Warpopedia - Вклад участника [ru]

Резня в зоне высадки / Dropsite Massacre (роман)

2026-05-07T21:39:43Z

Praesagius: Добавлена глава 23.

{{В процессе
|Сейчас =23
|Всего =37}}
{{Книга
|Обложка =81MaubkX0nL._SL1500_.jpg
|Описание обложки =
|Автор = Джон Френч / John French
|Переводчик =Praesagius
|Редактор =
|Редактор2 =
|Редактор3 =
|Редактор4 =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =[[Ересь Гора / Horus Heresy (серия)|Ересь Гора / Horus Heresy]]
|Сборник =
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2025
}}==DRAMATIS PERSONAE==

'''Примархи'''

Фулгрим – Фениксиец

Рогал Дорн – Преторианец Терры

Хорус – магистр войны

Ангрон – Красный Ангел

Мортарион – Жнец

Корвус Коракс – Ворон

Феррус Манус – Горгон

Вулкан – Прометеец

Пертурабо – Железный Владыка

Лоргар Аврелиан – Уризен

Альфарий/Омегон – Гидра

'''Легионес Астартес'''

'''''III легион – Дети Императора'''''

Фабий – лейтенант-командующий, главный апотекарий

Аппий Кальпурний – оркестратор какофонов

'''''IV легион – Железные Воины'''''

Форрикс – первый капитан

Грелф – делегат

'''''VIII легион – Повелители Ночи'''''

Скаррикс – командир эскадрильи штурмовиков

'''''X легион – Железные Руки'''''

Кастрмен Орт – гастат-центурион клана Аверниев

'''''XII легион – Пожиратели Миров'''''

Кхарн – Кровавый, капитан Восьмой роты, советник примарха

Каргос – Плюющийся Кровью, апотекарий Восьмой роты

'''''XVI легион – Сыны Хоруса'''''

Абаддон – первый капитан

Малогарст – Кривой, советник Магистра Войны

Калус Экаддон – капитан Катуланских налетчиков

Хорус Аксиманд – капитан Пятой роты

'''''XVII легион – Несущие Слово'''''

Кор Фаэрон – первый капитан, магистр веры

'''''XVIII легион – Саламандры'''''

Кассий Дракос – Неупокоенный Дракон

Орас – легионер

Ксалиск – магистр запусков «Дракосиана»

Тиамаст – терминатор-сатурнин

Ворт – терминатор-сатурнин

'''''XIX легион – Гвардия Ворона'''''

Альварекс Маун – капитан-штурмовик, магистр десанта

Акронис – командир корабля «Ад Темпереста»

Псевдус Вес – лейтенант, пилот-прайм

Кэдес Некс – моритат-прайм, Кровавая Ворона

'''''XX легион – Альфа-Легион'''''

Инго Пек – первый капитан

Гесперид – легионер, офицер связи на корабле XVIII легиона «Дракосиан»

Экзодус – Тот-Кто-Есть-Множество

Корбеша – оперативник

Ада Кам Ли Хайсен – оперативник

'''Имперская Армия'''

Астрея – маршал когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Кенгрейс – заместитель командира когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, вспомогательная боевая группа «Новус Солар»

Клэйв – адмирал вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Джеменис – командир и исполнительный офицер на корабле «Катура»

'''Механикум'''

Сота-Нуль – посол генерала-фабрикатора Марса

'''Легио Титаникус'''

Джона Арукен – принцепс-глашатай «Сумеречного жнеца», Легио Мортис

'''Адептус Астра Телепатика'''

Армина Фел – астропат-адъютант Рогала Дорна

Каллус Зейн – главный астропат, приданный Корвусу Кораксу

'''Прочие'''

Малкадор – Сигиллит, регент Империума

Константин Вальдор – капитан-генерал Легио Кустодес

Дженеция Кроле – рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства

Торос – давинит, верховный жрец ложи Змеи.

''«Придите же, приблизьтесь и внемлите невзгодам, что предстанут перед вами,''

''Узрите принцев, что ступают важно, овеянные славой и шелками;''

''Им вслед бредут кровавые фигляры, мизинцы мертвецов вплетя в волосья.''

''Тут, поглядите, плакальщики воют – не видно лиц за сажею и пеплом.''

''Придите же, придите и смотрите, как на погосте мы проводим время!».''

::::::::::«Зов Жнеца» из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен.

==ЧАСТЬ ПЕРВАЯ==

'''ДЕКРЕТЫ О КАЗНИ'''

===ГЛАВА ПЕРВАЯ===

Призраки убивают друг друга. Вот поднимается болтер, широко ощерив пасть. Разрывные снаряды врезаются в грудь воина. Он падает, но достает цепным мечом до своего убийцы. Зубья вонзаются в керамит, вгрызаются глубоко. Но воин все равно падает, и новые болты впиваются в неподвижное тело. Убийца ставит ногу на грудь жертвы и делает контрольный выстрел, потом спокойно перезаряжает оружие. За ним в небо поднимается гриб взрыва. Воин замирает. Его призрачное изображение мерцает. Кровавые брызги на доспехах в свете гололита кажутся черными.

Изображение мигает и перефокусируется.

Появляется новый призрак. Он поднимает руку и взмахивает пальцами-когтями.

''– Твои летописцы говорят, ты хочешь увидеть войну, –'' произносит Хорус Луперкаль. ''– Что ж, она перед тобой.''

Позади него из пустоты падает тёмный дождь, устремляясь к изгибу планеты. Каждая капля дождя – боеголовка. От каждого взрыва расходятся волны тьмы. Крик поднимается над погибающим миром.

Голопроекция завершает свой кошмарный цикл, щелкают фокусирующие линзы. На мгновение воцаряются тьма и тишина. Потом жужжат моторчики проектора, и призраки снова начинают убивать друг друга.

– Довольно, — говорит Рогал Дорн. Гололитическое изображение застывает.

Дженеция Кроле, рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства, складывает пальцы под подбородком. Она ждет. За этими стенами Империум продолжает жить, ничего не подозревая. Но это не может длиться вечно. Когда откроются двери этой комнаты, все изменится. Но пока стены и тишина не дают этому будущему выйти наружу. Они находятся в Зале Форума Бастиона Бхаб. Зал погребен глубоко в граните старой крепости, что возвышается над сверкающей панорамой Императорского дворца на Терре. И башня, и зал – порождение войн, о которых человечество уже забыло. От них остались только камни. В зале нет окон, только одна дверь. Его стены голые, толщиной в несколько метров. В грядущие времена он станет Залом Военного Совета, Беллум Принципаль, местом, где каждое слово будет стоить жизней – тысяч, миллионов, бесчисленных миллиардов жизней. Кроле знает, что он вот-вот перейдёт из мечты прошлого во тьму будущего. Они все это знают. Их всех ждет та же участь.

По другим сторонам стола сидят еще трое: Константин Вальдор, капитан-генерал Легио Кустодес и главный телохранитель Императора; Рогал Дорн, примарх Седьмого легиона, Преторианец Терры; и Малкадор, самый выдающийся политик Империума и доверенное лицо Императора. Кроле знает их всех. Они о ней того же сказать не могут, и никто не может.

Рогал Дорн встает. Свет гололита превращает его броню в серебро, а лицо – в мрамор. Глядя на примарха, Кроле замечает, как рука его рефлекторно сжимается в кулак, а затем медленно расслабляется. Его сила в контроле. Двигается он или остается неподвижным, говорит или молчит, все это он делает преднамеренно.

Кроле закрывает глаза и потирает шею. Мышцы ноют. Давненько она ждет окончания этого совета.

– Нужно принять решение, – говорит Дорн.

Вальдор качает головой.

– Не этому совету решать, что должно произойти.

– С тех пор, как мы начали, дважды взошло и село солнце, – говорит Дорн, опираясь на стол. – Мы совещались и спорили. Если у нас нет решения, значит, мы зря потратили время, которого и так нет.

Вальдор смотрит ему в глаза, не выказывая никаких эмоций.

– Решение принято уже давно. Речь идет о том, чтобы мы смирились с неизбежным.

Кроле слышит легкое изменение в интонации Вальдора, которое означает, что под «нами» он подразумевает Дорна. Дорн тоже это понимает. Она видит, как глаза примарха блестят от сдерживаемого гнева.

– Тогда обсуждать больше нечего – мы ударим по Хорусу со всей силой и скоростью, на которые способны.

Вальдор хмурится. Кроле знает, что этот жест не случаен. Все, что делает капитан-генерал, он тоже делает намеренно. Лицо Дорна становится жестким. Их отношения нельзя назвать братскими или основанными на привязанности. Они уважают друг друга – как же иначе? Но они совершенно разные существа: оба благородны, оба созданы одним и тем же гением, но в лучшем случае они – дальние родственники. Один – мастер завоеваний, с умом, способным планировать, прозревать и осуществлять. Другой не задумывается о созидании, не стремится что-то построить, не обременен желанием оставить свой след во вселенной; он полностью сосредоточен на том, что уже сделано и что должно быть сделано.

– Почему Хорус взбунтовался?

– Цель его восстания… – начинает Дорн.

– Безумие, влияние ксеносов, изъян в творении вашего рода… Я говорю не о цели Хоруса, а о причине его поступков. И причина у него есть. Глубокая, почти бездонная. Его почтили титулом Магистра Войны не для того, чтобы потешить его самолюбие.

– Тебя беспокоит, что мы недостаточно хорошо его понимаем? – спрашивает Дорн.

– Нет, я боюсь, что он слишком хорошо понимает ''нас''. – Вальдор на пару секунд замолкает. – Я не солдат. – Он не притворяется и не скромничает. Кроле знает, что, вопреки своему титулу, Вальдор скорее принц, чем генерал. – Я охраняю. Я защищаю. Реакция в момент угрозы – основа моего ремесла. И именно это беспокоит меня превыше всего.

– И Хорус знает, как именно мы собираемся отреагировать, – говорит Дорн.

Вальдор кивает.

– Он знал, что не сможет держать восстание в секрете. Он это планировал. – Он смотрит на Дорна, будто сквозь прицел. – Ты бы так и сделал. — Вальдор откидывается назад, глядит на голо-призраки. — Хорус нажал на спуск, и пуля уже в полете, и он знает нас, вернее, знает тебя и твоих сородичей. Инстинкты, заложенные в тебе, – это и его инстинкты. Он знает, что мы собираемся действовать, и знает, как.

– Ты думаешь, у нас есть другой выход? – спрашивает Дорн.

– Нет, но я думаю, что нам следует еще раз спросить себя об этом.

– С какой целью?

– Потому что иногда самое важное, что мы можем сделать, — это задуматься, прежде чем отреагировать.

– Рогал прав, – говорит Малкадор.

Кроле смотрит на него. Все они на него смотрят. Старик сидит в своем кресле, выпрямившись. Посох в руке – единственный знак его положения и власти. На лице его такая смертельная усталость, какую нельзя объяснить ни возрастом, ни временем. Возможно, потому, что близость к Кроле и нуль-генераторы, обеспечивающие безопасность помещения, ослабляют его связь с варпом. А может, он просто был старым человеком еще до того, как стал кем-то другим.

– Он прав, старый друг, – говорит он Вальдору. – Хотя твоя осторожность вполне обоснована, и твой совет вполне уместен.

Малкадор проводит рукой в печеночных пятнах по волосам. Видят ли остальные, как он хрупок? – думает Кроле. Малкадор стряхивает задумчивость и начинает говорить тихим голосом, глядя в пространство. На мгновение Кроле задается вопросом, обращается ли он исключительно к ним или к кому-то еще.

– Этому нет прецедентов. Ни наказание Магнуса, ни осуждение Лоргара, ни предательства прошлого не могут с этим сравниться. Мы бороздим тёмные моря без звёзд и компаса… – Он поднимает глаза, смотрит на Кроле. Большинство с трудом выдерживают ее прямой взгляд, но не Малкадор. – Что-то вы помалкиваете, командующая, – замечает он.

«Это не должно бы вас удивлять», – показывает она жестами.

Малкадор смеется коротким, быстро затихающим смехом.

– Так что вы об этом скажете?

«Регент Императора приказывает мне высказаться?»

Малкадор кивает.

Кроле делает паузу, пальцы ее замирают. Остальные наблюдают и ждут.

«Все было решено еще тогда, когда пришла весть, – показывает она. – Приказ мог быть отдан несколько часов назад. Независимо от того, предвидел ли Хорус наш ответ, выбора нет. Вас гнетет не то, что необходимо действовать; вы не хотите верить, что Хорус – предатель, и что нам придется его убить. Его и многих других. Вы все верите, что у нас еще много возможностей, но их нет. Реакция, действие – это не те термины, которые верно описывают сложившееся положение».

– А какие же описывают его верно? – спрашивает Дорн.

«Никто не контролирует то, что сейчас происходит. Ни мы. Ни Хорус. – Кроле останавливается и смотрит на Малкадора. Давно уже она не выдавала таких длинных тирад на языке жестов. – Мы захвачены бурей. Не стоит надеяться, что, покрутив руль, мы изменим течение.

Малкадор кивает.

– Спасибо, – говорит он.

«Всегда пожалуйста».

Вальдор чуть улыбается. Лицо Дорна словно высечено из камня.

– Император благодарит вас за советы и за все, что от вас потребуется в грядущие дни, — говорит Малкадор, а затем устало улыбается. — И спасибо вам, друзья мои, от старика, которому не следовало бы желать такого утешения, — спасибо.

Малкадор встает. Все встают вместе с ним. Он воздевает кверху посох с набалдашником в виде орла, и произносит голосом не старика, но регента:

– Хоруса и его союзников встретит вся мощь Империума. Вся. Сейчас же. Пока все шире, круг за кругом не разошлось его предательство<ref>Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса «Второе пришествие»: Turning and turning in the widening gyre, The falcon cannot hear the falconer; Things fall apart; the centre cannot hold… – Все шире — круг за кругом — ходит сокол, Не слыша, как его сокольник кличет; Все рушится, основа расшаталась… (пер. Г. М. Кружкова).</ref>. Он отринут от лица Императора, как и все, кто стоит с ним или помогает ему. – Он стучит посохом по каменному полу. – Сообщите всем, что такова воля и суд Императора. Да свершится по воле Его!

На мосту, соединяющем Бастион Бхаб с посадочной площадкой, тепло. Армина Фел, старший астропат на службе у Рогала Дорна, останавливается на полпути и опирается на колонну. Она делает вдох. Ветер пахнет пылью и химикатами, жарой и кухонным чадом – запахи Терры, переходящей изо дня в ночь. Глаза ее слепы, но в сознании она видит крошечные отголоски миллиардов жизней, наполняющих Императорский дворец. Здесь есть крупицы боли, пятнышки радости, искры обычного, мирского гнева. Все они так просты, так свободны от бремени вселенной, вращающейся вокруг них. Ей хотелось бы остаться и смотреть. Больше всего на свете.

Армина Фел чувствует приближение Преторианца еще до того, как тот ступает на мост. Он – как полуденное солнце, что ярко сияет на периферии ее мысленного зрения. Она остается на месте и ждет, пока он подойдет поближе.

– С вами все в порядке, госпожа? – спрашивает Рогал Дорн.

– Нет, – отвечает она. Удивительно, с какой легкостью правда слетает с ее губ. Армина Фел вздрагивает и прижимает ладонь к виску. Она должна лучше контролировать свои мысли. Должна. – Прошу прощения, повелитель.

– За что?

За слабость, хочется ей сказать, за желание, чтобы все, что происходит, оказалось сном.

– Я буду готова, – произносит она. – Мне просто нужно…

Он молчит. Армина Фел слышит, как скрипит каменная балюстрада, когда на нее опирается примарх.

– От этого не уйти, – наконец произносит он тихим, спокойным голосом, но с ноткой грусти, заставившей её вскинуть голову. – Не изгнать из сознания, не подавить силой разума.

– А себе вы дали тот же совет, повелитель? – спрашивает она смело, слишком смело, переходя черту, которую даже долгие годы службы не позволяют ей пересекать.

– Верно подмечено, – говорит он.

– Повелитель? – доносится с посадочной площадки на другом конце мостика голос Архама. Там ждут посадочный модуль и корабль сопровождения, их двигатели работают. Это не для Дорна, а для нее. – К полету готовы, ждем отправления.

Она слышит, как мурлычут сервоприводы доспехов, когда Дорн выпрямляется. Обращает к нему слепое лицо. Его образ пышет жаром, словно кузнечный горн.

– Возможно, вам хотелось бы, чтобы кто-то другой… – начинает он.

– Нет, – отрезает она, не давая Дорну договорить. Тот умолкает. – Нет, повелитель. – Она берет свой голос под контроль. – Вы поручили это мне. Воля ваша, я его и выполню.

– Благодарю вас, госпожа, – он отступает в сторону. Армина Фел ждет еще секунду, а затем направляется к ожидающему ее посадочному модулю. Архам рядом. Он будет охранять её до самого Города Зрения.

Она делает три шага и останавливается.

– Мой господин, – окликает она Дорна. Слышит, как он останавливается и оглядывается на нее. – Сообщение, которое я отправлю, нельзя закодировать для конкретного получателя. Его услышат все, кто может слышать и отвечать. – На секунду она замолкает. – Они тоже услышат его, эти... – слово дается ей с трудом, – предатели… тоже его услышат.

– Хорошо, – говорит Дорн. – Пусть знают, что возмездие близко.

Сегодня вечером в горе холодно. Армина Фел садится и подавляет дрожь. Улучает момент, чтобы поправить складку на мантии.

– Госпожа? – говорит кто-то. Это один из аколитов Горы, из тех, кто носит гранитно-черные одежды и кто десятилетиями учится ходить между астропатов, не беспокоя их. Его мысли так просты и тихи, что Армина Фел их едва слышит. Ни внутренних треволнений, ни образов, вспыхивающих на поверхности разума. Сдержанные, но мягкие, как снег, идущий над заснеженным полем. Армина Фел знает, что аколит протягивает ей чашку воды. Она берет чашку, отпивает глоток и возвращает ее. Безымянный аколит отходит, войлочные подошвы шуршат по камню почти неслышно.

Она в Первом Зале Хора в Городе Зрения. Вокруг ярусами, поднимающимися к куполообразному потолку, сидят ей подобные. Для того, что предстоит совершить, потребуется огромная сила. Сообщение, которое она отправит, изменит будущее. Оно исключительно важно. Даже если она больше ничего в своей жизни не сделает, но преуспеет в этом, то больше ничего и не потребуется.

Она не хочет этого делать.

Армина Фел сплетает пальцы в ритуальный знак. Закрывает глаза. Разворачивает в уме хранящиеся там астротелепатические энграммы. В ее мыслях расцветают образы и сенсорные паттерны. Она касается их, сосредотачивается, выбирает фрагменты снов, в мельчайших деталях которых содержится нужный смысл.

''Под лунным светом по снежной долине бежит волк, он бежит быстро, бесшумно. Из пасти капает кровь, капли как рубины, сверкают, катятся. Жар огня, горький привкус ярости в момент перед ударом. Медь на языке. Хныканье умирающего ребенка пополам с кашлем. Падающие рубины делят лунный свет на сложные геометрические фигуры: девятиугольники, треугольники, кривые, вычерченные согласно герметическим соотношениям. На горе сидят четыре стервятника, вытаскивают кишки из мертвых орлов. Один стервятник поднимает голову. Глаза его'' – ''серебряные полумесяцы на черном фоне, и когда он открывает окровавленный клюв, крик его похож на вой волка, что мчится по снегу, а из пасти его каплют кровавые рубины...''

Образы вертятся, толкаются в голове. Она плачет, кричит в тишине, дрожит, заглушая чувство, будто чьи-то когти впиваются ей в живот, заглушая горе, от которого тянет реветь навзрыд. Такова цена ее искусства. Ремесло астропата не только лишает их одного или нескольких чувств, не только высасывает из них жизнь и силу. Нет, Армина Фел не просто составляет послания, которые затем отправляет; каждое из них она должна прочувствовать. До мозга костей, до глубины души.

Работая, она черпает силу для своего сна из умов восьмидесяти и одного астропата, что сидят вокруг. Когда она вскрикивает от боли, все они как один раскрывают рты и издают немой крик. Их дыхание посверкивает инеем. Сердца бьются в одном ритме. Они подхватывают от Армины Фел нити мыслей и образов и сплетают их, словно диковинный ткацкий станок. Голубоватые молнии змеятся по кабелям, идущим к ее голове. Внезапно вспыхивает ослепительный свет. Астропаты отчаянно втягивают воздух, задыхаются, хотя их ничто не душит. Армина Фел не дышит. Ее слепые глаза закрыты, а в сознании извиваются, переплетаются, сливаются нити снов.

Армина Фел вдыхает всей душой.

Потом открывает слепые глаза. И отпускает сон на волю.
[[Категория:Ересь Гора / Horus Heresy]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
<references />

===ГЛАВА ВТОРАЯ===
Теперь послание в варпе.

Это место, где нет ни материи, ни измерений, ни границ. Нет здесь и законов, кроме тех, что правят снами. Его сущность – это мысли, чувства, нематериальный дух. В этой бесконечности нет ничего постоянного. Все потенциально. Все изменчиво. Человечество дало ему названия, заимствованные из привычных представлений: Великий океан, эмпирей, море душ. Но это океан только в том смысле, что течения его необозримы, а глубины бурлят штормами. Души здесь тоже есть, но это не мифический Аид и не место, где тени умерших обитают так же, как и при жизни. Варп – это души живых, а души живых – это варп. Измельченные, перемешанные, вываренные до костей, до сырых эмоций. Все и вся, кто испытывал гнев, кто страдал, надеялся и терял, – все здесь, разбросанные, растворившиеся в бездонных волнах энергии. Здесь беспечная мысль ребенка стоит больше, чем планета, на которой он живет. Стертый с лица земли город здесь – солнце, излучающее страдание, а жестокая идея – клыкастая пасть, что пожирает заплывающие в нее убеждения. Без конца и без края простирается варп – непостижимая, сводящая с ума клоака разума.

