить ее. Потом я шагнул в сторону от двери, нащупал ногой запирающий рычаг и толкнул его.

После того, как засовы щелкнули и открылись, повисла как раз достаточно долгая пауза, чтобы я успел подумать о всех причинах, почему это решение могло быть ошибкой. Я вдруг вспомнил дымовую бомбу, которая выгнала Тэмм из ее жилища, или тот трюк, который используют крысокожие – засыпают мешочек грызь-тараканов в щели, где затаились враги. Кто сказал, что они зайдут туда, где я могу на них напасть?

Но они так и сделали. Через миг дверь взвизгнула и со скрежетом открылась на полметра, и внутрь просунулась рука с пистолетом. Я ждал, распластавшись по стене.

– Тут темно, – сказал кто-то.

– Заходи, ссыкло! – раздался голос крикуна, и рука с пистолетом превратилась в долговязого мужика с пузом, который неловко протиснулся в дверь. Человек, который впихнул его, прошел следом, выставив перед собой собственный короткий толстый стаббер, как и его предшественник.

Я обрушил тесак на его запястье и по большей части перерубил его. Пистолет упал на пол и выстрелил, последовал хор рикошетов от стен, я согнулся пополам и сжался в комок, а неудачнику, который вошел первым, прилетело по касательной в бедро. Он завопил и начал крутиться на месте, пытаясь разглядеть хоть что-то вокруг, а потом я бросился вперед и проткнул ему шею ножевым копьем.

Секунду он хрипел, а потом повалился, и я дернул шест назад. Мой рубящий нож по-прежнему торчал в одном из нападающих, но я снова бросился вперед и подхватил стаббер, в то время как дверь с лязгом открылась до конца.

Я попятился и отступил за тюфяк, а в это время ревущего мужика с ножом в запястье оттолкнули прочь. Потом я нырнул в сторону, и мою спину обожгли дробинки, а основная часть залпа дробовика изрешетила постель. Со звенящей головой я сел и дважды выстрелил в кучу тел у двери. Энергия пуль по большей части ушла на того, которого я подрезал, но той силы, что у них оставалась после того, как они разорвали ему плечо, хватило, чтобы стрелка с дробовиком отшвырнуло к дальней стене.

Из-за двери показалась рука с автопистолетом, и очередь поразила полку над моей головой. Пластиковый ящик для инструментов разлетелся вдребезги, еще одна нагревательная кастрюля полетела на пол, прошитая рядком мелких отверстий. Я загреб в объятья фляги с водой и перекатился в соседнюю комнату, чтобы уйти от огня.

На несколько секунд, не больше. У меня один маленький стабпистолет и копье, за которым еще надо лезть и выдирать из шеи того тощего, а у них автоматическое оружие и есть где отсиживаться. Им только и надо, что выставить ствол из-за двери и стрелять очередями, пока меня не заденет. Я осознал, что это лишь дело времени, и снова ощутил тошноту.

Открыть дверь, чтобы можно было драться. Правильно. Хорошо сработано, Кэсс.

===='''9: ШАРЛАТАУН'''====

– Я знаю, зачем вы пришли!

Крик покинул мое горло чуть ли не за миг до того, как я понял, что говорить. Мои пальцы побелели на рукоятке пистолета.

Секунду ничего не происходило.

– Я знаю, что вам нужна вода!

Они меня слушали? Я не улавливал никаких движений.

– У меня тут стаббер наставлен прямо на фляги! Как только я увижу плевучий ствол, который сунется за дверь, пущу пулю, и тогда вы за все это ни черта не получите!

Долгая пауза. Я не слышал, чтобы кто-то перезаряжался, и голосов тоже. В конце концов, когда они заговорили одновременно, перебивая друг друга.

– Что, если попробовать? – один.

– Да ты не рискнешь! – другой.

– Думаете, не рискну? – крикнул я в ответ обоим. – Думаете, я настолько тупой, что надеюсь, что вы мне сохраните жизнь, когда здесь окажетесь? Чего мне терять, кроме шанса подгадить вам и не дать то, за чем вы пришли?

– Это не твоя вода, ублюдочный ты подхалим! Весь Перехламок знает, что вы за люди – сидите с отцами города в тепле и уюте. Ты вообще понимаешь, что такое жажда?

С этим бодуном – даже больше, чем обычно. Но и мысль, и желание захихикать над ней исчезли в полсекунды.

– Вода – часть моего жалованья, если вы слишком глупы, чтобы это понять.

Это безумие. Почему я вообще с ними спорю?

– Кто я, по-вашему, какой-то водяной падалюга? Кстати говоря, в прошлую светофазу настоящие падалюги чуть не убили меня, и все потому, что я тружусь на благо города. Так что спасибо вам за такую благодарность, мешки с помоями.

– Не слушай его, Аувин, давай придумаем, как его прикончить, получим свое и свалим, – второй голос даже не пытался говорить потише. – Кэсс, ты знаешь, что тебе не жить, а мы знаем, что как только повернемся уходить, получим пулю в спину. А еще нас двое, и позиция у нас лучше. Ну что, будешь дальше храбриться?

– Аувин? – окликнул я. – Азер Аувин? Из коптильни на Циклоповой площади? Какого хрена ты ведешь себя, как разбойник из скверноземья? Половина Перехламка покупает у тебя мясо.

Сколько времени ни купи, все пригодится. Я проверил заряды в стаббере и попытался прикинуть, насколько быстро я смогу пробежать сквозь дверь и забрать пистолет из руки долговязого.

– А то ты не знаешь. Теперь все вода принадлежит твоим дружкам из бункера, на всех водокачках охрана. Наверное, это неважно для того, кто просто бесплатно таскает воду домой. Тебе все равно, сколько они за нее требуют.

Я набрал в легкие воздуха, чтобы прокричать что-то еще, что-нибудь насчет того, что я просто делаю свою работу и занимаюсь своими делами, когда Аувин вскрикнул, предупреждая остальных, и раздалась серия выстрелов из автоматического оружия. Я рефлекторно воспользовался шансом, бросился обратно в большую комнату, чтобы схватить оброненный пистолет, а в коридоре снаружи разгорелся бой. Моя рука сомкнулась на рукояти как раз в тот миг, как коридор заполнился дымом, ревом и светом.

Это было совсем непохоже на те огнеметы, которые я раньше видел в Перехламке. Не брызгающая струя липкой горящей жидкости, а ослепительный поток газа, мчащийся по коридору и испепеляющий плоть.. Стрелок с дробовиком успел издать краткий вопль, который тут же заглушила череда взрывов от его же зажаренных боеприпасов. Человек, которого я порезал, корчился несколько секунд, а потом от него остались лишь дым и кости. А люди в дверях, Аувин и его товарищ, сделали шагов пять, прежде чем их крики оборвались.

Я не сдвинулся с места, но моя рука сжалась на пистолете. Я знал, кто использует такие огнеметы.

После предсмертного вопля Аувина прошло, казалось, долгое время, прежде чем его убийца заслонил собой проход. Я встал и посмотрел в глаза Разжигателя, который наставил на меня огнемет. Он сделал шаг вперед. Еще один. Его черная маска из крысиной кожи переходила в высокий колпак и была обрезана снизу, открывая рот. Вокруг щели для глаз и на лбу были наложены еще слои кожи, создавая впечатление нахмуренного лица. Шеи видно не было: маска сливалась с высоким кожаным воротником, отчего его голова превращалась в сплошной конус, поднимающийся от плеч. У закругленной вершины колпака был нарисован знак – стилизованная рука скелета, сжимающая горящий факел.

Я видел эту маску раньше, на плакатах с объявлениями о награде, на колонне, что в воротах подъемника. Брат Хетч. Брат Хетч, убийца и возжигатель погребальных костров. Брат Хетч, чудовище из культа Искупления. Брат Хетч, член стражи Перехламка. Я удивил себя, умудрившись прямо посмотреть ему в глаза.

Через миг он ткнул горячим дулом огнемета мне в грудь. Я завопил и схватился за обожженное место.

– Прикрой себя. Прикрой грудь и лицо. Ты позоришь себя и отмечаешь себя, – голос был скрежещущий, дыхание тяжелое. – Когда на тебя можно будет смотреть без стыда, выходи наружу. У тебя есть дела и приказы.

Он повернулся, неуклюже опираясь на грубо сработанную бионическую ногу, про которую я слышал в рассказах, с плоским концом в форме звезды вместо ступни. Нога обо что-то звякнула, и он опустил взгляд. Это была моя бутыль «Дикой змеи», еще на треть полная.

Хетч поднял металлическую стопу и с хрустом раздробил бутылку на искрящиеся осколки стекла. Пока я собирал свои обувь и одежду, мои ноги жгло от порезов и спирта, а Разжигатели смотрели на меня и презрительно ухмылялись.

Я уже не был напуган, только устал, голоден и мрачен. У меня было чувство, что я израсходовал весь запас ужаса, когда увидел, что Разжигатели натворили в аллее Хартистов. Глядя на них сейчас, я не мог поверить, как Стоуп мог считать этих людей своими друзьями.

В них чувствовался бандитский форс, который, похоже, только усиливался от запаха сожженных тел и лязга закрывающихся дверей моих соседей, мимо которых они проходили. Я нес в руках водяную флягу, которую снова завернул в ткань, и еще при мне были нож, двухцветник и лазер, хотя толку от последних двух было мало, в их-то нынешнем состоянии. Единственным рабочим огнестрелом был толстый маленький стаббер, который я захватил, и в нем осталось только три пули из шести. Я крепко сжимал маленький пистолет, неловко пробираясь вниз по лестницам, которые вывели нас на улицу.

Когда мы вышли из похожего на утес осыпающегося жилблока, в котором я обитал, я оглянулся через плечо, но не увидел, чтобы за нами кто-то следил. Передние комнаты были освещены дешевыми фонарями и мерцающим пламенем очагов, но блок был тих, и по его тропам мало кто ходил. Потом вид загородила широкая грудь огнеметчика, и меня снова пихнули. Металлическая стопа тихо стучала в пыли, пока он шел позади меня, и я слышал шипение запала в дуле огнемета. С тремя Разжигателями я чувствовал себя безопаснее, чем с водяными грабителями Аувина под дверью, но ненамного.

У Азера Аувина было достаточно денег, чтобы владеть не одним, но тремя бойцами в Латунной Яме. Я подумал об этом, когда мы дошли до знака, отмечающего тропу вниз, к Яме. Три бойца – это кое-что, когда твои конкуренты – отцы города и гильдейцы. Как так вышло, что даже Аувин не мог позволить себе покупать воду?

– Очистись.

Хриплый голос Хетча раздался позади меня. Я остановился и оглянулся на него.

– Очистись. Покажи нам, что ты борешься. Борешься со скверной.

– Ты о Латунной Яме?

– Я говорю о том месте, где ваш народ собирается, чтобы торговать плотью, предаваться азартным играм и, как мне говорили, пропитывать мозги напитками и ядами. Покажи мне, что способен вести себя по-чистому.

Что, пора драться? Нет, не пора. Я неловко изобразил жест с расставленными пальцами, который делали Разжигатели, в сторону знака. Меня еще раз толкнули в плечо, и мы снова двинулись в путь.

– Вы меня охраняете как фонарщика или как пленника?

Мы шли вдоль берега канала, где на меня напали с сотню жизней тому назад, и мысль о том, что я тогда выбрался живым, придала мне достаточно храбрости, чтобы задать вопрос. Лампы, которые я тогда погасил, были по-прежнему темны, а остальные потускнели или погасли. Фитильные, конечно, давно уже израсходовали горючее. Над нашими головами двигались лучи прожекторов, обшаривая склоны Кучи.

– Ты уже пленник, – сказал Хетч позади меня. – Пленник гнили, которую ты сам в себя пустил. Я оплакиваю тебя, ибо ты не ведаешь, что надо делать, дабы искупить грехи и умереть, будучи целым.

Судя по голосу, он вовсе не плакал.

– Ты будешь благодарен тому дню, когда мы пришли в твой город. Мы сделаем это место лучше. Чище. Так же, как мы сделали чище себя.

Разжигатель рядом со мной вытянул перед собой руки. Кожа на них была толстой от шрамовой ткани, наслаивающихся друг на друга отметин от ожогов и плетей. Я не сомневался, что он нанес их себе сам.

Он не ответил на мой вопрос, но когда я свернул с Плаца в направлении Шарлатауна, они последовали за мной вместо того, чтобы пихать, поэтому я решил, что это все-таки скорее эскорт, чем арест.

Шарлатаун выглядел не сильно лучше того, что я помнил по последнему визиту к Нардо. Грязноречка, цепь луж и канав, которая текла через его середину, пересохла, как и все остальное. Теперь это была просто вереница ям, покрытых коркой дохлых водорослей, и старыми пятнами химикатов, и всяким разложившимся или заржавевшим мусором, который там когда-то плавал. Я увидел два человеческих тела, что лежали ничком в высохшем русле, очевидно мертвые, и подумал, насколько надо отчаяться, чтобы попытаться попить из Грязноречки. От дышащих на ладан лампочек над мостами все вокруг казалось мертвенным, сгнившим.

В хижинах и полуразрушенных комнатах, которые мы миновали, шевелились и бормотали люди. Нормальные здания в Шарлатауне были только по берегам Грязноречки, а кроме них, тут стояли только руины и кучи обломков, старые разоренные жилблоки и остатки завода. С каждого здания свисала головокружительная смесь вывесок и плакатов, рекламирующих людей, что дали Шарлатауну имя: гадалок, липовых духовных целителей-крысокожих, писцов, аптекарей, которые наверняка и в глаза не видели настоящего медпака, произведенного в Городе-улье, но драли столько, будто сами его изобрели. Мы прошли мимо потрепанной таблички, заявляющей, что ее владелец готов за деньги отыскать для вас затерянные склады археотеха, используя древний амулет крысокожих. В тишине стук металлической ноги Хетча почти гипнотизировал.

Так продолжалось, покуда тишину не разорвали крики и вопли откуда-то спереди. Я заморгал, потом перешел на бег: прямо за углом находились комнаты Нардо. И тут же влетел в спину Разжигателя впереди меня, который тут же развернулся и упер мне в лицо раскрытую ладонь.

– Ты не должен обгонять нас. Мы пришли вместе с тобой в эту сточную яму, это уже достаточно скверно. Нам еще долго придется выжигать грязь из своих душ. Не загоняй нас в засаду.

Я сглотнул, подождал, пока он не уберет руку, и поспешил занять свое место, когда все трое еще плотнее сомкнулись вокруг меня и пошли еще медленнее, чем раньше.

Спереди донесся взрыв смеха и лязг листового металла. Я приплясывал, пытаясь выглянуть из-за плеча идущего впереди Разжигателя. Разумеется, это было именно то, чего я боялся.

Двери люка, ведущего к комнатам Нардо, ниже уровня улицы, были широко распахнуты, а одна створка сорвана с петель. Рядом собралась небольшая толпа орущих и перекликивающихся людей, под ногами которых была разбросана всякая всячина. Она раскатывалась по сторонам, ее топтали. Одеяла, смятые коробки, столовые приборы, рваная одежда. Я узнал некоторые вещи Нардо.

Шаги Разжигателей ускорились, и меня снова пихнули, на этот раз в сторону, на середину улочки. Я ждал, что они сблизятся с толпой и начнут делать то, что положено делать городским стражникам – расталкивать их, орать на них, может быть, долбануть кому по черепу, если понадобится. Но это ведь были Разжигатели Фолька.

Огнемет снова откашлялся раскаленным потоком белого газа, и раздались вопли: одежда сгорала на спинах, внезапно почерневших и покрывшихся волдырями. Идеально, по-бандитски, подстроившись под него, другой боец шагнул вперед и спокойно нацелил свой обрез. Он загрузил в него «горячие» снаряды, человековарки, которые вспыхнули новым огнем посреди толпы, достаточно ярко, чтобы у любого подульевика заболели глаза. Они подсветили толпу, которая с криками побежала прочь. Пистолетчик, тот, что показывал мне свои изуродованные руки, начал реветь что-то бессвязное, когда толпа попыталась рассыпаться, что-то про гордую стойкость и отвагу перед лицом искупления, а потом стал стрелять им в спины. Он свалил по меньшей мере семерых, мужчин и женщин, а потом, тяжело дыша, вытащил длинный, заточенный с одной стороны меч и пошел добивать раненых.

Позже я думал о людях, которые погибли под его клинком или под топором, с которым к нему присоединился стрелок с дробовиком, и задавался вопросом, знал ли я кого-то из них. В Шарлатауне был изготовитель лекарств, у которого я купил тоник, излечивший мой лодочный кашель. И писец, который сдал мне коридор для сна, когда я только пришел в Перехламок, и написал для меня письмо отцам города. И еще другие.

Но это было позже. А тогда все эти фигуры на улице были людьми, которые пытались добраться до моего друга. Я зажал флягу под одной рукой, взвел пистолет большим пальцем другой и помчался через улицу.

Мне повезло не треснуться головой о притолоку, когда я ввалился внутрь, и не сломать лодыжку на непритоптанном земляном полу. Это был маленький квадратный подвал, он же прихожая, который соединял улицу с полудюжиной других комнат, бывших кладовок. Прищурившись в темноте, я разглядел свет и услышал голоса, доносящиеся от выбитой двери Нардо.

Я сделал три шага, когда рядом раздался всхлип, и крутанулся на месте, судорожно вскинув пистолет. Это была женщина, едва взрослая, с маленькой девочкой на руках, жавшаяся подальше от меня. В случайно вырвавшемся из-за двери луче фонаря я увидел, что ее ноги перекручены рядом старых и скверных переломов. Потому-то она и не сбежала. Мои глаза привыкали к тьме, и я смог различить вокруг нее импровизированные постели и небольшие кучки вещей. Нардо говорил, что три семьи платили за право делить этот подвал. Я потряс головой, давая понять женщине, чтоб больше не шумела. Она поняла и прижалась лицом к лицу девочки, обняв ее. Я оставил их и шагнул к двери.

Лицо Нардо в желто-белом круге света от фонаря. Правый глаз закрыт и подернут коркой, нос сломан, губы разбиты и распухли. Это были старые раны. Через его лоб ползло острие ножа, нанося новую.

Человек, нависший над ним, был массивным, с покатыми плечами – просто темный ком в отсвете фонаря, но волосы и борода у него были такими же бледными, как у меня.

– Воды нет, – это говорил Нардо. От разбитого рта его обычное бормотание стало густым, как клей. – Говорил вам всем.

– Грязная лживая крыса, – почти нежно прорычал толстяк. – Вот что я тебе скажу. Мы знаем, что ваша порода – люди умные. Умные и шустрые. Не правда ли? И мне не нравится думать, что ты не настолько умный и шустрый, что не наворовал себе нашей воды так же, как отцы города. Мне нравится думать, что единственное, чего не хватило всем остальным, это настойчивость.

Все остальные. О, призраки улья, прости меня, Нардо.

Нардо помотал головой. Острие ножа сдвинулось еще на сантиметр, и потекла кровь.

Я видел отсюда сообщницу толстяка. Женщина, замотанная в полосы темной ткани, увешанные талисманами крысокожих и битыми фрагментами техники. Кто-то из Шарлатауна. Я врезался в нее плечом с разгона, целясь низко, чтобы она не могла наклониться и погасить удар. Она полетела прочь воющей кучей рук, ног и длинных черных волос, и они все свалились грудой – Нардо, женщина и толстяк. Жирный замахал ножом, схватился за кобуру на бедре, и я полностью вошел в комнату, приставил маленький стаббер к его лицу и раскрасил им стену. Полшага назад, чтобы навести ствол на женщину. Я хотел сказать ей, чтоб проваливала, но она оскалилась и хлестнула проволочной пилой в сторону моего лица.

Каким-то образом второй выстрел показался гораздо громче, чем первый.

Я стащил мужчину и женщину с Нардо, стонавшего от боли под ними. Снаружи забормотали скрипучие голоса Разжигателей. Потом я поднял фонарь толстяка и посмотрел на стаббер. Осталась одна пуля. Наверное, надо было попытаться воспользоваться ножом. Или позволить Разжигателям заняться тем, за что им платил Стоуп. Почему-то я был рад, что сделал это так, как сделал.

– Есть целые чашки?

У меня не очень хорошо получалось утешать. Я надеялся, что деловитость поможет. При звуке моего голоса Нардо попытался встать, со стоном упал обратно и помотал головой.

Не знаю, что это значило – «нет» или «не знаю». Я повел вокруг фонарем. Большая часть вещей из сундуков Нардо уже валялась там, сям и на улице. Я увидел его скорострельную лазерную винтовку, лежащую в ногах кровати. Ее разбили о дверь, согнув аж почти до прямого угла, и от тяжелой, вручную отбалансированной автоматики, которую он так ценил, не осталось и следа.

Зато нашлась металлическая кружка, потоптанная и помятая, но способная удерживать воду. Я плеснул в нее немного и поднес к губам Нардо. Он закашлялся. В конце концов достаточно влаги стекло ему в горло, чтобы можно было начать.

– Рассказывай. Все.

Я метнул взгляд назад в подвал, но Разжигателей там видно не было. Я прошел вдоль стены к койке Нардо – его комната была как раз такой ширины, чтобы я мог сидеть, скрестив ноги, между постелью и стеной – и начал свой рассказ.

Я поведал ему, как убил тех, кто напал на меня на маршруте, и про то, что Тэмм все еще цепляется за жизнь в комнатушке какого-то костоправа, и про Венца и Мутноглаза (он на миг закрыл глаза, когда услышал о них, и мы несколько секунд посидели в молчании. Потом я дал ему еще глоток воды, и мы продолжили). Я рассказал, как меня послали на дорогу Тарво, как за мной пришли убийцы, работающие на Хелико, как я сбежал от них к крысам и падалюгам, о Проклятьи и противостоянии у ворот. Я понизил голос и постарался говорить без выражения, когда перешел на новости о том, что Разжигателей и Стальноголовых установили во главе городских блюстителей порядка. Я рассказал о людях, которые попытались вломиться в мое жилище, и о своих выводах, что Азер Аувин и его дружки вряд ли были первыми.

И я рассказал Нардо, почему они притащили в город не только Стальноголовых, но и Разжигателей. Я рассказал ему о Гарме Хелико.

Личный водяной запас отцов города хранился в цистерне на самой вершине Черной Кучи, в том же самом огороженном комплексе, что и большая сторожевая башня, Подзорная Труба. Оттуда шла труба к водокачке за Шарлатауном, где произошел бунт, и после этого отцы испугались и закрутили вентиль, неважно, сколько им готовы были заплатить горожане. Эта вода принадлежала только ''им.''

– Помнишь теории Мутноглаза? – спросил я, и Нардо кивнул. Все знали, что под Черной Кучей была гигантская масса обломков и лабиринт маленьких кратеров и полостей. Мутноглаз размышлял о том, чтобы как-нибудь залить краситель в дыры покрупнее и пошарить по уровням ниже Перехламка, посмотреть, протечет ли что наружу. Его мечты о заброшенных и забытых уровнях, набитых археотехом, жемчужными спорами и кто его знает чем еще, становились все более причудливыми всякий раз, когда ему удавалось загнать кого-нибудь в угол, чтобы рассказать о них.

У Гарма Хелико появилась та же идея.

Он собрал команду из сброда, который ему теперь подчинялся – разбойников, наемников и людей с окраин Перехламка, отчаявшихся от жажды. Йонни знал несколько имен. Боец-вольноотпущенник по имени Марезк, который предпочитал бой на близком расстоянии с молотом и обрезом. Гхилолла, который подрабатывал ноголомом на один игорный притон, про него говорили, что он может метнуть гранату через всю Циклопову площадь. Пауки-Боятся-Его, беглый крысокожий лазутчик из Чащобы. И другие. Всего девять. Только крысам ведомо, как, но они умудрились сделать то, о чем всегда говорил Мутноглаз. Они проползли сквозь эти узкие, тесные проходы вверх сквозь Черную Кучу, пробрались к поверхности внутри ограды и попытались захватить цистерну.

У первых стражников не было ни единого шанса. Они ходили вдоль ограды и сканировали нижние склоны Кучи тепловидящими линзами. Именно так стража заметила нападение на меня. Но никто не был готов к атаке изнутри.

Йонни сказал, что умнее было бы вести себя тихо, запечатать цистерну, а потом ставить условия. Прокатило бы это? Сложно сказать. Гарм Хелико этого не сделал. Йонни решил, что они были уже слишком взвинчены от жажды и от того, что им пришлось ползком пробираться сквозь неведомые ужасы каменных недр Кучи. Так что банда Хелико открыла огонь по первым же стражникам, которых увидела. Оружие у них было без глушаков. Все вспыхнуло в секунду.