Послание опускается в эти глубины, всё ещё пылая огнём, который изверг его из разума Армины Фел. Глазами, которые на самом деле не глаза, за ним наблюдают существа. Это хищные твари, полные злобы и голода. В другое время они набросились бы на послание, растерзали бы его, вырывая смыслы по кусочку. Но сейчас они выжидают. Этому посланию – тому, что тонет в глубинах, яркому и ужасному, словно несчастливая звезда, которую закинули на небеса с земли – ему они дадут пройти.

Послание тонет.

Оно начинает кровоточить. Сон в его сердцевине пульсирует, и волна этой пульсации проходит по не-материи варпа. Она задевает умы психически одаренных, тех, кто не знает о своей одаренности. На Мендозеле, что на северном краю галактики, просыпается десятилетняя девочка и спрашивает у отца, почему ее пальцы все еще чувствуют снег из сна. В орбитальных жилых станциях Сатурна старик просыпается со вкусом потрохов во рту и ощущением перьев на коже. На планете Калт в поле, готовом к жатве, останавливается молодая женщина. На мгновение рассветное небо темнеет, земля вокруг неё покрывается снегом. Никто из них не знает, почему это происходит. Они даже не подозревают, что в их видениях и переживаниях есть какой-то смысл.

А потом оно проникает в умы астропатов, которые с самого начала штормов прислушивались в ожидании хоть обрывка фразы, хоть слова. Их сознания сосредотачиваются на этом сообщении. Их внутренние ощущения обостряются. Сон, что огнем извергли с Терры, вливается в них.

На военном корабле «Тень Императора» Каллус Зейн вздрагивает. Он сидит, скрестив ноги, на своем возвышении. Над его головой висит полусфера из серебра и хрусталя. Он уже давно ничего не слышал. Слишком давно.

Но теперь он что-то слышит.

Зейн концентрируется, вытягивает сообщение из эфира. Послание укладывается в его разуме. Сон, что Армина Фел создала на Терре, становится его сном. Он ощущает когти стервятника, видит, как кружатся символы, слышит ритм волчьего воя. Дрожит. Ловит ртом воздух. Бархатное одеяние пятнает кровь. Красное на зеленом. Он крепко держится за сон. Чувствует его тяжесть, его огненный жар.

Зейн посылает короткий телепатический приказ. Двое астропатов-помощников, что находятся вместе с ним в святилище, начинают готовить свои разумы к проверке его интерпретации. Ощущение за ощущением он начинает расшифровывать смысл своих переживаний. Внутри Адептус Астра Телепатика существуют условные обозначения для того, чтобы расшифровывать символы, преобразовывать их в понятия. Этот словарь, столь же сложный, сколь и оккультный, выходит за пределы языка. Расшифровка его смыслов больше всего похожа на интерпретацию музыки. Взаимное расположение символов, их движение, воздействие на реципиента – все эти факторы изменяют и усиливают значения. Внутри сообщения спрятаны ключи, крошечные виньетки, которые подсказывают расшифровщику, какую из множества знаковых систем использовать. Это настолько сложно, что отнимает годы жизни у астропатов. Каллус Зейн вот уже двенадцать лет служит главным астропатом примарха Коракса из XIX легиона. Он достиг вершины своего мастерства. Он сосредотачивается, перебирает, перетасовывает, оценивает. Его рука танцует по клавишам автокаллиграфа, встроенного в возвышение. Вращаются шестеренки. Алмазные перья гравируют слова на стали. Помощники завершают проверку.

+Проверено и завершено,+ отправляет первый.

+Подтверждаю. Уровень достоверности – неопровержимый.+

Автокаллиграф щелкает и гравирует последние слова.

Только тогда Зейна отпускает пережитый им кошмар.

Он открывает глаза. Зрачки сужаются до точек, хотя в святилище темно. В отличие от многих сородичей, после ритуала связывания душ он не потерял зрение. Вместо этого он лишился вкуса и обоняния, а левая рука больше ничего не чувствует.

Зейн глубоко вздыхает. Он не смотрит на стальной диск, на котором выгравировано сообщение. Проводит рукой по бритой голове, рука дрожит. Помощники трепещут. От них исходит тревога – нет, не тревога, неприкрытый страх. Каллус Зейн не может позволить себе бояться. Нет времени. Сейчас – нет. Он нажимает кнопку. В тишину врываются помехи, когда открывается вокс-канал.

– Каллус Зейн, главный астропат. Срочное сообщение. Получатель — лорд Коракс.

''– Приоритет?'' – спрашивает хриплый, заглушенный статикой голос саванта-связиста.

– Окклюзия, – говорит он. Следует пауза, которую заполняет шипение помех.

''– Запрашиваю подтверждение.''

– Окклюзия, – повторяет он. За все годы службы он ни разу не произносил эту кодовую фразу.

''– Приоритет «окклюзия» подтвержден. Ждите сопровождения.''

Канал закрывается. Скоро Зейну придется встать и дойти до дверей святилища. Гвардейцы Ворона уже в пути, вот-вот они окружат его и поведут по палубам «Тени Императора» туда, где бы ни находился примарх. Прямо сейчас открываются противовзрывные двери. Согласно протоколам безопасности, нужные коридоры перекроют и расчистят на сотни метров по обе стороны их маршрута. Если по пути он споткнётся, его понесут. Тот, кто попытается их остановить, умрёт. И всё потому, что он произнёс одно слово.

Он позволяет себе еще раз глубоко вздохнуть.

– Дерьмо, – произносит он с чувством.

Каллус Зейн вместе со своим эскортом Гвардейцев Ворона ждет, пока челнок опускается на палубу. Закрывается внешняя гермодверь, и в ангар врывается воздух. Двигатели челнока сбавляют обороты. Корабль преодолел путь от линии боевого соприкосновения на внешних границах системы Тетос-Гротон, выжимая полную мощность из своих двигателей. Рука Зейна тянется к закрывающей лицо дыхательной маске. Та прилегает слишком плотно. Он сомневается, сможет ли её снять. Потом удивляется, что вообще об этом думает. В руках у него табличка с сообщением. Он боится, что пальцы с поврежденными нервами подведут и он, сам того не заметив, уронит её. Он снова теребит маску и решает её расстегнуть. Воздух холодный, но дышать можно.

Больше в ангаре нет судов. «Тень Императора» – военный корабль класса «Глориана» длиной в несколько километров, с внутренним объемом, достаточным, чтобы вместить гору. На нем располагаются зоны с орудийными батареями, тысячи членов экипажа и столько же сервиторов. Некоторые ангары так велики, что могут вместить несколько эскадрилий штурмовых кораблей. Но Зейн стоит в отсеке, который используется для лихтеров техобслуживания и внутрифлотских челноков. Он незаметный. Уединенный. Зейн крепче сжимает в руках табличку с сообщением.

В носовой части «Грозового орла» откидывается аппарель, её края касаются палубы.

И появляется Коракс. Не спускается по аппарели, а возникает прямо перед ним. Серебристые лезвия крыльев сложены за спиной, на доспехах видны следы сражения, на левой щеке – капли крови. Зейн пытается успокоиться, но его органы чувств только что пережили основательную встряску. Глаза Коракса словно колодцы черноты на алебастровом фоне лица, и они прикованы к Зейну.

– Мой повелитель, – начинает Зейн, склоняя голову. Сопровождавшие его Гвардейцы Ворона смотрят вокруг, оружие наготове. Они отключили приемники аудиосигнала в своих доспехах, чтобы удержать в тайне информацию, которая перейдет от астропата к примарху. Вот только это невозможно. Как ты удержишь вселенную, что шатается на своей оси?

Коракс наклоняет голову, сам жест – немой вопрос. Зейн не сомневается, что Коракс уловил горе и страх в его дыхании и сердцебиении. Примарх знает, что случилось что-то ужасное. Другие спросили бы его об этом, возможно, даже вытянули бы из него слова уверениями или гневом. Но Коракс просто ждёт, наклонив голову и не сводя с Каллуса Зейна своих странных, чёрных на чёрном, глаз.

– Мой повелитель… – повторяет Зейн. Моргает и сглатывает комок в пересохшем горле. Не может он этого сказать. Передать послание – самое простое в ремесле астропата, и все же он не может вымолвить ни слова. Повелитель Воронов ждёт, наблюдает, терпеливый и неподвижный. Наконец Каллус Зейн протягивает гравированную табличку с сообщением. Символы и слова на ее поверхности — это шифрованная бессмыслица. Только человек, знающий соответствующие ключи и методы расшифровки, может осуществить нужные преобразования и раскрыть ее истинный смысл. У инфокузнеца Механикума этот процесс занял бы не менее десяти минут. Примарху же для этого понадобится один взгляд. Каллус Зейн видел такое и раньше.

Коракс берет табличку.

Зейн смотрит в пол. Не хочет он этого видеть. Ему стыдно. Как будто тем, что доставил это сообщение, он что-то разрушил, как будто он – соучастник злодеяния. Как будто этот момент – в каком-то смысле убийство.

– Нет. – Коракс говорит тихо, но Зейн все равно вздрагивает. – Нет…

Он вызывает в памяти краткое содержание сообщения, его суть, изложенную в нескольких строчках, чтобы объяснить последующие детали и приказы.

''Хорус и XVI легион восстали против Империума и Императора. Фулгрим, Ангрон и Мортарион с III, XII и XIV легионами последовали за Хорусом. Лояльные элементы этих легионов, как полагают, были уничтожены на Исстване III.''

Коракс опускает табличку.

– Это… – начинает он. – Это… – Он останавливается. Зейн знает, что примарх собирается спросить: не может ли это быть ошибкой, обманом или ложью? Но Коракс прочел удостоверяющие символы, выгравированные на послании. Он знает, что Зейн не стал бы сообщать ему такую новость, если бы не был уверен. Выхода нет. И нет пути назад. Невозможно отменить наступление этой новой реальности.

Коракс сжимает губы. Его лицо каменеет. Взгляд устремлён на что-то далёкое, видимое только ему. Он отворачивается, сложенные серебристые крылья горбом выступают над спиной.

Зейн отступает.

– «Ад Темпереста» находится на расстоянии быстрого перехода от Исствана, – говорит Коракс. Зейн останавливается. Примарх по-прежнему смотрит вдаль, но теперь его взгляд сфокусирован. Он только что извлек из памяти местоположение одного из сотен кораблей Легиона. – Отправьте им приказ на максимальной скорости направляться к системе Исстван. Пусть произведут тщательную разведку.

Каллус Зейн склоняет голову.

– Что им сказать, повелитель?

– Скажи все, – отвечает Коракс.

– Все, повелитель? – переспрашивает Зейн, не успев себя остановить.

Коракс смотрит на гравированную табличку у себя в руке. Моргает и кивает.

– Они должны знать, – говорит он.

«Ад Темпереста» выходит из варпа в ночь на краю системы Исстван. Это корабль ближней разведки класса «Симфалия», небольшой и быстрый, созданный для того, чтобы скользить сквозь пустоту, словно он – её часть, еще более чёрная тень среди черноты.

С мостика корабля капитан Акронис смотрит на мигающую на пикт-экранах точку - звезду системы Исстван.

– Все установки функционируют и готовы к запуску, – докладывает магистр систем.

– Щиты? – спрашивает Акронис.

– Полное покрытие.

– Запустить холодный режим и активировать сенсоры-просеиватели дальнего действия. Давайте-ка влезем к ним.

Гул систем корабля стихает до слабого гудения. Акронис ждет не шевелясь – такими неподвижными могут быть только Астартес. Он родился в Ржавых Отвалах на Сланце-Гамма. Тот мир научил его, что выживание, смертоносность и бдительность – это одно и то же. Он выживал один: никто не протянул ему руку, когда он упал в расщелину, ничей голос не вел его шаг за шагом сквозь токсичную метель, никто не встал рядом, когда пришли костяные пауки. Никто. Всегда был только он один.

Потом его нашел легион. Впервые он не был одинок. Ему протянули руку, позвали в новое будущее. Но и зов одиночества был силен, и он искал его даже в рядах Гвардии Ворона. Сначала в разведывательных подразделениях, в безмолвных смертельных битвах далеко за линией фронта. Затем на командном мостике одного из разведывательных кораблей легиона. Война как наблюдение. Война как тишина.

Сейчас он смотрит, как корабль все глубже проникает в сферу Исствана. Курс проложен к третьей планете системы. Для полного сканирования придётся выйти на орбиту, но сенсоры и ауспик уже тянутся вперёд, обследуя пустоту.

Проходят часы.

– Выходим на высокую орбиту Исствана III, – раздаётся сообщение. Акронис отвечает молчанием. – Никаких признаков активности в ближнем космосе. Начинаю орбитальное сканирование.

Проходит еще время, пока «Ад Темпереста» облетает планету.

– Первичный анализ планетарного тела, обозначенного как Исстван III, завершён, – сообщает один из членов команды сенсориума. – Начинаем уточнение данных.

При этих словах Акронис делает шаг вперёд.

– Покажите мне, — говорит он.

Это необычная просьба. В обязанности командира судна не входит просмотр данных первого сканирования. Если сравнивать с архаичными методами военной разведки, эти данные похожи на первые снимки, извлеченные из ванночки с химикатами – еще влажные, зернистые и совершенно непонятно что изображающие.

На экранах появляются образы, они мерцают и шипят. Прокручиваются потоки необработанных данных. Акронис смотрит, не моргая. Под броней он чувствует холод.

– Базовый анализ спектра указывает на множественные поверхностные детонации значительного количества макробоеприпасов, – говорит офицер сенсориума. – Степень загрязнения атмосферы указывает на глобальную огненную бурю. Масштаб – «Экстерминатус».

Слова офицера излишни; истина видна невооружённым глазом. По поверхности планеты проносятся серо-чёрные вихри. Изуродованная атмосфера порождает гигантские бури, в которых оранжевыми вспышками ветвятся молнии.

Это правда, думает он. Не ошибка, не обман, не недопонимание. Он собственными глазами видел истину там, на зернистом экране сенсора.

Команда сенсориума смирно ждет, положив руки на пульты управления.

– Завершайте сканирование, – наконец говорит Акронис. Он поворачивается к сервам-связистам. – И подготовьте первичные данные для передачи.

Несколько часов спустя корабль завершает третий виток вокруг третьей планеты Исствана и запускает двигатели. Обломки судов дрейфуют и по низкой, и по высокой орбитам, как сверкающий лабиринт, сквозь который крадется «Ад Темпереста». Они не обнаружили никаких признаков жизни, ни враждебных, ни иных. Убийцы скрылись. Остались только трупы.

– Увеличить диапазон сканирования сенсоров и расширить параметры, – командует Акронис.

Через час они начинают слышать призраков. Акронис прислушивается к искаженным звукам, к треску и шипению, доносящимся из динамиков. Это похоже на шум моря или на ветер, что гонит песок по голому камню. Иногда проскакивают гласные, обрывки согласных, потом исчезают.

– …г…

– А…

– …ну…

– …

– …

– …э…

Это остатки бури вокс-сигналов, что бушевала здесь между пустотными кораблями. В них нет никакого смысла, но это неважно. Это путь, кильватерный след, оставленный тысячами кораблей, что прошли здесь, постоянно переговариваясь друг с другом; это тропа, созданная эхом радиосигналов.

– За ними, – командует Акронис.

Сенсоры «Ад Темпересты» фиксируются на сигнальном следе. Корабль летит сквозь систему по дуге, используя гравитацию звезды. На мостике шипят вокс-призраки. След ведёт к пятой планете. Это не удивляет Акрониса. Исстван V, согласно записям крестового похода, частично пригоден для жизни. Если Магистр войны придержал резервные силы для обеспечения своего отступления, то Исстван V был бы лучшим местом для их размещения и перегруппировки перед дальнейшим выдвижением.

– Форма сигнального следа указывает на широкое рассредоточение кораблей, – поступает сообщение, когда «Ад Темпереста» снижает скорость и выходит на дальнюю орбиту пятой планеты. Кораблей поблизости от планеты или в зоне действия сенсоров нет. Акронис и не ожидал их найти. Корабли Магистра войны и его союзников давно уже вышли из системы, а затем ушли в варп. Благоразумнее не задерживаться на месте злодеяния. Теперь их флоты могут быть где угодно. Хитро… Акронис знает толк в такой войне. Ударить, раствориться в тенях, а затем ударить снова. Что ж, быстрого возмездия не будет. Не случится одной большой битвы, которая положит всему этому конец. Хорус сможет нанести удар в любой момент по своему усмотрению, а страх и неопределенность выполнят работу кораблей, орудий и мечей. Это будет жестокая война, думает Акронис. Долгая война.

– Энергетические сигнатуры на поверхности. – Голос серва заставляет Акрониса поднять глаза.

– Проверить, – резко приказывает он.

Руки мечутся по пульту управления, поскрипывают гермокостюмы.

– Подтверждаю.

– Подробнее!

– Множественные сигнатуры, соответствующие плазменным реакторам, генераторам, активному пустотному щиту. Местоположение – северная полусфера дельта, координаты пятьдесят два запятая девять пять четыре ноль на один запятая один пять пять ноль. Первоначальная приблизительная оценка – соответствует укреплениям и крупным стационарным силам. Рекомендован выход на высокую орбиту и переход к полномасштабному тактическому анализу.

– Так и сделайте, – отвечает Акронис. – Первичная идентификация?

– Вокс-просеиватели улавливают зашифрованные, но не экранированные сигналы. Шифровальные маркеры соответствуют командным шаблонам Третьего, Четырнадцатого, Двенадцатого и Шестнадцатого легионов.

Они не скрываются, думает Акронис. Он подходит к ряду пикт-мониторов и нажимает кнопки управления. Экраны шипят, мигают, и вот на него смотрит серо-чёрный изгиб Исствана V на фоне звёздного неба.

 

===ГЛАВА ТРЕТЬЯ===
Кхарн не отрывает взгляда от клочка открытого неба. Ветер, беспрестанно дующий в низине, прорвал прореху в серой облачной завесе. Небо Истваана V синеватое, как синяк, медленно переходящее в черноту. Нерешительно мерцают звёзды. Налетает порыв ветра. Пыль обжигает голую кожу левой руки, свисающей из-под одеяла из мешковины, которое он носит вместо плаща. Он слышит, как клацают его зубы. Он пытается остановить их, застывает на месте, но челюсть не перестает двигаться, а зубы – щелкать.

Щелк… Щелк…

Он смотрит на правую руку. Та неподвижна. Полностью. Он сгибает пальцы. Не двигаются. Он чувствует, как сгибает их, но пальцы не шевелятся.

Щелк-щелк…

Он смотрит вверх, и…

Щелк-щелк-щелк…

Он не смотрит вверх. Голова не поднялась.

Его челюсти щелк-щелк-щелкают, и он знает, к чему все идет. К основанию черепа, к тому месту, где засели Гвозди Мясника, будто зуб укусившего его чудовища.

Щелк-щелк-щелк!

Боль. Звенящая боль пленкой растекается по поверхности черепа, вся – ослепительные цвета и острые края. Он не может моргнуть. Он смотрит на правую руку, которая не двигается, в голове грохочут пневматические молотки, сквозь стучащие зубы течет слюна. Ему хочется взреветь – нет, он уже ревет, но только у себя в голове, и не может шевельнуться, не может выхватить сакс из-под плаща, не может сбросить этот… этот…

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк!

И все заканчивается. Как пришло, так и ушло.

На место боли приходит онемение, охватывает его так, что даже кажется, будто его кожа – это какая-то особая одежда, а не часть его самого. С подбородка свисает нить розовой слюны. Он шевелит рукой. Пальцы сжимаются в кулак. Он вытирает губы.

Гвозди затихли. От агонии до полной тишины за один удар сердца. Так они себя ведут с тех самых пор, как его вытащили из-под таранных шипов танка на Исстване III… С тех пор, как он очнулся на операционном столе и увидел презрительную ухмылку Каргоса, услышал фальшивый ритм сердцебиения сангвинарных насосов, почуял запахи крови и химикатов. Тогда он должен был умереть, и все же…

Он начинает передвигать ноги, идет. Походка у него хромающая, каждый шаг отдаёт болью от бедра до плеча. Все же он идет дальше. По словам Каргоса, улучшенная система подавления боли в его организме дала сбой. Пройдет ли это, апотекарий не сказал. А Кхарн не спрашивал.

Он всматривается в налетающий порывами ветер. От серого света Исствана осталось только неверное свечение вокруг восточных гор. За его спиной пустотные щиты, окружающие укрепления, шипят, когда ветер швыряет в них пыль. Он ненавидит это место. Это кладбище, эту чашу пыли, образуемую горами и скальными лабиринтами. Тридцать километров черного песка, перемежающегося плоскогорьями из черного камня. Эту пустошь. И все же Кхарн предпочитает этот вид тому, что увидел бы, если бы повернулся в другую сторону: остывший вулкан с сухими, растрескавшимися склонами, у подножия – руины. Эти руины заполняют низину там, где она сужается у подножия горы. Они созданы не людьми. Блоки черно-серого камня поднимаются до высоты титанов; сложенные из них конструкции можно назвать башнями и стенами. Пропорции у всех блоков разные, и Кхарн не может отделаться от мысли, что они были не столько установлены, сколько брошены – гигантские кубики, оставленные там, где упали. Остальные сторонники Хоруса называют это место Крепостью. Дети Императора и Механикум встроили в башни и стены орудия и генераторы щитов. Но Кхарну трудно видеть в этих стенах стены, а в башнях – башни. Поэтому он старается не смотреть на Крепость. От этого у него дергается челюсть.

– Я Кхарн. – Он останавливается в двух шагах от воина. Это Неркор, один из людей Кхарна. – Он тут проходил?

Воин кивает.

– Вон туда, – говорит Неркор. Кхарн смотрит, куда он показывает, и теперь видит фигуру, присевшую на одно колено.

На секунду Кхарн застывает на месте.