Один залп из пистолетов. Двое мертвых. Стражники носятся вокруг цистерны, но смотрят не туда, и к тому же они теперь тоже под огнем. Еще трое падают, и Хелико с бандой хватают их длинностволы. Несколько секунд, чтобы наблюдатели на Подзорной Трубе поняли, что происходит, и навели свои телескопы на подножие башни.

Теперь Хелико в резервуарном помещении, между большими скалобетонными цистернами, среди переплетения клапанов и труб. Стражники знают, что стрельба там обойдется им дороже собственных шкур. Один, тощий бывший изыскатель по имени Фрогельд, достает ручной огнемет и пытается проползти на боку под механизмами, пока остальные стреляют поблизости, поверх труб, чтобы отвлечь противника. Вспышка желтого пламени, как они позже обнаружили, забрала двоих людей Хелико, но одно из горящих тел падает между трубами и закрывает собой путь. Фрогельд не может пробраться дальше, а пока он пытается развернуться, Гхилолла закатывает под него гранату, и осколкам лететь некуда, кроме как в Фрогельда.

(«Паршивая смерть», – сказал Нардо, когда я повторил эту часть, и я кивнул. Эти одна-две секунды, пока ты лежишь и смотришь на гранату перед своим лицом и знаешь, что ни за что не успеешь вовремя отскочить...)

Взрыв гранаты заставил стражников взяться за дело всерьез. Часовые на Подзорной Трубе высвечивают прожекторами повстанцев, которые на виду, и пытаются взять их на мушку, но прицельная стрельба на дальнем расстоянии не то что бы распространена в подулье, и они не могут выстрелить так, чтобы точно не пробить трубу или сломать насос. Люди Хелико пробираются в лабиринт труб настолько далеко, насколько могут, но уже понимают, что ситуация обращается против них, что теперь они загнали себя в ловушку.

Кто-то замечает свет от газовой горелки. Хелико либо пытается врезаться в трубы, либо запаять их совсем. Теперь охрана готова к решительным действиям: лучше уж пусть трубы попортятся от перестрелки, чем их порежут на куски, пока стражники сидят и смотрят.

Двое стражников устанавливают гранатомет и начинают пускать собственные осколочные гранаты вскользь по бокам цистерны, пытаясь сделать так, чтобы они взрывались над головами повстанцев и либо выкурили их наружу, либо заставили залечь. Гхилолла умудряется перехватить одну и швырнуть ее обратно, так что она перелетает через ограждение и пробивает взрывом дыру в склоне Кучи. Потом он кидает еще одну гранату, собственную. Оба броска оказываются смертоносно точными и раскидывают линию стражников, которые надвигались на цистерну. Пауки-Боятся-Его использует автоган одного из погибших часовых – убивает троих, пока они отступают. Они пытаются ответить огнем, но это ведь крысокожий, у которого было время скрыть свое местоположение, и они даже не могут понять, откуда прилетают пули.

Часовые с гранатометом наконец набрались ума и залезли на башню Подзорной Трубы. Теперь они балансируют там, целятся по прожекторам, и попадают гранатой с удушающим газом прямо за спину Гхилолле, у которого, видимо, была своя граната наготове, потому что через секунду взрыв вышвыривает его тело из укрытия в одну из цистерн. А потом остальные снова начинают штурм.

Большие банды вроде Берсерков и Проклятья – не единственные, у кого есть шикарная снаряга. Люди, которые сторожат воду отцов города, хорошо прикинуты. Полдюжины стражников входят в лабиринт труб с фотовизорами на глазах и респираторами поверх ртов. Удушливые испарения беспокоят их не больше, чем обжигающий глаза свет от бомб-вспышек, которые начинает выпускать вниз команда гранатометчиков.

Душилки и вспышки не дают Пауки-Боятся-Его точно стрелять, и через миг стражники оказываются среди труб. Раздается беспорядочный огонь – двое ослепленных повстанцев психанули от звука их шагов – но пара аккуратных лазерных выстрелов его прекращают. Еще один стражник сгоряча пробегает по мосткам и оказывается прямо между Марезком с кувалдой и Пауки-Боятся-Его с мачете. Он становится последней потерей со стороны Перехламка в этом бою.

Марезк и крысокожий разделяются, стражники слышат, как Марезк призывает остальных повстанцев прикрыть его, пока он идет на охоту. Никто из них этого не делает, и Марезк начинает проклинать остальных, а там и просто реветь от ярости, когда понимает, что его оставили в одиночестве. Ему удается разбить ряд клапанов кувалдой, наружу бьет фонтан воды, а потом быстрый залп ближайших двух стражников (терять-то уже нечего) сносит его со счетов. Стало быть, остается трое. Один несчастный ублюдок, оказавшийся запертым в тупике, пытается вскарабкаться по отвесной стене из труб, снова и снова выкрикивая имя Хелико, пока стражники не забивают его насмерть дубинками и оттаскивают прочь. А также крысокожий и сам Хелико. Никто не знает, куда они сбежали.

И через десять часов после того, как последние выстрелы отгремели в комплексе, отцы объявляют, что Разжигатели Фолька войдут в состав стражи Перехламка.

Кажется, я говорил очень долго. Нардо смог сесть прямо и налил себе чашку воды. Он попытался зевнуть, но дернулся от боли и закрыл лицо рукой. По меньшей мере два зуба у него было сломано.

– Это плохо.

– Плохо, – сказал я. – И я думаю, что станет хуже.

Мы оба подскочили от резкого смеха Хетча, донесшегося от двери.

– Не беспокойтесь, вы оба. Сохраняйте чистоту, следуйте за Искуплением, и мы проследим, чтобы все становилось лучше с каждой светофазой. Разбейте и создайте себя заново. Мы вам покажем, как.

Хетч шагнул внутрь и навис надо мной. Его оружие было закинуто за плечо, а глаза мерцали в свете фонаря.

– Хорошо болтаешь языком, фонарщик, но хватит с тебя. Встань и соберись. Пора идти.

 

===='''10: ТОВИК И ХЕТЧ'''====

Я не понял, о чем он, а потом вспомнил, как он ткнул меня дулом огнемета в грудь и заскрежетал на меня. Что он говорил?

– Приказы и дела, как я помню? Долг зовет.

– Ты не способен понимать долг так, как мы, – тут же ответил он, – но ты можешь следовать нашему примеру и руководству. Ты увидишь, как мы начнем очищать этот город огнем.

Я не знал, каким образом это следует из моего вопроса, но я ведь уже упоминал, что Красное Искупление делает людей ненормальными? Я встал.

– И что это за дела? Какое-то задание от Стоупа?

– Отец города Стоуп понимает, что это место в нас нуждается. Он помог нам нарастить силу в скверноземье и привел нас сюда, чтобы мы стали еще сильнее.

– Хорошо ему.

Я посмотрел вниз, на Нардо, прижимающего к груди флягу с водой. Его голова повисла так низко, что подбородок практически его касался.

– Как вы планируете обеспечить безопасность моему другу?

– Сострадание – это след, который добыча оставляет для охотника, – фыркнул Хетч. – Мы выросли из сострадания, поднялись над ним и заменили его чистотой цели.

– Хорошо вам, хорошо для вашей чистоты цели. Как вы планируете обеспечить безопасность моему другу?

Моя грудь все еще ныла там, где ее обжег огнемет, но рот все равно продолжал работать. Это было как снова разговаривать с боссом падалюг.

В голосе Хетча проявилось отвращение. Может быть, он понял, с кем я его только что сравнил.

– Наше дело, фонарщик, это довести тебя до бункера, вооруженным и готовым. Мы уже сделали тебе одолжение, позволив помедлить.

Мне не понравилось, как прозвучало «вооруженным и готовым», но это подало мне идею, с какой стороны копать.

– Бункер, вооруженным и готовым, ясно. А теперь, как порядочные стражники Перехламка, исполняющие долг перед отцом города Стоупом, как вы планируете обеспечить безопасность фонарщика Нардо до тех пор, пока он не выздоровеет от своих ран и снова сможет послужить городу своими инструментами?

Глаза в прорези маски поглядели вниз на Нардо и обратно на меня.

– Он должен принять их. Свои раны.

Мне показалось, или скрежещущий голос стал чуть-чуть менее уверенным?

– Боль искупляет грехи. «Не больно – стало быть, не в счет». Знаешь, кто это сказал?

– Нет.

Я бы добавил, что мне еще и все равно, но, похоже, этого сейчас делать не следовало бы. Руки Хетча, затянутые в толстые перчатки, сжались в кулаки.

– Вот какую задачу я даю вам по праву того, что являюсь последним фонарщиком Перехламка, – Нардо хотел было что-то при этом сказать, и я слегка толкнул его каблуком. – Я пойду с одним из вас на Греймплац в тамошнюю оружейную, чтобы вооружиться, потом я поем, а потом вы сопроводите меня к бункеру, потому что ''тогда'' я буду вооруженным и готовым. Двое из вас доставят моего... доставят фонарщика Нардо в те комнаты, откуда вы меня забрали. Пусть он остается там со своим водяным пайком и моим тоже.

Глаза Хетча сузились настолько, что я едва мог их разглядеть. Я спросил себя, не слишком ли на них надавил, и сделал лицо картежника. Кавдоры ведь не играют в карты, да? Уверен, у них за такое сжигают.

Потом он вдруг ушел назад во мрак, и я услышал, что его скрежещущий голос передает приказы остальным. Я упал на колени рядом с Нардо и быстро зашептал ему:

– Здесь оставаться нельзя. Будет все больше и больше людей с теми же идеями насчет фонарщиков и запасов воды. Мое жилье лучше. Какие-то ублюдки часами колошматили мне в дверь, но так и не вломились.

Я стащил через голову шнур с ключами от запоров и повесил на шею Нардо, и он неловко затолкал их под окровавленную рубаху.

– Отдыхай, пока я не вернусь, и тогда мы подумаем, что нам дальше делать. Эти психи... – я бросил взгляд через плечо, помогая ему подняться, – эти психи подыгрывают Стоупу. Я думаю, они просто примеряются, оценивают Перехламок и готовятся его захватить. Но пока они ему подыгрывают, мы можем этим пользоваться.

Я заткнулся, услышав шаги, отошел в сторону и пропустил мимо двух младших по званию Разжигателей. Без особой вежливости они стали помогать Нардо подняться.

Девушка со сломанными ногами все так же сидела на улице, когда мы вышли из подвала. Ее голова опустилась на грудь, и на миг, пока я не разглядел, что она дышит, она была неотличима от трупов, которые по-прежнему лежали вокруг дверей. Я посмотрел на нее и прочитал по губам, что она шепчет слово «вода», но Нардо выпил все, что я принес, всю флягу.

Кавдор с огнеметом перехватил мой взгляд и не так его понял. Он помахал рукой в перчатке на ее искривленные ноги.

– Мы не терпим мутантов, и того же ждем от тебя. Мы ее вытащили сюда, пока ты рассказывал свои побасенки, чтобы заняться своим чистым трудом. В следующий раз пойдешь с нами, это будет для тебя уроком.

– Вы проверяли, мутация это или увечье.

– Она говорит, что ей поломало ноги обвалом, и мы их обследовали. Мы решили поверить ее словам. Она не мутант.

Я на миг задумался об этом. Перед глазами возникла картина: девушка и ее ребенок, припертые к стене, трое Разжигателей нависли над ней, тычут в ее ноги, переговариваются и решают, сжечь ее или нет.

Я остановился и положил руку на плечо Разжигателя впереди, того, что поддерживал Нардо справа. Он с шипением выдохнул и посмотрел на Хетча, ожидая указаний, но мне понадобилась лишь секунда, чтобы выудить флягу из перевязи, наспех сооруженной из простыни и висящей на шее Нардо. Я хотел сказать ему, что у меня в комнатах есть еще, но боялся говорить об этом там, где нас могут услышать. Не хотелось и думать о том, насколько хуже все может из-за этого стать. Пусть доверится мне так.

Я налил чашку, затолкал флягу обратно и понес воду девушке. Она смогла проглотить ее, лишь немного закашлявшись: полчашки, потом четверть для ребенка, и еще четверть снова для себя. Она попыталась встретиться со мной глазами, когда я встал, но я избежал ее взгляда. Я надеялся, что все мертвецы вокруг – чужие ей люди, но это было маловероятно.

Грязный гнусавый смех сверху заставил меня дернуться и подскочить.

– Посмотрите-ка на дааааамочек!

Я запрокинул голову. На стенах здания напротив висели лампы, и мне пришлось бы отодвинуться, чтобы что-то увидеть сквозь их тускло-оранжевое свечение. Но я сумел разглядеть выбритую голову, сияюшую, как металл, который поблескивал также на ушах и губах, и гребень волос, собранных в торчащие шипы.

– Посмотрите, как дамочки там бегают! Как они слезки льют друг по другу! Ах вы бедные маленькие зверушки!

Голос снова засмеялся, появилась еще одна голова, и к нему присоединился еще один голос.

– Бедным маленьким куколкам надо ведь заботиться друг о друге. Бедная маленькая побитая букашка. Что, идем попивать мамкино молочко, да? А хотим ли мы, чтобы из нас сделали мужчин?

– Брат Хетч? – спросил один из Разжигателей. В его голосе не было страха. Все трое пристально смотрели вверх на двоих Стальноголовых, которые выглядывали из-за края крыши и подначивали нас.

– Боитесь, маленькие крыски? Удираете от нас?

– Хотите отобрать у нас все веселье, да?

– У маленького фонарщика тут было много гостей! Прямо настоящая маленькая вечеринка! Мы так смеялись!

Слова с делом у них не расходились. Головы исчезли из виду – их запрокинули, чтобы похохотать, а потом раздался треск, когда один из них настолько перевозбудился, что выстрелил из пистолета в воздух. Из-за моей спины донеслись тихие металлические звуки – Разжигатели взяли оружие наизготовку. Я покрутил головой туда-сюда и увидел их краем зрения: они выпустили Нардо, так что он осел на колени, и держали оружие высоко в ни разу не дрогнувших руках.

Стальноголовые снова появились из-за края и с ухмылкой уставились на нас. Они наверняка увидели оружие Разжигателей, но не подали виду – не сейчас. Видимо, это просто совпадение, что у них в руках вдруг появились тяжелые, угловатые голиафские пушки. На одной был лазерный прицел, и время от времени, когда луч попадал в клуб дыма, виднелся тускло-красный свет. Один из них облизывал губы, поводя стволом в воздухе, потом застыл на месте. Он нашел себе цель – одного из Разжигателей позади меня.

– Хорошенький у вас тут городок, фонарщики! – крикнул тот, что облизывал губы. – Надеюсь, вы не против устроить еще парочку вечеринок, когда вода вернется!

Никто не желал сдвигаться с места. Я пытался решить, отойти или заговорить – от чего станет хуже? Тут не было Сафины, чтобы отослать меня в безопасное место (и я ощутил быстрый приступ стыда от этой мысли). Ухмылки Голиафов все больше походили на звериные оскалы, и я услышал, как Разжигатель позади меня начал тяжело дышать.

– Мы... – мое первое слово больше походило на хриплое кваканье. – Мы посмотрим, когда будет вода. А пока что у нас есть дела касательно фонарей. Вечеринки в темноте – это не так весело.

Эта фраза звучала глупо, но сработала, как я и хотел: не спровоцировала Стальноголовых и дала Разжигателям возможность уйти, не потеряв достоинство. Иначе, чтобы сохранить его, им пришлось устроить стрельбу. Бандиты и их плевучая раздутая гордость. Стальноголовые заухали и заржали со стены, стреляя в воздух, в то время как Разжигатели отступили, опустили пушки и снова подобрали Нардо.

Лицо картежника. Лицо картежника. Уходя прочь, я пытался превратить их слова в бессмысленный шум в своей голове. Я не давал себе размышлять о так называемых городских стражниках, которые сидели тут и смотрели, как одна стая за другой разоряет комнату Нардо в поисках воды и избивает его, потому что воды там не было. Моя рука лежала на маленьком стаббере, но этот тупоносый ствол годился лишь для стрельбы в упор, и пуля осталась только одна. Какой в этом смысл?

Я шел медленно, сгорбив плечи, как будто по-прежнему ожидал голиафскую пулю в спину, и Нардо с Разжигателями исчезли впереди на темной улице. Брат Хетч шел рядом со мной и молчал, но излучал удовлетворение, как будто что-то доказал.

Спросите меня, был ли я когда-либо рад присутствию боевика из дома Кавдор до или после Суши, и я скажу вам правду, то есть «нет». Но я солгу, если скажу, что брат Хетч не оказался полезен дважды за время пути до Греймплаца. Первый раз, когда мы, задержав дыхание, переходили по маленькой гати через пересохшую речку, и нам преградили путь трое подонков. Самый крупный успел проговорить «у вас есть вода, мы видели, что...», прежде чем Хетч вскинул ствол огнемета, и все трое дали стрекача. Хетч плеснул им вслед пламенем, но вряд ли это заставило бы их развить еще большую скорость.

Второй раз был, когда маленький лохматый ублюдок впустил нас в Оружейную и вызверился на меня. Он наполовину выплюнул оскорбление, не сильно отличавшееся от того, что нам орали Стальноголовые на выходе из Шарлатауна, когда Хетч шагнул сквозь дверь позади меня, развернул паренька спиной и прижал его мордой к стене.

– Видишь? Из организма выходит яд, – сказал он мне, показывая все еще шипящим дулом огнемета на болячку сзади на шее парня. – Несомненно, это проявляется в его действиях. Ты, человечек, должен постараться этому способствовать. Бичевание и пост очистят тебя еще быстрее, пока это, – он щипнул мальца за шкирку, и тот завопил, – не вытечет досуха, и твой дух воспарит. Ты, возможно, будешь готов надеть маску раньше, чем этот фонарщик, если будешь прилежен.

Паренек завопил, призывая Товика, и задергался. Когда Хетч отпустил его, он едва не свалился. А когда снова пришел в равновесие, первым ему на глаза попался я, и он бросил на меня убийственный взгляд, прежде чем ускакать через всю комнату и исчезнуть. Ничег не говоря, Товик отвел меня за стойку к своему верстаку и разложил оружие. Я пытался не смеяться – я видел, какое у Товика кислое лицо, и знал, что для него это все серьезно. Пришел тут фонарщик с одним из Разжигателей Фолька, а тот взъерошил его помощника. Но каждый раз, когда я пытался подавить ухмылку, в голове опять прокручивались сдавленные вопли мальца («Ааааак! Аааууук!»), и я едва не начинал хихикать. Так бывает после того, как тебя потаскали по дерьму – видишь что-нибудь такое и срываешься.

Хетч не стал следовать за ними. Закинув за плечо огнемет, он рыскал по магазину, время от времени выражая свое мнение по поводу товара посредством громкого фырканья. Товик хмуро глядел на мои вещи и работал в молчании, разбирая их, чистя и заряжая. Я умел чинить оружие, как и большинство жителей города, но учитывая то, через что прошли пушки за последнюю пару светофаз, себе я в этом деле не доверял. Просто компетентности тут недостаточно, и раз уж мне все равно сюда надо, чего бы не попросить эксперта. Щелчки и лязг его инструментов вселяли уверенность.

– Ты можешь говорить, когда босс рядом? – через некоторое время спросил Товик. Его голос звучал плоско и тихо, и я постарался говорить так же.

– Он мне не босс. Телохранитель. Представитель стражи. Стоуп...

– Стоуп – придурок с грибком внутрях, и все это знают. Он лично пропустил этих ублюдков в ворота.

– Знаю, знаю, я обоих уже навидался, поверь мне. Просто будь поосторожнее. Разжигатели у Стоупа в друзьях ходят.

Товик скорчил гримасу, по-прежнему не поднимая головы.

– Этот городишко всегда был не из лучших, Кэсс, но такого раньше не было. Что дальше-то будет? Ты, наверное, знаешь.

Вот оно опять.

– Да ни плевка я не знаю, Товик.

Я вдруг осознал, что прилагаю усилие, чтобы не заговорить громче шепота. Внезапно стало важно объяснить это хоть кому-то – кому угодно. Товика я уважал.

– Половина плевучего города, похоже, думает, что фонарщики – это почти то же, что отцы города, Товик. И это чертовски как далеко от правды, но всем все равно. Я раньше думал, людям нравится, что мы тут есть, но теперь каждый третий тут ведет себя так, будто это я, лично, пришел и забрал у него воду.

На другой стороне помещения Хетч поднял голову от барабана с намотанными на него стабберными лентами и уставился на меня. Он не мог расслышать слова, но тон уловил верно.

– Меня все время таскают туда-сюда, орут на меня, нападают на меня ради моего водяного пайка – который я ''зарабатываю'', Товик, я честно зарабатываю его у города – и мной помыкают... – я бросил взгляд на Хетча, – ...плевучие стражники-бандиты, которых какой-то съехавший с катушек идиот решил пустить в город. Это когда меня не выпихивают из города крысам и падалюгам на съедение, – я ткнул ему под нос свои ладони, покрытые коростами и царапинами. – И люди ведут себя так, будто я какой-то соучастник, который помогает устроить все это дерьмо всем назло. А я только пытаюсь делать работу, за которую мне платят. Это все, и только. Просто моя работа.

Товик не переставал работать. Его пальцы двигались так же гладко, как жвалы паука расчленяют крысу или летучую мышь, как Сафина сжимает оружие, как мои собственные пальцы, когда в них инструменты, и перед ними лежит провод или лампа. Он положил мой лазпистолет, чистый и блестящий от масла, на полку над верстаком и потянулся за двухцветником.

– Так что насчет конвоя Гарча? – спросил он. Я на миг замолк, сбитый с толку, в то время как Товик, не поднимая головы, продолжал работать. – Это тоже из тех вещей, о которых ты ничего не слышал? Хочешь сказать, отцы не просили тебя смотреть по сторонам?

Так что, естественно, мне пришлось уставиться себе на ноги, оперевшись на верстак, и проглотить каждое слово своей длинной речи. На вкус было как горький пепел. Я подумал о том, как стоял в бункере и пытался отвечать на вопросы отцов, пока чуть не упал. Подумал о том, как Йонни мялся и ругался, пока наконец не сказал, что может доверить мне новость о том, что Гарч все-таки не привезет никакой воды. Эти мысли кололись. Правда ли я был тем, кем меня считал Товик?

Где-то в затылке раздался голосок: «с Перехламком покончено. Пора сваливать. Все бросить и просто уйти прочь».

– Сколько людей ждет Гарча? – спросил я и тут же пожалел об этом.

– А кто не ждет? – ровным голосом ответил Товик. – Когда он вернется из Крюка, у ворот будет много народу. Толкуют даже о том, чтобы снарядить второй караван, а охранниками нанять Берсерков, за воду и гильдейские жетоны.

У меня расширились глаза. Берсерки редко контактировали с окружающими, почти так же, как Проклятье.

Я тут же позабыл про караван Гарча.

– Караваны. Есть же вода в Сияющих Обвалах. Кто ее покупает? Ну то есть... – я осекся и замедлился. – Оттуда в прошлую светофазу приехало Проклятье.

От этого он, наконец, поднял взгляд.

– В прошлую? Тебя слишком много били по голове, Кэсс, бери все две светофазы назад. Они ушли обратно на дорогу по меньшей мере двадцать часов назад.

Мне понадобилось больше времени, чтобы отоспаться, чем я думал. Гораздо больше. Я подумал про Нардо, который лежал в своей комнате, оставленный на милость любого, кто решил бы вломиться к нему следующим, в то время как я валялся в пьяном ступоре с его водяным пайком.

И в то время, как Стальноголовые, которые по идее были в страже, смотрели и смеялись. Это лучше. Можно сердиться на кого-то, кто не я.

– Почему они ушли? – спросил я.

– Почему? – мягко переспросил Товик. – У них не осталось воды. Стальноголовые собрали дань.

– Насколько большую дань? – я боялся ответа на этот вопрос.

– Судя по тому, что я слышал, Кэсс, существует дань для привратников, которую Стальноголовые забрали себе. Потом есть стандартная водяная дань Перехламка, традиционная, которую отцы города ввели с дюжину светофаз тому назад, если ты помнишь, – в голосе Товика впервые проявились эмоции. – И, видимо, Проклятье сказало, что они привезли воду на продажу, поэтому был еще торговый налог, который они взяли водой. Возможно, была еще парочка других налогов. Меня там не было, я сам не слышал.