– Давно? – спрашивает он.

– С самого заката.

Кхарн хмыкает и бредет к Ангрону. Он знает, что примарх услышал его приближение и, скорее всего, давно учуял его дыхание и кровь в порывах ветра. Однако примарх не шевелится. Кхарн останавливается в пяти шагах от него. Ангрон по-прежнему не двигается. Кхарн чувствует, как кожа под плащом покрывается мурашками. Тишина – это предупреждение. Угасающий свет освещает только вмятины на доспехах Ангрона, следы от попаданий снарядов и рваные порезы от цепных клинков. С головы примарха ниспадает грива кабелей, соединенных с Гвоздями Мясника. В правой руке он держит горсть черного вулканического песка. К ней и прикован его взгляд.

– Он вас зовет, – говорит Кхарн.

Ангрон моргает, его лицо оживает.

– Кто? – Это слово вылетает из его рта низким рычанием – скорее угроза, чем вопрос.

– Хорус.

Примарх поворачивает голову. В сумерках его глаза словно колодцы черноты. Кхарн чувствует, как челюсть начинает дрожать. Он не отрывает взгляда от Ангрона.

''Рывок, размытое пятно доспехов и мускулов, блеск оскаленных зубов'' – ''и Кхарн падает в пыль, его тело снова искалечено, он задыхается и поднимает руку, чтобы отразить смертельный удар своего генетического отца.''

Никто не двигается. Ветер треплет край плаща Кхарна и пересыпает песок в руке Ангрона. Примарх обращает взгляд на сгущающуюся в чаше плато ночь.

– Круг в песке… – говорит Ангрон. – Скоро эта пыль напьется крови. Их и нашей. Здесь мы будем сражаться и истекать кровью, и они, и мы… Это будет бойня.

Кхарн ждет. Он чувствует, как сжимаются челюсти, зубы вот-вот готовы щелкнуть, но держит себя в руках. Усталость застилает его голову мутным, как синяк, туманом.

– Хорус… – начинает он снова.

– Они заслуживают смерти, – говорит Ангрон. Он все так же смотрит на меркнущий свет и на сгущающуюся чашу теней перед собой. – Все они. Все те, кто идёт сюда. Слепые глупцы. Они заслужили свой конец. Но это… – Он разжимает кулак. Ветер подхватывает песок и развевает его в наступающую ночь. Последние песчинки шуршат по доспехам Ангрона, который встаёт и шагает к Крепости.

Кхарн чувствует, как дрожит челюсть. Он хромает за своим примархом.

– Подло. — Слова Ангрона повисают в воздухе, окутанном голографической завесой.

Это помещение – одно из тех, что были переделаны вопреки неизвестному замыслу давно мертвых чужацких архитекторов. Формой оно отдаленно напоминает конус. У него одиннадцать стен. Все разной ширины. Кхарн замечает это каждый раз, когда заставляет себя сюда приходить. Не может не замечать. Эти детали зацепились за его сознание и не дают ему покоя. Установленное здесь оборудование – извивающиеся кабели, жужжание статики, мерцание дисплеев контрольных панелей, – все это успокаивает. По крайней мере, оно нормальное. Он двигает челюстью. С тех пор, как он вошёл в Крепость, думать все труднее. Правый бок болит. Он не мог сосредоточиться, пока шло совещание. Как будто его там не было. Пока не заговорил Ангрон.

– Это подло.

Вот теперь он здесь. В одной комнате с Ангроном, бросающим всем вызов. До этого момента примарх Пожирателей Миров не произнес ни слова. Говорил в основном Фулгрим, жестами призывая голо-изображения, накладывая детали оборонительных сооружений на боевые планы. Мортарион высказался кратко, во всяком случае, так кажется Кхарну. Хорус уступил слово Фениксийцу вскоре после начала собрания и не прерывал его, пока Фулгрим вволю мурлыкал, разглагольствовал и разъяснял. Сколько это продолжалось? Пять минут? Час? Больше? Кхарн знает, что Фениксиец выступил безупречно. Несмотря на туман в голове, он понимает, что теперь сможет вспомнить все детали исключительно благодаря тому, как их передал Фулгрим. Но ему всё равно. Он не хочет здесь находиться. Не в этой комнате. Не с туманом в голове, не с ощущением, что ему нужно постоянно проверять, не дёргаются ли пальцы.

В сумраке позади своих генетических отцов стоят другие Астартес. Кхарн их знает. Некоторые кивнули ему, когда он вошёл. Другие просто смотрели. Ему всё равно. Правый бок болит.

Но вот Ангрон заговорил, и его слова зажгли яркую искру в сером тумане, горящую, словно прометий. Кхарн что-то чувствует. Что-то звенит в основании черепа. Кажется, оно может причинить боль.

– Ты хочешь что-то добавить, брат? – спрашивает Фулгрим. Выражение его лица – сама безмятежность.

– Это подло, – повторяет Ангрон. Он рядом с гололитическим дисплеем. Предполагаемые места высадки атакующих обозначены красными метками. Красными, яркими… мигающими неоном… Кхарн моргает. Красный цвет виден даже сквозь веки. – Это предательство.

– Не сомневаюсь, что те, кто идет за нашими головами, с тобой охотно согласятся, – отвечает Фулгрим. – Но мы здесь именно для этого, Ангрон. Именно это нам и нужно сделать. Неужели тебе еще не очевидно? – Фулгрим бросает взгляд на Хоруса. Магистр войны не обращает на него внимания. Он смотрит на Ангрона. Все в комнате смотрят на Ангрона.

– Ты знаешь, как умирают? – спрашивает Ангрон, опираясь на край гололитического стола. Фулгрим ощетинивается, его улыбка превращается в презрительную усмешку. Ангрон не ждет ответа. – Ты чувствуешь, как приближается смерть. Знаешь, что она где-то там, прямо за горизонтом. Ты спишь и знаешь, что этот сон будет последним. Проснувшись, ты знаешь, что в последний раз открываешь глаза навстречу новому дню. Ты знаешь, что в следующий раз будешь спать под землей. Знаешь, что будет боль и кровь, и что другой воин отнимет у тебя жизнь, и что ты истечешь кровью под его победные крики. Ты знаешь всё это… и всё же ты встаёшь. Ты берёшь оружие, обращаешь лицо к небу и рычишь на своих убийц, призывая их подойти. Вот как умирает воин.

– Брат… – начинает Фулгрим.

– Ты мне не брат! – громоподобно ревет Ангрон. Кхарн чувствует, как полыхают Гвозди Мясника; его охватывает жгучая боль, туман в голове сменяется неоновым пожаром. Он тяжело дышит, глаза широко раскрыты и не мигают. – Нас никогда не связывали ни веревка, ни цепь, мы никогда не проливали кровь, чтобы другой мог жить. То, что течет в наших венах, ничего не стоит. Неужели тебе еще не очевидно? – Он тыкает пальцем в алые брызги на гололите. – Эти воины идут с нами сразиться. Они думают, что могут всех нас перебить, они восстали и взялись за оружие. Они готовы проливать кровь и умирать для того, чтобы поквитаться с нами. А ты собираешься всадить нож им в спину.

– И что ты желаешь сделать ради воинской чести? – спрашивает Фулгрим. – По-твоему, пять легионов, перешедших на нашу сторону, должны заявить о своей поддержке прямо сейчас, перед битвой?

– Да, – отвечает Ангрон. – Пусть они поднимут свои знамена и клинки, а мы – наши. Встретимся лицом к лицу, обреченные и непокорные.

– И всё, чего мы добьёмся таким безумием, – ещё больше потерь, – говорит Фулгрим. – Мы потеряем войска, которые понадобятся Магистру войны, да и нам всем, чтобы положить конец лживой тирании нашего отца.

– Всё, чего мы добьёмся… – Ангрон горько усмехается. – Все мы уже мертвы. Все, и легионеры, и смертные, которые за нами следуют. Под нашими лицами скалятся, ждут черепа. Сейчас или позже – это неважно. Важно лишь то, как мы встречаем смерть и даруем ее. А воины умирают от ран в грудь.

– А как же твои сыны, которых ты убил на Исстване III? – недоверчиво спрашивает Фулгрим. – Ты отправил их на поверхность вместе с остальными, они ничего не знали и не подозревали о том, что их ждёт.

– Вот что мне подарили мои сыны. – Ангрон так широко разводит руки, что звенят цепи и становятся видны свежие шрамы на его теле и доспехах. Он исподлобья смотрит на Фулгрима. – А твои?

– Здесь не Нуцерия, Ангрон, – хрипит Мортарион.

– Не Нуцерия… Везде – Нуцерия. В каждом клочке песка, на который скоро прольется кровь, в каждом круге войны. Не знаю, зачем здесь ты, но зачем я – знаю.

Губы Фулгрима снова изгибаются в презрительной усмешке.

– Хочешь сказать, из-за того, что отец не дал тебе погибнуть вместе с твоей бандой рабов, мы теперь должны отказаться от величайшего стратегического и тактического преимущества? – Он фыркает. – А я-то думал, что мы сражаемся ради более высокой цели, чем право глупцов похоронить себя на любимом клочке земли.

Ангрон бросается на него. Без подготовки, без напряжения перед рывком. Он просто был там – а теперь здесь. Топор свободно лежит в руке. Фулгрим с улыбкой ждёт удара...

Между ними встает Мортарион.

Сила, с которой Ангрон атакует, могла бы опрокинуть танк. Но Мортарион принимает удар непреклонно, твердо стоя на ногах. Улыбка Фулгрима – как солнце, глаза его – две сапфировых звезды. Его пальцы лежат на рукояти меча.

– Прошу тебя… – скалит зубы Фулгрим. – Прошу, брат, не останавливайся!

Ангрон застывает. Он не отступает, но стряхивает со своей груди руку Мортариона.

Кхарн моргает.

''Мгновение – и напрягаются мышцы, топор взлетает и опускается на грудь Повелителя Смерти. Раздается рев, вращаются зубья, искры летят с брони, кровь полубогов сеется в пыль. Фениксиец. Повелитель Смерти. Красный Ангел. Все бросаются навстречу братским клинкам. Все гибнут. Падают на черный песок, который вскоре пропитается кровью.''

Ангрон не двигается с места. Замер, как тигр перед прыжком.

– Они должны знать, что их ждет, – говорит он. – Воины заслуживают смерти от ран в грудь.

– Ты прав.

Ангрон оглядывается на звук голоса, Фулгрим тоже, и презрительная усмешка на его лице сменяется безмятежной улыбкой.

– Ты прав, брат мой, – повторяет Хорус. Лицо его мрачно. Он опирается на край гололитического стола. Синий свет проекции окутывает его холодом. – Они заслуживают лучшего. Это несправедливо – отправиться на честную войну и погибнуть от предательства. Они достойны другой судьбы. – Хорус кивает и смотрит вниз, на контуры Ургалльской низины, очерченные призрачным светом. Все в комнате жадно прислушиваются. – Но разве мы её недостойны? – Хорус поднимает глаза. Сначала его взгляд останавливается на Ангроне. – Мы пошли на войну за Императора и за Империум, которые аплодировали нам, пока мы умирали, которые осыпали нас почестями, пока мы преодолевали худшие из кошмаров. – Он переводит взгляд на Фулгрима, Мортариона, потом на других легионеров, стоящих в тени. – Все это была ложь. – Хорус закрывает глаза.

В голове зудит от неоновых помех, и все же Кхарн чувствует холод в животе, как бывает, когда ставишь ногу туда, где была твердая почва, а она проваливается в бездну. Хорус открывает глаза и тихим голосом произносит:

– Трупы, сваленные грудами в пыли, мертвецы, что прежде были верными сынами, павшие на земле, за которую сражались. Лишенные надежды на будущее. Окруженные ложью и вероломством. Преданные. Убитые. – Слова падают в пустоту, холодные и звенящие. – Вот какую судьбу готовил для нас отец. Для воинов ''всех'' легионов, для всех наших братьев. – Он протягивает руку в свет голопроекции. Элементы ландшафта и укрепления скользят сквозь его пальцы, как песок. – Кто бы ни вышел против нас здесь, умрет. Погибнет без малейшего шанса на победу. Они умрут не из-за своей слабости, а из-за лжи, в которой неспособны разувериться. И мы покончим с ними. Это не доставит нам удовольствия. И не принесет славы. Нет. Мы воюем против бойни, которая иначе ожидала бы нас всех. Это воинское милосердие.

Ангрон смотрит на Хоруса, и мышцы вокруг его глаз подергиваются от тика. Лицо Магистра войны спокойно. От всей его позы веет самоконтролем, властью и силой.

Затем Ангрон разворачивается и шагает к двери. Фулгрим делает шаг ему наперерез, поднимая руку в умиротворяющем жесте.

– Ангрон… – начинает Фениксиец.

– Уйди с моей дороги, ты, малодушный глупец!

Улыбка Фулгрима застывает, превращаясь в маску холодной красоты. Он отступает. Ангрон кривит губы и выходит из комнаты.

Малогарст провожает взглядом Ангрона, потом смотрит на Кхарна. Израненный капитан изучает свою правую руку. Щеку его дергает тик. На грубом плаще советника Ангрона виднеются красные пятна. Должно быть, кровь сочится между скобами, закрывающими раны. Говорят, шипы тарана пронзили его насквозь. Все равно что мертвый, он лежал там несколько дней – еще один труп в могильной грязи Исствана III. И все же вот он, ходит, выполняет свою работу, пусть и без доспехов. Сколько еще ран может выдержать сын раненого легиона? Кхарн смотрит, как по руке стекает капля крови. Повисает на кончике мизинца. Он вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на Малогарста. Что это в его глазах – боль? Хромая, он выходит вслед за Ангроном, и с каждым шагом на пол падают красные капли.

– Мы встретимся и снова обсудим это через шесть часов, — говорит Хорус в тишине.

Большая часть собравшихся уходит вскоре после того, как он произносит эти слова: сначала Мортарион и его свита, затем Дети Императора. Фулгрим останавливается рядом с Хорусом, склоняется к нему с серьезным выражением лица. Хорус кивает, затем братья-примархи кратко пожимают друг другу руки. Новый посол генерал-фабрикатора выплывает из комнаты, за ней тянется вереница адептов в пепельно-серых одеждах. Остаются только старшие офицеры легиона Сынов Хоруса. Они разговаривают, но такими тихими голосами, словно не хотят потревожить нечто хрупкое, неосязаемое. Магистр войны смотрит на Малогарста и взглядом указывает ему на дверь, в которую только что вышел Ангрон. Малогарст кивает; он все понял. Нужно кое-что сделать. Вот в чем проблема с войной, все равно – гражданской или обычной: ее успех или провал зависят от политики.

Малогарст поворачивается и оглядывает уменьшившуюся толпу, пока не находит того, кого ищет. Он пересекает зал, стуча клюкой по камню.

– Да, Мал? – спрашивает Эзекиль Абаддон, не оборачиваясь. Он опустился на одно колено на том месте, где прежде стоял Кхарн. Малогарст видит, как первый капитан макает керамитовый палец в одну из капель крови, что оставил Пожиратель Миров.

– Кхарн, – говорит Малогарст. Абаддон поднимает глаза, его взгляд становится острым. Он без слов понимает, что нужно Малогарсту. Он гораздо больше, чем просто убийца, и даже больше, чем генерал, думает Малогарст. Он стал бы отличным советником примарха, если бы не был так полезен как острие копья легиона.

– Ты и сам можешь с ним поговорить, – замечает Абаддон.

– Он меня не слишком жалует.

– Это так. – Абаддон выпрямляется, чёрная громада терминаторской брони превращает его в нависающую над Малогарстом тень. – Думаешь, если Ангрон захочет нарушить строй, Кхарн сможет его сдержать?

– Иногда приходится воевать сломанным оружием.

Абаддон кивает, но Малогарст видит, что этот жест вовсе не означает уступки.

– Я с ним поговорю. Я скажу, что то, что мы планируем здесь сделать, – это убийство ради выживания, ради Магистра войны, ради легионов. Это необходимо. И все же недостойно.

Малогарст медленно кивает.

– Ты так говоришь, будто сам в это веришь.

Абаддон пристально смотрит ему в глаза.

– А кто сказал, что нет?

Один за другим уходят остальные, пока не остаются только Хорус и Малогарст. Кажется, что в комнате становится еще тише. Гладкий камень стен, что эхом отзывался на голос Ангрона, теперь словно поглощает все звуки.

– Ты здесь таишься, как мрачный призрак, Мал, – говорит Хорус. Он все еще опирается на гололитический стол, взгляд его скользит по медленно вращающейся топографической карте Ургалльской низины. Он склоняет голову набок и нажимает на кнопку; теперь вращается только часть дисплея. Изображение обновляется в режиме реального времени: степень боеготовности подразделений, укреплений и линий обороны обозначается скоплениями изумрудных, янтарных и алых огоньков. Десятки тысяч легионеров, сотни тысяч солдат, миллионы тонн снаряжения – всё это представлено в виде рун и цифр.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Все трещит по швам.

Хорус поворачивается и глядит на него. Холодный свет отражается в его глазах, превращая их в серебро.

– Тогда нужно удержать его вместе, Мал. – Он снова смотрит на экран. – Ты послал Эзекиля к Кхарну. Хороший ход.

– Дело не только в этом.

– Правда? – спрашивает Хорус. Он говорит спокойно, непринуждённо, но Малогарст знает Хоруса и служит ему так давно, что различает в его голосе едва заметный оттенок напряжения.

– Наше общее согласие, баланс личных отношений, вопрос власти – все это выглядит шатко, и чем дольше мы здесь, тем больше угроз возникает и изнутри, и снаружи. Один спор, зашедший слишком далеко, одно перехваченное сообщение, одно непредвиденное обстоятельство – и победа ускользнет из рук.

– К этому все шло, – говорит Хорус. – Мы неизбежно должны были оказаться в этой точке, так или иначе. Не обязательно на этой планете, не обязательно именно с этими людьми или в этот момент, но… – Он указывает на проекцию. – Это должно было произойти. Сосредоточение, разрушение и резня во имя победы. Спроси у моего отца. Спроси у томов истории. Наши силы вполовину меньше тех, что нам противостоят. Этот баланс необходимо выровнять. На Сигнусе, на Калте и здесь, Мал. Здесь и сейчас. Мы используем все наши преимущества. Преуспеем здесь, и вопрос решен. – Хорус издает сухой смешок. – После этого нам останется только выиграть последующую войну.

Малогарст кивает. Он все это знает, но его работа – убедить Магистра войны подумать о том, о чем тот, возможно, предпочел бы не думать.

– Стратегия рассредоточения могла бы… – начинает он.

– Нет. – Это слово вылетает, как пуля. Хорус делает глубокий вдох и продолжает прежним, мягким голосом: – Нет, мы не распылим наши силы по варпу и пустоте. Я не собираюсь изводить и истощать Империум до полусмерти, Мал. Я хочу захватить его.

Малогарст снова кивает.

– Тогда мы возвращаемся к самому большому риску этой стратегии.

– Время, – говорит Хорус.

– Каждая секунда угрожает разоблачением ваших союзников, а единство наших сил...

– Трещит по швам, – заканчивает Хорус. – Согласен. Мы должны выяснить, насколько близка атака. Я поговорю с Альфарием. Пора давинитам выполнить свои обещания.

 

===ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ===
За время, прошедшее с прибытия на Исстван V, анклав давинитов изменился. Плотность теней, вкус воздуха – все стало… другим. Все прочие руины словно бы сопротивляются любым попыткам обжить их. Но эти… Малогарст чувствует, будто они превратились в нечто новое – сплав того, что было здесь прежде, и того, что принесли с собой давиниты.

Хорус входит и останавливается в трех шагах от открытой двери. Еще мгновение в воздухе звенят крики боли. Все жрецы и посвященные оборачиваются к Хорусу. Малогарст замечает, что они не кланяются. Они наблюдают. В бронзовых чашах колышется пламя. Он чувствует запах жжёных пряностей, горелой плоти и пота.

Один из жрецов выходит вперед. Малогарст его знает. Это Торос из Змеиной ложи – одной из воинских лож давинитов. Он очень высокий. Все члены Змеиной ложи высокие, но Торос выше всех. Глаза у него красные, зрачки – узкие чёрные щели.

– Тебе что-то нужно, великий Хорус, – говорит Торос. – Мы услышали. Мы подготовились…

Жрец отходит в сторону и указывает вглубь помещения. Там на возвышении сидит астропат. Обнаженный до пояса, он покачивается и что-то бормочет. Из раны его груди, откуда нож срезал узкую полоску кожи, течет кровь. Полоска окровавленной, бледной кожи лежит в бронзовой чаше. Рана имеет форму спирали.

Малогарст чувствует, как его лицо напрягается, когда он сдерживает инстинктивное желание выхватить оружие. Ох уж эти требования новой эпохи…

– Магистр войны благодарит вас, – говорит он. Хорус не отводит взгляда от раскачивающегося человека на возвышении, и Малогарст понимает, почему: Магистр войны знаком с астропатом, он лично получал и передавал через него сообщения и знает, что этот человек сохранил верность ему, в отличие от многих своих товарищей.

– Келаф? – произносит Хорус.

Голова астропата дергается, но, кроме этого, нет никаких признаков, что он услышал Магистра войны.

Хорус смотрит на Тороса.

– Он это переживет?

– Нет, – отвечает Торос.

Хорус глубоко вздыхает.

– Продолжайте.

Торос низко кланяется:

– Как пожелаете.

Двери закрываются. Малогарст чувствует, как по коже под доспехами пробегают мурашки. Воздух наполняется резким привкусом горечи. Свет ламп и костров в глубине залов тускнеет и гаснет. Крики становятся все громче, а затем затихают.