Но я-то был. Я помнил, как Стальноголовые кричали и улюлюкали, стаскивая бочки с водой с повозок Проклятья. Я помнил руку Сафины на пистолете и незнакомую мне женщину, которую пришлось удерживать Шелк, чтобы она не ринулась на них.

– Драка была?

Товик пожал плечами.

– Может быть. Знаешь, с этими слухами не поймешь. А ты разве там не был?

– Я...

Был, подумал я, но ушел. У меня очень хорошо получается уходить.

– Товик, я не знаю, что с ними произошло после того, как они меня вернули. Они стали драться со Стальноголовыми?

Он не ответил. Вместо этого он положил двухцветник на ту же верхнюю полку, что лазпистолет, потом взял пистолет и протянул его мне.

– В долг больше не делаю, Кэсс. Полная плата за чистку. Если хочешь зарядиться, за зарядку возьму полжетона. С двухцветником то же. Боеприпасы тоже подорожали. Де... восемь за обойму. Без торга, и если ты сможешь найти в Перехламке цены лучше, тогда удачи.

Его голос звучал жестко.

– Восемь? – возмутился я. – И ты собирался сказать «десять», не так ли? За рожок к автогану? Ты что, пули жемчужными спорами набиваешь?

Мой голос стал громче, и Хетч подошел на шаг-два ближе.

– А что в долг не работаешь, мог бы и раньше сказать, пока я не притащил сюда свои чертовы пушки и попал впросак. Похоже, гильдейские кредиты, которые вываливались у меня из жопы, выпали куда-то туда, где я, черт возьми, никак не могу их найти.

– Фонарщикам платят очень хорошо, как всем известно, – спокойно ответил Товик. – Но раз уж так, можешь забрать свой пистолет, а вон тот маленький стаббер, что у тебя на поясе, я заберу как часть оплаты. А в качестве залога за остальную плату, пожалуй, возьму двухцветник. Я уверен, что отцы города зарядят тебе лазер. Увидимся, когда будут жетоны.

Его взгляд все говорил сам. Мне захотелось снова рассказать ему все с начала. Я фонарщик. Я поддерживаю освещение, чтобы людям было видно. Вот и вся моя работа, ничего больше. Как так получилось, что я оказался во всем этом замешан? От моей работы всем только польза, почему этого никто не видит?

Но у меня не было ничего, чего я уже не сказал. Под глазами Товика залегли тени, но выражение морщинистого лица не менялось.

Я спускался по лестнице, следуя за лязгом бионической ноги Хетча, когда лохматый паренек схватил меня за плечо, так же, как я хватал Разжигателя рядом с жилищем Нардо. Я не повернулся, тогда он наклонился вперед и зашипел у меня над ухом. Я чувствовал кислую вонь от того, что он дышал мне в висок.

– Ты знаешь про Гарча и его воду, по лицу вижу, – он довольно втянул в себя воздух. – Всем об этом скажу. Скажу, что ты знаешь кое-что про, э, Гарча, и, короче, сделаю, чтобы так...

Я попытался скинуть его руку, но он продолжал ее сжимать и ухмылялся. Поэтому я развернулся, посмотрел в его лицо, завешенное коричневыми волосами, аккуратно приложил ладонь к его носу и с силой толкнул назад. Прежде чем он успел собраться и что-нибудь прокричать вслед, я уже спустился по кривой лестнице и ушел.

– Пустите его внутрь.

Это был Грюэтт, босс Стальноголовых, которого я последний раз видел во время той позорной встречи у ворот. После разговора с Товиком увидеть его морду в шрамах было как получить пощечину. Он был полон энергии, с яркими глазами, в отличие от измученных жаждой людей, мимо которых мы проходили на улице. Можно было догадаться, куда по крайней мере частично подевался водяной груз Проклятья.

Мы подошли к концу своего долгого извилистого пути через верхнюю часть Перехламка. Я покинул Оружейную, кипя от злости и по-прежнему без рабочего оружия (да еще Товик забрал пистолет), и Хетч отвел меня к бункеру, где был еще один Разжигатель, мне не знакомый. Оба кавдора повели меня прочь, в заиленный и темный окружной туннель Пропащего Круга, с его толпами попрошаек и торговцев всякой всячиной, которые шарахались от бандитов в масках, с громким топотом ломившихся сквозь их ряды. Здесь у нас воды никто не просил. Мы вышли из туннеля почти под дорогой Высокородных, перед тем местом, где она загибается и выходит к нижним, подземным уровням питейных нор Греймплаца. Разжигатели повели меня вверх по одной из маленьких крутых расщелин, что соединяют Круг с основным уровнем Перехламка. Она была настолько узкая, что им пришлось помогать друг другу – младший Разжигатель поддерживал бак огнемета Хетча, чтобы тот нигде не застрял. Это меня несколько успокоило – если бы у этих бандитов возникали проблемы с такими мелочами, это бы значило, что они не смогут управлять нашим городом.

Несколько минут я недоумевал, не возвращаемся ли мы в Шарлатаун, но мы миновали исток Грязноречки через мост, настолько высокий, что ее зловоние там было почти терпимым. Мы достигли подножия Черной Кучи, и я подумал, что, видимо, сейчас пойдем вверх до самой Подзорной трубы, но вместо этого мы остановились у тяжелых электризованных ворот, где ждал Грюэтт. Ни он, ни кавдоры ничего не сказали друг другу. Я стоял между ними, отчаянно желая, чтобы у меня была рабочая ячейка в лазпистолете.

«Пустите его внутрь», вот и все. Раздался визг моторов, и плита ворот со скрежетом поднялась как раз настолько, чтобы я мог проскользнуть внутрь, оставив Грюэтта, Хетча и безымянного кавдора позади.

Я никогда раньше не был в этом садовом комплексе. В таких местах есть свои собственные техники, люди, преданные лично владельцу. Сады сделали Вилферру, прежде растившего слизь, достаточно богатым, чтобы стать отцом города, но лишь малая доля его урожая доходила до простых перехламщиков вроде меня. Я отступил от ворот ровно настолько, чтобы меня не затянуло в суматоху, царившую на дворе, и осмотрелся.

Все знали, что он растит вязальный мох и продает его аптекарям и даже понтовым гильдейским лекарям из верхнего улья. Мне попались на глаза неглубокие ямы, в которых находились койки обслуги. Между ямами и стеной сада располагались круглые домики из сетки, и я недоумевал, зачем они, пока не увидел узловатый ус, торчащий сквозь крышу одного из них. У городских стен с шестичасовой стороны были густые заросли проволочной травы, выращенные из саженцев, и теперь я знал, откуда эти саженцы взялись. И это было далеко не все – весь комплекс представлял собой лабиринт чанов, грядок и ям, в котором Хелико, забурись он сюда, мог бы скрываться целый год. Самая большая и сложная плантация из всего виденного мной на всем поясе ферм вокруг Кишкодера.

И все это место кишело бойцами. Прожекторы, освещавшие сады, бликовали на металлических тату Голиафов и намасленных масках Кавдоров, а еще глубже тот же оранжевый свет отражался от дымчатых очков небольшой горстки бандитов дома Делакью, что сидели на скамье и заряжали автоганы. Там и сям виднелись отдельные наемники, не носившие униформ банд – охотники за головами и стрелки из стоков, привалившиеся к стенам и тихонько попивающие из набедренных фляг. Двое крысокожих следопытов, мужчина и женщина, потягивались в углу, длинные и расслабленные, как отдыхающие змеи.

У меня появилось дурное чувство, что я знаю, к чему все это.

– Господин Кэсс. Синден Кэсс. Да, ''ты.''

Я оглянулся. Отец города Вилферра был суровым человеком, когда жил в своей норе среди дюн из обломков, что на три часа от Перехламка, но стал мягче, когда разбогател. У него по-прежнему было бородатое, свирепое, костистое лицо человека, привыкшего выживать в скверноземье, но все остальное тело, помимо угловатой головы, как будто обвисло и приобрело вид мягкой жирной груши, которая свисала над плетеным проволочным кушаком. Рядом с ним стоял гильдеец Тай, чье лицо было все таким же расслабленным и выражающим легкое веселье. Он такой всегда был или я чем-то его позабавил?

– У тебя какие-то свои представления о том, что такое «выполнять приказы», Кэсс, – отрывисто пролаял на меня Вилферра. – Ты здесь должен был быть полдня назад.

– Похоже, я вас не сильно задержал, сэр, – достаточно спокойно ответил я, – и, как я понимаю, мне нужно было прийти в бункер – куда я и пошел, прежде чем меня отослали сюда – вооруженным и готовым. Мне понадобилось некоторое время, чтобы вооружиться и подготовиться, как было велено.

– Ты мне не кажешься вооруженным, – буркнул Вилферра. – Это что, один-единственный лазпистолет? Ты с этим на обходы ходишь, что ли?

Я неопределенно улыбнулся. Для большинства перехламщиков фонарщики были настолько обыденным зрелищем, что было почти странно натолкнуться на того, кто не знал, как выглядим мы и наше снаряжение.

– В настоящий момент нет, сэр, но мое второе оружие... над ним работают.

– Нехорошо, – фыркнул он. – Эдзон, дай Кэссу нормальную снарягу и проследи, чтоб он был накормлен, напоен и готов. В этом деле нам слабых звеньев не надо.

Эдзон, один из подручных Вилферры и, временами, мой карточный партнер, дернул головой, чтобы я следовал за ним. Я чуть слюну не пустил при упоминании еды и разогнался до рыси, когда он повел меня сквозь толпу в глубину садового комплекса.

– Отцы выделили от себя довольно много снаряги, Кэсс, так что тебе будет из чего выбрать. Господин Вилферра и еще несколько других, Стоуп, Земмит и Городни, восприняли нападение на цистерну довольно-таки близко к сердцу. И Гильдия тоже этого терпеть не собирается, потому-то Тай и пришел.

– Гильдеец Тай, тот, что в шляпе?

– Он самый. У него полно связей в Городе-улье. Я слышал, что и на Шпиле, но кто его знает?

Мы подошли к сараю для инструментов, который превратился в импровизированный арсенал, а рядом с ним... Я остановился как вкопанный.

Рядом я увидел решетку над ямой-жаровней и унюхал шипящий грибной стейк и мясной пирог. Не успел я спохватиться, как большая капля слюны скатилась из уголка моего рта и со всей дури помчалась к подбородку.

Эдзон засмеялся. У него было лицо как луна и зачесанная назад грива желтых волос, и ему нравилось смеяться. Кроме как тогда, когда он со мной подрался из-за карточной игры.

– Хорошо, сдаюсь. Поешь, пока не свалился, а потом мы тебя вооружим. Не хотелось бы думать, что это оружие – лучшее, чем ты смог обзавестись на те деньги, что ты постояно у меня выигрываешь.

Я посмотрел на него.

– О, только не говори мне, что тебе не сказали. Нет, Кэсс, это не обычный обход фонарей, если ты еще не догадался. Ты пойдешь с нами в Зеркал-Укус. Мы собираемся притащить сюда Гарма Хелико.

 

===='''11: ПОД ЗЕРКАЛ-УКУСОМ'''====

Мы уже ушли от Перехламка по дороге к Зеркал-Укусу больше, чем на восемь километров, и я все еще продолжал ругаться себе под нос.

Все должно было закончиться. Крысы оставили на мне коросты и царапины, а падалюги - синяки и кровоподтеки. Я вернулся домой живым. Черт, я бы вернулся легендой, если бы смог найти кого-то, кто позволил бы мне нормально присесть и рассказать эту клятую легенду. Да такие истории даже полноценный член банды мог бы рассказывать юнцам десять лет спустя. Мне бы сейчас потчевать питейную нору глупыми преувеличениями, а не топать куда-то вместе с армией возмездия какого-то обезумевшего отца города.

Мне выдали автоган из арсенала охраны на ферме Вилферры. Пушка была тяжелая и с плохим балансом. Насчет этого я тоже тихо ругался.

– Твоя роль, – передал мне Вилферра через Эдзона, – очень простая. Норы вокруг Зеркал-Укуса тверды. Их надо будет размягчить. Этот уровень сужается в вертикальном направлении между Глубокой Камерой и Каплепадом. В туннелях под ним полно грязи и токсинов, но в более высоких вентиляционных ходах чисто. Ты без проблем туда пролезешь и найдешь, откуда они берут энергию.

Эдзон ухмыльнулся мне, пока я пожирал кусок мясного пирога.

– Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем им понадобился фонарщик.

Я отвлекся от жевания ровно настолько, чтобы пожать плечами.

– Крысокожие считают, что знают это место лучше, чем Пауки-Боятся-Его, потому что он из другого племени и не знает всех песен улья в этих краях. Ты будешь где-то в окрестностях границ поселения, но в бою участвовать не будешь. За линией фронта останется довольно прилично народу…

Жуя, я дёрнул головой в направлении Вилферры.

– ...да, Вилферра, гильдеец Тай и еще пара отцов, которые хотят присутствовать при падении Хелико. Никто не хочет, чтоб подстрелили нашего последнего фонарщика, Кэсс. Как только свет погаснет, бандиты и охотники за головами заходят внутрь, а ты уходишь. Когда вернешься, следующие три водных пайка будут удвоены. Не беспокойся, они знают, что пойдут в темноту. С ними все будет в порядке.

Про бандитов я и не думал, да и вообще мне было плевать. Но, когда я проглотил последний кус пирога и задумался на секунду, до меня кое-что дошло.

– Двойной паек? Это большие затраты, если так платят каждому. Откуда? Я думал… – я вовремя спохватился, что мне не должно быть ничего известно насчет Гарча. – Что, караван Гарча скоро вернется?

– Чтоб я знал.

Эдзон явно был в курсе - когда он уклонился от вопроса, то дёрнул губами точь-в-точь, как когда ему доставался хороший расклад.

– Так обещали всем, кто вернется с налета, если мы возьмем Хелико. Что я знаю, так это то, что они неплохо накинули за счет воды, что мы получили с тех Эшеров у ворот, прежде чем отправить их восвояси.

Эдзон сказал, что ходил на это посмотреть. Я хоть и изголодался, но растерял оставшийся аппетит, слушая его фыркающие смешки, пока он рассказывал, как Сафину и ее караван с насмешками препроводили обратно на дорогу с пустыми руками.

Эдзон мне всегда нравился, но с того момента и на протяжении всего марша мне хотелось хорошенько ухватить его за обвислые щеки и расплющить ему лбом нос. Вместо этого я глубоко вдохнул – дорога на Зеркал-Укус хорошо вентилировалась, и воздух тут обычно был вкусный и не очень пыльный – и протянул руку двоим мужчинам, которых он ко мне подвел.

Хойша Урделл представился первым. Его рука была такой же мягкой, как голос, а глаза скрывались под защитными противопылевыми очками, затемненными несмотря на то, что дорога, как и любая другая, была слабо освещена.

Он, конечно, был из дома Делакью – узкие плечи, лысая голова, прямой черный термоплащ, которым можно обмануть тепловидящие приборы, если знать, в чем там трюк. В глаза бросался выпуклый шрам, который шел от его бровей прямо через маковку головы и исчезал за ухом. Похоже, что удар клинка содрал с черепа здоровый лоскут кожи, которая толком не приросла назад.

Второго звали Бегущий-Касаясь-Теней. Он был крысокожий, следопыт, во всем противоположность Делакью. Из одежды на нем имелись только кожаные штаны и наброшенная на плечи шкура гигантской крысы – животного, которое он должен был выследить и убить для посвящения в мужчины. Кожа у него была коричневая, без отметин, волосы черные, и руку он мне не пожал.

Эдзон стоял с выжидающим видом. Он, очевидно, думал, что мы все сразу сработаемся. Похоже, тут мой загадочный ореол фонарщика – одинокого странника – человека действия сработал против меня. Я не был уверен, с чего следует начать.

– Я вперед тиххим хходом, вы двое сзади, – пришел на выручку Урделл. – Крыс пусть направляет, а ты говори, где надо остановиться и шшто надо сделать.

Его “х” походили на вздохи, и он слегка шепелявил, как часто бывает с акцентом Делакью. Бегущий-Касаясь-Теней коротко кивнул.

– Нужно только указывать путь, – сказал он. Голос у него был приятный, музыкальный. – Тут особо нечему вредить вашим нгалотским шкурам.

Он мельком ухмыльнулся нам, и Эдзон улыбнулся в ответ, видимо, не зная, что на языке местных крысокожих “нгалот” значит “ребенок, представляющий обузу” или “простак”. Или “неуклюжий житель подулья, который не знает, как устроено скверноземье”.

– Мы повернем вперед здесь. Там, где балка проходит сквозь металл, есть лаз, по которому можно вскарабкаться. Надо обмотаться.

Он поднял руки и показал обмотки, предназначенные для их защиты. Я посмотрел на них, потом на свои руки и на место на поясе, где обычно висела моя сумка. Дерьмо. Вот чем плохо выбегать из дому в спешке. У меня засосало под ложечкой от внезапного осознания, насколько голым я себя чувствую. Ни шляпы, ни плаща, ни пачки инструментов, что обычно висела за плечом, ни фонарного шеста.

Ни Нардо, ни Венца, ни Мутноглаза, ни…

– Что, снаряжения не хватает, Кэсс? Не беспокойся, мы знали, что тебе понадобятся инструменты, а я не знал, сколько у тебя осталось собственных.

С этими словами Эдзон протянул мне сверток из грязной желтой пластиковой плетенки. В петле сбоку был прицеплен тонкий стаб-пистолетик, а из-под материи торчали рукоятки инструментов. Они были меньше и легче моих, для рук, что были меньше и легче.

– Это с другого мертвеца. Ну ты знаешь, женщина, которую пырнули ножом. Говорят, она ушла в прошлую светофазу, у дока с Циклоповой площади.

Тэмм. Я даже не пришел посидеть у ее койки.

Эдзон то ли не заметил, то ли не понял, то ли ему было все равно. Опять эти мысли про мой лоб и его нос. Урделл уже исчез в направлении балки, шурша плащом. Только крысокожий увидел, и хотя он не пожал мне руки, теперь он на мгновение сжал мое плечо.

– Если нужно, задержись на несколько вздохов, оплачь ее, – сказал он и оставил меня. Я пробормотал “прости” этому печальному маленькому свертку, а потом повесил на бок и последовал за ним.

В наборе инструментов Тэмм были перчатки для лазанья, но такие узкие, что я даже не попытался их примерить. Вся экспедиция остановилась, чтобы дождаться, пока мы трое не уйдем вперед, и поэтому вся дорога полнилась безмолвными фигурами вооруженных людей, которые наблюдали, как я пытаюсь на ощупь найти какие-нибудь обмотки для рук. Я услышал, как в отдалении кто-то пробормотал “нервишки шалят, фонарщик?”, а потом раздалась небольшая волна смешков.

Как раз в этот момент я нащупал пару изоляторных прокладок, и гордость заставила меня схватиться за них и воспользоваться ими, чтобы вскарабкаться по балке. Когда я оказался в лазу над потолком, то снова остановился, чтобы при свете маленького голубого фонаря Урделла как следует присобачить изоляцию к рукам, насколько это было возможно. Интересно, что эти двое подумали насчет того, что за напарник им достался. Любой путешественник в подулье всегда имеет перчатки или обмотки для мест вроде – ну, вроде лестниц и балок вокруг Зеркал-Укуса, где от капающих сточных вод на всяких штуках, по которым надо лезть, образовались твердые, острые, токсичные корки. Ну хоть наколенники не забыл надеть, прежде чем выйти из дому.

Свет голубого фонаря отодвинулся от дыры, и на меня снова нахлынула нереальность происходящего. Давно ли я проснулся от грохота в дверь? Давно ли я лежал под шляпками грибов, глядя прямо в морду чешуйника? Давно ли я стоял рядом с Эннингом, читая надпись на стене туннеля “ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ”?

Как будто прошло пять минут, а как будто вечность. Мне уже было сложно вспомнить, каким был Перехламок, когда водяную фляжку можно было наполнить без задней мысли, и изо всех теней по дороге не мерещились дула пистолетов. Когда Нардо был человеком, с которым можно было пить и бесцельно трепаться о цене на патроны или о женщинах на Греймплаце, а не жутким грузом вины и ответственности, дожидающимся меня дома. Когда Тэмм, и Венц, и Мутноглаз были живы. Когда я мог думать о городе, в котором жил, без того, чтобы какая-то частица меня шептала: “уходи от всего этого прочь. Ты же знаешь, что так лучше”.

Нужно было чем-то отвлечься, и мне это удалось, просто слишком сильно выпрямившись. Голова ударилась о неровный потолок, а приклад выданного на время автогана громко царапнул скалобетон. Впереди мигнул и выключился голубой свет, и остальные двое молча дождались, пока мои сердцебиение и дыхание не замедлятся и я не пригнусь, как следовало с самого начала. Никто из нас ничего не сказал, но я уловил чуть более сильный выдох спереди, кажется, от Бегущего-Касаясь-Теней. Может, он выражал веселье, может, раздражение или презрение. Потом снова возникло пятно свечения, и мы опять тронулись в путь.

Это пространство не было сделано лазом изначально - просто пустой слой между двумя уровнями, то ли соединяющий их, то ли разделяющий, то ли еще один бессмысленный и заброшенный карман воздуха, какие можно найти по всему подулью. Раньше он наверняка был шире, но обвалы и проседание крыши сделали из него узкий лабиринт. Мы следовали тропками и участками обнаженного скалобетона, пробирались сквозь обломки, которые качались и скрежетали под нашими ногами, шли зигзагами и поворачивали в направлениях, которые казались мне случайными, но Бегущий-Касаясь-Теней выбирал их с молчаливой уверенностью. В воздухе пахло скалобетонной пылью, а обломки и полы были такими же голыми, как изуродованная шрамом голова Урделла. Без лишайника. Я задумался, почему…

Нет. Не терять концентрации. Через секунду мы резко остановились, Урделл присел и сделал нам жест держаться подальше. С комом в горле я попятился и стал смотреть, что он делает.

Теперь я понял, почему впереди шел Урделл, а не крысокожий. Нажимная пластина, скрытая под обломками, по которым мы вот-вот бы прошли, стала ясно видна, только когда он посветил прямо на нее голубым фонарем и показал пальцем. Сам бы я ее ни за что не заметил. Бегущий-Касаясь-Теней выдохнул. Значит, не я один впечатлился.

Урделл наполовину повернулся к нам и согнулся, странно расставив руки и ноги; через миг я понял, что в такой позе он расправил свой плащ, чтобы голубой свет не было видно никому, кроме нас. Он указал на меня пальцем и сделал еще пару жестов, пока я не понял, чего он хотел, и отвязал от руки одну из изоляторных прокладок, чтобы подержать фонарь вместо Урделла. Он сгорбился, а Бегущий-Касаясь-Теней выпрямился ‒ почти полностью, он был невысокий ‒ и осмотрелся вокруг через тепловидящий монокль.

Руки Урделла задвигались так же быстро и уверенно, как мои, расчистили пластину, чтобы он мог добраться до подвижного спускового механизма, а потом аккуратно поймали его, чтобы он не смог опуститься и замкнуть цепь. Он качнул головой, показывая мне, где находились замеченные им осколочные мины, втиснутые в полости между обломками. Я содрогнулся, Делакью ухмыльнулся в ответ. Потом он вытащил из-за ворота плаща столь же черный капюшон, натянул на голову, забрал фонарь, и мы снова двинулись в путь.

Это была только первая. Мы нашли еще одну мину, скрытую под пылью, а потом растяжку, которая должна была скинуть нам на головы парочку токс-бомб, вроде тех, что у падалюг. Трижды мы обнаруживали шипы ядовитых кристаллов, собранные с берегов химических прудов и спрятанные в наносах пыли. Они были так заточены, что легко пронзили бы сапог. Урделл разбирался с ловушками, а Бегущий-Касаясь-Теней, ориентируясь на инстинкт, вел нас подальше от мест, где обломки лежали так густо, что ловушку там не разглядеть, или могли легко поддаться под ногами, выдав нас звуком.

Казалось, миновало несколько часов, прежде чем Бегущий-Касаясь-Теней вывел нас на край большого провала. Мы уже какое-то время шли не по верху туннеля-дороги: теперь мы находились над гигантскими ямами и лесами опор, которые поддерживали эту часть подулья. Я сглотнул, выглянув через край. Внизу виднелись полы и мостки, но в некоторых местах пропасть просто уходила все глубже и глубже. Я подумал, что можно упасть отсюда и в конце концов бултыхнуться прямо в Отстойник. А потом отмахнулся от этой мысли, как от ядовитого насекомого.