Торос подходит к Келафу и поднимает руку. На мгновение Малогарсту кажется, что в ней зажат нож, но потом он видит, что рука пуста. Аколит воздевает кверху чашу с кожей, срезанной с груди астропата. Келаф учащенно дышит и с каждым вздохом выдавливает слова:

– Глубоко! Вода… внизу. – Торос опускает руку в чашу. До Малогарста доносятся запахи жженого сахара и горячего металла. – Круг! Спираль! Водоворот… – Тени пульсируют в такт дыханию астропата. Торос поднимает кожу из чаши. Она мягкая, влажная. – Глубоко! Спираль! Вниз!

И Малогарст понимает, что звук раздается теперь у него в голове, и что он заставляет его сердца биться все сильнее.

И Торос переворачивает ладонь, и содранная полоска кожи поднимается с его ладони, извиваясь, источая кровавый дым, и сгорает, превращается в корчащийся комок тьмы.

И астропат выгибается, губы его раздвигаются, обнажая зубы, трещат позвонки. Черная спираль над ладонью Тороса – змея тьмы, извилистая дыра в никуда. Жрец шипит. Змея тьмы бросается вперед. Она впивается в ободранную грудь астропата и сворачивается в оставшейся от нее спиральной ране. Изо рта астропата вырывается крик.

Затем астропат замолкает и замирает. Опускает голову. Он больше не слеп. В глазницах блестят красные глаза. Щелевидные зрачки расширяются, оглядывая комнату. Они задерживаются на Малогарсте, и существо улыбается, обнажая зубы. Затем смотрит на Хоруса.

– Магистр войны… – Вслед за этим словом изо рта вылетают хлопья серого пепла. Голос похож на шорох сухой кожи и чешуек. Хорус выдерживает алый взгляд, потом смотрит на Тороса.

– Приказывай, и оно повинуется, – говорит жрец. Хорус снова смотрит в алые глаза.

– Я желаю говорить с моим братом Альфарием.

Келаф, или то, во что превратился Келаф, склоняет голову.

– Да будет так, – отвечает оно.

Оно делает глубокий вдох – в груди трещат ребра – и поднимается в воздух над возвышением. Глаза его закрыты, но за ними пляшет красное сияние.

Малогарст не понимает не-логики того, что происходит. Он знает о тотемах, отправленных их тайным союзникам с помощью Эреба и Семнадцатого легиона. Это разные мелочи: монета с неровными краями, капля янтаря, в которой заключен человеческий зуб, клочок мягкой ткани, похожей на шёлк, но не шёлковой. Все они были доставлены астропатам, разбросанным по Империуму. Мелочи. Царапины на коже вселенной. Но их оказалось достаточно, чтобы нарушить границы реальности. Он задается вопросом, что же происходит на другом конце этой связи, горит ли где-то другой астропат, отделенный от них бескрайней тьмой космоса, сжимая в руках тотем, который ему велели держать при себе.

То, что раньше было астропатом Келафом, открывает глаза.

– Брат, – раздается голос Альфария. – Ты желаешь поговорить.

На «Альфе» Инго Пек смотрит, как горит астропат. Кожа сходит с черепа, но рот все еще движется. Голосовые связки прогорели, поэтому голос Хоруса звучит хрипло, как последние слова человека, тонущего в собственной крови.

– Как они ударят и когда, – говорит Хорус, – вот от чего зависит победа. Этого нельзя оставлять на волю случая.

Альфарий смотрит не на пылающего астропата, а на собственного брата-близнеца, который прислонился к противоположной стене. Хорус думает, что говорит с одним примархом, но на самом деле разговаривает и с Альфарием, и с Омегоном. Те, кто не принадлежит к Альфа-Легиону, видят во главе его только одного сына Императора; существование одного из них надежно скрыто неотличимостью другого. Они – одно целое, разделенное на две части, они настолько близки по мыслям и внешнему виду, что могут одновременно вести беседу с Хорусом, и тот ни о чем не догадается.

Примархи обмениваются жестами-мыслями почти слишком быстро для Пека. Это танец стратегических идей, который разворачивается перед ним прямо сейчас, пока заживо горит затронутый варпом астропат, говорящий с ними голосом Хоруса.

– Неопределенность, хаос, незнание и тайны, — говорит Хорус. – Мы сейчас на твоей территории, брат, в зоне твоей ответственности. Ты веришь, что сможешь найти верный путь раньше, чем наш враг?

– Я не верю, – отвечает Альфарий. – Я знаю.

Хорус смеётся, и медленно обугливающийся астропат корчится в конвульсиях, когда этот звук вырывается из его горла.

– Конечно, я ошибся.

Омегон подает единственный знак: «осторожно!».

– Ситуация нестабильная, в ней множество переменных, это правда, – продолжает Альфарий вслух. – Рогал отправил весть о войне в вечную тьму и призвал к возмездию всех, кто её услышит. Он не знает ни того, кто в самом деле её услышал, ни того, кто может или захочет откликнуться.

– У него нет никакого плана, никакой сметы сил и материальных ресурсов, — продолжает Омегон. Пауза между словами двух примархов настолько невелика, что кажется, будто их произносит один и тот же человек. – Он знает, что вступил в войну. Знает, что у него есть небольшой шанс покончить со смутой, прежде чем она распространится, но всё остальное – неопределённость и зыбучие пески.

– Для него это неудобно, – говорит Альфарий.

– Но для нас это идеальная ситуация.

– Потому что только один фактор будет определять характер и скорость нападения...

– Кто из наших братьев первым захватит лидерство, – заканчивает Омегон.

Всего существует восемнадцать легионов. Четыре из них находятся вместе с Хорусом на поверхности Исствана V. Еще четыре – Железные Воины, Повелители Ночи, Несущие Слово и Альфа-Легион – тайно присягнули на верность его делу... Из девяти оставшихся легионов лишь немногие услышат призыв Дорна и откликнутся на него. Незнание, обман, истощённость и расстояние не позволят пяти из них принять участие в сражении. А легион Дорна привязан к Тронному миру. Остаются три легиона и их примархи: Железные Руки, Саламандры и Гвардия Ворона, под командованием Ферруса Мануса, Вулкана и Коракса. Все они так же отличаются друг от друга, как металл от огня или пера.

– Феррус, – говорит Хорус после короткой паузы.

«Нет. Слишком просто», – показывает жестами Омегон.

«Чем решительнее они нападут…»

«Тем выше будет неопределенность…»

«Тем выше будет процент потерь…»

«Взаимное уничтожение угрожает выживанию…»

«Но если расширить параметры…»

«Приемлемо…»

«Желательно…»

«Потенциально…»

Оба примарха останавливаются. Пек давно потерял нить их разговора – знаки словно бы передают только самую поверхностную суть мыслей, перетекающих друг в друга.

«Основная цель – это создание возможностей в будущем для неизвестных нам игроков и сил…»

«Согласен. Нам следует пересмотреть приоритеты».

«Остальное может колебаться в рамках произвольных параметров».

«Да. Взаимное влияние параметров миссии имеет место, но…»

«Да».

«Согласен».

– Все случится согласно вашему приказу, Магистр войны, — вслух говорит Омегон.

– Не сомневаюсь, брат, — отвечает Хорус. – Так и сделай.

Пламя, что бушевало в астропате, отступает. Тот пытается дышать, но легкие уже сгорели. Он сжимается в комок и дрожит. В его нервной системе еще хватает жизни для того, чтобы вытянуть руку. Со съежившейся плоти пальцев облезли ногти.

– Пек?

Это говорит Омегон. Оба примарха смотрят на своего первого капитана с одинаково вопросительным выражением лиц.

– Существуют средства для того, чтобы при необходимости прервать коммуникацию, – говорит он. В горле у него пересохло, у слюны привкус дыма. – Но условия для работы сложные.

Альфарий бросает взгляд на астропата, который вздрагивает в последний раз, а потом его тело неподвижно обмякает.

– Нет ничего такого, что нельзя было бы преодолеть или превратить в преимущество.

– Воистину, – говорит Пек.

– И, разумеется, он прав, – добавляет Омегон. – Я имею в виду Хоруса. Сейчас там царит хаос, и кто, кроме нас, к нему готов?

 

===ГЛАВА ПЯТАЯ===
– Повтори, – говорит Ада Кам Ли Хайсен продавщице спиртного, стоящей рядом с их столиком. Женщина наклоняется, в ее экзоскелете что-то щелкает, чтобы скомпенсировать вес чана на спине. Из серебристого носика, торчащего над ее левым плечом, в стакан Ады льется струйка индиговой жидкости. Ада замечает, что, наклонившись, женщина закрыла глаза. На ее веках вытатуированы свернувшиеся кольцами змеи.

– Примите воды Сатурналий из рук моих, – бормочет женщина и вытягивает бронзовую конечность, чтобы принять плату. Ада изо всех сил старается не моргнуть. Не запнуться.

Сатурналии…

Потом она берет себя в руки и ухмыляется Фергольгу:

– Ты платишь.

– Чего? – торговец давится своим напитком.

– Ты платишь, говорю.

– Я в прошлый раз платил, и до этого три раза, насколько я помню!

– Что свидетельствует о твоей щедрости, а также о способности и готовности помогать тем, кому повезло меньше.

– Я отказываюсь. – Фергольг складывает руки на груди и надувает губы в шутливом возмущении. Он на три стакана отстает от Ады, но пьян в два раза сильнее.

– А вот и нет, – говорит Ада, отпивая глоток индигового ликера. На вкус – металл и синтетические приправы, как будто кто-то, кто в жизни не пробовал ничего вкуснее трюмной жижи, использовал содержимое аптечки в качестве основы для того, что, по его мнению, было похоже на вкус мёда. На самом деле более чем вероятно, что именно таково происхождение вкуса синей жидкости. Едва ли кому-то на Гириденсе приходилось пробовать настоящий мед, но о нем могли рассказать летевшие транзитом через пустотный порт солдаты или ее коллеги-летописцы… Да, это она может себе представить – как один из них хлопает по барной стойке и требует добавить в напиток меда, а потом, перекрикивая шум, объясняет озадаченному бармену, что он имел в виду. Да, возможно, так оно и было – еще одно преступление против культуры, за которое несет ответственность орден Летописцев. Не из худших, впрочем. Есть ведь еще поэзия.

Сатурналии… Произнесенное женщиной слово всплывает в ее памяти, когда по телу бегут теплые мурашки от выпитого алкоголя. Скоро придется уходить. Жаль.

Она опускает стакан и оглядывается. В Конвергенции кипит жизнь, и, судя по всему, становится все оживленнее. Медленный поток людей обтекает центральное пространство. Владельцы торговых палаток выкрикивают цены. Густые облака дыма и пара поднимаются от прилавков с едой, где жарят мясо и варят зернокашу. Вечный смог – смесь кухонного дыма, пара и низкосортных наркоиспарений – стал еще гуще. Системы рециркуляции воздуха пустотной гавани не справлялись с вонью Конвергенции даже в лучшие времена, а сейчас, похоже, эти машины окончательно сдались.

Такие места есть на каждой пустотной станции, отсюда до самого Сола. Пропусти множество людей через один фильтр, и некоторые зацепятся: кто – на несколько часов, кто – на пару дней, а кто-то – на всю жизнь. И зацепляются они в таких местах, как Конвергенция. Она невелика, это просто развязка между четырьмя магистральными коридорами, проходящими сквозь сердце пустотного порта. Технически она должна быть пуста, чтобы можно было свободно перемещать грузы из доков в склады. Но на Гириденсе никто не хочет складировать большие грузы. Складирование подразумевает время и ожидание, а для пустотного порта класса примус, находящегося на крупном узле варп-маршрутов в самом центре галактического крестового похода, который по праву носит название «Великий», это не характерно. На Гириденсе грузы не залеживаются. И на склад не идут. Их перегружают с макротранспортников прямо на ожидающие боевые корабли так быстро, как только возможно. Гигантские объемы боеприпасов, пайков, оборудования, людей, недолюдей, Астартес и всего, что они привезли с собой, выгружаются и перегружаются в неумолимом машинном ритме. Таким образом, пространство, которое занимала Конвергенция, осталось неиспользованным, и, как все неиспользованное, оно нашло новое предназначение – или предназначение столь же древнее, как и человечество, в зависимости от того, как на это смотреть. Алкоголь, еда, всё дозволенное и недозволенное… и люди, бесконечное множество людей – всё это плещется и бурлит под закопченным и засаленным потолком.

Ада подносит стакан ко рту и опрокидывает всё залпом. Сначала жжение, потом химическая сладость… О да. То, что нужно.

Она протягивает стакан продавщице спиртного, которая все так же стоит рядом. Ждет.

Сатурналии…

– Повтори, – говорит Ада. – Он платит.

– Варпа с два я плачу!

Ада смотрит на него и хмурится.

– Нет, платишь. – Она поворачивается к продавщице. – Платит он.

– Ты невозможна, – бурчит Фергольг и отсчитывает монеты в серворуку продавщицы.

– Вот почему во мной так весело пить. – Индиговая жидкость льётся в стакан. – А вообще-то сделай мне два, и ему один налей.

Другая серворука извлекает из-за пояса продавщицы второй стакан.

– Невозможна… – Фергольг вздыхает и бросает еще несколько монет в протянутую руку. Каждый диск звякает о бронзовую ладонь. – Премного благодарен, – говорит он, когда продавщица наполняет его стакан и отходит.

– Работаешь сейчас над чем-то? – спрашивает он.

– Ага. Вот прямо сейчас, – отвечает она и опрокидывает первый стакан. Фергольг отпивает глоточек и передергивается.

– Честное слово, с каждым разом эта дрянь становится все хуже.

– Чем чаще ты приходишь, тем лучше они тебя запоминают и начинают за те же деньги наливать пойло похуже.

– Что, правда?

– Ну да! Свет Терры, разве твои хитрые торговые махинации не научили тебя самого замечать, когда тебя обманывают?

– А разве летописцы не должны хоть что-то…

– Да ради звёзд, заткнись уже!

– Хоть что-то писать или там рисовать? – Он отпивает еще глоток и опять вздрагивает. – Я просто хочу сказать, сколько ты уже здесь сидишь? В смысле, я плачу за выпивку уже как минимум…

– Девять месяцев и два дня. И ты это делаешь только потому, что тебе нравится тусоваться и не нравится пить одному.

– Это к делу не относится. Смотри, ты же настоящий… посвященный, или как там это у вас называется… летописец, да? Ты разве не должна быть на корабле, созерцать войну и писать?

– Я предпочитаю наблюдать жизнь под другим углом.

– Под таким? – Он поднимает стакан на уровень глаз.

– Не будь ты такой задницей. Я серьёзно. Вот она, война, прямо здесь, – она машет в сторону толп, движущихся по Конвергенции. – Вот в таких местах ты и залезаешь под шкуру Великого Крестового похода.

– Да? – спрашивает Фергольг, так задрав бровь, что еще немного – и та достанет до потолка.

– Да, – кивает она. – Все великие и достойные члены Ордена Летописцев кучей набиваются в корабли в надежде запечатлеть благородство Сынов Хоруса на монохромных пиктах или написать что-нибудь о том, как это прекрасно – с честью погибнуть, но тут все настоящее. Здесь вершится война, Фергольг. Воины, пули, продовольствие, администраторы, палубная команда, солдаты – всё проходит через этот порт.

– Ну уж не всё, галактика-то большая.

– И опять ты ведёшь себя как задница. Не в прямом смысле «всё», а в переносном. Мы в одном переходе от Ноктюрна. За один только последний месяц через порт прошла половина Восемнадцатого легиона. Топливо, продовольствие, связисты – огромный поток, устремляющийся на войну и обратно из купленных кровью миров.

Сатурналии…

– Это предисловие к твоему следующему произведению?

– Нет, просто вот эта штука за меня болтает. – Она стучит по стакану. – Кроме того, я не могу торопить события. Творчество — это вопрос времени, ты же знаешь. – Жидкость внутри стакана плещется по стенкам. – Все ты знаешь, иначе не сидел бы здесь, заключая сделки на миллиарды тонн варп знает чего и развлекаясь на нижних палубах.

– Недолго мне осталось здесь сидеть.

– А? – Она моргает, как будто не знает, что он сейчас скажет.

– Думаю, пора убираться отсюда. Семь часов назад отдали приказ об усилении мер безопасности. Высокий уровень. Здесь не так заметно, но как только войдёшь в любую другую зону, сама увидишь. Проверки, охрана на всех постах. Оружие, документы… полный фарс.

– И?

– Всем судам, не участвующим в Крестовом походе, приказано выйти из охранной зоны. Сторожевые корабли патрулируют периметр. Все военные суда курсируют в доки и из доков, выгружают свой гражданский контингент, загружают боеприпасы и продовольствие. Что-то произошло, или происходит прямо сейчас.

– Что? – спрашивает она.

Фергольг пожимает плечами.

– Не знаю. И знать не хочу, если честно.

В ответ она строит гримаску.

– Нет, правда, – говорит он. – Это всё кажется… ненормальным. Я знаю нескольких старших сотрудников отдела логистики порта, и они… Когда я попытался спросить, что происходит, и есть ли у меня хоть какой-то шанс вернуть часть команды со станции на мои корабли… Скажем так, тут что-то серьёзное.

– И ты тут не ради серьёзностей, – говорит она.

– Ну, в общем, да. Я тут ради денег и общества поэтов. – Он улыбается, но смотрит в свой стакан. – Я уберусь отсюда, как только смогу.

– Куда?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Возможно, в Солярные Марки. Или на Некромунду… Или в Ультрамар.

Она фыркает.

– Вижу, ты и впрямь на нервах.

Он кивает, лицо у него серьёзное.

– Если хочешь выбраться отсюда… В смысле, могу взять тебя с собой.

«Он добрый человек, – думает Ада. – Жаль, что вселенная вознаграждает за это только одним способом». Она качает головой:

– У меня здесь дела.

– Врёшь.

– Нет, правда, – говорит она. И это на самом деле так. Один из первых уроков, что она выучила в Легионе: лучше правда, чем ложь, потому что правду нельзя раскрыть, а ложь всегда угрожает тебя погубить.

Сатурналии… Слово, которое означает, что у нее много дел.

Фергольг оглядывает толпу. Из-за выпивки он даже не пытается скрыть презрение.

– Только посмотри на них. Половина – даже не летописцы, по крайней мере, не настоящие. Когда я впервые пришел сюда, я думал, что с ними будет интересно. Тут должны были побывать настоящие звёзды. Я хотел увидеть эти таланты, узнать, каково быть в их обществе…

– Ну и как? – спрашивает она. – Узнал?

Он моргает, не в силах сразу сфокусировать взгляд.

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Ты – единственный настоящий летописец из всех, кого я встретил. Большинство из этих… – Еще один широкий жест, от которого напиток плещется в стакане. – Просто дилетанты. Их даже не подпускают к зоне активных действий. Не знаю уж, как они сюда попали, но они почему-то думают, что несколько явно постановочных пиктов или случайные, недоделанные стишки делают их корифеями и титанами мысли, увековечивающими Великий Крестовый поход. Идиоты!

– Давай, выскажись, – говорит она. – Не стесняйся. Я знаю, тебе трудно отстаивать свою точку зрения, но сейчас можешь отвести душу.

– А я и не стесняюсь. Они ничего не привносят в просвещение человечества. Они – просто ил, который плещется в его трюмах, ни о чем, кроме себя, не заботится, ничего не делает, ничего не создаёт.

– Не говоря о присутствующих, разумеется…

– Само собой!

Ада улыбается.

– Что такое? – спрашивает он.

– Может, ты идиот, гедонист и отвратительный спекулянт, но, по крайней мере, не притворяешься.

Он моргает.

– Ты что, сейчас похвалила меня за честность?

– Вроде того.

– Ну, спасибо. Наверно.

– На здоровье. – Она опрокидывает третий стакан, встает и чувствует, что пошатывается.

– Уже уходишь?

– Ага, – говорит она и делает сравнительно уверенный шаг. – Я разве не говорила, что у меня полно работы? Вот, пора ей заняться.

– Ты что, не слушала, когда я рассказывал про меры безопасности? Ты до своей палубы полцикла будешь добираться.

– А вот и нет.

– И это если они тебя не увидят и не решат, что последнее, что им нужно, – это пьяная поэтесса, которая пять месяцев ничего не писала, и не посадят тебя на пару дней в камеру.

– Ничего подобного не случится.

Ада направляется к арочным дверям. Она замечает, что народу и вправду прибавилось. Толпа выросла по меньшей мере на семьдесят процентов. Большинство из них – бродяги, прихлебатели, которые цепляются к кораблям Крестового похода, как рыбы-лоцманы к морским левиафанам. Фергольг был прав: ближайшие к порту военные корабли, должно быть, массово сбрасывают балласт. Это означает приоритетный приказ, особые военные условия. Масштабные передвижения. Быстрые и срочные. Приглушенные голоса, торопливые шаги.

Сатурналии…

Что-то действительно важное.

Ада входит в состояние легкого транса. Ее усиленный метаболизм активируется и начинает выводить алкоголь из крови и органов. К тому времени, как она доходит до конца коридора, мир становится резким и чётким. Но она всё равно пошатывается. Никто на нее не смотрит. Никто не знает, никто не поймет, что значит слово, которое эхом повторяется у нее в голове.

Сатурналии…

Оно означает, что как бы ни обстояли дела, скоро всё станет намного хуже.

В двадцати семи минутах и пяти палубах от Конвергенции Ада бредёт к двоим портовым охранникам. Они стоят перед люком. Коридор шириной в четыре шага. С труб капает влага. Свет, исходящий от потрескавшихся люмен-полос, мигает из-за коротких замыканий. Она всё в тех же мешковатых штанах, рубашке и запачканной шали, что были на ней в Конвергенции. От неё несёт спиртным и кухонным дымом.

– Стоять!

Ада продолжает идти и попутно разглядывает охранников: оружие в руках, но не наготове, визоры гермошлемов подняты, потому что они не хотят нюхать собственную вонь, стоя на часах. Ай-яй-яй, какая расхлябанность. Совсем не готовы к неожиданностям. Что ж, ей это на руку…

– Стоять!

А вот им – нет.