Провал, над которым мы стояли, как и утес из скалобетона и балок, возвышающийся в его середине, назывался Зеркал-Укусом. Утес этот был почти полностью покрыт корками химических кристаллов, которые так часто встречаются в подулье. Они отражали свет и были остры, как бритва, так что могли нанести глубокую зараженную рану, не хуже, чем от зубов летучих мышей-падальщиц, что в огромном количестве населяли глубины пропасти. Поселенцы, которые впервые здесь обосновались, обнаружили это довольно быстро, вот и приклеилось такое название.

Вершину утеса венчал не один город, а целое лоскутное одеяло поселений, хотя я не понимаю, как вообще кто-то может жить среди всей этой устрашающей пустоты. По сути, в большинстве своем это были просто большие укрепленные норы, вроде Каплепада, Дыры Хэнсона и Уклона, скопления домишек и хижин, жмущиеся к осыпающемуся скалобетону, тянущиеся вдоль гигантских горизонтальных опор или вырубленные в самом скалобетоне. В каждой обитала одна или две семьи, и жили они тем, что собирали урожай с плесени и паразитических растений на каркасе утеса, который шел на производство их знаменитого самогона. Отсюда я мог различить навесы от пыли, очаги и баки для выращивания водорослей, грибные огороды, бродильные чаны и сами дома.

Участок потемнее, в низком углу вершины, был Дырой Хэнсона. Я смог его разглядеть только благодаря слабому гнилостному свечению из-под гущи восковых грибов высотой в человеческий рост, что росли неподалеку.

На дальней стороне высокого обломка пилона находился Каплепад, где с каждого здания ярко светили белые прожекторы, бросая вызов темноте. Уклон представлял собой безумный клубок опор и перекладин, соединяющих пару широких мостков, который вечно разбирали и перестраивали. Каждая перекладина носила ошейник из заборов и ворот, которые ограничивали их территорию, а надстройки внутри были, как мехом, покрыты слоем выращиваемого жителями лишайника.

Это были суровые места. Все эти ловушки, которые мы миновали, явно были тут не только для того, чтобы защитить Хелико. Могла быть куча бандитов и бродячих стрелков, готовых драться за алкоголь Зеркал-Укуса вместо того, чтоб за него платить. С тех пор, как я прибыл в Перехламок, Каплепад и Сусловая Яма успели сменить хозяев в результате насилия, а в Дыре Хэнсона произошел по меньшей мере один неудачный переворот. Поговаривали, что все семьи принимали участие в установке ловушек и охране Зеркал-Укуса, причем так, чтобы ни одна семья не знала всего маршрута, и, соответственно, никто не мог предать остальных.

Последней была западня, которая сбросила бы на нас кислотную бомбу из заклеенной бумагой ниши в потолке, если бы мы задели спрятанный магнитный переключатель. Мы ее заметили только потому, что голубой фонарь случайно выявил тень, которая показалась Бегущему-Касаясь-Теней лишней в этом месте, и мне с Урделлом понадобилось десять минут, чтобы ее обезвредить. К концу мы оба вспотели, и руки у нас дрожали от того, что пришлось держать детали ловушки точно в нужных местах, пока Урделл закреплял их, чтоб не шевелились. Я нервничал. Разумно было предположить, что рано или поздно мы наткнемся на то, что он не сможет заметить или разобрать. Мне все время лезла в голову мысль, что не так-то много людей, пытавшихся провернуть такое с алковарнями Зеркал-Укуса, вернулись живыми и невредимыми. И ведь наверняка какие-то из них были ничем не хуже Урделла.

Но большинство таких людей гнались за властью над самими алковарнями, а мы за другим. После кислотной ловушки нам стало попадаться все больше и больше дыр в полу, вроде той первой, откуда открывался вид на балки, крест-накрест пересекающие гигантскую пропасть, в которой стоял Зеркал-Укус. Потом мы начали замечать ямы, наполненные паутинными растяжками, или окруженные проволочной травой, слишком правильно расположенной, чтобы быть естественной, и красные огоньки на потолке, которые означали, что тут есть лазерный луч, подающий сигнал на сирены тревоги или автоматическую огневую систему, расположенную ниже. Отсюда все становилось только опаснее.

Так что мы вернулись назад по своим следам, тщательно обследуя дыры, в которых не было ловушек. Вломиться в Зеркал-Укус и штурмом взять маленькое поселение Идущий Человек – это работа для стрелково-бандитского цирка Вилферры. Не мне соваться в их ворота. Я ведь даже не обязан был лезть через этот сад капканов. Мне только надо было добраться до их источника электричества. Когда Бегущий-Касаясь-Теней заметил в синем свете пару светлых камней, которыми, как оказалось, был отмечен выступ металла, мы поняли, что уже почти на месте.

Бегущий-Касаясь-Теней пробрался в дыру первым, дополнительно налепив на обмотки тщательно уложенные куски паучьих нитей, чтобы лучше держаться. Он лег на шершавый скалобетон и соскользнул через край, как змея с торчащими на голове тепловидящими очками.

Я лег на край рядом с Урделлом и затаил дыхание, когда крысокожий повис над бездной на руках. Если бы он провисел так слишком долго, его бы заметили или пальцы бы не выдержали, а если бы двигался слишком быстро – его бы заметили наверняка. Жилистые руки и плечи напряглись, и он осторожно двинулся от одной опоры к другой, направляясь к трубам.

Эти трубы мне по дороге описала Лед-В-Ее-Руке, вторая крысокожая. Когда-то она охотилась в них на лицеедов и макроскорпов, и, по ее словам, они выдерживали вес трех человек. Она не советовала отправлять туда больше троих, и в ответ на это Вилферра, похоже, осыпал ее ругательствами: он-то думал, что из труб получится путь для вторжения.

Выглядели они ненадежно. Я вспомнил, как подо мной прогибался металл в крысиной норе, и подумал, над какой высотой придется ползти. Потом сглотнул, вернул сердце из пяток в положенное место и стал смотреть, как Урделл разматывает трос, привязанный к поясу Бегущего-Касаясь-Теней.

А вот и он. Крысокожий распрямился, как выкидной нож, опустил одну ногу на твердую опору, потом другую, а затем осторожно отцепил руки от рытвин в потолке, который для нас был полом. Я увидел, как он довольно улыбается и разминает напряженные конечности.

Я тоже могу это сделать. Я выдохнул, потом, по кивку Урделла, потянулся к тросу и выскользнул сквозь дыру точно так же, как Бегущий-Касаясь-Теней. Шнур больно врезался в обмотанные ладони, и я уцепился за него ногами. Без проблем. Я так и раньше делал. Не на такой высоте, но к черту это, плевать, выбросить из головы, я так делал раньше, и надо просто переставлять руки и ноги, Урделл хорошо держит и знает свое дело. Я посмотрел вниз, вдоль троса, увидел Бегущего-Касаясь-Теней, который вжимался в стену, крепко держа свой конец, и двинулся чуть быстрее. Часть моего мозга все еще вопила от ужаса перед бездной внизу, но я ее подавил и ровно дышал до тех пор, пока – какое счастье – не оказался вновь на металлической поверхности.

Трубы висели под скалобетонным потолком на толстых металлических креплениях, извивались, сливались и разветвлялись, как водяные черви, поворачивали под прямыми углами, чтобы рухнуть вниз вдоль вертикальных опор или исчезнуть во тьме в стороне. Именно торчащие над скалобетоном части креплений, помеченные Бегущим-Касаясь-Теней и Льдом-В-Ее-Руке во время охотничьих экспедиций, послужили нам ориентиром. Одним только крысам известно, что когда-то перемещалось по этим трубам.

Две дороги соединяли Зеркал-Укус с остальным подульем. Я знал, что по дальней его стороне спускается узкая, скользкая от росы тропа, ведущая к гати через реку отходов, а оттуда начинается кишащая летучими мышами дорога на Дымный Перевал. И был еще мост, что проходил над пропастью и исчезал в дыре, прорубленной в скалобетоне, за которой начинался путь к Перехламку – там нас ждала армия отцов города. Опираясь на расположение моста и крупнейших нор-поселений, я высмотрел цепочки желтых фонарей и свет костра, которые отмечали Идущего Человека. Не на что там было смотреть. Дыра, пробитая в боку одной из опор, плоский уступ навроде балкона и торчащий на нем дом над бездной. Под фонарями виднелся ряд самогонных аппаратов, а на пыльном клочке земли перед домом поблескивал металл: это был вход в подвал, в котором прятался Гарм Хелико, и очень скоро обитателям жилища придется об этом пожалеть.

Меня удивил внезапный прилив облегчения, который я ощутил, пока мы ползли по верху трубы. Я не то что бы хотел пролить слезу по банде Хелико после того, как провалилось их нападение на цистерну. В основном моя реакция на рассказ Йонни сводилась к шоку от того, что кто-то вздумал совершить рейд со стрельбой и гранатами прямо в центре поселения – такой, за который твоя голова резко взлетает в стоимости от города и до Отстойника. Но сложно было негодовать на него за то, что он попытался это сделать.

Бегущий-Касаясь-Теней теперь двигался впереди, глядя то сквозь тепловидящие очки, то через маленький прибор-”светляк”, который находил любой источник света и делал его ярче для смотрящего. Он выискивал часовых, которые могли двигаться среди поселений. Чем больше он искал, тем более уверенными становились его движения, и мы шли быстро.

Единственной причиной этой внезапной ненависти к Хелико было то, что он был конкретен. Он стал для меня воплощением всего, что пошло не так с моим городом с тех пор, как произошел тот рейд. Он не был отцом города, который давал мне работу и водяной паек, или каким-нибудь лающим падалюгой, или безликим грабителем в переулке, нацелившимся на мою воду. Он был реальным человеком, которого можно было ненавидеть, и весь мой страх и гнев сконцентрировался на нем.

Когда Бегущий-Касаясь-Теней провел нас вокруг изогнутой опоры к тому месту, где трубы уходили вниз к Зеркал-Укусу, я с тошнотворной уверенностью осознал, что именно так остальные перехламщики думали о фонарщиках. Чувство облегчения мгновенно исчезло.

“Шпионы-фонарщики получают по заслугам”, – подумал я про себя и начал ползти на животе вниз по трубе.

В жизни легких вещей не бывает. Я-то хотел плавно сползти вниз, но металл, конечно же, оказался настолько изборожден ржавчиной, что пришлось карабкаться, цепляясь руками и ногами. Горизонтальная часть была поровнее. Может быть, сами жители Зеркал-Укуса чем-то облили трубы, чтобы по ним было сложнее передвигаться. Те их части, что проходили над самим утесом, они расстреляли в клочья.

Мы уже опустились ниже уровня поселений, когда Бегущий-Касаясь-Теней остановил нас и поднялся до полуприседа. Мы немного подождали, пока он измерял расстояние, потом раздался хлопок пневматики – выстрелил трос с крюком. Крысокожий спокойно шагнул с трубы в пустоту и перемахнул на переплетение опор. Мы стали ждать его в темноте. Урделла защищал термоплащ, но вот я бы светился в темноте не хуже фонаря, вздумай кто выглянуть с края утеса через тепловидящий прибор.

Дважды вспыхнул крошечный красный сигнальный огонек. Мы встали. Бегущий-Касаясь-Теней взял с собой один конец троса Урделла, чтобы прикрепить его по ту сторону, и теперь он был туго натянут. Еще несколько мгновений висения в пустоте, но теперь, видимо, из-за мрака, перебраться на ту сторону оказалось проще.

– Надеюсь, у тебя все схвачено, Кэсс.

Я подскочил, когда голос Урделла донесся из темноты за пределами пятна синего света. Кажется, с тех пор, как кто-либо из нас говорил хоть слово, прошел целый год. Но теперь я знал, что делать.

Большинство норных жителей не владеют достаточными знаниями, чтобы правильно наладить сложную систему подключения. Проще всего поставить то, что хочешь осветить, поближе к кабелю. Это значит, что, если тебе удалось осмотреть поселение сверху, как я только что сделал, ты можешь довольно легко определить, где у него основная проводка. Я знал, откуда Идущий Человек берет свое электричество, и знал, что с ним надо сделать.

И я был прав. Люблю, когда я прав. Я принялся за дело, как за любую другую работу, как будто менял изоляцию на уличном фонаре Гильдейского холма, или возился с нитями накаливания в мастерской Йонни, или...

Ха, как будто я ползал под норным поселением, в котором засела кучка обезумевших от жажды беглецов, и собирался отрубить им свет, чтобы небольшая армия чокнутых головорезов, нанятых моим городом, могла перестрелять их в темноте.

Ну и ладно. У меня в руках снова были инструменты (принадлежавшие мертвой женщине), и я был обплеваться как рад их использовать. Я чуть ли не напевал себе под нос, расхаживая по опорам и посвечивая по сторонам мерцающим фонарем Урделла, чтобы найти, куда тянется проводка. Нужный мне кабель присоединялся к нижней части старых мостков в паре пролетов надо мной, а где кабели так делают, они обычно...

И снова я оказался прав. Он выходил из-под мостков, исчезал в пучке других старых кабелей, которые шли вдоль ограждения – я перескочил место, где решетку пола разъело коррозией – а потом входил в еще один пучок, а потом… вот оно. Здесь сходились более новые кабели, идущие от ближайших нор, уложенные более грубо, с вручную намотанной изоляцией, и здесь они входили в основной кабель. Место стыка, конечно же, было настолько хорошо защищено и изолировано, насколько возможно, да еще и покрыто пастой из грибного сока и толченого стекла, чтобы сложнее было выдрать. Но на обходе фонарщику часто приходится отключать ток, бегущий по проводу, и у нас есть масса более деликатных способов, чтобы это сделать. Я что, похож на какого-нибудь жвачного тяжеловеса из Голиафов?

По боку тэмминого свертка шел ремешок, за который были заткнуты гвозди-проводники с наконечниками-изоляторами. При свете синего фонаря – не стоит рисковать, включая лампу, пока я здесь – я вытащил один гвоздь и ударник. Хотя у меня руки механика, с длинными тонкими пальцами, но все равно инструменты Тэмм казались невероятно изящными, когда я ими орудовал.

Постукивая ударником, я с приятной легкостью пробил гвоздем кожух. В том же пучке имелись и другие, мертвые кабели, и все, что надо сделать…

Я посветил голубым фонарем в том направлении, где остались другие двое. Свет распространялся недалеко, но они смогли его увидеть. В ответ что-то буркнули. Они поняли предупреждение.

... это пронзить гвоздем кабель, чтобы он вошел в один из других, и дело в шляпе. Я поднял ударник.

Тик-тик-тик.

Это не от меня. Какого черта? Я нахмурился и отвел ударник назад, чтобы стукнуть еще раз. Тик-тик.

Первой мыслью были крысы, и рука потянулась к пистолету. Но нет, это не крысиные когти, и не лапы миллиазавра, кнуточерви в металле, насколько мне известно, не живут, а лицееды не издают таких звуков. Это был механический шум. Я осмотрелся.

Это Урделл. Я теперь его ясно видел, потому что его и Бегущего-Касаясь-Теней очерчивал свет сигнальной лампы, которую Урделл отстегнул от пояса. Они светили ею назад, откуда мы пришли, на мост.

Но что там делают остальные, там, в пределах видимости? Разве они не...

Сверху послышались вопли, выстрелы и рев сирены, которая орала пять раздирающих уши секунд, прежде чем отключиться.

В панике я еще раз саданул по гвоздю-проводнику еще раз, и это сработало. С глухим треском переключающегося на новый путь электричества гвоздь пробил другую сторону кабеля и приплавился к более тонким проводам за ним. Свет от норы над нами пропал, будто вырубленный топором. Воздух завонял расплавленной изоляцией, и откуда-то снизу засверкали странные фиолетовые вспышки и брызги трескучих белых искр – это закоротило и вырубило реле и предохранители в глубинах системы.

Пожалуйста, вот ваша тьма. Все будет чисто, жди во второй линии, вдали от боя… хрен там. Надо будет кое-чего высказать Эдзону.

Я начал возвращаться, осторожно переступая по хаотичному сплетению опор, к тому месту, где меня ждали остальные. Сначала я с трудом заметил некую перемену в воздухе и не понял, почему Бегущий-Касаясь-Теней бежит ко мне так быстро, что его ноги как будто едва касаются балок, и что-то кричит. Из-за его спины громко зашипел Урделл:

– Стой там! Опасность сверху и снизу! Стой!

Над моей головой послышалась череда ударов о металл, а потом внезапный человеческий вопль. Это был воин, имени которого я не знал, но по голому торсу, перетянутому многочисленными патронташами, и прическе гребнем было ясно, что это Стальноголовый. Его подстрелили не то из ручного огнемета, не то “горячим” патроном. Огонь окутал его плечи и грудь, но не вгрызся достаточно глубоко, чтобы он перестал кричать, пока падал вниз, ударяясь и отлетая от выступов. Вопли прекратились, только когда он врезался головой в перекладину, но горящее тело продолжило падать, крутясь, пока не исчезло из виду. Откуда-то снизу до нас донеслось несколько взрывов, сливающихся друг с другом. Это перегрелись и рванули его боеприпасы и гранаты.

Бегущий-Касаясь-Теней снова что-то закричал. Он толкнул меня в грудь, показал рукой вниз, и тогда, хотя его речь то и дело сбивалась на язык крысокожих, до меня дошло. Эта перемена в воздухе обернулась звуком – писком и шорохом. Мы побежали, ища более широкое место на мостках, и, найдя его, бросились плашмя. В темноте я услышал шелест – Урделл туго заворачивался в свой плащ, отчаянно пытаясь добиться хоть какой-то защиты.

Из глубин внизу, разбуженные коротким замыканием и разъяренные взрывами, сплошным потоком хлынули летучие мыши-падальщицы.

 

===='''12: РАЗГОВОР С ГИЛЬДЕЙЦЕМ ТАЕМ'''====

Однажды на наш караван спикировала стая летучих мышей, когда мы проходили через Ободранное Колено, и еще было дело, когда потревожили гнездо в шлаковой яме у Абеднего. Скверные были стычки. Да и вообще падальщицы – штука скверная, даже когда их видишь. А сейчас, в темноте, я мог только лежать ничком, слушая, как беснуется самая большая стая летучих мышей, которую я когда-либо слышал, целая армия, которая могла бы сожрать весь улей.

Говорят, что летучие мыши поют призракам улья песни, которые могут услышать лишь мертвецы, и от этого видят глазами духов, когда летят сквозь тьму. Наверное, они кричали, взывая к помощи призраков, потому что воздух гудел от намека на звук, который едва касался слуха, и волосы на руках вставали от него торчком. А потом их призрачные песни слились в уже ощутимый визг. Мое лицо исказилось, когда шум ржавой проволокой вонзился в уши. Мне хотелось выпустить из рук металлическую решетку, прижать их к лицу, заткнуть уши пальцами, прежде чем эти скребучие голоса начнут бурить мякоть мозга.

Бегущий-Касаясь-Теней затянул противодействующую песнь крысокожих, чьи низкие, текучие слова были мне непонятны. Через визг пробивался другой слой звука – наполняющий весь мир шорох тысяч крыльев. Летучие мыши подняли ветер, наполненный мерзким, гнилостно-мускусно-сладковатым зловонием. За ними, как туман, тянутся болезнетворная пыль и паразиты, и я не сомневался, что воздух полнится ими, равно как телами и шумом. Все равно я не осмеливался пошевелиться, ведь это значило сделать себя мишенью. Если падальщица спикирует на жертву под подходящим углом, то срежет фалангу пальца и унесется прочь, даже не замедлившись, и останется зараженная рана, которая, если и не убьет, никогда не заживет полностью.

Урделл завопил. Я никогда не забуду этот звук. Мы не видели, что с ним творится в темноте, но, как я думаю, пока он пытался закутаться в плащ, под него угодила летучая мышь, оказалась в ловушке и принялась кусаться. Это был вопль не страха перед смертью, а осознания, что он уже мертв. От ужаса или по велению слепого инстинкта он побежал прочь. Мы услышали его шаги, и Бегущий-Касаясь-Теней что-то прокричал, но Урделл не услышал – может быть, он уже и не мог слышать. Раздались выстрелы – я насчитал четыре беспорядочные вспышки, со всех направлений, и все они очертили силуэт Урделла на фоне свалянного серого меха, в котором блестели глаза и зубы. При последней вспышке он упал на колени, а потом мы услышали, как он ударился о балку где-то внизу, в темноте. Больше мы его не видели.

Пронзительный вой сменил ноту, и внезапно Бегущий-Касаясь-Теней быстро, по-охотничьи припав к полу, пополз мимо, прошептав мне в ухо “за мной!” Я двинулся следом, так близко, что он чуть не пинал меня в голову всякий раз, как переставлял ноги. Черт его знает, куда мы направились, но я бы не протерпел и минуты дольше под потоком этих чудовищ. Надо было двигаться.

Крысокожий, видимо, понимал, что означают перемены в их голосах, потому что через миг он прокричал мне:

– Следуй за мной! Сначала подожди, потом следуй! Тут будет только хуже!

Казалось, что кожа вокруг ушей шевелится. Все от этих воплей. Я укусил себя за щеку, чтобы сконцентрироваться на боли вместо шума, а потом Бегущий-Касаясь-Теней вскочил на ноги быстрее, чем можно себе представить, и помчался к вертикальной опоре. Он увидел то, чего не заметил я: в краях этой двутавровой балки были грубо вытесаны опоры для рук, и вела она к ответвлению трубопровода – круглой вентиляционной трубе, у которой, благодарение духам, была открыта решетка люка…

Когда ты в опасности, найди крысокожего и действуй, как он. Им-то виднее. Я метнулся за ним, высвечивая синим фонарем безумные кадры, как в стробоскопе: летучие мыши, зубастые челюсти, торчащие из плоских уродливых морд, распростертые крылья. Одна на миг оказалась прямо перед моим лицом, а потом, не успел я заорать, с шелестом, плачем и визгом пронеслась мимо уха. Синий фонарь качнулся еще раз, осветив мышь поменьше, которая врезалась в сгиб левого локтя. Ее клыки застряли в свободной ткани моей рубахи, и я полез вверх по лестнице-балке вместе с хлопающим крыльями и лязгающим зубами комком на руке.

Еще две врезались в ноги, пока Бегущий-Касаясь-Теней вытаскивал меня через люк. Оскалившись, он схватил летучую мышь на моем локте, оторвал ее от ткани, запутавшейся в зубах, опытным движением свернул шею и вышвырнул тушку обратно в люк.

Мы лежали в трубе, переводя дух и слушая, как за стенами бушует буря из животных. Я проверил руку под порванным рукавом при свете синего фонаря и дешевой лампы накаливания, зажженной крысокожим. Кожа оказалась нетронута. Бегущий-Касаясь-Теней кивнул и пополз по трубе почти на четвереньках, согнувшись под низкой металлической крышей. Он добрался до угла, ловко завернул в него и ухмыльнулся, приглашая меня снова следовать за собой. Потом одна сторона его черепа взорвалась, голова выкрутилась набок, и к тому времени, как грохот выстрела стих, Бегущий-Касаясь-Теней уже растянулся и обмяк у стены трубы, по-прежнему с ухмылкой на мертвом лице.

От паники я начал дурить. Замахал руками, пытаясь достать автоган из-за плеча и с лязгом цепляя стены. Оружие высвободилось ровно настолько, чтобы упереться в потолок и выбить меня из равновесия. Полусогнутые ноги поддались, и я упал на одно колено, которое тут же пронзило болью.

На мгновение она прочистила мне мозги и заставила задуматься. Доставать автоган – не дело. Я все еще буду возиться с ним, пытаясь направить дуло куда надо, когда тот, кто сидит там внизу, угостит меня тем же, чем крысокожего.

Я взял в руки лазер. Вытаскивать длинноствольный пистолет в узкой трубе оказалось почти так же сложно. (Вы вот думали когда-нибудь, почему эти короткие тупоносые пистолетики называют “туннельными стабберами”? Или почему бандиты носят их в маленькой кобуре, закрепленной вверх дном на плече? Я до этого не думал). Через миг я вспомнил кое-какие советы насчет боя в туннелях, что давал Венц, упал на живот и стал перекладывать пистолет из одной руки в другую, каждый раз поворачивая его и упираясь большим пальцем в курок. И как раз в этот момент из-за угла появился Гарм Хелико.

Выглядел он непримечательно. Совсем не тот дьявол во плоти, которого я себе навоображал поверх человека, которого с трудом мог вспомнить. Просто коренастый бродяга подулья с непослушными черными волосами, который, ругаясь, пытался протолкнуться мимо застывшего тела крысокожего. Если бы Бегущий-Касаясь-Теней не был таким тощим, Хелико бы там и застрял, но ему удалось протиснуть за угол голову и плечи, прежде чем он поднял взгляд и увидел меня. К этому времени я растянулся во всю длину и при помощи синего фонаря тщательно прицелился из лазпистолета ему в левый глаз. А потом он выпалил из туннельного стаббера.