Ада натыкается на стену, отталкивается от неё и падает на ближайшего охранника. Опытная, высококлассная служба безопасности не подпустила бы её так близко. Им следовало бы игнорировать её явное опьянение. Им следовало бы уже застрелить её. Но они этого не сделали. Они некомпетентны и совершенно не готовы к тому, что грядёт.

– Извините, – бормочет она, всем весом оседая на оружие охранника.

В коридоре больше никого нет. Рабочие пикт-камеры тоже отсутствуют. Только она и двое неудачников.

– Назад!

Охранник пытается её оттолкнуть. Хорошая идея, но поздновато. И он всё ещё не понимает, что происходит. Второй охранник орёт на неё, пытается оттащить. А должен бы поднять оружие и занять удобную позицию для стрельбы.

Она ухмыляется охраннику, на которого навалилась. Левой рукой хватает пряжку, удерживающую нагрудник его доспеха.

– Пошла…

Ада уходит вниз и перебрасывает его через голову. Вырывает у него оружие, когда он падает на пол. Хрустят пальцы. Воздух вылетает у него из лёгких прежде, чем он успевает закричать. А она уже на ногах, оружие охранника у плеча. Она стреляет. В руках у неё дробомёт, с прямоугольным стволом и коротким прикладом. Выстрел попадает второму охраннику в грудь и отбрасывает его обратно к стене. Она бросает взгляд на того, кто лежит на полу, и стреляет ему в лицо, прежде чем он успевает подняться, затем снова поднимает дробомёт, чтобы прострелить голову второму охраннику.

Никаких сирен. Никаких криков. Только внезапная тишина, пока расходится дым от выстрелов и растекается кровь.

Она бросает дробомёт и подходит к люку, который караулили охранники. Набирает код и открывает его. У неё есть ключи и коды от большей части гавани, и она составила карту забытых вентиляционных и энергетических каналов – девять месяцев прошли не зря. Ещё два месяца, и она украла бы амасек портового начальника, открыв винный шкафчик его собственным ключом. Ада закрепляет фраг-заряд на потолке коридора и прикрепляет тоненькие провода от чеки к обоим трупам.

Хаос. Не знаешь, что делать – твори хаос.

Затем она быстро пробирается через люк. Ее аугментации сейчас работают на полную мощность, обостряют восприятие, ускоряют кровообращение и работу мышц до уровня, превышающего возможности обычного человека. Теперь она одна, а это значит, что у неё есть больше свободы действий в выполнении задания – сейчас скорость и результат важнее, чем скрытность.

Она видит ещё один люк – в полу – и достает из-за пояса стаб-пистолет. К люку наверняка подведена сигнализация, которая предупредит техноадептов. Это не охранная сигнализация, а значит, по всему порту колокола не зазвонят, но как только люк откроется, в машинном зале, куда он ведёт, раздастся сигнал тревоги. А значит, времени оценить, с каким сопротивлением она может столкнуться, у неё не будет. Ну что ж…

Она рывком открывает люк и прыгает вниз.

Падать ей восемь метров: четыре по металлическому шесту, а потом четыре по воздуху. Обычному человеку такое падение не пережить. Но Легион усилил ее кости, точно так же как укрепил сердце и нарастил мышцы.

Она приземляется. Решётчатый пол проседает под ней.

Здесь должно быть три техноадепта – низших посвященных марсианского жречества, задача которых состоит в том, чтобы следить за работой машин. Но их не трое. Их четверо. И два вооруженных сервитора. Ситуация не идеальная.

Она стреляет сразу же, как только поднимается на ноги – по одному выстрелу из стаб-пистолета в каждого из трёх адептов в поле её зрения. Выстрелы направлены в грудь, и они скорее быстрые, чем точные. Но адепты без брони, и пули сбивают их с ног. В бой вступают сервиторы. Решётку пола в том месте, где приземлилась Ада, прошивают лазерные выстрелы. Последний адепт кричит что-то на машинном коде. Три пули в стрелявшего сервитора: одна в плечо, где оружие крепится к телу, затем две в голову. Он падает, корчится в конвульсиях, среди брызг крови пляшут искры. Второй сервитор разворачивается и наводит на неё прицел, блестя глазами-линзами. Он готовится к выстрелу. Ада стреляет раньше. Пуля попадает в дуло его оружия и взрезает ствол. Он взрывается.

Лазерный разряд бьёт Аду в плечо, отбрасывает её назад. Ещё один выстрел проходит над головой. У последнего адепта есть лазпистолет, и он стреляет, бормоча что-то на коде. Ада слышит панику в его голосе. Она стреляет два раза, в грудь и в голову. Поток машинного кода обрывается.

На палубе корчатся, умирая, сервиторы, на потолке пищит сигнализация. Ада перезаряжает оружие, удостоверяется, что все адепты и сервиторы мертвы, а потом забирается наверх и закрывает люк. Сигнализация замолкает. Ада спрыгивает вниз. Правая рука онемела. Она займется этим позже. Сейчас она оглядывается.

Машинный зал представляет собой сферу с одним люком в потолке и вторым – в полу. По стенам стелются, змеятся вокруг друг друга трубы. Одни толщиной в полметра, другие – с человеческий палец. Ритм механических вдохов и выдохов наполняет воздух низким «пшшш-бум». Это один из машинных залов, обслуживающих систему рециркуляции атмосферы. Не пункт управления, не само рециркуляционное оборудование. Даже самая некомпетентная служба безопасности понимает, что такие важные объекты, потенциальные стратегические цели, нужно как следует охранять. Но этот зал – не стратегическая цель. Это просто помещение для техобслуживания. Пары сервиторов для него довольно. И всё же через этот клубок труб проходит воздух, которым дышат десятки тысяч жителей Гириденса.

Ада убирает пистолет в кобуру и отцепляет от грязной шали патронташ с цилиндрами. Вздрагивает. Хотя аугментации и заставили рану онеметь, от плеча всё же исходят легкие уколы боли. Цилиндров восемь, каждый – размером с кулак. Они выглядят совсем безобидными. Ада натягивает дыхательную маску. Теперь всё, что она слышит – звук собственного дыхания. Затем она прикрепляет к затылку пси-глушитель. Он выглядит совершенно обычно – просто кусок черно-серого металла, огибающий основание черепа, с двумя выпуклыми узелками, что обхватывают кости за ушами. Металл гладкий и прохладный на ощупь. Ада не совсем уверена, что он создан людьми. Глушитель встаёт на место. Ада чувствует, как иглы пронзают её кожу и кости, как проникают в мозг. Её тошнит. Мир становится приглушённым, серым, словно из каждого ощущения пропадает какая-то важная часть. Это очень неприятно. Но всё же лучше, чем альтернатива.

Она находит нужные приточные клапаны. Вставляет цилиндры во все клапаны, и те начинают шипеть, впрыскивая своё содержимое в трубы. Ада ждёт, пока каждый из цилиндров не опустеет. Тогда она отсоединяет и убирает их, а затем выскальзывает через люк в полу. Она снова спешит. Нужно добраться до одного из действующих доков и осмотреть рану. Нужно успеть на шаттл, отправляющийся на один из боевых кораблей, прежде чем последствия того, что она сделала, развернутся во всю силу.

Газ достигает точки насыщения через сорок одну минуту. Он представляет собой дистиллят нескольких веществ – дарителя снов, призрачной пыли, листа откровения; все они прошли процесс алхимической возгонки до токсина, который эффективен даже в малейшей дозе. Все люди, кроме парий, имеют связь с варпом; их дух в том, другом царстве – не более чем крошечное пламя свечи. Токсины газа в единственное жуткое мгновение многократно усиливают эту связь. Это опаснейшее оружие, в Империуме оно запрещено. Его существование противоречит всему, ради чего ведётся Великий Крестовый поход – свободе от страха перед псайкерами, ведьмами и колдунами, правившими в темные века Старой Ночи.

Сатурналии… Мифическая ночь, когда мир вставал с ног на голову, законы отменялись, а на улицах бушевали беспорядки. Одно-единственное кодовое слово, которое продавщица спиртного шепнула Аде, вернуло к жизни ужасы Старой Ночи.

Всё начинается в главной командной рубке порта. Связисты и офицеры сенсориума склонились над пультами, воздух потрескивает от вокс-переговоров между отплывающими и швартующимися кораблями и шаттлами. Здесь было тесно еще до приказа об общем сборе. Теперь рубка до предела забита людьми. На всех постах ведётся двойное дежурство. Координаторы Великого Крестового похода ютятся рядом с начальниками доков. У дверей стоит охрана. Голоса у всех отрывистые, сосредоточенные, напряжённые.

Потом приходит смех. Первым принимается хохотать вокс-офицер. Дальше смех распространяется от одного человека к другому. Громкий, неистовый. Люди запрокидывают головы, широко раскрывают пронизанные красными венами глаза, шейные мышцы сдавливает спазмом, когда из глоток вырывается дикий хохот. Старший офицер выходит вперед. Он начинает кричать уже на втором шагу. Плоть сползает с него. Другой офицер приказывает, чтобы все перестали смеяться. Потом зажимает уши руками. Все как один, полдюжины людей рядом с ней подносят руки к вискам и раздавливают себе черепа. Охранник срывает шлем. Из его глаз и рта льётся белый огонь. Палуба и стены рядом с ним раскалены докрасна. Звучит сигнализация, но единственный звук, который имеет значение, — это смех.

Лишь небольшая частичка газа проникает в святилище астропатов, прежде чем оно герметично закрывается. Крохотная доза. Но её более чем достаточно. Она превращает астропатов в психическое воплощение апокалипсиса. Вся их подготовка и ментальный контроль рушатся от одного вдоха.

Один из астропатов в глубоком трансе вибрирует, словно натянутая струна арфы, а потом воспламеняется. Другой, уже горящий, взлетает в воздух. Кристальный венец взрывается над головой третьего. Осколки психонастроенного кристалла секут его голову и туловище. Его изрезанный скелет всё ещё кричит, пока плоть отваливается от него кусками чёрного желе. В воздухе формируются призрачные фигуры, исходящие глазами и ртами. Это кипящий гештальт последних мыслей астропатов, вулкан психической силы. Месиво боли, что прежде было хором астропатов, делает глубокий вдох. В близлежащих доках жизнь покидает людей. На кораблях, находящихся в сотнях километров от порта, члены экипажа теряют сознание, в мозгу каждого разрываются сосуды.

Ада Кам Ли Хайсен морщится, принимая управление от пилота пустотного шаттла. Мужчина уже бьется в конвульсиях. Сжимающий её череп пси-глушитель словно ледяной. Она направляет шаттл к одному из военных кораблей, стоящих на якоре вдали. У неё есть личность, в которую она может перевоплотиться, оказавшись на борту. Никто не станет слишком пристально её проверять после всего, что случилось. Какое-то время везде будет хаос, и солдат, попавший не на тот корабль, никого не насторожит. Ада гадает, выживет ли Фергольг. Она надеется на это; он добрый человек, но вселенная, в которой они живут, никогда не вознаграждает такие качества.

В святилище астропатов Гириденса измученные души хора издают последний безмолвный крик. Потом святилище пропадает. И занявший его место чёрный водоворот размётывает порт на части.

 

==ЧАСТЬ ВТОРАЯ==
РАЗЛАД И СПЛОЧЕНИЕ

===ГЛАВА ШЕСТАЯ===
Чьи-то глаза в варпе наблюдают, как Гириденс сгорает во вспышке безумия. Конечно, это не настоящие глаза, они не состоят из плоти, жидкости и нервов. Но они смотрят. Это глаза тварей, что рождаются из страхов и желаний. Послание, которое выкрикивают в волны варпа астропаты примарха Вулкана, доносится до тварей. Он получил сообщение Рогала Дорна. Вулкана всё ещё терзает пламя неверия, гнева и отрицания, но его недаром считают мудрейшим из примархов.

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы.''

Вместе с этим посланием он направляет призыв ко всем, кто его слышит: собраться на Бете Гармон, объединить силы, собрать информацию и разработать план. Они должны действовать сурово, но также и аккуратно. Примарх Саламандр призывает не к милосердию, а к добросовестности. Он – и пламя, и кузница, он олицетворяет и разрушение, и созидание. Его голос имеет вес среди всех армий Великого крестового похода. Будь он услышан, эти слова изменили бы мнение его братьев, но никто его не услышит, пока эта волна истории не схлынет.

Астропаты Гириденса должны были получить послание, усилить его и передать обратно в варп. Но Гириденс в огне, поэтому оно потихоньку угасает. Остатки его уносит течениями. Существа, что слушают и наблюдают из глубин варпа, видят, как послание тонет неуслышанным.

Но, хотя предостерегающие слова Вулкана исчезают втуне, по Великому Океану проплывают, пробегают рябью другие сообщения. Их десятки тысяч. Донесения о десятине, боевые приказы, послания исследователей с границ известного космоса, призывы о помощи и формальные сводки с миров, приведенных к Согласию. Это фоновый гул Империума и крестового похода, охватывающих миллиарды людей в миллионах миров. Даже предательство Хоруса не может остановить вращение колеса Империума. Должно пройти время, пока новая реальность изменит содержание и тон сообщений, пересекающих варп, и все голоса превратятся в крики отчаяния и ужаса. Но паника уже началась. В сообщениях встречаются отрицание и недоверие, гнев и клятвы верности. И вместе с ними – послания примархов. Разделённые тысячами световых лет, они пытаются примириться с новой реальностью. Их голоса – нить, ведущая в будущее.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX (Корвус Коракс) – X (Феррус Манус): Почему? Несомненно, мы должны задать этот вопрос. У восстания Хоруса должна быть причина – возможно, он порабощен ксеносуществом или попал под воздействие психоактивного фага времен Древней Ночи. Не могу поверить, что всё это случилось без причины.''

''X – XIX: Нет времени для вопросов или сомнений, брат. Это правда. Они восстали против Империума, против нас. Вот единственный факт, который чего-то стоит.''

''XIX – X: У меня нет сомнений, брат. В этом ты не можешь меня обвинить. Но вопросы никогда не бывают лишними.''

''X – XIX: Нет. Вопросы будем задавать позже. Сейчас нужно действовать. Всё это началось втайне, гнило и распространялось скрытно, но теперь это должно закончиться. Наш собственный брат ранил меня, и других ответов мне не нужно.''

''XIX – X: Я скорблю о тебе. Но не могу перестать думать об этом. Почему Хорус так поступил? В чем может быть причина? Если он попал под власть ксенотвари, то неужели мы сожжем больного за грех болезни?''

''X – XIX: Нет. Я повторяю: нет. Я видел это. Я это слышал. Никакая причина, никакие обстоятельства не оправдывают этого, как и не смягчают того, что мы должны сделать. Ты говоришь о болезни, об инопланетной инфекции, о том, что его разум не выдержал ранения на Давине. Но даже если врагом его сделали безумие или недуг, он всё так же остаётся врагом, и на его руках кровь его сыновей. Он был и остаётся Хорусом. Магистром войны. Избранным. Он должен был бороться с любым врагом до конца и умереть, но не сдаться. Он в ответе. Даже если причиной всему слабость, а не злая воля. Я не упущу момента. И не позволю узам плоти и крови сбить меня с пути.''

''XIX – X: Мы не сойдем с пути, брат. Я с тобой. Но как ты не сдашься, так и я не отступлю. У нас одна цель, но гнев, каким бы праведным он не был, часто бывает слепым.''

''X – XIX: Я видел, что такое этот век предательства. Я не слеп.''

''Конец цепочки сообщений.''

Внизу, на тренировочной площадке в зоне Крепости, принадлежащей Пожирателям Миров, Кхарн словно бы слышит эхо голоса – далекое, неясное, оно отзывается в сущности его души. Он вздрагивает. На секунду ему кажется, что кто-то позвал его по имени. Затем он слышит шаги. Странно, что он не услышал их раньше. Крепость частенько проделывает такие трюки – крадёт звуки и образы, а возвращает их с запозданием. Тренировочная площадка не представляет собой ничего особенного, это всего лишь пространство среди чуждых стен. Её форма настолько близка к круглой, насколько позволяют углы Крепости. На полу – слой чёрного песка, наметённого ветром. Пожиратели Миров установили у стен стойки с оружием и подвесили люминосферы на протянутых под потолком тросах. Кхарн здесь с тех пор, как закончился совет, рассекает клинком воздух и старается не морщиться.

– Надеюсь, у тебя в руке меч. Это в твоих же интересах, – говорит он, когда шаги приближаются. Он узнаёт эти шаги. Кхарн тянется к рукояти топора, висящего на оружейной стойке. Рука замирает, не дотянувшись до рукояти. Пальцы онемели. Он стискивает зубы и слышит, как они щёлкают.

– Разумеется, – отвечает Абаддон. – Ты ведь не думаешь, что я какой-то варвар.

Кхарн с усилием принуждает челюсти открыться. На языке вкус горького металла, на губах – кровавая слюна. Рука оживает, он хватает топор, снимает его со стойки.

– Нет… – выговаривает он. Поворачивается, подволакивая ногу.

Абаддон стоит в восьми шагах. Первый капитан Сынов Хоруса облачен в черную одежду, кольчугу и плащ из волчьей шкуры. В руке он держит гладий; оружие свободно свисает у бедра.

Кхарн оглядывает его с головы до ног.

– Я думаю, что ты – хтонийское бандитское отребье.

Абаддон пожимает плечами.

– И то верно, – говорит он.

Кхарн хочет улыбнуться, но лицо перекашивает злобная усмешка. Он поворачивается к оружейной стойке, снимает железный щит, просовывает руку под кожаные ремни, ощущает его тяжесть. Абаддон выходит на середину площадки.

– Это боевой круг. Держись на расстоянии, если не хочешь попробовать клинка, — говорит Кхарн. Абаддон отвечает лишь взглядом. Кхарн делает пробный взмах топором. Он чувствует, как рука соскальзывает, когда он пытается изменить направление удара, и скрывает это за ещё одной ухмылкой. – Вижу, ты сбросил свою гору доспехов.

Абаддон снова пожимает плечами...

И проносится по песчаному кругу, с силой метя гладием Кхарну в живот. Меч попадает в железный щит. Топор Кхарна взмывает вверх. Мышцы плеча отвечают не сразу, и его контрудар рассекает пустое место там, где раньше был Абаддон. Первый капитан уже в пяти шагах, мягко ступает вокруг него, гладий у бедра.

– Ты стал медленным, – замечает Абаддон.

– Правда? – Кхарн молниеносно разворачивается и с размаху останавливает острие топора у шеи Абаддона.

Нет. Кхарн стоит, покачиваясь на месте, проверяя, сжимают ли еще пальцы рукоять топора. В голове пусто. Ни зудения Гвоздей, ни боли, будто прожигающей наружу путь через глаза, ни яростного крика. Ничего. Он – Кхарн, прозванный Кровавым, некогда один из Псов Войны, а ныне Пожиратель Миров, отмеченный красным, повязанный кровью. Он стоит лицом к лицу с воином, в руке его топор. Он должен что-то чувствовать. Но не чувствует ничего.

Абаддон указывает на него клинком.

– У тебя правая сторона запаздывает. – Острие указывает на топор Кхарна. – Держишь оружие неуверенно. – Теперь на щит. – Раньше ты не пользовался щитом, а сейчас взял. Ты перестал быть собой.

– Меньше слов, Сын Хоруса, – рычит Кхарн и делает выпад, держа щит наготове и поднимая его, чтобы отвести меч в сторону и рубануть топором в зазор. Но движется он вяло и холоден, как могила.

Абаддон отступает. Топор просвистывает мимо.

– Наступай! – выдавливает из себя Кхарн. Абаддон касается клинком левой стороны груди в знак приветствия и вкладывает его в ножны.

– Как ты смеешь! – произносит Кхарн, но, как и за последним ударом топора, за его словами ничего нет. С топором в руках он глядит на Абаддона. Глаза хтонийца — словно пулевые отверстия во тьме.

– Говорят, ты погиб на Исстване-Три, – произносит Абаддон.

Погиб… Да, погиб. Пронзён насквозь. Раздавлен. Последний глоток воздуха растрачен на яростный рёв, заглушенный собственной кровью. Алая бесконечность поглощает его. Захлёстывает и уносит алой волной, что обжигает, как расплавленный металл. Мертвые пальцы сжимают оружие. Гвозди наполняют его… покоем. Алостью. Смертью.

Но вот он здесь…

– Почти, – говорит Кхарн; он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Абаддон замолчал. Он идёт к оружейной стойке. Он хромает и даже не пытается это скрыть.

– Ты уже надевал доспехи?

– Доспехи для битвы, – говорит Кхарн, а затем презрительно кривит губы, хотя не чувствует презрения. – Мы ждём, когда наши жертвы сами к нам придут. Пока не будет битвы, мне доспехи не нужны.

Он рефлекторно сжимает правый кулак, почти ожидая, что ладонь не шевельнется. Но пальцы сгибаются. Его охватывает облегчение. Он понимает, о чём говорит Абаддон. Пучки фибромышц и системы силовой брони могли бы компенсировать его травмы, позволили бы ему двигаться свободно и выглядеть здоровым.

Здоровым.

Не калекой.

Не ходячим трупом.

– Что тебе нужно, Эзекиль? – Он выпускает щит из рук и возвращает топор на место.

– Ангрон.

Кхарн замирает, всё ещё касаясь древка топора.

Не «лорд Ангрон», не «твой отец», не «примарх XII легиона». Просто «Ангрон».

Краем глаза Кхарн видит Абаддона. Тот неподвижен. Готов к бою. Опасен. Кхарн чувствует лёгкое покалывание в основании шеи. Поднимает с пола щит.

– Хочешь оскорбить меня и моего генетического отца?

– Ты же знаешь, что нет.

Это правда. Ангрон ненавидит титулы, на которые имеет право по статусу.

– Чего ты от него хочешь?

– Он не может пойти против плана Магистра войны.

– Он здесь, рядом с Магистром войны, и готов умереть за его дело.

– Но не желает, чтобы битва прошла так, как она должна пройти.