Я медлил, потому что думал, он не сможет вывернуть руку так, чтобы в меня стрелять. Он и не мог. Просто выстрелил вниз так, чтобы пуля прыгала и рикошетила по трубе. Он не попытался меня выцелить – самого наличия рикошетов было достаточно, чтобы я позабыл про свой выстрел и пригнулся. Пуля с визгом пронеслась в волоске от моего лба, шлепнулась о металл, обожгла икру ноги и улетела прочь. Я взвыл от боли и рефлекторно нажал на спуск. Желтые лучи ударили в верх трубы и оставили раскаленные красные отметины на металле.

Хелико полностью преодолел угол и уставился на меня – острый нос, глаза, твердые как камни. Он был заляпан кровью, и не вся она принадлежала крысокожему. Перевязи на нем были полностью загружены боеприпасами, и он схватился за одну из них.

– Токс-бомба, фонарщик! – заорал он. Его голос наполнил трубу, словно выстрелы до этого. – Хрупкая что сволочь! Разобью как миленькую, терять нечего!

Позже я решил, что на самом деле ее, скорее всего, не было. Ну кто полезет в узкую трубу с такой штукой на перевязи, рискуя любым движением разбить ее о стены? Но воспоминание о токс-бомбах, падающих среди каравана Проклятья, еще не стерлось из памяти, поэтому угроза сработала как надо: я пополз назад по трубе, а в это время Хелико протолкнулся мимо тела Бегущего-Касаясь-Теней и полез за мной. В левой руке я по-прежнему сжимал синий фонарик, и он метался туда-сюда, очерчивая в темноте размытый рычащий силуэт Хелико.

Я навскидку выпалил, ориентируясь на звук и очертания. Перед глазами заплясал отсвет вспышки. Хелико взревел. Я целился в середину трубы и просто обязан был хоть как-то попасть. Но потом еще одна пуля проскользнула по потолку трубы прямо над моей головой, и, пытаясь уклониться, я наполовину вывалился сквозь открытую решетку и повис на одной руке. Синий фонарь выпал и лязгнул о металл внизу. Я тут же почувствовал мягкие удары летучих мышей, что врезались в мои болтающиеся в воздухе ноги.

Попытку подтянуться и снова влезть в трубу прервала ладонь – сильная, теплая, твердая от мозолей – что ударилась мне в лицо и полезла пальцами в глаза, пытаясь отпихнуть меня назад. Протестующе рыча, я старался удержаться, но тут в рот мне полезло что-то металлическое и мерзкое на вкус: ствол туннельного стаббера. Я вывернул голову и с воплем выпустил край трубы.

Падение сквозь почти полную тьму, наполненную визгом и хлопаньем крыльев. От черноты оно казалось еще длиннее, словно сквозь воду, пока я не рухнул на спину, придавив собой автоган. От удара вышибло дух из легких и все мысли из головы. Визг летучих мышей как будто стал потише, или это я на мгновение вырубился? Потом я снова пришел в себя, с усилием заставил легкие втянуть воздух, а тело – подняться. Я услышал, как Хелико спускается по балке-лестнице, по которой я взбирался минуты назад, и тут он спрыгнул с последней опоры и приземлился одной ногой мне на грудь, вбив мое тело обратно в пол.

То ли от очередного шока, то ли от смеха, с которым он поднырнул под рой летучих мышей и по-крабьи заковылял прочь, но вдруг ко мне вернулись дыхание и подвижность, и я сел. Несмотря на падение, моя рука так и не выпустила рукоять лазпистолета, и теперь я с гневным воплем надавил на спуск.

Летучие мыши завыли, когда веер лазерных лучей прожег воздух над головой Хелико, осветил его согнутую спину и очертания шелудивых тел вокруг него. Третий выстрел сбил одну из них в ладони над его плечом, а четвертый пронзил двух перед его спиной.

Хелико трижды выстрелил через плечо, не целясь, просто чтобы сбить мне прицел. Видимо, при свете дульных вспышек он увидел, где стоит, потому что в то мгновение, что его осветили пущенные мной в ответку лазерные лучи, я увидел его в прыжке, летящим в пространство.

Он не упал. Он не умер так, как Урделл. Я снова увидел дульные вспышки и услышал не вопль, но ругань и проклятия, обращенные к летучим мышам вокруг. Его голос и выстрелы смещались, заглушались и затухали снова, как будто он бежал, потом прыгал, потом падал, но предсмертного крика я так и не услышал. Только угасающее эхо его рева, постепенно исчезающее в темноте и шорохе крыльев.

В конце концов по переплетению балок спустилась Лед-В-Ее-Руке и нашла меня.

К тому времени, как я взобрался на Зеркал-Укус, поселение Идущий Человек практически не существовало. Я шел через мозаику лучей, что испускали фонари смеющихся и орущих бандитов, подсвечивая дым от горящих построек и подушек лишайника. У каждого второго Разжигателя, мимо которого я проходил, имелся либо ручной огнемет, либо перевязь с алыми “горячими” патронами, а Стальноголовые были вооружены громадными кувалдами, которыми даже этим громилам было тяжко орудовать, или длинноствольными автопушками, либо термическими минами. Оружие, предназначенное разрушать здание.

– А вот и он! Человек, который выключил свет! – это был Грюэтт из Стальноголовых, который размахивал над головой мельтаганом, словно это был простой пистолет. – Иди-ка сюда, маленький фонарщик! Похоже, от тебя-таки есть толк в бою!

Стальноголовые вокруг него захихикали, но не засмеялись. Я заметил вещи, которые они несли: мешки и сумки с запчастями, полоски грибной мякоти, мелочи, которые не походили на что-то, что могло принадлежать бандиту Голиафов.

– Хочешь посмотреть? Я слышал, он сбежал. Уполз вниз по трубам. Зато мы вычистили гнездо – всех прищучили, кроме него. Паразиты, маленький человечек, все они паразиты, – он болезненно стиснул мое плечо пальцами и повел меня к краю небольшого погреба. – Вот, гляди.

Глядеть было особо не на что. Это было место, где фермеры Идущего Человека позволили Хелико и его союзникам залечь на дно. У него оказалось больше народу, чем участвовало в том рейде – или он воспользовался не всеми, или с тех пор успел еще кого-то привлечь. В яме лежала по меньшей мере дюжина трупов, которые лениво лизало желтое пламя. Сквозь дым я увидел Хетча из Разжигателей, который стоял на другой стороне крышки погреба, держа огнемет наготове, чтобы обновлять костер. Он посмотрел на меня сквозь ничего не выражающую тяжелую маску. Вонь горящего мяса его, похоже, не беспокоила.

– Там, внизу, маленькая фальшивая стена. А за ней целая комната, а дальше спуск к туннельным уровням со множеством маленьких сюрпризов. Я-то думал, наши маленькие ручные крыско-кожие их для нас вынюхают или типа того. Они же любят елозить своими маленькими носиками в грязи, а?

А вот это сработало – остальные Голиафы загоготали.

– Эти маленькие засранцы тут просто кишели. Ты б на них посмотрел, фонарщик. Как только вырубился свет, а прожекторов у них не было, чтобы нас на мосту заметить, они как давай орать: аааа! Аааааа! – Грюэтт замахал руками, изображая истеричную панику, и его бандиты снова засмеялись.

– А еще видел бы ты этих колпачников. Оказалось, у них тоже яйца есть, кто б мог подумать?

Я оглянулся на Хетча. Если он и уловил оскорбление, то не отреагировал.

– То еще зрелище, когда они разозлятся. Ты с ними лучше поосторожнее, Кэсс, – мясистые пальцы упали на мое плечо и снова зарылись в него. – А он-то понял, как свалить отсюда, да? Хелико. Ускользнул, падла, как мелкий червь. Повезло ему не встретиться с хорошим крепким голиафским мужиком. Мы бы ему показали.

Вторая рука Грюэтта с силой врезалась мне в почки, и я, хватая ртом воздух, упал на колени. В боку горело от боли. Стальноголовый наступил мне на лодыжку, болезненно вывернув ее и прижав стопу к земле.

– Вот только я слышал, что он пробрался мимо тебя и сбежал, маленькая ты жабка, так что, я думаю, пора тебе начать следить за собой. Мне не нравятся твои тощие маленькие ручонки техника, но еще больше не нравится твое маленькое крысиное лицо.

Открытая драка. Я бы мог схватиться за нож на поясе, но брюхо и бедра Грюэтта прикрывала ячеистая броня, а позади стояла дюжина вооруженных Стальноголовых.

– Похоже, моим ребятам придется впредь давать тебе чуток напоминаний, каждый раз, как они увидят тебя в Перехламке. Там ты никому не нравишься. Не меньше, чем этот червь Хелико, насколько я слышал.

Он последний раз врезал мне, удар пришелся в висок, и я растянулся возле ямы с трупами со звоном в ушах. Несколько раз неглубоко втянув в себя тошнотворный воздух, я поднялся. Хотелось бы мне не заметить того факта, что несколько трупов в горящей яме очевидно не были бандитами. Неважно, сколько семей владело этой норой прежде, очевидно, теперь этому настал конец. Они больше не существовали. Наверное, не следовало ожидать от банд Перехламка чего-то иного.

Понадобились часы, прежде чем наспех собранная армия Перехламка вышла на дорогу и двинулась домой. Эти люди выглядели не так, будто они пришли делать свою работу, как это было с большинством городских стражников. Когда доходило до боя, они по-прежнему были бандитами, и поэтому после битвы они сделали то, что делают бандиты: они стали праздновать.

Началось это с найденного в Идущем Человеке запаса “Второго лучшего” и “Ползуба”. Стальноголовые уже принялись за него к тому времени, как мы с Грюэттом побеседовали у огня, и по мере того, как угасало пламя, распалялись они сами. Наверху, у ограды, отмечающей границу поселения, Разжигатели устроили какую-то службу, которую возглавлял сам Фольк. Я не слышал деталей, но, похоже, она состояла из большого количества криков, поднятых кулаков и стрельбы в воздух из огнеметов и пистолетов.

Понять, к чему это приведет, было несложно, и к тому времени, как начался мордобой – двое Стальноголовых с жутким пирсингом на лицах и браслетами из цепей стали молотить друг друга бесхитростными размашистыми ударами – я ускользнул подальше и присоединился ко второму ряду экспедиции. В котором я должен был находиться весь бой. Усталость почти задавила во мне злость по этому поводу. Почти.

Настоящие перехламщики, люди, среди которых я жил, а не эти клятые бандиты, которых к нам ветром надуло, потихоньку брели обратно в трубу, ведущую к Перехламку. Еще одна кучка понурых силуэтов на обочине. Считать было особо некого, смотреть особо не на что. Болезненный контраст с буйными Стальноголовыми и орущими Кавдорами.

В середине толпы я нашел Эдзона, который сидел на корточках и жевал кусок грибной корочки. Эдзон, который сказал, что я буду вдали от всей стрельбы, и мне не о чем беспокоиться. Я встал рядом, подумал, не стоит ли ему заехать сапогом так, чтобы башка врезалась в стену туннеля, но вместо этого сел рядом. Мои руки странно подергивались, пытаясь огладить плащ и поправить шляпу, хотя их больше на мне не было. Я скучал по ним обоим.

Эдзон вынул флягу для воды и потряс ее. Судя по звуку, она была почти пуста. Уныло поглядев на меня, он пихнул ее обратно за пазуху. С моста доносился запах дыма.

– Как думаешь, много они воды найдут? – наконец, спросил я, просто чтобы не молчать. Эдзон пожал плечами.

– Нора была небольшая, но кто их знает, сколько у них было запасов? До людей уже начало доходить, что бухло тебя высушивает быстрей, чем может промочить. Знаешь, понадобилось с десяток жмуров в питейных на ‘Плаце, чтобы это прояснить. Так что в бункере ходят слухи, что у Зеркал-Укуса последнее время проблемы с поставками их товара. Может быть, они им сейчас и нагружаются.

– А еще подарками, – донесся до нас голос. Это был гильдеец Тай, по-прежнему в серо-черной одежде. В тусклом свете казалось, что его лицо и медальон парят в воздухе. По-любому он на такой эффект и рассчитывал, может, даже репетировал, харчок помпезный.

Были у меня кое-какие соображения, что это за подарки, и я оказался прав.

– Жители нор Зеркал-Укуса сообразили, что к чему, – продолжал Тай. – Я смотрел, как они приносят бутылки и упаковки с едой. Делают это не очень любезно. Похоже, большая часть предпочитает просто положить подарки на границе Идущего Человека, а потом убежать.

– Ты чертовски хорошо знаешь, почему они так делают, Тай, – выплюнул в ответ я, – так что почему бы тебе не перестать оскорблять и их, и нас, ходя вокруг да около?

Тай приподнял одну бровь, и взгляд Эдзона внезапно привлекло что-то очень интересное между его сапог.

Мгновение, другое, а затем гильдеец придал своим губам форму улыбки.

– Не желаешь ли немного прогуляться со мной по трубе, Кэсс? Мы могли бы чуть-чуть поболтать, пока вся эта экспедиция не соберется в обратный путь. Как насчет такого?

Всегда думал, что люди так делают только в шутках, но Эдзон действительно попятился, чтобы оказаться подальше от нас.

Какого черта. Я – единственный фонарщик Перехламка (единственный пригодный к работе фонарщик, извини, Нардо), что он мне сделает? Я поднялся с пола, вытер ладони о штаны, и мы пошли по дорожной трубе. Я тащился, Тай шел прогулочным шагом. Давненько я так не ходил. Все в Перехламке знали меня – Кэсса с его шляпой, с пачкой инструментов, в плаще-фартуке. Такое чувство, что я теперь был другим человеком.

И после того, что рассказал мне гильдеец Тай, я знал, что теперь я другой человек.

 

===='''13: ПЛАНЫ И МАНЕВРЫ'''====

И по сей день я не знаю, кому еще рассказал об этом Тай, если такие люди и были. Гораздо позже, очень осторожно, я доверил это некоторым людям, и очень долгое время я не отваживался напиваться от страха перед тем, что может вылиться наружу, пока во мне ползает “Дикая Змея”.

Во время того долгого, утомительного, угрюмого возвращения из Зеркал-Укуса я никому об этом не поведал. Я вообще ни с кем не разговаривал. Отдал тот неуклюжий, так и не выстреливший автоган и тащил на плече лишь маленький сверток с инструментами Тэмм, но казалось, что на спину давит гораздо больше. Чувствовал себя мертвым грузом. Мертвым. В какой-то момент я подумал, что откуда-то из колонны раздался голос Танни, но мне просто послышалось.

Это не моя вина. Не может такого быть. Откуда мог кто-то узнать, что какой-то человек, какой-то… ублюдок… какой-то...

Снова голос в моей голове. Не Танни. Гильдеец Тай.

– Такое ощущение, что твой запас вежливости совсем исчерпан, Кэсс. У тебя всегда была репутация человека покладистого, который лишний раз не высовывается и просто делает свою работу. Должен сказать, ты не совсем таков, как я ожидал.

Классическая речь гильдейца – надменная, насмешливая. Так говорит человек, знающий, что он стоит выше любого закона подулья, и за голову того, кто хотя бы оцарапает тебе руку, назначат награду, за которую можно купить целый город.

– Это, конечно же, скоро будет невеликим секретом, Кэсс, но я сегодня достаточно добр, чтобы предупредить тебя заранее, поскольку мы, как ты понимаешь, двое взрослых мужчин из подулья, готовые выложить свои карты на стол. Или карты – не столь уж умное сравнение, учитывая твою репутацию игрока?

Он посмеялся над собственной шуткой, весь из себя легкий, приятный и дружелюбный.

– Но скоро дела пойдут иначе. В Перехламке они идут иначе с тех самых пор, как Таки отправил вниз по Колодцу тот карательный рейд, и на этом перемены не прекратятся. Ты мне кажешься человеком, который может приспособиться к переменам. Ты ведь лишний раз не высовываешься и просто делаешь свою работу, так ведь, Кэсс? А когда начинаются проблемы, ты просто уходишь от них прочь. Все мне говорят, что ты вечно на это напираешь.

– Если мы выкладываем карты на стол, гильдеец Тай, то как насчет того, чтобы перестать просто размахивать ими в воздухе?

– Ах, прямолинейность. Хорошо. Ты, наверное, можешь угадать, какие перемены я имею в виду.

Я, кажется, произнес вслух что-то из своих мыслей. Тай странно на меня посмотрел и продолжил говорить.

– Притаскивать Разжигателей и Стальноголовых было глупо, по крайней мере, для отцов города. Этим людям недостаточно просто одного жетона в несколько светофаз и водяного пайка. Перемена номер один. После сегодняшних событий Грюэтт и Фольк станут отцами города. Никто и не пикнет. Вот только разойдутся слухи, что Вилферра и Стоуп слишком боятся бандитов, чтобы приказать им сразу убираться домой, и все, – он поймал мой взгляд. – Ты не в курсе? Вилферра попытался отогнать Грюэтта от бухла и уполз, недосчитавшись трех зубов. Голиафы не настолько перепились, чтобы телохранители Вилферры отважились полезть на них. Как ты думаешь, почему все здесь, в туннеле, ждут затишья?

Я не ответил. Я вспоминал то, что говорил мне Йонни насчет Стоупа. Он обнаружил, что его интересы на миг совпали с интересами Разжигателей, и подумал, что это сделало их его друзьями.

– Вот почему я аплодирую интеллекту жителей Зеркал-Укуса. Они дали бандитам понять, что готовы им поддаться. Банды Перехламка станут сильнее, и они найдут применение своей силе. Берсерки и Проклятье стоят в начале их списка, Кэсс. Потом они переведут внимание на девять часов, а там – Зубоклацы, Синие Гадюки и Бритвы. Им не нравится сама мысль, что кто-то неподалеку может иметь достаточно сил, чтобы бросить им вызов.

– А что с водой? – спросил я. Тай снова рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– В радиусе крысиного пробега отсюда нет ни единого человека, который мог бы снова запустить водяную станцию в Пади. Поверь мне, Кэсс, это так. Думаешь, ваши отцы города не пытались? Это и привлекло мое внимание наверху, в улье. Отчаявшиеся гонцы бегали по всем поселениям, предлагали любую цену, какую можно назвать. Запчасти для маленьких водоочистителей найти несложно, но вот машины вроде тех, что были в Пади? Машины, которые могут накачать водой кусок подулья шире, чем ты можешь пройти за дюжину светофаз? Нет.

Я вспомнил, что говорила Сафина. Насколько глубоко и далеко простирается Сушь. Сколько источников и скрытых потоков питали эти насосы. И как мы вообще позволяли им работать под присмотром горстки скучающих охранников? Но это ведь не моя забота. Я просто фонарщик. Я чинил вещи и не высовывался. Вот и все, что я делал. Нельзя же было от меня ожидать, что...

<nowiki>*</nowiki> * *

Я перестал думать и просто пошел вперед, опустив голову и переставляя ноги одну за другой в пыли. Я просто делал свою работу. И все. Откуда мне было знать? Я хотел уйти от знания о том, что произошло, просто уйти прочь, но оно, конечно, не отставало, давило на плечи и льнуло к мозгу.

Мы пришли к двенадцатичасовым воротам по длинному, крытому слоем грибка туннелю, который утопал в земле за городскими стенами. Его покрытия были клейкими от сока, а потолок освещали длинные лампы-ленты, которые Нардо так хорошо умел разбирать для ремонта. Туннель выходил с другой стороны ворот и перетекал в дорогу Высокородных, с противопылевыми навесами, шуршащими над головой, и кучками вонючих суповых кухонь. Когда мы пошли по дороге, я увидел, что люди вокруг ворот и на самой дороге стали уходить. Некоторые разбегались, другие осторожно пятились, выжидая, чтобы увидеть, что собираются делать бандиты. Грюэтт и Фольк будут отцами города, и слухи об этом скоро разойдутся повсюду.

Это тошнотворное ощущение вернулось. Я не мог находиться среди всего этого шума, рядом со всеми этими людьми. Казалось, что знание выходит из моей кожи, как пар. Воспоминание о подключении к этому кабелю горело в центре моего мозга. Почему ни Эдзон, ни Лед-В-Ее-Руке, ни кто-либо еще не знал, чья это вина? (Это не моя вина. Мне приказали найти электрокабель и подключиться к нему. Как это может быть моей виной?) Этот секрет должен был сиять из меня наружу, как фонарь маяка. Я сгорбился. Я как будто уже слышал крики «это из-за тебя!» и чувствовал первые удары, падающие на плечи и спину.

Это не моя вина. Я снова и снова повторял это про себя. Но все равно думал об этом подключении.

Высоко в Городе начинает мигать освещение коридора. Человек, чьи повадки и лицо я могу только воображать, рассеянно щелкает пальцами.

"Сделайте что-нибудь, займитесь этим".

И вниз по Колодцу спускаются люди в бронзовой броне.

"Эй вы двое, что это там опускается? Вы видите?"

Как я мог уйти прочь из Перехламка теперь, когда знал то, что знал? Очень просто. Не мог.

Не мог я уйти.

Я отбежал от колонны, чуть не столкнулся со стеной норного жилища, оперся о него рукой, и на этой раз меня-таки стошнило. Стальноголовые позади громко заржали, а через пять секунд позабыли про меня. Разжигатели, шедшие в арьергарде, молча промаршировали мимо и даже не посмотрели на меня из-за масок. Никто не пытался загнать меня обратно в колонну.

Я стоял, пошатываясь, над лужей желчи, пока последние из них не прошли мимо, а потом быстро пошел в обход Черной Кучи к своему жилищу.

Дуговые светильники над Греймплацем, Циклоповой площадью и вдоль дороги Высокородных померкли, и началась десятичасовая темнофаза. Никто не дал мне задание затушить огни в других местах, и меня это вовсе не беспокоило.

Нардо лежал в моей постели. Время от времени он пытался размять конечности, стонал и бормотал от боли. Мне было нечего ему предложить, кроме воды. Алкоголь-то весь закончился. Пока Нардо спал, я снова и снова чистил и проверял свой лазпистолет. Я уже скучал по двухцветнику. То и дело высматривал его по всей комнате, а потом вспоминал, что он заперт где-то в Оружейной. Вспоминал и выражение лица Товика во время двух моих последних визитов. Я потерял его уважение. Мне нравилось, когда люди меня уважали.

Это заставило меня задуматься о Тае, который так весело болтал со мной в дорожной трубе.

– И все-таки, Кэсс, могут найтись доступные каналы. Могут быть, знаешь ли, заключены соглашения. Не первый раз, когда нужно восстановить какой-то старый промышленный завод в подулье. Это нечасто происходит на такой большой глубине, но это возможно.

Мы стояли между пятнами мутного и тусклого света, и голос Тая доносился не более чем от неясного силуэта рядом со мной. Но я знал наверняка, у него было это выражение лица, как будто что-то его насмешило.

– Отцы города могут предложить мне не так-то много того, что стоило бы потраченного времени, но я ожидаю, что мои отношения с Перехламком теперь станут несколько иными. Более прямолинейными. Тогда, быть может, это и будет стоить моего времени, посмотреть, что я смогу организовать, – сказал он.

Во мне уже нарастал гнев. Я пытался дышать ровно и не сжимать руки в кулаки. Зачем он мне все это рассказывал? На задворках сознания опять появился этот голосок. “Уходи из Перехламка, Кэсс, уходи прочь, уже пора”.

– Конечно, – сказал он, – когда они отхватят у Проклятья Сияющие Обвалы, то могут решить, что этой воды им достаточно.

Тай усмехнулся, когда я резко обернулся к нему.

– Тебе нравится Проклятье, не правда ли, Кэсс? Ну что ж, это понятно, они ведь спасли тебя. И к тому же эта твоя довольно широко известная слабость к смазливым мордашкам. Правда, не стоит к ним слишком привязываться. Грюэтт, Фольк и я собираемся удерживать весь Перехламок целиком и полностью. Может быть, если избавиться от Проклятья и подвозить воду из Сияющих Обвалов, нам вообще не придется чинить насосы, – он пристально поглядел на меня. – Почему ты так изумлен, Кэсс? Да, я сказал “нам”. Ты же не настолько глуп, чтобы думать, что я не договорился с бандами со своей стороны. Гильдия сможет гораздо лучше вести дела с Перехламком, когда в нем будут люди, с которыми мы можем говорить напрямую. Что до меня, то я говорю: задрать цены на услуги подъемника – это так, мелкая спекуляция. Это как играть на зубочистки, когда можно играть на сотни гильдейских жетонов.

Его голос был по-прежнему легким и приятным, как будто он обсуждал шансы на победу бойцов в Латунной Яме или то, какая порода крысы пошла на его пирог.

– Контролировать воду, контролировать свет, вот это будет игра. Если держишь на них руку, то держишь всю торговлю. Старые отцы города этого не понимали. Они не воспользовались ситуацией, когда она только началась, а просто запаниковали, как все остальные.

Думать об этом разговоре было больно, но я заставил себя сконцентрироваться. Они будут контролировать свет, так он сказал. Контролировать воду и контролировать свет. И головорезы Хелико сократили численность фонарщиков до одного человека. “Мы думали, что потеряли нашего последнего фонарщика”, сказал мне Стоуп тогда в бункере. И Тай: “Собеседование окончено, Последний из Фонарщиков”. Я думал об этом, пока не подкрался сон и не сморил меня.

Я задремал на полу, в то время как Нардо лежал на моей постели. Не помню, снилось ли мне что-либо. В какой-то момент я проснулся от жажды и проверил фляги. Нардо выпил не все. Он сберег для меня почти две трети фляги. Я попил чуть-чуть, чтобы осталось и для него. За это я собой гордился. Потом я снова заснул.

Темнофаза закончилась. Десять часов светофазы, хотя какая разница, когда работают только большие дуговые фонари. Наверное, мне следовало сходить и выяснить у новых отцов города, что им от меня требуется, если я хотел и дальше получать водяной паек. Мысль о них глодала меня, отвлекала от планов, которые я пытался строить.

Нардо уже достаточно выздоровел, чтобы сидеть. Он разминал руки и шею, пытаясь прощупать, где болит больше всего, и разогнать кровь. Я сидел на другом конце комнат и думал, что ему сказать, но решил промолчать. Он не ребенок, он сам знает, что делать.

Потом я осознал, что пристально гляжу на флягу с водой, надеясь, что Нардо заметит и скажет, мол, все нормально, возьми, сколько надо. Я заскрипел зубами и вышел наружу. У меня были ножи на поясе, в сапогах и в рукавах. Лазпистолет лежал на тюфяке рядом с Нардо. Я мог уворачиваться и драться, а он нет.

В Оружейной была целая толпа. Я нашел укромный угол и ждал там, пока Товик закончит с продажей и перезарядкой многочисленного оружия. Он драл с клиентов больше, чем я когда-либо видел, но всем было плевать. Единственными, кто расплачивался по старой цене, были Стальноголовые и Разжигатели, и пока они находились в магазине, лицо Товика было бледным и напряженным. Мелкий лохмач с восхищением пялился на бандитов, которые нависали над Товиком, шлепали тяжелыми ручищами по стойке и со смехом требовали у него скидки.

Магазин опустел лишь минут через двадцать. Товик велел лохмачу рассортировать мешок старых патронов для стаббера, который принес ему какой-то собиратель мусора, а когда я сказал ему, что надо поговорить, уставился на меня с ничего не выражающим лицом. Он отвел меня в тир, закрыл дверь, чтоб никто не уловил нашу беседу, и стал слушать меня, сложив руки на груди. Пока я говорил, его поза стала заметно расслабленней. Я ушел с двухцветником на плече и перевязью из ящериной кожи, полной патронов, чей вес придавал приятную тяжесть моим шагам.

Снаружи, на Греймплаце, люди были заняты делом: поднимали трупы. Пауки-Боятся-Его не попал в яму для сжигания со всеми остальными: шайка Стальноголовых заталкивала его тело в одну из клеток на виселице. Как только клетку подняли, с краев 'Плаца сбежалась толпа и принялась кидаться кусками металла и скалобетона. Желтая Дженси, которая так и сидела на своем одеяле почти под самой виселицей, стала громко хохотать. Тела покачивались в свете прожекторов, а она все смеялась, даже когда брошенные предметы начали падать вокруг нее. Вздернутым трупам давно уже было наплевать на месть толпы, но никто об этом и не думал. Никто, похоже, даже не знал, за что они “мстят”. В воздухе висел привкус страха и гнева. Я спросил себя, сколько из этих людей мысленно видели там, наверху, Стальноголовых.

Два из дуговых фонарей Греймплаца были разбиты. Ни один Стальноголовый ничего насчет этого мне не сказал, они просто прошли мимо. И еще два навеса, натянутых наверху, висели порванными. Я смотрел, как пыль из Колодца падает мимо сломанных светильников вниз, на город.

А потом ушел прочь.

Когда я вернулся, у меня дома был Йонни. Не говоря ни слова, я сел на пол и стал перезаряжать пистолет и двухцветник. Он принес с собой вяленые грибы и сухой мясной пирог, который на вкус отдавал дорожной пылью. Понадобилась вся сила воли – я практически зажал себе рот руками – чтобы не сожрать это все за один присест и отдать Нардо, сколько он мог съесть. Он взялся за еду осторожно, чтобы не слишком утруждать свои растресканные зубы и распухший язык. А еще Йонни принес новости.

Когда кто-то становился отцом города, никто не устраивал церемоний или официальных объявлений. Это просто происходило, и все. Если ты занял комнату в бункере, и разошелся слух, что ты теперь отец, и никто из наличествующих отцов ничего с этим не делал, значит, ты становился одним из них. Фольк и Грюэтт, взяв с собой отборных бандитов, завладели каждый своей секцией бункера. Все говорили, что они вошли в ряды отцов города. И никто из отцов ничего не делал.

(Насчет последнего мы сомневались. Йонни видел, как отца города Брая вытащили из дверей бункера с дыркой в черепе, а другой отец, Канни, выпал из окна, в узкую щель которого ни за что бы сам не пролез, и разбился. Стоуп пребывал в ступоре от шока и ужаса, а про Хармоса никто ничего не слышал).

Вожаки обеих банд заняли места в бункере в разных местах на разных этажах. Интересно, что бы это значило. Поговаривали, будто Тай тоже перебрался в бункер, покинув туннели Гильдейского холма. Никто раньше не слышал, чтобы гильдейцы делали что-то подобное.

Я ничего не желал слышать про гильдейца Тая.

Когда я думал про него, то у меня перед глазами вставал сумрак дорожной трубы, и я снова слышал его голос.

– Контролировать свет? – переспросил я. Мой голос был хриплым.

– Это была моя идея. Хармос придумал использовать вас как шпионов, и это было глупо. Но когда люди решили, что даже знаменитым фонарщикам Перехламка больше нельзя доверять, ну, это стало всего лишь еще одним слабым местом, в которое можно нанести удар. Я и не ожидал, что хоть что-то произойдет так быстро после того, как мои люди распространили эту новость, но меня впечатлило, насколько эффективно Хелико устроил эти атаки. Кто бы мог подумать, что он имел такие лидерские качества?

Каждая фраза была издевкой. Стоять на месте стоило мне таких усилий, что я дрожал. Думал о других фонарщиках, избитых и погибших. Шпионы-фонарщики получили по заслугам. Тай распустил слух. Просто чтобы устроить смуту.

– О, да ладно, ты должен был знать, что за этим стоял Хелико, – Тай неправильно понял выражение моего лица. – Ты что, не видел, что они вытащили из того сарая в Идущем Человеке? Бочки ядовито-зеленой светящейся краски, которой были написаны все эти дурацкие лозунги. Зачем шайка Хелико приволокла их аж сюда, я понятия не имею. И все равно, свою роль он сыграл. Свел численность фонарщиков до одного человека меньше чем за пол-светофазы. Вами так гораздо проще управлять.

Я почувствовал, как судорога свела руку и запястье, и опустил взгляд. Пальцы сжимали рукоять лазпистолета. Освещение было не настолько скверным, чтобы Тай не углядел движение.

– Мы с тобой оба знаем, что тебе на это духу не хватит, Кэсс. Хладнокровно застрелить гильдейца на глазах у свидетелей? Здесь каждый знает, что разбогатеет на всю жизнь, если принесет твою голову и все расскажет. Целые поселения истреблялись за меньшие вещи.

– Мне не нравится, что ты делаешь с моим городом, гильдеец Тай. Мне не нравится, что ты засел в своей крысиной норе на Гильдейском холме и строил там планы насчет моего города. Ты ведь все это продумал задолго до налета, да?

Снова зазвенел смех. Веселый, радостный смех, как у человека, которому только что рассказали неплохую шутку за столом в кругу друзей.

– Планы? Я что-то планировал? Что мы сделали, Кэсс, так это воспользовались возможностью, которая нам случайно представилась. Налет не был началом какого-то тайного плана. Его бы вообще не произошло, если бы Таки… – он прервался и снова посмотрел на меня. – Но тебе ж неоткуда было об этом знать, да? Я и забыл про это. Ты действительно думаешь, что налетчики явились просто так. Ни за что. Ты ведь и не подумал о том, что сделал, да? Я говорю не о Перехламке, Кэсс, я говорю о тебе.

Его тон отдавал чем-то таким. Чем-то вроде очертаний пружинного ножа под тканью рукава, чем-то вроде скрежещущего звука кнуточервя, что начал разворачиваться в своей настенной цисте. Внезапно больше всего на свете я захотел не слышать того, что собрался сказать Тай.

– Мне было интересно, знаешь ли ты, Кэсс. Вот только не думаю, что у тебя был хоть какой-то способ это выяснить. Единственное, о чем я сожалею, это что здесь слишком темно, чтобы я мог увидеть твое лицо, когда до тебя дойдет.

Он встал в расслабленной позе и стал ждать, вынудив меня сказать “Ну?”

– Ты не знаешь, кто такой Влиц Таки.

– Тот, кто прислал налетчиков.

Небольшое было удовольствие – глядеть на его удивление, но я им насладился, пока мог.

– Откуда… нет, я сам сказал это имя, так? Умница, Кэсс. Ну что ж. Помнишь, как-то раз, где-то пятьдесят светофаз тому назад, ты отправился довольно высоко, за несколько уровней? Долгий поход был, наверное. То еще упражнение. Ты должен был перенаправить поток электричества, подключиться к кабелю, идущему от какой-то станции, погребенной Хельмавр ее знает где…

– Да, помню такое, – нехотя признал я. – У нас напряжение упало. Нужен был другой источник, и я сказал отцам, где такой есть.

Этот поход мне не понравился. Терпеть не могу спать вне дома. Весь смысл работы фонарщиком в том, что у меня есть собственное жилье в поселении, с освещением и постелью. Карта крысокожих, где были указаны безопасные укрытия для сна, особо не помогала.

– Продолжай, Кэсс.

– Подключение к электрокабелю. Более крупному, чем обычно.

И он действительно был крупный. И более опасный. Кабель шел внутри вертикальной шахты, воздух в которой гудел от электричества. Оно было осязаемо. Волосы на руках поднялись дыбом, когда я туда залез. Я настолько напрягся, что мышцы сводило судорогой, и не только потому, что подо мной зияла бездна, в которой я видел отблеск паутины и паучьих глаз. Когда кабель по-настоящему мощный, току не нужен металл, чтобы перескочить на тебя и поджарить. Он может это сделать и через воздух, если окажешься хоть на палец ближе положенного.

– И только-то? Забавно с вами, жителями подулья. Эти трубы и кабели, в которые вы врезаетесь, все, что вы отправляете на продажу в верхний улей, все, что… – он снова усмехнулся, – что падает обратно на вас. Вы ведь никогда об этом толком не задумываетесь.

– Мне не нужно об этом думать. Я никогда не был в Городе-улье. Я просто делаю свою работу. Это был самый подходящий кабель.

– Ты знал, что он идет в Город-улей? – спросил Тай. – Знал ведь. Хармос говорил мне, что он хотел послать тебя подключиться к старым сетям возле Двухпсов, но ты сказал, что вместо этого можно воспользоваться той большой линией, что идет к Городу.

Я нехотя кивнул. Сети Двухпсов находились ближе, но в гораздо более скверных диких землях. Ночевать в них было бы сущим кошмаром.

В тот момент моя рука все еще лежала на пистолете. Я решил её там и оставить.

Потом Йонни заговорил, и я снова оказался у себя дома.

Йонни сказал, что для фонарщиков по-прежнему будет работа и водяной паек, но новые отцы планируют огласить новый порядок. Большая часть города будет находиться в темноте. Большие дуговые светильники останутся постоянно включенными, но остальной Перехламок перебьется одним фонарем на улицу. Теплоискатели и темновизоры будут конфисковаться при обнаружении. Их можно будет носить только Стальноголовым и Разжигателям. Я собирался спросить, когда у меня следующий обход, но теперь в этом смысла не было.

Мы некоторое время посидели в молчании, а потом я начал говорить. Я не рассказал им историю Тая о подключении к кабелю, но рассказал все остальное. Планы бандитов. Контроль над водой и светом, повышение водяной подати и понижение пайков. Завоевание Сияющих Обвалов, чтобы завладеть их источником.

Потом разговор перешел на другие вещи. Я рассказал о своем визите к Товику в Оружейную. Они выслушали меня с серьезными лицами, и Йонни ушел через десять минут, полный целеустремленности.

Пока Нардо спал, я еще раз почистил двухцветник.

Во время темнофазы произошла перестрелка недалеко от садов Вилферры. Слухи, как обычно, быстро раздулись до идиотских масштабов, но я смог собрать по кусочкам правду. Двое Разжигателей Фолька шли вверх по тропе, чтобы завладеть цистерной на вершине Кучи и объявить, что ею теперь могут пользоваться только Кавдоры. Они опоздали. Комплекс уже охранялся четырьмя Стальноголовыми, еще трое сидели в башне Подзорной Трубы, а двое стояли у начала тропы. Ни одна сторона не желала уступить, и никто не мог сказать, кто первым схватился за оружие. Один Стальноголовый, тяжело раненный в живот, смог доползти почти до самых ворот Вилферры, прежде чем умер, а другой, истекая кровью, поковылял вверх по тропе, где его встретили сбежавшие вниз товарищи по банде. Они выпустили несколько громовых очередей из крупнокалиберных автоганов вслед Разжигателю, который выжил в первоначальной стычке, но к тому времени он уже растворился в тенях. Другой Кавдор валялся на земле без половины головы и с почти полностью сожженными лазером грудью и животом.

Я это предвидел еще с самого разорения Идущего Человека. Вот только не ожидал, что это начнется так быстро.

Впрочем, я продолжал заниматься своим делом. В течение следующих двух светофаз я постарался примелькаться людям по всему Перехламку. Я забрался на перекладины, с которых свисали клетки с трупами банды Хелико, чтобы все смотрели, как я чинил сломанные дуговые фонари. Я сказал бойцам обеих банд, что было бы глупо дать бандитам возможность еще раз пролезть в цистерну так, как это сделал Хелико, и провел четыре часа на вершине Черной Кучи, перебирая все источники питания и крепления для тамошних фонарей и прожекторов и делая то, что должен был с ними делать. Я даже пошел к воротам со стороны лебедочного порта, где впервые, давным-давно, столкнулся со Стальноголовыми, и сделал то же самое: до самой темнофазы вкалывал над лампами в сторожке и прожекторами на парапете. Я нанес на карту все электроцепи, и кабели, и связи, которые провел, и сделал полную копию для Йонни. Моя голова была ясна, мои руки уверенно и твердо держали инструменты. Этот шепчущий голосок, который говорил мне, что пора уйти из Перехламка, теперь замолк. Он знал о моих планах.

Ворота остались почти без охраны, только ленивый Стальноголовый развалился на крыше сторожки, да еще нервный городской стоял на парапете и старался не смотреть мне в глаза. Пока бандиты тратили силы друг на друга в городе, толпы за воротами снова начали расти – худые, изголодавшиеся по воде беженцы, что сидели кругами на земле. Их головы были опущены, в позах сквозила безнадега. Немногие говорили или смотрели вверх. Они больше не пытались пробиться в ворота: какая разница, где ждать, пока тебя прикончит жажда.

Я держал рот на замке и доводил до конца свою работу. Времени осталось не так-то много.

После почти двух часов поисков и взяток водой на половину фляги я нашел Дренгоффа-браконьера, что лежал, распластавшись лицом вниз в переулке у Высокого купола. Не было времени бегать за Йонни, так что я притащил его в свою комнату, как Йонни притащил меня – закинув его руку на свое плечо.

Голова моталась у него на груди. Он был обезвожен, в полубреду, и мы обнаружили раны на его груди и ниже ребер. Мы не знали, как он получил их, но кто мог ответить? Жажда глодала людей, город дышал насилием, пронизывающим мозги. Представление Тая, что Перехламком так было проще управлять, было бы смешным, если бы я не вынужден был в этом жить.

Нардо пытался добиться от Дренгоффа ответа, как мог, в то время как я чистил его раны тканью, которую оторвал от своего старого плаща и смочил драгоценной водой. Понадобилось почти два часа, чтобы он очнулся голодный. Через удар сердца после того, как он, наконец, сел и посмотрел вокруг блестящими глазами, остатки мясного пирога и кусок вяленого гриба, на который я сам имел виды, пропали начисто. От шума, с которым он выхлебал вниз свою вторую – и нашу предпоследнюю – чашку воды, казалось, гремели стены.

Нардо споро упрятал флягу, так что Дренгофф вытер губы, растянулся на полу и решил с нами поговорить. Это нас устраивало.

Полтора часа спустя я повел Дренгоффа из своих комнат обратно в Высокий купол. Мы поначалу шли медленно, но он шел поживее, подкрепившись небольшой порцией воды. Я надеялся, что ее было достаточно. На этой воде ему предстояло протянуть еще долго.

Мы расстались у одной из маленьких дверей-щелок в стене ниже Высокого купола, где путаница шестичасовых переулков волной нахлестывает на городские стены. Эта часть города, как правило, была многолюдна и шумна из-за всего народа, что приходил сюда из трущоб. Но сейчас было тихо, и пыль, которую взбивали мы с Дренгоффом, быстро оседала за нами.

По стене над нами бродил только один Разжигатель, незнакомый мне тощий паренек с автоганом. В одну глазную прорезь его черной маски, закрывающей все лицо, был встроен сложный прицельный монокль. Его не заинтересовал Дренгофф, что собирался выйти наружу, он глядел только на улицы позади нас. Я догадался, что он высматривал Стальноголовых. Он казался совершенно безразличным к тому, что мы прошли по переулку и открыли одну из дверей-щелей. Это было полезно узнать.

Перед тем как Дренгофф ушел, я дал ему автопистолет, что, по словам Товика, был одним из его лучших: крепкая угловатая пушка орлокской работы, с двумя матово-серыми пластиковыми магазинами. Оружие исчезло под его курткой, когда он ступил в проем. Потом он подмигнул мне и похлопал по переносной сумке на бедре, а я закрыл скрипучую створку и запер ее, оставив его за пределами Перехламка. Позади меня угасали дуговые огни.

Темнофаза.

Ночью я не мог заснуть. Голос гильдейца Тая снова и снова звучал в голове.

– Влиц Таки, – объявил Тай, как будто последняя минута разговора вдруг перестала существовать, – это старший заместитель главного аудитора сатрапий Торговой Гильдии в Восемьдесят первом подразделении Города-улья, нашего всеизобильного улья Примус. Ты и половины этих слов не понимаешь, но это неважно. Таки – гильдеец, как и я, он не принадлежит какому-либо дому. Я отвечаю перед людьми, которые отвечают перед ним. Не столь уж могущественный человек в общем плане вещей, но для тебя – достаточно могущественный.

Он посмотрел на меня, чтобы удостовериться, что я это понимаю.

– Господин Таки побеседовал со мной, когда я последний раз поднимался в верхний улей. Он и некоторые из его гильдейских советников, с которыми у меня добрые отношения. Оказалось, у них возникла немного досадная ситуация. Свет начал мерцать. Все светильники в покоях Гильдии. Счетные палаты Таки находятся в квартале Орлоков, и работные дома вокруг него были нормально освещены. Видишь ли, Гильдия берет электричество из отдельных источников. Из тех, что поднимаются из подулья.

Я, кажется, видел, к чему идет этот разговор. Вспомнилось, как мы с Нардо молча размышляли об этом виде смерти, о той секунде, когда ты знаешь, что нельзя спастись от того, что должно произойти, и можешь только смотреть, как катится к тебе граната…

– Самое смешное, я достоверно знаю, что Таки не сказал ни слова о Перехламке. Он не отличит твой город от дыры, в которую срет, Кэсс. Все, что он сказал – ты слушаешь? – все, что он сказал, было “Сделайте что-нибудь, займитесь этим”. И все. Его мастера и техники запитали электричество откуда-то еще, и лампы перестали мигать, а потом, когда они прошли по кабелю назад и увидели, что какой-то подульевик наспех соорудил к нему самовольное подключение, адъютант Таки сказал одному из его капитанов, что надо сделать так, чтобы от этих мерзких выродков больше не было никаких проблем. Так они вас всех наверху называют, знаешь ли.

Граната была прямо здесь, она шипела перед моим лицом, и я ничего не мог сделать, только смотреть, пока она не взорвется…

– Не думаю, что тот капитан возглавлял налет, не такое уж и крупное это было дельце, – снова засмеялся Тай. – Это один из его подчиненных спустился вниз по вашему Колодцу. Думаю, Таки ничего не знает о том, что здесь произошло. И его адъютант, и капитан тоже. Единственное, что доложили наверх – это что все исправлено, и Таки доволен, потому что у него больше не мигает свет. Это ведь должно что-то значить для тебя, как фонарщика, не правда ли? Свет снова заработал. Значит, все к лучшему.

Еще один смешок.

– Пойду-ка я посмотрю, как там идет вечеринка в Зеркал-Укусе, Кэсс. И когда мы с новыми отцами города решим, что готовы, мы все счастливо пойдем обратно в Перехламок, и если ты вдруг вздумаешь чем-то возмущаться, то почему бы тебе просто не подумать о том, чьих рук делом было все это безобразие с самого начала? Думаю, мы поняли друг друга?

Напевая под нос, гильдеец Тай пошел обратно по дорожной трубе. Его силуэт стал более четким, когда он вошел в пятно света, а потом он исчез в полости, ведущей к мосту на Зеркал-Укус.

На мгновение я подумал, что сейчас опять блевану, но потом тошнота исчезла. Я стоял там во тьме, пока мои ноги не подкосились, и я не рухнул на землю. И я сидел на полу дорожной трубы, и мои руки, лицо и разум онемели и перестали двигаться.

Светофаза.

Не рад я был возвращаться в бункер, но Йонни ходил туда почти каждый день, так что я должен был и сам набраться духу.

Никто не остановил меня, пока я шел к дверям, все по-прежнему были вымотаны набегом. На столбах вокруг бункера были намотаны провода с лампочками, но никто за ними больше не следил, и их яркие ожерелья потускнели, ослабели и зияли промежутками наподобие выбитых зубов. И так-то жутковато видеть пространство вокруг бункера таким безлюдным, но теперь там стало еще и темнее, чем когда-либо. Когда-то главной целью наших ежедневных обходов было поддерживать свет этих гирлянд, неважно, что бы ни случилось.

И все равно, я не чувствовал страха, когда поднимался по ступеням к Галерее Блюдолизов. Я даже ощущал легкое любопытство: и правда ли бункер поделили на два вооруженных лагеря, как описывал Йонни? Но настолько высоко я не забрался.

На полу у верха лестницы сидел отец города Стоуп. Если бы я хотел выйти в Галерею, то мне пришлось бы перелезать через его ноги. В хорошие времена его тучное тело, по крайней мере, делало его вид властным и устрашающим. Теперь он казался гнилым, оплавленным, как будто плоть собиралась сползти и растечься лужей вокруг его тела. Теперь я видел над его ушами уродливые красные оспины шрамов, где так и не зажили воспаленные раны: когда-то в молодости его атаковали топлые черви. Он дышал хрипло и с присвистом.

– Кэсс, скажи Фольку, что ты… ты будешь продолжать работать. Это важно, Кэсс, – на мгновение он прервался, хватая ртом воздух. – Кэсс, они думают, что Стальноголовые… собираются… – он сглотнул. – Попробовать забрать тебя. Только для их частей… Пе-перехламка. Они говорят, я должен… договориться… с тобой и… – он снова втянул воздух. – ...Йонни. Они скоро завладеют… цистерной Черной… кучи, и тогда они смогут… обещать тебе…

– Обещать мне воду. А что с тобой, Стоуп? Почему ты здесь сидишь? Тебе же надо вызвать аптекаря. Разве у отцов города нет собственных знахарей?