– Он ничего не сделал, чтобы разрушить обман, за который вы все так уцепились.

– Но сделает, Кхарн. Даже если он пока не предупредил наших противников, он это сделает. Ты должен его удержать.

– Прямо-таки должен?

– Ты же не дурак. Ты знаешь, что…

Кхарн разворачивается и бросает щит, быстро и плавно, как метатель диска. Он не чувствует искры в груди, не слышит её рёва в черепе. Он просто движется, мышцы напрягаются в рывке, и железный круг, вращаясь, разрезает воздух. Без заминки, без сомнений, без колебаний. Алый. Огненно-алый. Раскаленная ярость.

Абаддон уклоняется. Это небольшое движение, но его достаточно.

И Кхарн налетает на него, врезается, руки сцеплены вместе, кулак нацелен в горло. На его висок обрушивается удар. Смертельные, убийственные удары. Ломающие кости. Перед глазами разлетаются чёрные звезды. Он бьёт и бьёт, разбивая костяшки пальцев о кольчугу. Он чувствует, как руки хватают запястья, как удары находят цель, но не понимает, бьёт он сам или его бьют. Для него существуют лишь острая радость высвобожденной силы, ярость и привкус меди и железа во рту, означающий, что у кого-то идёт кровь. В этот миг он снова жив. Не мёртв. Не подвешен между жизнью и смертью, как разделанная туша. Он больше не сломленный воин со стекающей с губ слюной, что бредёт по черному песку, неверными руками пытаясь поднять клинок.

В грудь врезается кулак. Отбрасывает назад. Кхарн вскидывает голову, встречается взглядом с этими глазами, похожими на дырки от пуль. Абаддон присел в боевой стойке, плащ его разорван, лицо в крови. Это лицо убийцы, тени, которая выследит тебя и уничтожит всё, что ты знал и любил. Это лицо смерти. Кхарну так мучительно хочется побежать ему навстречу и принять обещанный исход.

Он не двигается. Боль отступает, и вместе с ней угасает радостное пламя ярости. Кхарн сплевывает. Брызги крови попадают на звенья кольчуги, покрывающей грудь Абаддона. Кислота в слюне шипит, разъедая металл. Кхарн кивает. Кровь, что течёт изо рта и носа, уже начала сворачиваться.

Абаддон смотрит на него, оскалив зубы, его глаза сверкают жаждой убийства. Кхарн в ответ ухмыляется:

– Ну вот, наконец-то мы можем нормально поговорить.

Пару мгновений Абаддон не двигается. Кхарн сплёвывает кровь в собственную ладонь и протягивает её для воинского рукопожатия. Абаддон делает то же и стискивает руку Кхарна. Кислотная слюна жжёт кожу, но он только крепче сжимает ладонь. Потом отпускает.

– Ангрон… – начинает Абаддон.

– Я не могу его удержать. Не могу изменить ход его мыслей. Это всё равно что командовать рекой в половодье.

– Ты должен. Три легиона придут, чтобы убить нас. Их нужно устранить так быстро и решительно, как только возможно. По-другому нельзя, Кхарн.

– Разве? Обманывать или нет – это сознательный выбор. Хорус…

– Магистр войны.

– Хорус хочет солгать, чтобы получить преимущество, но оно ему ни к чему. Даже если те четыре легиона открыто объявят о том, что присоединяются к нам, это всё равно будет преимуществом, которое три легиона не смогут одолеть. Магистр войны победит в любом случае.

– Да, но какой ценой?

– Ценой резни, ценой моря крови, ценой целого поля черепов, наших и их, но такова будет цена в любом случае. Неважно, сейчас это случится или позже. Ангрон не ошибается, и я не ошибаюсь… – Согревшая его на миг ярость быстро угасает. Красное выцветает до серого… Он моргает и качает головой. – И я думаю, что ты это знаешь.

Абаддон не двигается и не отвечает.

Кхарн чувствует, как отвисает челюсть. Пальцы правой руки снова холодеют.

«Говорят, ты погиб на Исстване-Три…»

Щёлк! – закрывается рот.

– Всё уже решено, Кхарн, – говорит Абаддон. – Речь идёт о братстве, о том, кто мы такие, о легионах. Идеал одного воина не может быть важнее других.

– Но ведь именно поэтому мы здесь? Если мы не боремся за правду, зачем вообще поднимать клинок войны?

– Потому что мы правы, и Ангрон прав, но все это будет что-то значить, только если мы выиграем эту войну. Потому что иначе с таким же успехом мы можем просто переубивать друг друга прямо сейчас.

Кхарн кивает одновременно уклончиво и устало. В боку ноет. На секунду он закрывает глаза. Ждёт, пока что-то почувствует. Слышит, как Абаддон поворачивается, чтобы уйти.

– Я не могу носить броню, – говорит он. Слышно, как Абаддон останавливается. – Нейронные коннекторы не подсоединяются.

Он вспоминает, как в последний раз пытался облачиться в броню, как стоял в стороне от сервов и адептов, столпившихся вокруг панелей управления, как мёртвый груз доспехов тяготил его искалеченное тело, как керамит холодил кожу. Стоял, ничего не чувствуя, не в силах пошевелиться.

– Говорят, это из-за ранений и операций. Нервы повреждены.

Тишина. Никаких вопросов: а навсегда ли это, а не останется ли Кхарн навеки древней развалиной, беззубым псом в легионе, что превыше всего ценит умение воевать и достойно умирать…

Лучше бы его не нашли. Лучше бы он до конца умер на Исстване III. Все лучше, чем так.

Кхарн ждёт, но Абаддон ничего не говорит, а потом песок начинает поскрипывать под его шагами. Он уходит.

Кхарн не двигается с места. Ему придётся найти Ангрона и установить наблюдение за легионными вокс-модулями и астропатами. Абаддон прав, примарх будет действовать, даже если он сам ещё этого не знает. Он ничего не сможет с собой поделать. Кхарна удивляют собственные мысли. Был ли он таким раньше? До Гвоздей? Полуживым… Ходячим мертвецом… Он не помнит.

Он смотрит на топор, который только что повесил на оружейную стойку, затем снимает его и перекидывает кожаную перевязь через плечо. Кхарн шагает по песку прочь из круга, который уже впитал его кровь и кровь Абаддона.

Его братья опускают тела в чёрную пыль плато. Уже почти стемнело, но Кхарн не нашёл Ангрона, а набрёл только на эту мрачную подготовку к битве. Механикум просверлили отверстия в земле под углом. В каждом из них находится цилиндр, их жерла открыты, они готовы принять груз. Все тела облачены в терминаторские доспехи. Их броня похожа на лоскутное одеяло из пластин, покрытых всевозможными узорами шрамов. Броня принадлежит погибшим на Исстване III. Не все они были Пожирателями Миров. Кхарн тут и там видит заплатки пурпура III Легиона и наплечники с глазом Гора. На лаке – паутина трещин от пуль. Кое-где он выжжен до серого керамита. Тела подвесили к перекладинам на цепях, которые бренчат, пока их опускают в цилиндры. Доспехи заблокированы, так что поршни и пучки фибромышц, которые обычно помогают носителям двигаться, теперь удерживают тела неподвижными. Внутри этих оболочек они вполне живы.

Кхарн заглядывает в глазные линзы одного из комплектов брони. Ему приходит в голову, что воин внутри кричит. Он чувствует покалывание в пальцах.

– Что такое? – Голос Каргоса. Кхарн не поворачивается. Он не доставит Плюющемуся Кровью такого удовольствия. В конце концов, он Кхарн, прозванный Кровавым, советник примарха, Восьмой капитан в легионе, где это высшая должность. Кроме того, он не может. Даже если он и попытается повернуться к Каргосу, правый бок его не послушается.

Каргос останавливается рядом.

– Они в сознании? – спрашивает Кхарн. По крайней мере, он может указать подбородком в сторону разномастных терминаторов.

– Смотря что ты понимаешь под «сознанием», – пожимает плечами Каргос. – Они бодрствуют, разумеется, но для большинства из них уровень нейростимуляции и боли таков, что они едва способны мыслить. Нет, я бы не сказал, что они в сознании.

– Они наши братья, – говорит Кхарн. Эти слова он хотел прорычать, но получилось только прохрипеть. Голову заволакивает серая пелена. Застилает туманом. Всё в тумане. Он не заперт в броне, но окутан ничем. Он тонет, хоть и может дышать.

– И ты бы мог там оказаться, – замечает Каргос. – На Исстване-Три ты был как они.

Кхарн знает, о чём он говорит. Это те, кто слишком поддался Гвоздям и так и не пришёл в себя. Они впали в неистовство, стали неуправляемыми. Как он сам тогда под горящим небом.

Краем глаза он видит, что Каргос наклонил голову и смотрит на него. Он и без того чувствует, что челюсть отвисла.

– Паралич? Онемение? Сенсорная деградация?

Кхарн сжимает челюсти и с усилием поворачивает голову так, чтобы смотреть на апотекария.

– Нет. – Слово вырывается хриплым рыком.

Каргос приподнимает бровь.

– Как скажешь.

Кхарн знает, что должен разъяриться. Должен рявкнуть на него. Ударить. Но ничего не делает. Ему просто всё равно. Он хотел бы хоть что-то почувствовать. Хотел бы разозлиться. Не выходит.

Он оглядывается и видит, как на один из цилиндров опускается бронированный люк. Машина Механикум начинает засыпать его чёрным песком.

– Ангрон? – спрашивает он.

– В последний раз его видели на южной границе зоны, – пожимает плечами Каргос. Примарх не оставил приказаний. Легион сам готовится к битве.

Кхарн кивает. С юга они граничат с зоной Детей Императора.

– Проследи, чтобы за ним кто-то присматривал, – говорит он.

– Думаешь, он бросит вызов Третьему легиону? – похохатывает Каргос.

Кхарн вспоминает совет, и как Ангрон в мгновение ока пересек зал и почти набросился на Фулгрима, готовый убивать.

– Просто убедись, что мы знаем, где он, — бросает он.

– Как прикажете, капитан. – Каргос отдаёт честь, ударив себя кулаком в грудь. Формальность настолько очевидна, что выглядит издевательством. Кхарн ничего не чувствует, ему всё равно. Он уходит, стараясь не сбиться с шага, пока Каргос может его видеть.

 

===ГЛАВА СЕДЬМАЯ===
– Кхарн выслушал тебя? – спрашивает Малогарст.

– Да.

– А кровь – это последствия разговора?

– Он ведь Пожиратель Миров, – объясняет Абаддон.

Малогарст хмыкает. Потом поднимается на последнюю ступеньку и останавливается, чтобы оглядеть укрепления. Он видит искры термоядерных горелок и тени автоматонов Механикума, поднимающих на место секции взрывозащитной брони. Ночное небо освещают постоянные вспышки перезагружающихся пустотных щитов и пробные выстрелы артиллерийских батарей. Воздух потрескивает от напряжения.

– Установи повышенные меры безопасности для всех вокс-переговоров большой дальности и для астропатической связи.

Абаддон отвечает не сразу. Это его способ напомнить, что Малогарст не превосходит его по званию. Малогарст никого не превосходит по званию, но он – советник магистра войны, и нет никаких сомнений в том, от кого на самом деле исходит приказ. Абаддон об этом знает, как знает и о том, что магистр войны не может всё делать сам. Первый капитан подчиняется требованиям реальности, но он – сын своего отца, военачальник магистра войны, и полон соответствующей гордости. Малогарст вздыхает про себя. Гордость и честь! Сколь многие встали на сторону магистра войны из-за этих змей-близнецов! Что ж, скоро даже Император поймет, как опасно оставлять даже малейшие раны на самолюбии гнить.

– Прошу прощения, Эзекиль, – говорит он. – Думаю, было бы разумно иметь возможность в случае необходимости прервать связь.

– Уже сделано. Я отдал приказ, меры приняты.

Малогарст моргает. Он замечает, что в выражении лица Абаддона нет больше и следа уязвленной гордости.

«Меня только что оставили в дураках, – думает он. – Он хотел, чтобы я решил, что перешёл черту. Абаддон только что показал мне, что понимает ход моих мыслей, что всё под его контролем. Смертоносен и коварен».

– Скорей бы уж случилась эта битва, – говорит Абаддон. – Трудно выдерживать такое напряжение.

– Уже недолго осталось, – обещает Малогарст. – Но мы должны быть готовы.

Абаддон неопределённо кивает и уходит – у него достаточно своих дел.

Малогарст задерживается и ещё раз оглядывает чёрные пески. Батареи и пустотные щиты замолчали. Он видит вспышку в темноте и слышит двойной щелчок – выстрел из болтера и попадание. Должно быть, это один из патрулей прямо на краю зоны Пожирателей Миров. Но во что они стреляют? В ночи раздаётся вой. Затем его перекрывает раскат пробного выстрела.

«Всё трещит по швам», – сказал он Хорусу.

Что издало этот крик? На часового напало никем незамеченное доселе животное? Хотелось бы в это верить. Не стоит ему размышлять о таких вещах. Это всего лишь одна мелкая деталь среди множества дел, что не дают ему покоя. И всё же он медлит.

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал…»

Он встряхивается.

Времени слишком много и одновременно слишком мало. Нужно проверить оборонительные линии, и ещё это оружие, которое обещал Фулгрим.

Он бросает последний взгляд в ту сторону, откуда донеслись выстрел и крик, и снова спускается в Крепость.

Снаружи, на укрытом ночью плато, Аппий Кальпурний тащит за собой приношение. Свет и звук от батарей и прожекторов Крепости удручающе слабы.

Серость.

Всё вокруг серое. Тихое. Приглушенное. Он не может сосредоточиться.

В небо устремляется очередь снарядов, взрывается несколькими всплесками света и гаснет. На мгновение его нервы покалывает возбуждением. Потом возвращается серость. Он не хочет здесь оставаться. Хочет уйти от серости. Только поэтому он всё еще идет.

В движении нет ни цели, ни удовольствия.

Боль ушла. Тело её украло. Когда в него попал болт-снаряд Пожирателя Миров, когда он наполовину разорвал его шею, а осколки влетели в горжет, он почувствовал боль. Было приятно. Он по-настоящему её почувствовал. И всего лишь на мгновение он снова услышал песнь.

Он садится. Нет никакого смысла идти дальше. Аппий отпускает приношение, и оно валится на землю. Он кашляет и чувствует, как щелкает позвонок в искромсанной шее. Оттуда, где раньше была челюсть, выпадает что-то мокрое и округлое.

Нужно дойти до Фабия, чтобы… чтобы…

Серость. Тишина. Глухота.

Ничто.

Всё так…

Ему известно множество фактов. Бесконечное множество. Факт, что он ранен; что у него трещина в черепе; что нижней части лица у него больше нет; что его усовершенствованные трахея и гортань теперь больше напоминают пережёванное мясо. И он потерял оружие… Ах, нет, не потерял. Оно торчит из приношения. Да, правильно. Он воткнул его в ту часть, что прежде была ключицей, после того, как её распилил. По крайней мере, ему кажется, что он использовал своё оружие. Или всё же приношения?

Он убил Пожирателя Миров. Да, вот как всё было. Вот почему теперь он тащит за собой по песку голову и верхнюю часть груди Пожирателя Миров.

В тот момент, когда Пожиратель Миров выстрелил… Аппий увидел этот звук. Не вспышку, а сам звук. Грязно-зелёный и красный. Плазменно-оранжевый и ярко-голубой. Яркий! Такой яркий… Словно звездопад во тьме…

Но теперь всё тихо. Ни красного. Ни огненно-оранжевого. Ни калейдоскопа звуков, ни песни боли.

Пустота.

Серость.

Ему нужно вернуть песнь. Остальное неважно. Зачем жизнь, если ты её не чувствуешь? А он хочет чувствовать. Чувствовать всё. Нет смысла идти дальше. Но если он вернется, если отнесёт этот кусок Пожирателя Миров Фабию, тогда…

Что?

О чём он только что думал?

Серость.

Будто он под водой.

Будто не может дышать.

Так было не всегда, но мысли об этом не помогают, они не отводят пелену и не дают ощутить пальцами звук.

Честь, война, ранг, приказы, дисциплина, гордость – все эти вещи когда-то что-то значили. Но теперь они не значат ничего. Они не забыты, просто сделались незначительными по сравнению с той какофонией, что он испытал. Что за незабываемое ощущение то было – яркое, краткое, пронизывающее, словно игла! Он хочет снова её услышать.

Только бы добраться до Фабия…

Он встаёт и тащит своё приношение через пески к далёким огням крепостных стен. За ним впитывается в пыль кровь Пожирателя Миров.

Когда ветер меняется, Кхарн чует кровь. Это кровь Астартес. Он чувствует её вкус на языке. Внезапно он остро ощущает, что при нём только сакс и болт-пистолет. Ни вокс-гарнитуры, ни брони. Эту зону контролируют Пожиратели Миров, и всё же он чувствует себя как на вражеской территории. Он не видел патруля на последнем полукилометре. В плюс-минус пятидесяти метрах от того места, где он стоит, должен быть воин. А его нет. Только запах крови.

Ни часовые, ни патрульные не видели Ангрона. С тех пор, как они сюда прилетели, не прошло и ночи, чтобы примарх не стоял здесь в пыли и не смотрел в небеса. Но куда ещё он мог пойти? И что означает запах крови?

– Это Кхарн, – кричит он. – Покажись!

Никто не отвечает.

Ветер снова меняется, наполняя его ноздри металлической вонью дуговой сварки и жжёного песка. Дальше по плато находятся Механикум, они строят шахты для ракетных установок, вкапываются в землю. В чёрной чаше ночи мерцает сернисто-жёлтое свечение. Он ждёт, пока ветер не переменится и не появится запах крови. Когда тот приходит снова, он сильнее. Кхарн идёт на запах. Он чувствует, что его источник недалеко.

Это Харагрос. Сержанта Двенадцатой роты разрубили от плеча до рёбер. Голова и часть туловища отсутствуют. Кровь сочится из внутренностей в песок. В правой руке болтер. Кхарн разжимает мёртвые пальцы, забирает оружие и проверяет магазин. Перед смертью Харагрос сделал выстрел. Значит, тот, кто его убил, был достаточно крепок для того, чтобы выдержать как минимум один болтерный снаряд в упор. Кхарн видит по характеру раны, что разрез сделан силовым оружием. Это указывает на другого Астартес. Он идёт по кровавому следу, пока не становится ясно, куда он ведёт – на юг, а потом снова к Крепости.

Сейчас он должен что-то чувствовать: ярость, гнев, потребность действовать. Но он не чувствует ничего. Как бы ему ни хотелось. Только онемение. Оно всё хуже, и Кхарну всё чаще приходит в голову мысль, которая зародилась в нём после встречи с Абаддоном.

«А что, если я мёртв? Что, если я – всего лишь ходячий труп? Что, если та часть меня, которая была жива, и чувствовала, и сражалась, так и осталась висеть на таране танка, забытого на Исстване III?»

Он пытается не думать об этом. Нужно найти этого ублюдка Малогарста и сказать ему, что кто-то приполз из зоны Детей Императора и превратил одного из сынов Ангрона в кровавое месиво. Нужно сделать это до того, как обо всём узнает Ангрон и разберётся по-своему.

Малогарст идёт вдоль крепостной стены к югу. Он один, в руке – посох, символизирующий его должность, цепи с зеркальными монетами звякают на ходу о броню. С ним нет ни охраны, ни толпы лакеев. Так лучше. Еще до легиона, в короткой юности, проведенной в катакомбах Хтонии, он предпочитал бродить, думать и убивать в одиночку.

– Лорд-советник… – Воин из Двадцать Первой роты отдает Малогарсту честь, когда тот выходит из зоны Сынов Хоруса. Потолок здесь низкий, в проход выпирают плиты черного камня. С другой стороны взрывозащитной двери охраны нет. Его это не удивляет. Тут начинается зона Пожирателей Миров.

Он идёт дальше. Никого не видно. Воздух здесь какой-то другой – с ноткой металла и пыли. Он замечал похожие различия и в других зонах Крепости, как будто местность изменялась, отражая свойства тех, кто скрывался внутри. Кажется, будто слышен отдаленный звон оружия. Может, и правда слышен, а может, просто его мысли о кровавом Двенадцатом придали звукам реальность. Он давно понял, что такова уж Крепость – она играет с чувствами. Не раз он принимал за дверь то, что оказывалось иллюзией, созданной неправильными углами Крепости. Это место напоминает ему о глубоких ущельях Хтонии, где он едва не погиб многие годы назад, до того, как его забрал легион; в легендах говорилось, что там встречались жизнь и смерть, а мертвые говорили с тобой эхом твоего собственного голоса. И Крепость такая же. Другим это может внушать тревогу. Но для Малогарста в ней есть что-то знакомое – будто далёкий голос, зовущий домой.

Он проходит зону Пожирателей Миров и поднимается в Срединную Зону. Эту часть Крепости занимают смертные – полки вспомогательных войск и Имперской Армии под двойным командованием генералов Хацуа и Седет. Атмосфера снова меняется: по коридорам разносятся отрывистые приказы, топот ног, грохот ящиков с боеприпасами и оружейных разгрузок, запах человеческого пота и дыхания. Он замечает, что взрывозащитные двери, ведущие обратно в зону Пожирателей Миров, заперты и охраняются орудийными сервиторами. Те, кто живёт рядом с Пожирателями Миров, не хотят, чтобы соседи заходили, когда им вздумается.

– Вызвать генералов, повелитель? – спрашивает офицер Византийских Янычар, который стоит на посту у переходного пункта. Он высок, пересаженные мышцы придают массивность его фигуре, облаченной в белую панцирную броню оттенка кости; на шлеме око с клинком – знак его верности Магистру войны.

В ответ Малогарст качает головой. Он бросает взгляд на солдат, охраняющих взрывозащитные двери.

– Были инциденты? – спрашивает он.

Офицер секунду молчит, потом кивает.

– Мы потеряли несколько человек, – говорит он. Других объяснений Малогарсту не нужно.