– Убили его. Сожгли… знахаря, – он хрипло втянул воздух. – Сказали, он… колдун. Грешник. Водился с… нечистью… – Стоуп взмахнул рукой. Я понял, что он имел в виду. – Они хотят очистить меня, Кэсс. Они хотят… они думают, я...

От волнения у него на миг перехватило дыхание, и он попытался схватить меня за грудки. Я отошел на шаг и хладнокровно наблюдал за ним с расстояния.

– Думат, мне необходимо… их очищение. Обещают мне его, как… что-то вроде… благословения. Как милость. Думают, они мне… помогут…

Я мог себе представить, что они ему предложили: то же, что делали с собой. Бичевание, клеймение, нанесение шрамов, пост и кровопускание, пока не начнется бред.

Если б я хорошенько ухватился за поручень, то мог бы как следует напинать ему по жирным бокам. Мне хотелось наклониться к самому его лицу и заорать: “Чего ты ожидал?! Ты решил, они тебе друзья, потому что думал, что они сделают тебя могущественным, и получил по заслугам, но затянул нас всех вместе с собой! Чего ты ожидал?!”

Вместо этого я подумал о себе в той шахте, вспомнил, как я нервничал из-за мощи тока, гудящего под моими пальцами, но радовался, потому что это подключение могло бы устранить наши проблемы на год или даже пять, и что могло пойти не так? Я встал над ним, глядя сверху вниз на трясущуюся громаду его тела, и стал ждать Йонни.

Стоуп даже не попытался заговорить с Йонни, когда тот прошел мимо, и Бугор на него тоже не посмотрел. Он просто перешагнул прикрытые подолом мантии ноги Стоупа: одна нога-колонна, потом другая, протолкнулся мимо меня и спустился по ступеням. За ним шел брат Хетч, которому было сложнее перебраться через Стоупа. Его механическая нога проскребла стопой по толстому брюху отца города, отчего тот крякнул и еще глубже задышал. Хетч оставил свой огнемет, но набор оружия, который при нем имелся, вряд ли был легче. За обеими плечами свисало по короткому дробовику, на бедрах висели пистолеты, а бочкообразную грудь пересекал ремень с гранатами.

– Ты сделал правильный выбор, следуя за нами, фонарщик Кэсс. Фольк очень доволен. Он сказал мне следить за твоим продвижением. Ты уже очень скоро почувствуешь себя новым человеком. Гниль будет выжжена из тебя. Это будет больно, но ты не успеешь оглянуться, как возблагодаришь нас.

Лицо картежника. Я посмотрел на него.

– Но пока – ты будешь работать. Это тоже будет тебе полезно. Четко уясни: ты получаешь приказы от нас, а не Стальноголовых. Если ты действительно так хочешь стать преданным нам, как сказал мне Йонни, то ты не станешь помогать им еще глубже погружать свои когти в этот город. Мы выбили их из бункера…

Вон оно что.

– ...но они по-прежнему контролируют эту цистерну и наблюдательную башню. Они могут многое оттуда видеть. У нас примерно по половине ворот, и, да…

Он замолк. Видимо, начал выбалтывать лишнее.

– Йонни говорит, что вам двоим надо поработать над коммутаторной норой, где стыкуются провода.

Я кивнул. Лицо картежника. Мы отработали эту историю, хотя я не рассчитывал, что Йонни пообещает Разжигателям неофита, чтобы они ее заглотили.

– Это важное место, – сказал Хетч. – За ним нужно хорошо присматривать. От того, как вы поработаете над ним, зависит наша способность удерживать улицы против Стальноголовых.

Потому что, конечно же, мне никак нельзя обойтись без лекции о том, зачем нужна плевучая коммутаторная нора одноногому ублюдку, который хочет использовать ее, чтобы превратить мой город в поле боя. Сохранять выражение лица становилось сложнее.

– Сэр, нам бы уже начать, – сказал Йонни уважительным тоном, каким всегда разговаривал с отцами города. – За норой уже давно не следили из-за всех этих проблем, и нам надо…

– Да. Надо значит надо. За дело.

И этот кусок крысиного дерьма с лязгом потащился за нами на склад оборудования в бункере, где мы загрузились инструментами и деталями. Оттуда до Пропащего Круга, где находилась коммутаторная нора, было рукой подать, но путь казался дольше из-за взглядов, которые бросали на нас перехламщики, пытавшиеся найти облегчение в более прохладном и влажном воздухе Круга. А еще из-за кавдорской маски, которую выдал мне Хетч, а потом наставил мне в лицо пистолет и не убирал, пока я ее не надел.

Коммутаторная была тем местом, где мы, вооружившись собранным по кусочку энанием электротехники, перенаправляли и балансировали разные линии, и откуда контролировали паутину самодельных подключений и проводов, благодаря которой Перехламок светился и работал. Первые переключатели тут установили еще до того, как в Перехламке появился Йонни, и с тех пор лес кабелей стабильно разрастался. Они торчали из стен гудящими пучками, сплетались в кольца и расходились веерами, как пальцы, тянулись по длинным подпоркам или свисали с потолка, входили и выходили из искрящих, шипящих коммутаторных панелей. Несмотря на габариты, Йонни двигался между ними легко и уверенно.

Я собирался помочь, но история Йонни сработала лучше, чем он планировал. Когда я наклонился, чтобы нырнуть под полку, полную инверторов, с токометром в руке, Хетч пнул меня живой ногой и покачал головой.

– Оставь. Если ты хочешь быть последователем Искупления, то должен научиться держать себя, как подобает. Ты можешь многому научиться от самоунижения, но надо сохранять гордость. Пусть низкие люди делают работу, что ниже тебя. Потом ты узнаешь больше нюансов.

Я поднял голову и расправил плечи, надеясь, что это правильная поза, и задумался, долго ли придется ее сохранять.

Но пока что эта поза была полезна, напомнил себе я. От того, что Хетч пошел с нами, я занервничал: многие из бандитов, что пользуются более показушным оружием, неплохо разбираются в технике. Я размышлял о том, какими ловушками и хитрыми приемами могу здесь воспользоваться, в случае, если окажется, что Хетч знает больше положенного о том, чем мы тут занимаемся. Но он часто отвлекался на “нового последователя”. Мы стояли рядом под лампочкой, забранной решеткой, и Хетч время от времени по-товарищески кивал мне, что вызывало у меня отвращение. Под маской лицо потело – а я не мог позволить себе терять воду – и кожа зудела от ее прикосновения. Я был на волосок от того, чтобы сорвать ее с головы и послать к черту весь обман, когда из-за гнезд кабелей снова появился Йонни с запачканными руками и лицом.

Хетч только буркнул что-то. Но когда мы вышли, он обратил внимание на то, как Йонни заново устанавливал ловушки: ток, подведенный к участку пола, шипы на пневмопоршнях и граната с удушающим газом над нажимной пластиной.

– Тут нужно поставить охрану, – сказал он, – а не только ловушки. Это слабое место. Фольку здесь нужен свой человек.

Он посмотрел на меня.

– Кэсс, стой здесь и охраняй. Он продолжит работу с фонарями. Нам, возможно, скоро придется забрать Черную Кучу силой. Наши силы будут растянуты, и Стальноголовые будут высматривать места для ответной атаки.

Этот человек понятия не имел, как себя вести. Любой из силуэтов, лежащих под зеленоватым освещением туннеля Круга, мог быть шпионом Стальноголовых, или просто мог сбагрить им информацию в обмен на воду. Хетч слишком долго находился в скверноземье и разучился жить в поселениях. Хорошо.

– Хетч, я не могу тут оставаться, потому что мы должны... ухххн!

Я согнулся пополам от того, что Хетч врезал мне в живот прикладом дробовика. Для движения, едва уловимого глазом, удар обладал потрясающей силой. Когда я начал падать вперед, он схватил меня за волосы и рывком поднял в полустоячее положение.

– Что ты должен сделать, так это научиться радостной покорности. Тебе дал приказ брат Искупленного дома Кавдор. Учись.

Он разжал пальцы, так что я упал на колени, и стоял над душой, пока я снова не поднялся. Я пошел к двери и встал рядом с пистолетом в руке. Йонни пошел дальше, а Хетч, еще на мгновение задержав пристальный взгляд на моих глазах, повернулся и ушел в противоположную сторону, по направлению к бункеру.

Я подождал, пока его шаги не заглохнут, потом потихоньку отошел от двери. Когда я удостоверился, что в мраке меня уже не разглядеть, то сорвал кавдорскую маску с лица, вышвырнул ее в темноту и побежал, с облегчением хватая ртом воздух.

 

===='''14. ПОЛЕ БИТВЫ'''====

Надо приступать к делу. Все происходило слишком быстро. Я не знал, чем занимается Дренгофф, куда пошел Йонни и что происходит в стенах города, не говоря уж за их пределами. Нардо мог помочь, но ему еще далеко до полного выздоровления. Пока я бежал, мои нервы гудели и искрили, как кабели в коммутаторной норе.

Как теперь добраться до моего дома, какой путь выбрать? По тропе вдоль шестичасового края Черной Кучи, где меня будет ясно видно с Подзорной Трубы, и то, что я куда-то бегу, может вызвать вопросы? Но насколько я подозрителен? Все бандиты уже знают, кто такой Кэсс. Кэсс-фонарщик. Кэсс-посмешище, которого шпыняет кто угодно, а он никогда не отвечает. Грех этим не воспользоваться.

Или через Шарлатаун, потом срезать на двенадцать часов через Высокородных и мимо Латунной Ямы? Больше народу, больше толп, больше шансов, что что-то случится. Гораздо ближе к линиям фронта, проведенным Стальноголовыми и Разжигателями. Если Хетч увидит, что я свалил с поста, меня уж точно не спасет образ “маленького безобидного Кэсса”.

Тогда я принял решение, вылез из Пропащего Круга через одну из щелок в стенах и быстро пробежался по берегу канала. Мосты, которые постоянно должны были освещаться цепочками ярких фонарей, чернели вдали, и я мог разобрать их силуэты только в отсветах дугового освещения Греймплаца.

Я огибал отрог Черной Кучи, когда откуда-то из Шарлатауна послышался звук огня. Громкие гулкие выстрелы, настолько мощные, что меня передернуло даже на таком расстоянии. Пушки Голиафов и Кавдоров.

Куча была достаточно тускло освещена, чтобы я мог разобрать дульные вспышки. Поначалу ничего такого особенного, но затем раздалась громовая череда тяжелого стаббера. Потом яркий бело-желтый свет от огнемета Разжигателей и грохот гранат.

Я побежал. В голове были только мысли о том, чтобы забиться в свою комнату, отгородиться от всего этого дверью, сжаться с двухцветником в руках. Только на минутку. Только пока не успокоюсь. Слишком много вещей, с которыми надо справиться. Я осознал, что потираю рукой лицо там, где кавдорская маска прикасалась к коже.

Все уже знали, что началась заварушка. Это чувство висело в воздухе, как завеса спор или какой-то мрачный магнетизм. В грязных окнах моего перенаселенного района едва светили огни, и большая часть висячих фонарей не работала, но я видел движение в окнах. Его сложно было заметить в тенях, но оно там было. Я приближался, мне уже недоставало дыхания, в боку кололо. Теперь я уже мог различить отблески металла, отражающие слабый свет, все еще вспыхивающий на вершине Черной Кучи: на подоконниках лежали стволы, и над ними высовывались головы, чтобы увидеть, что происходит. Люди вооружались.

Никто не заговаривал со мной, пока я карабкался вверх по лабиринту улиц к своему собственному проходу. Оказавшись на металлическом полу, все еще черном от огнемета брата Хетча, я несколько раз ударил в дверь. Это был особый кодовый стук фонарщиков, который мы порой использовали, когда работали за стенами города. Мне постучали в ответ, и я стал ждать. Нардо потребовалось бы с минуту, чтобы открыть дверь.

– Началось, да?

Я резко повернулся на звук голоса. В слабом свете лампочки, висящей на потолке, стояла толпа серых фигур. Вспыхнуло воспоминание, на миг я снова оказался в дорожной трубе и говорил с Эннингом. Я чуть было не начал высматривать лозунг на стене. Вода для всех, не только для богатых.

– Мы слышим, что они дерутся в стороне Шарлатауна. Что-то началось.

Кажется, я узнал этот голос, хотя и не знал имени. Она была татуировщицей из маленькой придорожной норы у шестичасового конца моста Хельмавра. За ее спиной шептались люди. Я чувствовал напряжение в воздухе, и мне вспомнился еще один слоган. Шпионы-фонарщики получили по заслугам.

– Они убивают нас или друг друга? Чей теперь бункер?

Еще один голос, который я вроде бы знал. Бо? Боу? Он работал в дымных ямах на пять часов от Циклоповой площади, где плавили и перерабатывали пластик и резину, содранную со старых машин Города-улья. Мне пришло в голову, что то, что я сделал за последние несколько светофаз, прошло бы более гладко, если бы я получше знал некоторых из этих людей.

Потом Нардо со скрежетом открыл дверь. Он опирался на мой фонарный шест, а в другой руке держал двухцветник и перевязь с патронами. Люди в коридоре должны были знать, что произошло с фонарщиками, но, похоже, не видели этого лично. При его виде кто-то ахнул. Нардо привалился к двери, весь в синяках и кровоподтеках, с шиной, наложенной Йонни, на запястье и с до сих пор не открывающимся правым глазом.

Мы организовались. Нардо рассортировал то, что осталось от моих и тэмминых инструментов. Он мог достаточно хорошо передвигаться, опираясь на мое плечо и фонарный шест. Мы раздобыли ему лазган, который висел у него на груди: скорострельная ван-саарская пушка с коротким прикладом, самое близкое к старому заказному оружию Нардо, что мог подобрать Товик. Нормальной защиты у Нардо не было, но он обернул вокруг живота длинную полосу бронеткани. Мы были настолько готовы, насколько возможно.

Лгать остальным смысла не было.

– Да, – сказал я. – Началось, я думаю. Будьте готовы. Не могу сказать, что именно произойдет.

Снова послышались перешептывания, и они начали расходиться. К тому времени, как мы с Нардо преодолели половину коридора, толпа растаяла: все ушли к своим домам, лавкам, родственникам, укрытиям и чему бы то ни было еще, что они считали нужным защищать.

Думаете, пожар быстро распространяется по сухому лишайнику? Думаете, чума быстро расползается по перенаселенному барачному району Города-улья? Посмотрите как-нибудь, как быстро по Перехламку расходится слух.

Мы ушли от Кучи и повернули на дорогу Тягачей, что под гигантскими выступами, оставшимися от старых стен Купола. Их лишайниковые леса теперь вымирали, став хрупкими от сухости. Мы двигались к Девятичасовому отстойнику, где жилые норы тесно прижимались к берегам канала и начиналась шестичасовая стена. К тому времени, как мы начали мучительно перебираться через брод из шлакоблоков, на берегах уже началось шевеление. Люди выходили из дверных люков, стояли вдоль троп, вырубленных в склонах из слежавшихся обломков, пристально глядели на нас. У них было и оружие, пистолеты и клинки, но никто не спешил его поднимать, пока я помогал Нардо подняться с брода на лестницу. Дорога к городской стене шла вверх по склону, мы перелезали через крыши домов, когда Нардо понадобилось остановиться и передохнуть.

А пока он отдыхал, опять пошли расспросы. Мужчина с помятым стальным крюком вместо руки, без единого переднего зуба и с грязным подобием красной орлокской банданы на голове, облокотился о стену внизу и окликнул нас. Я слышал, как он передает мои ответы гудящей толпе, собравшейся в узком переулке, откуда мы только что выкарабкались.

Правда ли, что весь Греймплац охвачен огнем? Он так не выглядел, когда я его последний раз видел. Бои, похоже, идут где-то в другой стороне. Правда ли, что Гарм Хелико во главе огромной армии бойцовых рабов и бродяг поднимается вверх по Черной Куче, чтобы сделать себя королем Перехламка? Нет, Гарм Хелико ничего подобного не делает. Уж поверьте мне. Кто захватил власть? Что произойдет с проигравшими, кем бы они ни были? Не знаю. Я даже уже толком не знаю, кто именно сражается.

Толпа не стала целеустремленно расходиться, как произошло возле моего дома. Нардо кивнул мне, и я помог ему подняться на ноги. Мы потихоньку пошли дальше вдоль неровного основания городской стены, оставаясь передохнуть у основания каждого осветительного пилона. Человек в грязной бандане, печально глядевши нам вслед, исчез из виду за скалобетонным выступом.

После длинной плоской полосы, примыкающей к переулкам Высокого купола, там, где щели-ворота, через которые я вывел наружу Дренгоффа, начинался крутой склон, представляющий собой другую сторону груды обломков, что отделяла Высокий купол от Девятичасового отстойника. Там-то мы и обнаружили, что стена все еще охраняется. Мы этого не ожидали.

Потом, когда появилось время, мы поняли, в чем было дело. Стальноголовые сконцентрировали больше сил, чем Разжигатели, и вытеснили Кавдоров с основания Кучи в череде свирепых рукопашных стычек по всему Шарлатауну и в сухом русле Грязноречки. Но Фольк предугадал конфликт раньше, и поэтому лучше расставил своих бойцов: Разжигатели имели свои командные посты на Греймплаце, мостах и городских стенах. Эта стратегия почти что сыграла в пользу Фолька, но нам чуть все не испортила.

Раздался треск, и в склон у наших ног врезалась пуля. Мы с Нардо осторожно пробирались вниз по холму к плоским шестичасовым зонам, в направлении щелей-ворот. От выстрела мы сразу остановились и попытались отступить. Чуть не свалились от того, что ноги скользили в пыли, и мешали друг другу сохранять равновесие.

Это было предупреждение. Кавдорский часовой на стене был уже не тот, как когда я пришел сюда с Дренгоффом, но вооружен он был так же хорошо, и если бы он хотел в нас попасть, то попал бы. Когда он перезарядился и снова навел на нас пушку, я смог ее разглядеть. Она была не городского, а подульевого производства – тяжелый однозарядный стаббер с рычажным затвором, тот, что в норных поселениях называют ружьем. Разжигатель снова уставился на нас вдоль ствола, и я пожалел, что все-таки не сохранил плевучую маску Хетча. Потом часовой оглянулся через плечо, снова посмотрел на нас, снова отвернулся и по какой-то непонятной мне причине нырнул за опору прожектора. Он крикнул нам что-то, чего я не уловил.

– Слышь его?

Я помотал головой. Слух у Нардо был острее моего, но он тоже ничего не разобрал. Но если стена до сих пор охраняется, у нас скоро могут появиться большие проблемы.

Часовой опять приложил пушку к плечу, и я приготовился отчаянно размахивать руками, чтобы он не вздумал стрелять, но тут он наставил ствол куда-то за стену, подождал секунду и выпалил. Мое сердце подскочило в груди.

Мы снова двинулись вниз по склону. Нардо опирался на меня для равновесия, и мы оба неуклюже держали перед собой пустые руки, чтобы показать, что мы не нападаем. Я снова услышал крик и еще один выстрел из ружья. С этого расстояния уже можно было бы разобрать слова, но слов не было – одно отчаяние. Потом послышался визг и треск лазера, и я увидел вспышки от лучей, врезавшихся в металл у головы и плеча часового. Он пригнулся и отступил назад, к краю парапета.

– Фонарщик! Ты – Кэсс, фонарщик! Включи прожектор! Посвети им в город! Нам надо… – стаб-снаряд свистнул над его головой, – ...надо подать сигнал. Мне не оставили сирены. Я не знаю, где они, и эти паразиты все лезут сюда! Сюда надо прислать людей! – он требовательно протянул руку. – Давай свое оружие, или вооружайся сам и лезь сюда! Они прячутся на краю обзора и не подходят ближе, но с еще одним оружием не рискнут на меня навалиться. Я сказал, давай сюда!

– Наши враги внутри, – сказал я ему, пытаясь снова применить тот блеф, что использовал против Хетча. – На Черной Куче стрельба. Грюэтт предал нас, и Фольк с Хетчем очистят его огнем.

– Значит, это измена, – сказал Кавдор. Он был высок, но слишком худ, как часто бывает с Искупленцами из-за того, что они постятся как помешанные. Его маску через нос рассекала полоса стали, а глаза окружали бронзовые кольца. – Надо, чтоб ты оставался на стене, фонарщик, пока из сторожки не придут еще братья. Репутация Орлоков лжива, они трусы. Когда нас будет больше, они побегут, и тогда мы сможем разделать этих жалких Стальноголовых.

Не надо было лукавить, чтобы моя ухмылка выглядела триумфально. Орлоки. Сработало!

– Нардо будет драться вместе с тобой, он хорошо стреляет из лазера. Я пойду доложу в сторожку. Мы их загоним обратно в норы!

Нардо кивнул мне, и я помог ему прислониться к стене. Он все еще был слаб, и его густые коричневые волосы промокли от пота, но он знал, что делать. Я ему доверял.

Я оставил часового, который нервно перезаряжался, и Нардо, который сидел в нише над воротами. А потом побежал вдоль основания стены, не оглядываясь назад.

По дороге к сторожке я миновал еще двух часовых, оба пялились наружу, в скверноземье. Чувствовалось, что они становятся увереннее, потому что те, кто был снаружи (Орлоки! Работает!) оставались во тьме, подальше от прожекторов. И эта уверенность была оправдана. Стены Перехламка строились с умом. Высота, освещение, проволочная трава, пустое плоское пространство снаружи. Даже хорошо вооруженные захватчики понесли бы тяжкие потери, нанеся минимальный ущерб обороне. Те, кто скрывался у краев освещенной полосы, правильно делали, что не подходили ближе.

Пока что. Я вдруг осознал, что спереди, со стороны пустых аллей Кишкодера, что ведут к лебедочному порту, доносятся звуки выстрелов. А еще я осознал, что снова ухмыляюсь.

Первым, что я увидел, выйдя с другой стороны лабиринта садовых аллей, был тот последний часовой Стальноголовых, что меня видел. Он лежал в широко расплывшейся красной луже посреди Известковой дороги. Очевидно, теперь лебедочный порт был под контролем Разжигателей.

Четверо их стояло на парапете: два шарили еще работающими прожекторами по руинам стихийного городка, а еще два наставили свое оружие куда-то за стену. Они меньше контролировали себя, чем тот, которого мы встретили над воротами-щелями: палили очередями и громко ругались на свои цели, попасть в которые у них было шансов не больше, чем у каких-нибудь падалюг.

Я остановился перевести дух и ненадолго прислушался к их воплям. Покаяние и искупление, ага, ответьте за свои грехи, ага, конечно, горите в аду, вы, грязные… женщины. Женщины. Сработало!

Может, остановиться да окликнуть их, чтобы поддержать конспирацию, но толку? Они меня так и не увидели. Зачем все усложнять. Я отошел к стене, нырнул под мостик и скрылся из их поля зрения, подстраивая шаги под выстрелы на случай, если у них острый слух. Дверь сторожки висела на петлях – ее выбили Стальноголовые, чтобы вынести оттуда деньги или воду. Но электропанель они оставили нетронутой.

Проверка. Пора посмотреть, достаточно ли хорош мой план. Дрожащими руками я менял местами провода, с щелчком открывал и закрывал коннекторы. Дважды мне приходилось отступать от панели, чтобы успокоиться. Это все звучало гораздо проще, когда я сидел в своей тускло освещенной комнатушке и чесал языком с Йонни. Слова денег не стоят.

Хватит затягивать. Нардо где-то там, снаружи. Я тихо зарычал и рывком замкнул ряд рубильников.

Мгновение ничего не было. Потом гудение, искра, другая, а затем ворота лебедочного порта, стена Кишкодера и вся шестичасовая сторона городской стены погрузились во тьму.

Охранники стены не имели, конечно, никаких шансов. Те, кто ждал за стенами, знали, что должно произойти, и подготовились, надев тепловидящие очки и темновизоры. В тот же миг, как исчез свет, исчезло и преимущество защитников.

К тому времени, как я вышел из сторожки, крики и стрельба за воротами уже прекратились. Я внимательно огляделся, прежде чем включить свою волоконную лампу. До этого я насчитал четырех Разжигателей над воротами, а теперь насчитал три обмякших тела наверху и еще одно на дороге. Тяжело дыша, я подошел к маленькой двери, вставленной в ворота, открыл замки, убрал засов и распахнул ее настежь.

Ничего. Я осторожно завел лампу за край двери и посветил ею в темноту. Выстрелов не было, и я убрал руку.

Мой пульс, казалось, звучал очень громко. Я насчитал больше двухсот ударов, прежде чем по ту сторону двери чей-то голос сказал “Мы здесь”, и мое сердце подскочило.