«Контроль, – думает он. – Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё». Он идёт дальше; стук посоха вторит его шагам, звенят зеркальные монеты, в мозгу шелестят воспоминания о кланах, убивающих друг друга в хтонийской тьме.

«Так ли мы, Сыны Хоруса и Пожиратели Миров, отличаемся друг от друга? И те, и другие – дикари и убийцы, но контроль – вот в чём мы расходимся».

Офицер Янычаров догоняет его и передаёт цилиндр с посланием. У него высший командный уровень. Малогарст на ходу ломает печать и достаёт пластину с посланием.

«Я уверен, что нужный компонент для моего подарка найден. Он будет готов ещё до рассвета. Приходи и посмотри».

На ней шифр Фулгрима. Малогарст ломает пластину и идёт дальше.

 

===ГЛАВА ВОСЬМАЯ===
Аппий Кальпурний находится в комнате, полной яркого света и острых углов. Серость пропала. Он всё видит, всё чувствует: разноцветные жидкости, что струятся по трубкам, царапины на свисающей с потолка установке хирургеона, парящий в воздухе кровавый туман. Всё. Ощущения захлёстывают его чувства, перегружают нервы. Больно. О, как же это больно! И чудесно!

– Ах…

Кто-то появляется в поле зрения Кальпурния. Это старший апотекарий Фабий – с непокрытой головой, желтовато-белые волосы зализаны назад, открывая лисьи черты, чёрные глаза пристально смотрят на него. Кальпурний замечает, что по лицу Фабия дорожкой разбрызгалась кровь: она начинается в двух миллиметрах от края челюсти и кончается на восемь миллиметров ниже правого глаза. Каждая капелька – крохотный влажный рубин. Он мог бы часами любоваться на этот узор. Фабий проводит рукой по щеке, и кровь размазывается. Кальпурний пытается застонать от разочарования. Не выходит. Его внимание вот-вот переключится на что-то другое – возможно, на перчатки Фабия. Это не керамитовые перчатки воина, а мягкая псевдоплоть молочного цвета. На пальцах и в складках красные пятна. Это…

– Это уж слишком, – говорит Фабий, качая головой. Он снова заходит за спину Кальпурния. – С такой сенсорной перегрузкой ты просто не сможешь нормально функционировать. Допускаю, что тебе больше всего на свете хочется пускать слюни, глядя в бесконечность, но дело в том, что у тебя есть задача, и её нужно выполнить.

Кальпурний чувствует, что по его ощущениям проходит рябь, словно свет, цвета и звуки – это эластичная ткань, по которой кто-то провел пальцем. Потом всё становится удручающе стабильным. Прямо над собой и чуть левее он замечает зеркало. Оно расположено так, чтобы ловить отражение в другом зеркале, которое висит позади Кальпурния. В нём он видит, что делает Фабий. Видит собственный затылок. Точнее, место, где раньше был затылок. Передняя часть головы удерживается болтами в металлическом зажиме. Кожа с черепа оттянута и заколота сбоку. Задняя часть черепа лежит на серебряном подносе, словно фарфоровая чашечка. В зеркале отражается его обнаженный мозг. На серой поверхности видны раны – бритвенно-тонкие порезы и ожоги от лазерного скальпеля. Мозг утыкан серебристыми иглами. Паутинные провода ведут от них к невидимым механизмам. Фабий поднимает глаза от своей работы и улыбается ему.

– Так-то лучше, – говорит он. – Нам же нужна хоть какая-то ясность сознания, правильно?

Кальпурний не отвечает. Ему хочется вернуться в то гиперсенситивное состояние, в котором он был до этого. К яркому, насыщенному, бесконечному потоку ощущений… С самого откровения от ничего не желал более. С тех пор всё стало как будто бы серым, ни одно из ощущений даже близко не стоило внимания. Он хочет чувствовать снова, хочет упиваться шумом и красками жизни, хочет, чтобы они никогда не угасали. Вот почему он сюда пришёл. Вот почему он убил Пожирателя Миров и протащил кусок его трупа через пустыню – то была плата Фабию, чтобы апотекарий вернул ему способность ощущать. Чтобы он снова мог что-то чувствовать. Вот что ему обещали. Но апотекарий лишь дал ему прикоснуться к божественному, а потом отнял кубок от его губ.

«У нас был договор», – пытается он сказать, но рот почему-то не открывается.

Фабий прекращает поправлять то, что он поправлял, и нажимает пальцем на одну из игл, торчащих из мозга Кальпурния.

Боль. Великолепная, тошнотворная боль, ослепительная, как звезда.

Потом она исчезает.

– Ты пришёл сюда за исцелением, — говорит Фабий, — и именно его я тебе и обеспечу. Не из-за той кучи потрохов из Двенадцатого легиона, что ты притащил. Кстати, серьёзная травма туловища и волочение останков по пыльному плато не лучшим образом сказываются на сохранности геносемени или имплантатов для усиления агрессии, о которых я просил. Лучше бы ты принёс мне образец живым.

Фабий вздыхает и проводит рукой в перчатке по голове. Пальцы оставляют кровавые следы на желтовато-белых волосах.

– Тебе повезло. Лорд Фулгрим хочет, чтобы я сделал ему подарок для магистра войны, и этим подарком будешь ты. По крайней мере, таково моё намерение. К сожалению, потребности примарха и твои желания не в точности совпадают. Другими словами, в реальности произойдет не совсем то, чего ты желаешь. – Он фыркает. – Но разве с искусством не всегда так?

«Нет!» – мысленно кричит Кальпурний, но даже гнев как пыль на языке.

Фабий берёт металлическое блюдо. На нём лежит что-то острое, блестящее, похожее на жука из лезвий и хрома. Фабий подхватывает этот предмет двумя пальцами. Он улыбается, между зубами виднеется розовый кончик языка. Он вставляет устройство в мозг Кальпурния. Это не больно. Ничего не меняется.

– Ну вот, – говорит Фабий. Он смотрит на дисплей с жизненными показателями. – Ты ещё жив. Значит, первый этап процедуры прошёл успешно. Многие из моих предыдущих подопытных на этой стадии потерпели неудачу. То, что ты… эээ… перенёс её – это уже успех. У меня не так много времени для того, чтобы подготовить подарок лорда Фулгрима, а другого подходящего подопытного найти было бы непросто. – Он поворачивает регулятор на дисплее и улыбается тому, что видит. – Неважно, я уверен, что у тебя всё получится. С этого момента твой уровень умственных способностей будет выше, чем прежде. Ты сможешь рассуждать, а разве это не единственное, что отличает человека от животного? Однако ты по-прежнему будешь испытывать острую жажду сенсорных ощущений. С этим я ничего поделать не могу, но в твоем положении будут свои преимущества. Как только стимуляция достигнет определённого порога, ты обнаружишь, что ощущения одновременно усиливаются и изменяются. Со временем, думаю, ты это оценишь.

Кальпурний хочет двигаться. Кричать. Голос Фабия, ощущение удерживающих его зажимов и болтов – этого мало. Он жаждет. Он хочет утонуть в ощущениях.

– Ты поймёшь, что отличаешься от своих товарищей, – продолжает Фабий. Он смотрит куда-то в сторону, куда – Кальпурний не видит. Он жаждет ощутить горло апотекария в своих руках, сжать его, почувствовать хруст кости. Ему обещали не это. Ему обещали…

– Не сомневаюсь, что ты захочешь увидеть следующий этап своего возвышения, – говорит Фабий и нажимает кнопку. Зеркало сдвигается. Одно мгновение Аппию Кальпурнию виден только пол медицинского блока. Затем из зеркала на него глядит собственное лицо. Он понимает, почему не может закричать. Никакой зажим не удерживает его челюсть. У него просто нет челюсти. И рта нет. Только гладкая, туго натянутая кожа под носовыми отверстиями.

– Не волнуйся, – говорит Фабий.

Зеркало поворачивается, и теперь Кальпурний видит всё, что находится позади него – машины, перекачивающие жидкость по трубкам, странные волны, бегущие по пикт-экранам. И высокую, слишком высокую фигуру в графитово-черной мантии, которая смотрит на него тремя красными стеклянными глазами. С ней другие фигуры. Он не может понять, стоят они или парят в воздухе. Каждая держит по сегменту машины. Металл утыкан трансляционными шипами, как морской ёж – иглами.

– Подопытный готов, посол, – говорит Фабий Соте-Нуль. – Прошу, выполняйте вашу часть работы.

Во время того, что происходит дальше, Аппий Кальпурний не может кричать. Он может только смотреть.

Закончив, они оставляют его одного. В апотекарионе повисает глухая тишина, нарушаемая лишь тихим «шшш-бум» работающего кровяного насоса. Свет мигает в такт звуку.

Включился-выключился… Включился-выключился…

Кальпурний почти не замечает ни звука, ни света. Их ритм однообразен, а значит, не стоит его внимания. Он прислушивается только к шипению вокс-сети, потому что оно редко повторяется. Теперь он слышит все вокс-сигналы в Крепости и за её пределами. Это благодаря машинам, которые поместили в его мозг.

Он ждёт.

Нет никакого смысла двигаться или вообще что-то делать. Он сидит, как просидел уже один час, сорок четыре минуты и десять секунд. Течение времени легко отследить. Один из красных люмен-шаров мигает каждые 1,1 секунды. Он запомнил каждую заклепку, каждый угол, каждую деталь помещения. Он мог бы нарисовать по памяти каждый хим-цилиндр, каждый лабораторный штатив вплоть до малейших царапин и трещин в металле. Мог бы в подробностях записать каждую услышанную трансляцию. Приказы от командиров Сынов Хоруса, сообщения о готовности от резервов Гвардии Смерти, скороговорка кода от автоматических систем Механикум – всё это лишь песок, сыплющийся сквозь сито его разума.

Открывается дверь. Поршни издают очередное «бум-шшш». Керамит и резина скребут по камню – приближаются шаги. В поле зрения появляется Фабий. Он ставит на пол металлический контейнер. Кожух контейнера покрыт изморозью. Внутри что-то плещется, будто он наполнен жидкостью. Фабий смотрит на Кальпурния. Глаза у него черные. Мигающий люмен бросает на его лицо то красный отсвет, то тень.

– Вижу, ты хорошо адаптируешься. – Фабий двигает головой из стороны в сторону, словно змея, останавливаясь, чтобы проверить швы и заново пересаженные ткани. – Хорошо… Займёмся твоим дальнейшим возвышением.

«Что ты со мной сделал?» – хочет спросить Кальпурний, но у него больше нет ни рта, ни языка. Он дышит через трубки, которые идут от его торса к округлому шлему, заменившему череп. С каждым выдохом вся эта система негромко ухает и ахает.

– Я вознёс тебя выше, чем ты мог надеяться, Аппий, — говорит Фабий, словно услышав безмолвный вопрос Кальпурния. — Я спас тебя. Я тебя возвысил. Тут были бы уместны несколько слов благодарности, но боюсь, что тебе это не под силу.

Апотекарий отворачивается и наклоняется к контейнеру. По полу вокруг него расползся иней. Фабий поднимает крышку.

– Послушай…

Послушать? Кальпурний больше ничем и не занимается. С тех пор, как Сота-Нуль и Фабий закончили свои манипуляции, он только и делает, что слушает – болтовню по вокс-каналам, голоса, бег секунд. Слушает, не в силах остановиться. Слушает, не в силах вычленить смысл из услышанного. Слушает, хотя ему хочется кричать.

– Я должен объяснить тебе, кто ты и каковы наши отношения, — говорит Фабий. Он просовывает руку в перчатке в контейнер и берёт что-то, чего Кальпурний не видит. – Ты пришёл ко мне с рядом проблем, как физических, так и психологических и, возможно, духовных. Ты жаждал предельной гиперстимуляции чувств, страдая при этом от снижения способности к чувственному восприятию. Эти расстройства могли убить тебя или довести до состояния хуже смерти. Я тебя вылечил.

Фабий улыбается.

– Сейчас ты воспринимаешь мир с такой ясностью и достоверностью, о каких раньше мог только мечтать. Для обычного воина такой избыток чувственной информации малополезен, но, как я уже сказал, теперь ты – нечто большее, чем обычный воин. Думаю, ты уже заметил, что впитываешь каждый звук и каждое впечатление как старыми, так и новыми органами чувств. Так и должно быть, но это только половина твоего потенциала.

Апотекарий достаёт из контейнера какой-то предмет. У предмета есть шея, и рот, и широкое тело. Его пронизывают витые золотые и серебряные трубки. Рядом с рукоятками красуются костяные клавиши. Над отверстиями между костяными колками натянуты влажные, красные струны. С предмета свисают кабели. С него капает розовая жидкость, словно его только что вытащили из окровавленной утробы.

Фабий переворачивает инструмент. От этого движения вибрирует одна из струн. Апотекарий морщится и поднимает руку к затылку. Там свежие хирургические шрамы.

Кальпурний не замечает ни шрамов, ни реакции Фабия. Всё обострённое внимание легионера сосредоточено на инструменте с того самого момента, как его извлекли из контейнера. Он всё еще слышит ноту, которую издала струна. Этот звук не пробуждает в нём никаких чувств. Он не насыщает голодную пустоту внутри. Но он обещает это сделать. Обещает тем самым единственным звуком.

– Удивительная это вещь, хотя бы из-за того, как она действует на нейробиологию и владельца, и жертв, – говорит Фабий, переворачивая инструмент. – У меня есть рабочая гипотеза, что твоя проблема возникла из-за воздействия подобных устройств и их гармоник. Несомненно, именно этот инструмент был причиной деградации его предыдущего обладателя. – В костяные клавиши вросли кончики пальцев. Остальную часть руки кто-то отрезал. – Слияние оказалось для него смертельным, – говорит Фабий, переводя взгляд с инструмента на Кальпурния. – Но с тобой всё будет иначе. Тебе это устройство не повредит. Я об этом позаботился.

Он подходит к Кальпурнию, и его шаги заставляют вибрировать другую струну. Пальцы Кальпурния напрягаются. Что-то шевелится среди кабелей и трубок.

– Возьми, – говорит Фабий. Кальпурний протягивает руки и берет инструмент. Он хочет ударить по струнам и клавишам, чтобы раструбы-рты взвыли. Он хочет этого. Он должен это сделать!

Но не делает. Не может. Будто бы дыра появилась в основании его мозга, и все ощущения утекают в неё, не успев нахлынуть.

Как это жестоко!

Он держит инструмент и ждёт.

– Хорошо, – говорит Фабий. Он указывает на голову Кальпурния, с пальцев летят капли амниотической жидкости. – Вдобавок к твоим мультиспектральным сенсорным аугметациям Механикум и я снабдили тебя ингибитором импульсов. Импульсы сформируются только в том случае, если я им позволю. Проще говоря, Аппий, ты будешь действовать только с моего разрешения.

Кальпурний хочет убить его. Содрать кожу с его черепа. Заставить его кричать. Он не делает этого – не может. И мысль, и чувство исчезают так же быстро, как появляются. Он сидит. Он ждет. И внутренне рычит.

– Ты думаешь о том, чтобы меня убить, – говорит Фабий. – Хочу тебе сообщить, что твой сенсорный ингибитор связан с датчиками жизненных показателей у меня в черепе и в груди. Если я умру, вместе со мной исчезнет вероятность того, что ты когда-либо снова что-нибудь почувствуешь. Жажда ощущений, конечно, останется. Просто у тебя не будет надежды ее утолить.

Апотекарий начинает подключать кабели, свисающие с инструмента, к голове Кальпурния. В сознании легионера открываются новые горизонты ощущений. Он может почувствовать на вкус звук жидкости, капающей с инструмента на пол. Может услышать цвет темных стен. Каждая текстура – это цвет, а цвета – это шум. Он может раскрасить мир, заставить его вопить бесконечными оттенками. Он очень, очень хочет это сделать. Один аккорд, и пустота внутри утонет в какофонии.

Фабий отступает на шаг, глаза у него блестят, выражение лица удовлетворенное.

– Недолго осталось. Скоро ты закричишь.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТАЯ===
Малогарст поднимается на вершину башни над Срединной зоной. Пустотный щит в этом месте плотный, поэтому звёзды кажутся размазанными по ночному небу, как маслянистые искры. Он проходит мимо бомбард и турболазеров, упрятанных в свои бронированные укрытия. Повсюду солдаты: они смотрят с огневых платформ, спешат по мостикам, тащат заряды для лазпушек к огневым нишам. Он замечает форму семи разных полков. В Срединной зоне размещены закалённые в боях ветераны, первые, кто поклялся в верности Хорусу и ради него запятнал руки кровью. Они заслужили своё место в боевых порядках.

Раздаётся громкое «За императора Хоруса!», и они преклоняют колени, когда Малогарст проходит мимо. Он видит у солдат знаки новых воинских братств: пули, превращенные в зазубренные диски и украшенные эмблемами воронов, осколки костей на волосяных шнурках, железные змеи, обвивающие предплечья. Это тень перемен, происходящих в легионах магистра войны – смертные подражают своим повелителям. Он видит спираль, нарисованную на доспехах или выжженную на голой коже. Он вспоминает Тороса и давинитов в их зловонных пещерах, как они напевают там своим животным фетишам и вырезают спирали на коже астропатов. Между давинитами и войсками Имперской армии не было никаких контактов, Малогарст об этом позаботился. И все же вот она, спираль, смотрит на него с щек коленопреклоненных солдат. Словно она пробралась из темных подземелий в мысли этих людей. Словно она заразила воздух и тьму, словно пульсировала во снах, подстерегая за самой гранью видимости. Ему это не нравится. Это означает нечто, неподвластное его контролю.

Контроль… Снова он задаёт тот же вопрос, и снова сомневается. Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё. И никогда не будет.

Он спускается с укреплений Срединной зоны. Солдаты-люди уступают место сервиторам, оснащённым бронепластинами и орудийными установками. Воздух гудит от статики и электро-тока. Он в зоне Мортиса. Эти пещеры проходят под всей Крепостью и соединяются с чревом потухшего вулкана, на котором она стоит. Их своды достигают сотен метров в высоту. В гулкую тьму отбрасывают белый свет лучи прожекторов и искры от сварочных горелок. Стены блестят от влаги.

Малогарст останавливается на мостике, подвешенном под потолком пещеры. Внизу в темноте рядами стоят фигуры. На мгновение из-за огромного пространства и странных углов стен они кажутся ему маленькими – сгорбленные, уродливые статуи, окутанные паутиной строительных лесов. Затем рядом с фигурами появляются более мелкие силуэты, которые выдают их истинный масштаб. Это титаны. Орудия торчат из их спин, свешиваются с плеч. Вдоль позвоночников идут генераторы пустотных щитов. Самый маленький титан-разведчик в пять раз выше человека. Они неподвижны, орудия остыли, реакторы находятся в цикле седации. И всё же воздух вокруг них наполнен яростью.

На его глазах искры от сварочного аппарата порождают недолговечную звезду под подбородком «Владыки войны». В резком свете видны красный, белый и чернильно-синий цвета его герба.

– Лорд Малогарст. – Из темноты на другом конце моста доносится голос. Он больше походит на шипение, порой заглушаемое всплесками помех.

– Они готовы выступить? – спрашивает Малогарст, не оборачиваясь.

– А разве похоже, что не готовы?

Малогарст чувствует, что говорящий остановился рядом с ним. Пальцы его вздрагивают: он подавляет инстинктивное желание сжать кулаки.

Легио Мортис – сила, способная разрушать миры. Они верны делу мятежа и нужны магистру войны для этой и всех будущих битв. А это значит, что Малогарст пока не может сбросить принцепса-геральда Арукена с моста и слушать его крики, пока тот падает.

– Тайны машины не входят в мою компетенцию, – осторожно отвечает он.

Слышится треск статического электричества – симуляция смеха или фырканья.

– Они готовы, – говорит Арукен. – Обряды, которые вы видите, проводят, чтобы успокоить их дух в ожидании.

– Хорошо, – говорит Малогарст. Он выпрямляется и устремляет взгляд на другой конец мостика, готовый двинуться дальше.

– Но если им и дальше не позволять выступить, спокойными они не останутся. Их придётся снова погрузить в глубокий сон, охладить реакторы, освободить трубопроводы от плазмы и зарядов.

– Почему? – спрашивает Малогарст.

– Потому что иначе они прямо здесь разорвут друг друга на части.

Теперь Малогарст смотрит на Арукена. Этот человек совершил великий подвиг в составе экипажа «Dies Irae» на Исстване III. Подвиг, который принёс ему не только командование боевым титаном, но и роль глашатая Легио Мортис. Он – связующее звено, через которое Легио взаимодействует с остальными силами магистра войны. Он – его голос. И, как и всё остальное, он изменился.

Малогарст помнит каждое виденное раньше лицо, каждый слышанный голос, каждого человека, которого он встречал. Он уже встречал Арукена, когда экипажи машин Мортиса представлялись магистру войны после его возвышения. Но то был другой Арукен, не тот, кто стоит сейчас перед ним на мостике. Истощённые конечности свисают с металлического каркаса. Тело и голова усеяны интерфейсными разъемами. По трубкам в хрустальные сосуды переливается жёлтая жидкость. Там, где раньше было лицо, теперь сухой, деформированный череп без кожи. Решетка динамика расположена между зубами Арукена, будто он ее кусает. От глазниц тянутся кабели к двум парящим серво-черепам. Но не от этого Малогарсту хочется всадить в принцепса пулю. Нет, это что-то другое, какой-то зуд за глазами и под кожей… такое ощущение, будто его щекочут усики и лапки насекомого.

– Нельзя разбудить зверя и держать его в цепях, советник, – говорит Арукен с ещё одним трескучим смешком. – Поскорее дайте нашим косам скосить урожай, или мы не выступим.

Малогарст испускает медленный вздох.

– Магистр войны просит вас сделать всё возможное, чтобы продлить это время.

Останки Арукена дёргаются на поддерживающем каркасе.