Осторожно, изящно, подсвечивая путь маленькими, закрепленными на стволах синими фонариками, как у Урделла, Проклятье проникло в Перехламок. Их одежда и волосы вспыхивали в свете моей лампы мимолетными цветовыми пятнами. Лица спокойные, движения уверенные. Атта, Дэнси, Шелк. Юные новички с мечами и пистолетами. Одна за другой они молча вошли и заняли позиции.

Сафина была последней. Она стояла и смотрела, как я закрываю дверь, заново запираю ее и выключаю фонарь.

– Мы думали, у нас не больно-то много причин тебе доверять, – сказала она через миг. – И я до сих пор не уверена, так ли это.

Я кивнул. Воспоминание о том, как я бросил их у ворот, заставило кровь прилить к моему лицу.

– Но я тебе доверяю, – сказал я и с удивлением осознал, что говорил правду. Сафина издала легкий смешок. Слабое, призрачное свечение доходило до нас из других частей Перехламка, но мои глаза к нему еще не приспособились.

И тут до меня дошло. Остальной Перехламок по-прежнему освещен. У Йонни уже было достаточно времени.

– Мне надо идти, – сказал я. – Не знаю, что там с боями в центре города, лучше или хуже, но мне надо заняться главными фонарями. Сигнала не будет. Мы не смогли придумать способ его сделать. Прости.

– И так сойдет, – голос Сафины теперь звучал чуть свободнее. – Дай нам время, чтобы продвинуться дальше. А что насчет остальных?

– Берсерки получили то же письмо, что и вы. Я знаю, что они были за стеной Высокого купола. Их там видел часовой. Они уже должны были перевалить через стену или пройти в ворота, если Нардо смог их открыть. Они знают, что вы здесь, и вы знаете, что они здесь. Присматривайте друг за другом.

Это прозвучало не совсем так, как я намеревался. Сафина издала низкий смешок в темноте и повернулась к своим бандиткам, а я помчался вниз по Известковой дороге.

Не помню, приходилось ли мне столько бегать раньше. Ноги стали как резина, а глотка как будто изошла на тряпки. Хорошо. Если сконцентрироваться на этих ощущениях, то не придется думать, что могло произойти с Нардо на стене Высокого купола, или почему Йонни… Нет, не думать.

Может, у него была причина ждать. Я схватился за эту мысль, когда достиг конца аллеи Ансельма и привалился к углу, дожидаясь, пока прочистится красный туман перед глазами. Вот и оно. Я снова слышал звуки огня, теперь еще и ближе. Они отдавались эхом с Греймплаца и с двенадцатичасового конца мостов, но теперь битва множилась, распространяя побеги и семена. Выстрелы и крики доносились с верхних уровней трущоб.

Предвидение Фолька едва не решило исход сражения. Стальноголовые теснили центр фронта Разжигателей, в то время как им с боков зашли те бойцы, которых Фольк расставил внутри по всему городу, и натиск Грюэтта замедлился. Юнцы обеих банд затеяли свирепую перестрелку на бегу вдоль аллеи Братств, и каждая сторона пыталась обогнать другую, но ни одной это так и не удалось, и все закончилось кровавой патовой ситуацией, когда обе увязли в драке. Желтая Дженси позже клялась мне, что своими глазами видела, как погиб Грюэтт: пытаясь выбить двери салуна на ‘Плаце, из окна которого его банду накрыли огнем Разжигатели.

В то время я знал лишь, что волны распространяются. Аллея Ансельма заполнилась людьми: трущобы выплеснулись на улицы. В каждой руке было оружие, в каждом взгляде – убийство.

И они были неразборчивы. Мне пришлось подстрелить двоих еще до того, как я миновал пол-аллеи, и это приводило меня в ярость. Я увернулся от их тесаков, выпалил несколько раз от бедра и оставил их лежать – мертвыми ли, без сознания, мне было все равно. Когда я преодолел это препятствие и побежал дальше, мне пришлось орать на остальные несчастные серые фигуры, что торчали в дверях и на ступенях, выходили на звуки боя, и смотрели, как мимо бежит фонарщик, со своими осоловелыми глазами и растрескавшимися губами.

– С дороги, идиоты плевучие! Я это ради вас делаю! С дороги! У нас только одна попытка!

Эти слова пугали меня самого, но это была правда. Стальноголовые и Разжигатели окопались, чтобы сражаться друг с другом, но при этом также легко могли обратиться против Берсерков и Проклятья. К тому же они знали Перехламок лучше и недавно попрактиковались биться плечом к плечу. Мы с Йонни знали, что нам надо как-то выравнять шансы.

– С дороги! Хотите воды? Помогите мне свергнуть этих ублюдков, и вода у нас будет!

Какого черта я обещал? Я не знал, и мне было плевать. Мой рот болтал сам по себе. Я расчистил всю аллею впереди одной лишь силой резких слов.

– С дороги! Посторонись! Посторонись!

По инерции меня вынесло из аллеи. Я чуть было не пробежался по десятку распростертых тел, прежде чем затормозить у фонарного столба и сменить направление – мимо бункера и к коммутаторной норе.

Я обнаружил Йонни привалившимся к стене Пропащего Круга, прямо перед тем местом, где стены закруглялись и сходились наверху, образуя полноценный туннель. Его колени были согнуты, а руки прижаты к животу. Я узнал эту позу. Ему прострелили кишки.

И я обнаружил еще кое-кого. Над Йонни стоял сутулый долговязый силуэт и шумно гоготал. Мои шаги звучали громко – достаточно громко, чтобы их расслышать – и тогда он повернулся и уставился на меня, поставив на пол ногу, которой он пинал Йонни. Тараканьи глаза глядели на меня из-под лохматых волос, которые он никогда не убирал. Наверное, Товик отправил его посмотреть, как все идет. Интересно, почему он не смог разглядеть в этом маленьком харчке то, чем он являлся на самом деле.

– Думал, вы, фонарщики, теперь будете делать свое дело как следует, – каждый слог сочился ядом. В его голосе слышалась идиотская радость, вызванная болью Йонни, и я, наверное, никогда не пойму, откуда она берется. – Думал, вы собираетесь все расстроить и самим вылезти наверх, да? Думал, вы хотите выдать Товика и верховодить надо мной и… э…

Третье предложение всегда было самым сложным, и он его так и не закончил – в последний раз. У него только успело поменяться выражение лица, когда я вскинул лазпистолет, а потом он повалился с черным кратером промеж глаз. Больше я на него не смотрел. Я опустился на корточки и помог Йонни поднять голову.

– Йонни? Йонни, все готово?

– Кэсс…

– Йонни, сработало. Там, у ворот, сработало. Дренгофф передал им письма, они в городе. Берсерки и Проклятье, они оба здесь, они помогут. Они уже идут. Нам надо вырубить остальной свет. Ты установил прерыватели тока?

– Кэсс, я пытался, Кавдор… – его слова перешли в стон. Я хотел дать ему полежать, отдохнуть, сделать все, что угодно, только не заставлять его говорить, но времени у нас не было.

– Йонни, сконцентрируйся. Пожалуйста. Выключатели?

– Кавдоры, прямо в городе. Одна линия за другой, охрана, большие места… – я испугался, что он бредит, но он пытался объяснить. – Люди там далеко, поймали меня… по дороге сюда… не добрался до комнаты… он был на посту… осторожно, Кэсс… Хетч!

Когда он произнес это имя, я нырнул в сторону и схватил с перевязи двухцветник. Я увидел огонек запала, парящий, как светляк, в дверях коммутаторной, и понял, что он ждал – ждал меня. И теперь я был в его руках.

Я бросился плашмя на землю, и поток белого огня прошел у меня над головой. Я почувствовал, как обугливается спинная сторона моей куртки и рубахи. Моя ответная очередь прошла слишком низко, и ее результатом стали только брызги искр и смешок Хетча. Я попал в его металлическую ногу.

Мне конец. Стоит ему вильнуть рукой, как весь туннель заполнится все выжигающим белым пламенем. Нет смысла даже пытаться откатиться в сторону. Можно только постараться забрать его с собой. Я выпалил еще одну очередь, подлиннее, и Хетч взревел от боли: не иначе как удалось зацепить его в бедро. Но он не упал. Упал только огонек запала. Теперь он оказался прямо напротив меня, и мой слух заполнило шипение раскаленного потока горючего.

Но это был не поток горючего.

От дверей послышался громкий кашель, и я увидел, что Хетч согнулся в три погибели. Слабо полыхнуло пламя и растеклось по полу туннеля у его ног. Хетч оперся на раненую ногу под неправильным углом, потерял равновесие и упал на колени.

Я мельком уловил резкий, дерущий горло запах и чуть не расхохотался во весь голос. Видимо, один выстрел срикошетил и сбил с потолка удушающую гранату, самую первую и простую ловушку на пути к коммутаторной норе.

Раздался скрежещущий визг металлической ноги: Хетч начал подниматься. Не знаю, как так быстро мне удалось встать на ноги, но я уже бежал, бежал на него сломя голову и бешено стрелял во все стороны, не попадая даже рядом с ним. Я увидел крошечный огонек запала, заорал так, будто уже горел, и врезался в Хетча, повалился на вздутый ствол огнемета, вдавил его дуло в грязный пол, и запал потух в пыли.

Хетч зарычал, неловко поднялся на колени, потом со всей силы взмахнул огнеметом, так что мне в голову прилетело стволом, и я растянулся на полу. В черепе гудело, руки и ноги вдруг стали очень тяжелыми и далекими. Раздался металлический лязг, и его железная нога тяжело опустилась мне на грудь, отчего все мое тело содрогнулось и напряглось.

Глядя на него снизу вверх, я увидел маску, которую он пытался мне всучить. Она свисала с его шеи, так что лицо прижималось к его груди.

– Ты так и не искупил свои грехи, – сказал он, как будто мне было не наплевать. – Всего огня и всех лезвий в улье не хватит, чтобы тебя очистить.

Он пнул меня. Я откатился, что помогло ослабить удар, но все равно не смог сдержать крика. Хетч покачивался, и его живая нога влажно блестела от крови.

– Ты поступил хуже, чем любой, кто когда-либо поднимал против нас оружие. Ты солгал мне. Ты обещал стать последователем, а потом выбросил маску.

Он шагнул вперед, чтобы пнуть меня еще раз, и я пополз назад к…

...к двери в коммутаторную нору. Я пробрался мимо него.

Хетч выбросил вперед металлическую стопу. Я перекатился набок и встретил его ногу собственной, так что стальная труба-лодыжка врезалась в подошву моего сапога. Волна удара отозвалась по всему телу, дойдя до макушки. Потом я схватил рукоять лазпистолета и выстрелил сквозь дно кобуры. Луч вскользь обжег мне ногу и врезался в середину живота Хетча, отчего он согнулся пополам.

Быстро перебирая всеми четырьмя конечностями, я пролез в дверь, ободрал плечо о битый скалобетон стены и упал лицом вниз за миг до того, как сработала бы вторая ловушка – луч-растяжка, запускающий пневмопоршни с шипами. Я лежал, глядя на выемки перед собой, на протяжении десятка глубоких вдохов, а потом у меня снова включилась думалка, и я зашарил по стене в поисках спрятанного выключателя. Еще через четыре вдоха я перелез через ловушку, вскарабкался на ноги, цепляясь за стену, и поковылял дальше.

Для третьей ловушки – электризованного пола – не было каких-либо мер безопасности. Просто помнишь, что надо пнуть кусок покрытия, который выглядит накрепко приделанным к полу, чтобы закрыть это место, и проходишь по нему. Я пнул и чуть не свалился на убойный участок, потеряв равновесие. Слышно было, как Хетч стонет снаружи. Не следовало оставлять Йонни снаружи, но времени не было. Две пары банд могли сойтись лицом к лицу в любую минуту. Я должен сделать свою работу.

Неровным шагом я перешел через покрытие и нырнул в собственно коммутаторную.

Я помнил, как Йонни все это при мне устанавливал. Я обсуждал это с ним, с беднягой Йонни. Хотелось бы сказать ему, как мне жаль, что так вышло, но я не питал иллюзий. Живым его уже не найти. Не хотелось уходить от него, но так было нужно. Я потряс головой и заставил себя сконцентрироваться. Мне известно, как устроена коммутаторная нора. И я знаю, что делать.

Навалилась серая усталость. Берсерки – самая крепкая банда в районе, все это знают. Проклятье им не уступает. Наверняка теперь, когда они уже в городе, они могут обойтись…

Нет. У меня есть работа. С самого начала всей этой дряни я себе твердил, что просто выполняю свою работу. Я шагнул вперед, а потом метнулся вбок и упал, когда снаряд разбил в куски полку рядом со мной.

– Нет покаяния!

Голос Хетча. Да чтоб его, хельмаврова задница, что еще нужно, чтобы убить этот мешок отходов? Я растянулся на полу во весь рост и выдернул лазпистолет из кобуры.

– Нет искупления! Нет для тебя очищения! Узри, как моя душа воспарит над твоей, когда мы отправимся туда, Кэсс! Не быть тебе чистым! Так и сдохнешь в грязи!

Еще один выстрел пробил стойку для кабелей, там, где находилась бы моя голова, если бы я сидел. Сплошные снаряды, судя по звуку, выпущенные из обреза. Я опер ствол пистолета на стойку и выпустил два, три, четыре быстрых шипящих луча, а потом снова бросился на пол, как раз перед тем, как следующий снаряд разнес ряды кабелей и переключателей. Я пополз, как миллиазавр, изгибаясь всем телом и проталкивая себя по полу, чтобы обогнуть конец пластиковой рамы, полной электрометров. Переключатели, что мне нужны, находятся на уровне головы. Если я хочу все сделать, как надо, то надо встать и...

Пуля оцарапала мне плечо и врезалась в электрометры. Вокруг зазвенели фрагменты стекла и разбитых циферблатов. Впереди виднелись три больших рычага-переключателя. Йонни пометил их желтой лентой. Он натер ее грязью, чтобы она казалась старой и не такой подозрительной. Хороший мужик был Йонни. Повезло мне его знать. Я пополз вперед, и еще одна пуля пролетела пониже, расщепив кабель в пальце над моей головой. Вниз посыпался дождь крупных белых искр.

Я поднялся на колени и потянулся к первому рычагу. Хетч взвыл в дверях и выстрелил, пробив панель переключателей. Меня осыпало обломками пластика, и я выстрелил в ответ. На меня вновь наползало отчаяние. Я не понимал, как он еще не умер. И переключатели, переключатели сломаны…

Брат Хетч пошел на меня через лабиринт шипящей и дымящейся техники. Медленно, болезненно, прямо как я. Обрез с лязгом упал на пол.

Он завис надо мной, затмевая свет. Отвел назад металлическую ногу, чтобы одним ударом проломить мне череп.

– Я горю в чистом свете и святой боли, а ты тонешь в...

Его нога описала дугу, чтобы расплющить мою голову о ближайшую стойку. На чистом слепом рефлексе я отдернулся и ударился щекой о шершавый пол. Острые металлические пальцы Хетча оцарапали мне лицо. Он шатался, не мог удержать равновесие, другая нога была ранена – и вместо того, чтобы пнуть меня, он угодил стопой в разбитое гнездо электропроводов.

Прямо над моей головой, опалив волосы, вспыхнули искры и дуговые разряды, и я, вскрикнув, спешно отполз в сторону. Хетч корчился и дергался, в его теле плясало электричество. Его руки беспорядочно мотались в воздухе, волосы горели. Кожа начала трескаться, и пальцы задели разбитый переключатель.

Это сработало лишь на мгновение, но сработало. Поток электричества ударил по прерывателям тока, которые мы взяли со склада, которые Йонни тщательно встроил в коммутаторную, а я – в большие дуговые фонари. Потом мы провели ток в обход прерывателей, так, чтобы в нужный момент, когда будем готовы, перекинуть всю осветительную сеть Перехламка на эти аккуратно расставленные слабые места.

Раздался хлопок, который как будто отдался во всем моем теле, потом еще один, и пошла цепная реакция: серия хлопков пронеслась по всей коммутаторной и вырвалась наружу через стену. Во всем Перехламке погас свет. Стальноголовые и Разжигатели оказались во тьме, и на них набросились Проклятье и Берсерки. И это сделал я.

За Перехламок. За Йонни. За Себьо, и Бакни, и Нардо, и Венца, и Мутноглаза, и Тэмм. За память о Сафине, стоящей у ворот и смотрящей, как я ухожу прочь, и Бизера Эннинга, зовущего меня, где бы он теперь ни был. И за Танни. Но как ни крути, в первую очередь я сделал это за Синдена Кэсса.

Я лежал, растянувшись во весь рост, в кромешной тьме коммутаторной норы, и смеялся, пока мне не показалось, что бока вот-вот треснут. Я смеялся, и слезы стекали по моим щекам, собираясь лужей на грязном полу.

===='''ЭПИЛОГ'''====

“ВОДА ДЛЯ ВСЕХ, НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ БОГАТЫХ”.

Слова были написаны яркой зеленой краской на высоте трех футов, на шлаковом выступе у дороги к Чащобе. Свет был достаточно ярким, чтобы отражаться от краски, но она уже не так бросалась в глаза, как раньше. Понадобилось больше месяца, чтобы она начала блекнуть, но в подулье все рано или поздно разлагается.

Нардо все еще ходил с палкой, и два аптекаря, которым он доверял, не могли обещать, что он когда-нибудь сможет обходиться без повязки на глазу. Он все-таки видел левым глазом, но тот слезился, быстро уставал и стал слишком чувствительным к пыли и хим-туману. Так что повязка оставалась.

Мы подобрали свои свертки с инструментами, и я повесил на шест свой фонарь. Он был новый: бледный, слегка голубоватый, незнакомого мне сферического дизайна. Вскоре после того, как открылся лебедочный порт, явился торговец с целым ящиком таких на продажу. Я прицепил его на фонарный шест ниже наконечника, как у багра. Я решил, что этот наконечник мне нравится.

Мы с Нардо осматривали результаты своего труда. В Перехламке еще много чего предстояло починить, а могли это сделать только мы двое. В прошлую светофазу мы, наконец, устроили поминки по Тэмм, Венцу, Мутноглазу и Йонни. Но скоро появятся еще фонарщики. Так сказали новые отцы города – Грааль и Кость-на-кость из Берсерков, посланница Сафины по имени Фолта и их приспешники. Нам обещали, что мы сможем отобрать и натренировать их сами. Но пока что в Перехламке было очень тяжело работать, даже после того, как мы починили перегоревшие переключатели в коммутаторной и снова подвели ток к крупнейшим источникам освещения. Трущобы оставались безумно опасны в темноте, а падалюги и крысиные стаи подбирались к стенам ближе, чем когда-либо за последние годы.

В самом городе все еще не прекратились поминки и плач по людям, которых забрала Сушь. Я пощупал водяную фляжку в своей сумке. В эти дни такая привычка распространилась среди всех жителей Перехламка, и вода, которую Сафина привозила из Сияющих Обвалов, по-прежнему расходилась по первоклассной цене. Берсерки и Проклятье уже три светофазы спорили о новом режиме выдачи пайков. Больше всего о том, как поделить прибыль и какова будет наценка Сафины. Беженцы, которые снова начали стекаться в город и думали, что фраза “вода для всех, не только для богатых” теперь стала обещанием, а не угрозой, встречались с неприятными сюрпризами.

Обе банды, одержавшие верх, сделали все, чтобы каждый в Перехламке понял, кто победил. Над Греймплацем, как праздничные флажки, были развешаны трофейные маски и скальпы. Неважно, насколько яростно спорили между собой новые отцы города, они помнили, что произошло с Фольком и Грюэттом, и тщательно старались сделать так, чтобы дело не доходило до драки. Названия “Стальноголовые” и “Разжигатели” теперь ничего не значили, потому что последних выживших членов обеих банд изгнали в скверноземье толпы перехламщиков, преследующие их по пятам. Слухи гласили, что Фольк все еще жив где-то за Глубокой Камерой, ну или будет жив, пока до него не доберется какой-нибудь охотник за головами. Букмекеры в игорных притонах Циклоповой площади прочили ему еще три светофазы, не больше.

Стоуп не пережил свержения Разжигателей. Почему-то меня это не удивляло. Хармос все еще был где-то здесь, но я не знал, сколько бы он протянул, покинув бункер. Гильдеец Тай поменял сторону с легкостью, говорящей об опыте. Последний раз, когда я о нем слышал, он договаривался с Проклятьем о праве пошлины на проход к лебедочному порту и нанимал караван, чтобы привезти добычу из разбитых поселений Зеркал-Укуса. Это меня тоже не удивляло.

Но фонари загорелись снова. Возродилась торговля, заработали лебедки. Поговаривали, что разведчики Берсерков ищут в нижнем улье старый завод, с помощью которого можно восстановить Писцовую впадину. Мы даже отыскали кое-какие новые кабели и подсоединились к ним, чтобы питать Перехламок электричеством. Все должно было пойти на поправку.

Даже кровоподтек на моем лице и синяки, оставленные ногами Хетча, по-своему радовали. Теперь я мог смотреть в глаза Перехламку. Я мог смотреть в глаза себе. Может быть, когда-нибудь я даже смогу упокоить призрак Танни. Сколько бы мне не понадобилось времени, чтобы сделать правильную вещь, в конце концов, я все-таки не ушел прочь.

– Пошли, – сказал я Нардо. – Давай выпьем.

''А в это время где-то посреди Города-улья снова замигали огни в счетном доме Влица Таки.''

===='''Глоссарий'''====
'''Имена и прозвища'''

Sinden Kass – Синден Кэсс

Nardo – Нардо

Thamm – Тэмм

Mudeye – Мутноглаз

Yonni – Йонни

Big Man – Бугор

Yellow Jancy – Желтая Дженси

Gartch – Гарч

Bull Gorg – Бык Горг

Drengoff the poacher – Дренгофф-браконьер

the Motherlode - Матерь-жила

Silk – Шелк

Oordell - Урделл

Runs-Touching-Shadows - Бегущий-Касаясь-Теней

Ice-In-Her-Hand - Лед-В-Ее-Руке

'''Банды и собирательные названия'''

Junktioners – перехламщики

Steelheads – Стальноголовые

Firebrands – Разжигатели

Snaptooths – Зубоклацы

Curse – Проклятье

Berserkers – Берсерки

'''Термины'''

Dry Season – Сушь

lightson – светофаза

lightsout – темнофаза

limpet-meltas – мельты-липучки

Ko’iron Six-Card – «шесть карт Ко'ирона»

Peelgut – Кишкодер

kootchie-girls – проститутки

scrapebeetle – скребжук

holesteaders – норные жители

Underhive scummers – пираты подулья

slag-miner – шлакодобытчик

the two-tone – двухцветник

scratchgrub – чеши-червь

shamble – шаркун

lashworm – кнуточервь

pudge-moths – толстомоль

stingwater – жгучевода

proudweed – гордая трава

wormglow scope - прибор-"светляк"

'''Географические названия'''

Junktion – Перехламок

Shining Falls – Сияющие Обвалы

Walking Man – Идущий Человек

Mirror-Bitten – Зеркал-Укус

Dead Walk – Мертвый Проход

Ghoul Bend – Упырья Излучина

Scrubtangle – Чащоба

Dying Gorge – Гиблое Ущелье

Wilhelm’s Crossing – Переход Вильгельма

Coma Gulch – Лощина Комы

Twodog – Двапса

the Well – Колодец

Dust Falls – Пылепады

the Sump – Отстойник

Quackstown – Шарлатаун

Penman’s Deep – Писцовая впадина

Fog Flats – Туманные равнины

badlands – скверноземье

Glory Hole – Дырища

Blackenred – Чернокрас

Baiters' Dock – Причал Ловцов

Quicklime Road – Известковая дорога

Highshack Causeway – Высокодомная гать

Column Forest – Колонный Лес

Highdome – Высокий купол

Grindholes – Жерновые Норы

Highborn road – дорога Высокородных

Cash Bridge – Денежный мост

Gunnery – Оружейная

Chamberpit – Глубокая Камера

Brotherhoods’ Alley – аллея Братств

Dredge Canal – Черпальный канал

Lost Hope – Потерянная Надежда

Phostwood – Фостский лес

Long-Gone Circle – Пропащий Круг

Dripdown - Каплепад

Hanson's Hole - Дыра Хэнсона

Shyaway - Уклон

Mash Pit - Сусловая Яма

Fume Pass - Дымный Перевал

Skinned Knee - Ободранное Колено

Abednego - Абеднего
[[Категория:Мэттью Фаррер / Matthew Farrer]]
[[Категория:Некромунда]]