– Мы и без того делаем всё возможное. Но знайте, что вы этому причиной. Вы посеяли ветер… – Арукен отворачивается, прежде чем Малогарст успевает ответить, и уплывает с мостика. – Вы обещали жнецам, что они получат свою долю. Теперь пора исполнить обещание.

Малогарст снова смотрит на титанов, которые стоят так неподвижно, что сама эта неподвижность словно ревёт.

Малогарст приходит к южному краю зоны Мортис. Там, приветственно улыбаясь, его поджидает Фулгрим. Он один. Малогарст размышляет над этим на ходу. Мысли не приносят ему утешения.

– Тебя что-то беспокоит, Мал? – спрашивает Фулгрим.

Зона Третьего легиона тиха, но не безмолвна. Издали доносятся звуки. Даже в пустых коридорах слышатся крики, которые усиливаются, а потом резко обрываются. Мимолётный шелест переходит в в грохот сервотележек, перевозящих боеприпасы. Шепот в вокс-динамиках рассыпается смехом.

– Нет, повелитель, – отвечает Малогарст. И чувствует, как спины под доспехами, прямо над зажившей раной, что искалечила его тело, касаются чьи-то пальцы. Иногда такое случается – просто призрачные ощущения, вызванные повреждением нервов, – но на этот раз пальцы, ласкающие его шрамы, кажутся реальными, мягкими и теплыми. – Ноет старая рана, – говорит он.

– Ах, да, – понимающе кивает Фулгрим. Его лицо выглядит одновременно полным жизни и мертвенным. Новые драгоценности сверкают на его доспехах, усыпают щеки, словно застывшие слезы. Волосы ниспадают идеальной волной цвета слоновой кости. Но край алого плаща примарха потрепан, а на доспехах видны пятна, крошечные капельки – возможно, засохшей крови. – Знаешь, тебе нужно обратиться к Фабию. Этот мой сын весьма примечателен. Он прямо-таки творит чудеса!

– Со мной всё в порядке, повелитель, – говорит Малогарст.

– Разумеется, Мал. Разумеется. Ты – сама преданность долгу, всегда надёжен, никогда не жалуешься, хотя на тебе лежит такое бремя ответственности! Моему брату очень с тобой повезло.

– Вы мне льстите, повелитель.

– Всего лишь говорю правду. – Фулгрим единственный из всех примархов зовёт его Малом. Для остальных он – Малогарст, советник, посланник. Это предполагает близость, от которой Малогарст не может отказаться, но здесь и сейчас она так же нежеланна ему, как и призрачные пальцы, скользящие по спине. Малогарст идёт дальше, уродливая тень рядом с прекрасным примархом.

– Мы ещё не видели ни одного из ваших воинов, повелитель, – замечает он. – Где же они?

– Так вот что тебя беспокоит? – усмехается Фулгрим. – Полно, Мал, ты ведь не на парад пришёл! Но если хочешь, скажи лишь слово, и перед тобой выстроится половина батальона.

– Поступают сообщения о том, что в зоне Третьего легиона падает дисциплина. Другим легионам пришлось усилить позиции, оставшиеся без охраны. Механикум и вспомогательные войска легионов вынуждены были взять на себя большую часть работ по достройке укреплений.

На этом он останавливается и не добавляет подробностей о недостроенных редутах и оставленном валяться в пыли снаряжении, о воинах, бродящих по плато или часами разглядывающих стены ксеносской крепости. Есть и другие сообщения о том, чем занимается благородный Третий. Малогарста эти истории волнуют не так сильно, какими бы мерзкими они ни были.

– Чего ты добиваешься, Мал? – От слов и улыбки Фулгрима веет угрозой. Другой бы на этом остановился, но Малогарст – голос магистра войны.

– Я ничего не добиваюсь, повелитель. Я лишь хочу уверить магистра войны, что Третий легион будет боеспособен.

Фулгрим внезапно заступает дорогу и с высоты своего роста смотрит ему в лицо.

– Хоть раз я или мой легион подводили его? – рычит он. Его темные глаза пылают. Черты красивого лица внезапно становятся острыми и жестокими, как лезвие падающего меча.

Малогарст не отступает и не отводит глаз. Он опирается на свой посох.

– Ещё ни разу, – говорит он.

Маска ярости Фулгрима на мгновение застывает, а затем растворяется в безмятежности. Он отходит, улыбаясь.

– Прости меня. – Его голос мягок, но в шелковых словах теперь чувствуется нотка обиды. – Беспокоиться – это, несомненно, твой прямой долг, но другой на моём месте мог бы посчитать это оскорблением. Особенно если вспомнить о ''некоторых'', кто упорно ставит палки в колёса наших начинаний.

Малогарст не выказывает чувств.

– Не больше, чем мы ожидали.

– Ха! По-моему, нам следует ожидать гораздо большего. Что это будет за новая эра, если мы не научимся сдерживать наши низменные инстинкты? Всем им нужно больше стараться. Ты, возможно, не хочешь говорить плохо о моих братьях и союзниках, но, по правде говоря, они не годятся для того будущего Империума, что замыслил мой брат. Они слишком грубы, слишком примитивны, слишком несовершенны. Без них не обойтись, если надо устроить бойню, но едва ли они отдают себе отчёт, в каком хрупком равновесии сейчас всё находится.

Малогарст не отвечает. Фулгрим бросает на него взгляд и разражается смехом. Кристально-чистый звук отскакивает от каменных стен.

– Не волнуйся, Мал. Я не буду искушать тебя принять одну из сторон в этих утомительных склоках. Я хочу помочь тебе и нашему делу, вот и всё.

– Магистр войны признателен вам и высоко ценит всё, что вы делаете, – говорит Малогарст.

– Я знаю, – улыбается Фулгрим. – А ещё я знаю, что он видит всё происходящее здесь. И понимает, кто – истинная угроза всему, а кто трудится во имя высшего идеала.

– Именно так, повелитель.

Фулгрим кивает всё с той же улыбкой – белые зубы, блестящие глаза.

– Ангрон по-прежнему воет на пыль и звёзды, а его псы рычат на цепях. Будем надеяться, что они не сорвутся с поводка.

Малогарст отвечает не сразу. Этот разговор опасен, он чувствует это каждой клеточкой своего тела.

– Лорд Ангрон…

– Не послушает Кхарна. – Фулгрим качает головой, колышутся светлые волосы. – Даже если бы Кхарн не был полудохлым псом, ждущим, пока кто-нибудь не пристрелит его из жалости. Нет, Ангрон попытается разрушить эту восхитительную мизансцену, что мы создали. Он мечтает о благородном кровопролитии – как будто такое вообще возможно!

Малогарст некоторое время молчит, пытаясь подобрать слова.

– Были приняты определенные меры.

– Ну разумеется. Я прекрасно знаю, что вы ограничили доступ к трансорбитальному воксу и астропатической коммуникации для всех, кроме немногих избранных. – Он мельком улыбается, обнажая белоснежные зубы. – Так приятно, что мне и моему легиону доверили охранять важный вокс-узел... это действительно большая честь. Дело, которым мы сейчас занимаемся, тоже послужит мерой предосторожности, конечно, но не решит проблему в корне. Мой двенадцатый брат – сломленный человек, Красный Ангел, который никогда не найдет себе места в раю. Построй вокруг него стену, и он ее разрушит или погибнет. Или просто начнёт жечь и крушить все вокруг, пока не останется одна только стена...

– Вы так говорите, будто у этой проблемы нет решения.

– О, но решение есть, Мал. Просто моему брату не хочется его принимать.

– А вам хочется, повелитель?

Фулгрим смотрит на Малогарста. Тени от люмен-шаров подчеркивают совершенные черты его лица. Он улыбается яркой, лукавой улыбкой.

– Чего мне хочется или не хочется, не имеет значения. Важно только то, что решит магистр войны. – Он оглядывается на ведущий вперед коридор. – Вот поэтому я тебя и предупреждаю, Мал. В конце концов, ты ведь самый верный слуга моего брата, его голос, его тень. Он не может быть везде. Ему приходится разбираться с нашими братьями, а это уже само по себе испытание и бремя. Эту проблему решать тебе, и я уверен, что ты справишься. Но... если Ангрон снова поднимет на меня руку или будет угрожать тому, что я создал... Если это случится, я его убью. – Улыбка Фулгрима становится шире. – Его самого и его псов.

– Магистр войны будет…

– Он поймёт, Мал, и потом, до этого не дойдет. Ты ведь будешь крепко держать поводок, правда?

Впереди виднеется дверной проем. Он обозначен символами биологической опасности.

– А, вот мы и пришли!

Когда они подходят, дверь с шипением открывается. Изнутри выплывает холодный туман. Малогарст чувствует запах химикатов, крови и обожженной плоти. Перед ними появляется незнакомец. Он носит цвета и знаки отличия лейтенанта-командующего Третьего легиона, но с белым табардом апотекария. На табарде и доспехах видны свежие пятна крови. У него яркие чёрные глаза на тонком как клинок лице. Он преклоняет колено, когда Фулгрим приближается.

– Мой господин и покровитель, – произносит он.

– Встань, Фабий, – говорит Фулгрим. – Мы пришли посмотреть на твое последнее творение.

– Он функционирует? – спрашивает Малогарст. Он не отрывает взгляда от легионера, сидящего в центре помещения. Броня воина окрашена в темно-пурпурный цвет Третьего легиона. Серебряные трубки и полированные пластины закрывают отверстие в левой части торса. Малогарст видит, как в трубках булькает жидкость. Легионер держит в руках некое устройство, состоящее, кажется, из одних трубок, воздухозаборников и вытяжных отверстий. Малогарсту не хочется называть эту вещь оружием. Кое-какие части у неё влажные, блестящие и розовые. На неё неприятно смотреть, и находиться рядом тоже не очень приятно. Но больше всего не по себе ему от того, что находится у легионера выше шеи. На шлеме вздуваются складки чёрного углеродного волокна и хрома, торчат короткие антенны. Некоторые на вид острые, как бритва. По выпуклому металлу шлема без всякой симметрии или порядка рассыпаны отверстия и ямки. Всё лицо, кроме глаз, закрывает серебряная пластина. Глаза виднеются за стеклянными полусферами, безвекие и расфокусированные, с такими расширенными зрачками, что не различить ни радужек, ни белков.

– Уровень функциональности оценивается как начальный, – отвечает Сота-Нуль. Эмиссар Механикума появилась сразу же, как только они вошли в покои Фабия, словно откликнулась на сигнал, который никто не посылал. Она высока – настолько, что три красные линзы её глаз находятся на одном уровне со взглядом Малогарста. Сота-Нуль – недавно прибывший представитель Кельбора Хала, генерал-фабрикатора. Она и её господин жизненно важны для дела магистра войны, возможно, важнее даже, чем некоторые легионы и примархи. Механикум – это империя внутри Империума. Он контролирует и создаёт каждую военную машину, каждый компонент в каждой отрасли. Без него невозможно достигнуть победы. – Полная эффективность будет очевидна только в момент боевого соприкосновения или использования.

– Он, кажется, без сознания, – говорит Малогарст.

– Аппий Кальпурний сейчас занят, – поясняет Фабий. – Но я могу заверить вас и магистра войны, что он бодрствует, в сознании и готов к своему… дебюту.

Малогарст смотрит на главного апотекария. Ему не нравится этот человек: в его взгляде есть что-то змеиное, а в движениях рук – что-то паучье.

– И он один сможет расстроить всю вокс-связь атакующих? – спрашивает Малогарст.

– Вокс, астротелепатическая связь, координация войск, боевой дух – всё это деградирует и станет менее эффективным в бою, – отвечает Сота-Нуль. – Это первоочередная функция. Помимо неё, есть и тактические применения.

– Как я обещал моему брату, магистру войны, так и будет, – уверяет Фулгрим. – Надеюсь, ты от имени магистра войны оценишь мой новейший дар – одновременно и воина, и оружие. – Фулгрим придвигается ближе к неподвижному Кальпурнию. – Разве я не вверяю ему не только лояльность, но и самую плоть моих сыновей? – Он гладит Кальпурния по плечу, и тот покачивается, несмотря на всю легкость прикосновения. – Разве я не предугадываю нужд моего магистра войны и не удовлетворяю их?

– Магистр войны благодарен вам, лорд Фулгрим, – осторожно отвечает Малогарст.

– Конечно, благодарен, – соглашается Фулгрим, улыбаясь. – Не забывай об этом, как и о том, о чём мы говорили раньше, Мал. Не все годятся для будущего, которое мы строим. – Потом он отворачивается, лишая Малогарста своей улыбки и взгляда, и уходит. – Посол, – бросает он, проходя мимо Соты-Нуль. – Великолепная работа, – говорит он Фабию. Апотекарий кланяется.

Малогарст долго смотрит на неподвижную фигуру Аппия Кальпурния, прежде чем уйти.

В одиночестве он идёт к южной границе зоны Третьего легиона, пытаясь избавиться от ощущения, будто кто-то напевает ему на ухо. Это ощущение пропадает только когда он добирается до позиций Гвардии Смерти. Выходя из взрывозащитного люка в траншею, он принюхивается. В воздухе чувствуется какой-то привкус – сухой, напоминающий о хим-отходах и пыли. Стоящий на посту Гвардеец Смерти отдаёт честь, а затем проверяет, хорошо ли закрыт люк. Сейчас Малогарст находится в южной части Крепости и её обширных укреплений. Из всех зон здесь меньше всего надземных сооружений. Механикум прорыл под этой зоной туннели, а Гвардия Смерти выкопала на поверхности траншеи. Укрепления наверху соединяются с нижними туннелями шлюзовыми камерами. Шансы на то, что нападающие просто обрушат на них вирусную бомбардировку, невелики, но маловероятное не равно невозможному. Именно сюда они отступят как в случае вирусной атаки, так и во время неизбежного обстрела перед наземным штурмом. Мортарион может укрыть весь свой Легион и вспомогательные силы под землей, а затем в считанные минуты вывести их на поверхность.

Малогарст идёт вдоль траншеи. Гвардейцы Смерти преклоняют колени и прижимают к груди кулаки, когда он проходит мимо.

– За императора Хоруса! – выкрикивают они. Новая фраза, всё ещё непривычная уху. Малогарст проходит мимо. Глубина траншеи – три метра. Через каждые пять шагов из стен выступают контрфорсы. Они нужны для того, чтобы враг не мог простреливать траншею по всей длине. Резня будет локализована, ограничена. И всё же без резни не обойтись, и жертвой её падут не только идущие за ними враги. Как бы не ярился Ангрон из-за предательства, воины и солдаты, верные магистру войны, тоже погибнут. Убиты будут десятки тысяч – невысока цена за возможность устранить из войны три легиона. Малогарст не испытывает по этому поводу угрызений совести, как и из-за воинов, обращённых в пепел на Исстване III. Иногда цену просто нужно заплатить.

– За императора Хоруса, – говорит смертный офицер, когда Малогарст поднимается по ступеням на орудийную позицию. Тот бросает на офицера короткий взгляд. 16-й Хадашьянский, чёрная кольчуга надета поверх потрёпанных бронепластин и вулканизированного резинового комбинезона. На левую наплечную пластину по трафарету нанесен свежий знак Ока Гора. Малогарст уверен, что офицер погибнет до окончания этой операции. Потери среди всех вспомогательных подразделений будут очень высокими. Пока цела большая часть легиона, так тому и быть. Они ведут войну не ради сохранения жизней смертных. Смертные и так выживут. Эта война – за выживание легионов.

Он подходит к наблюдательному окошку. Перед ним до горизонта простирается серая пыль, освещенная звездным светом. Вдали виднеются клубки колючей проволоки и зубчатые очертания противотанковых заграждений. Он осмотрел всю Ургалльскую низину, от самых северных укреплений до этих южных траншей. Все осталось по-прежнему. Пустошь ожидает сражения.

– Как видишь, всё выполнено, – произносит кто-то за спиной.

Он напрягается. Адреналин выплескивается в кровь прежде чем он успевает подавить тревогу. Во рту пересыхает. Он осторожно поворачивается, понимая, что не сможет скрыть свою реакцию. В тени на краю огневой позиции стоит Мортарион. Между потрепанным краем капюшона и натянутым на лицо дыхательным аппаратом виднеются только глаза и полоска бледной, как у мертвеца, плоти. В трубках дыхательного аппарата примарха что-то булькает. Этот звук напоминает Малогарсту смешок.

– Инженерные работы на южной оконечности еще не завершены, – говорит Малогарст. Этот ответ должен дать ему время на размышление. Он не ожидал встретить здесь Мортариона, но эта встреча не может быть случайной. Примарх сам разыскал Малогарста. Значит, у него есть на это какая-то причина, какая-то цель. А это, в свою очередь, значит, что Малогарст в опасности. Мортарион – не безумный убийца, как Ангрон, и не столь непостоянен, как Фулгрим, и от этого опасность становится только серьезнее. Мортарион обладает такими терпением, самоконтролем и волей, что скорее разрушит весь мир, чем сдастся.

– Только в том случае, если на нас нападут в течение следующих двадцати часов, – говорит Мортарион. – Если нападут позже, то к этому времени все работы будут завершены. – Он не отрываясь смотрит на Малогарста. В трубках дыхательного аппарата клокочет газ. – Вы перегибаете палку с использованием давинитов и их сил.

Вот оно. Вот зачем он искал Малогарста. Он этого не скрывает. Не темнит, не ревёт в ярости. Он излагает суть дела с прямотой выстрела.

– С ними мы можем обойти ограничения астропатической связи.

– А ещё изменить состояние варпа вместе с Лоргаром и его кликой колдунов. Чтобы помочь проходу кораблей и передаче сообщений, которые дают нам преимущество.

– Всё это необходимо. Мы боремся с Империумом, бо̒льшая часть которого остаётся верной Императору. Даже если учитывать наших тайных союзников – а ведь не все они одинаково надежны, – нас превосходят числом. Давиниты дают нам возможность уравновесить чаши весов.

– И как же вы планируете использовать их силы?

Вот он, момент истины, думает Малогарст.

– Не трудись выкручиваться и повторять банальности о том, что нет никаких далеко идущих планов и что вы действуете только по суровой необходимости, – продолжает Мортарион. – Я и раньше видел, как правитель соблазняется силой невозможного и становится монстром и тираном.

– Магистр войны не монстр и не тиран, – возражает Малогарст.

– Ещё нет. И я не позволю ему в такого превратиться.

– Это можно расценить как угрозу.

– Ты же знаешь, что я не представляю угрозы ни для Хоруса, ни для его Империума. Я делал и делаю для него всё, что необходимо. Я не угрожаю, Малогарст, я предостерегаю. Не позволяй давинитской отраве распространиться. Не используй их сверх необходимости. Не слушай их обещаний и не принимай их даров. Устрани их.

Малогарст выдерживает взгляд Повелителя Смерти, пока еще один вздох клокочет в дыхательном аппарате. То, что сказано, не предназначается Хорусу, и Малогарст это знает. Послание предназначается самому Малогарсту: Повелитель Смерти видит, что вокруг тени магистра войны клубятся другие тени.

– А если я этого не сделаю? – спрашивает Малогарст.

Хриплый вздох, блеск в лихорадочно-ярких глазах.

– Ради моих убеждений я бросил вызов Императору, дважды поднимал восстание и послал на смерть недостойных сынов. Что может меня остановить, Кривой?

Мортарион отворачивается и исчезает в траншее.

Малогарст на мгновение обмякает, всем весом навалившись на посох.

«Всё трещит по швам».

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал».

«Мы слишком напряжены, нервы натянуты до предела, и с каждой секундой пружина закручивается всё сильнее». – Он смотрит на звёзды.

– Поторопись, Феррус. Мы больше не можем ждать.

 

===ГЛАВА ДЕСЯТАЯ===
Феррус Манус входит в погрузочные пещеры «Феррума». Свет сварочных горелок отражается в черной, словно отлитой из чугуна броне. Его серебристые глаза похожи на звезды. Кастрмен Орт поднимает глаза от своих боевых машин и глядит на приближающегося примарха. Все легионеры, техножрецы и сервы в пещере на мгновение замирают. По приказу Орта приготовления не должны прерываться, что бы не случилось, поэтому они подавляют инстинктивное желание отдать честь, поклониться или пасть ниц на палубу.

– Орт, – произносит примарх. Это и приветствие, и приказ. За ним идут другие. Вот Эразм Рууман и Верман Киб, аугметические протезы которого жужжат при каждом движении. На шаг позади – Кадм Белог, его позвоночник и шлем утыканы кибертургическими трансмиттерами. Парящие сервоустройства создают над всеми ними купол силового поля.

Орт присоединяется к группе, когда примарх проходит мимо. Он слышит потрескивание, когда силовое поле отделяет его от вокс-сети и обмена информацией. Теперь он изолирован от потока сигналов и данных, которые обычно проносятся у него перед глазами. Ни один внешний фактор или система не вмешаются в их разговор.

– Доложить обстановку, – говорит Феррус Манус.

– Разведка Девятнадцатого легиона подтверждает присутствие первого предателя, а также Третьего, Двенадцатого, Четырнадцатого и Шестнадцатого легионов на укрепленных позициях на поверхности Исствана V. Численность войск неизвестна и приблизительна, – отвечает Кадм Белог.

«Первый предатель. Новый эвфемизм, чтобы не упоминать имя Хоруса. – думает Орт. Он вздрагивает от не до конца пережитого потрясения. – Хорус предал Императора и Империум… невозможно».

Он берёт себя в руки.

Белог продолжает:

– Разведданные подтверждают, что часть каждого легиона предателей была уничтожена на Исстване III.

Перед ними открываются железные двери стратегиума «Феррума». Терминаторы и автоматоны с эмблемами легиона наблюдают за тем, как они проходят внутрь. Тут же активируются голопроекторы, встроенные в пол и потолок.

– Вывод: численность главных сил всех четырех легионов ниже оптимального уровня. Боевые корабли легионов-предателей на орбите Исствана V отсутствуют, в непосредственной близости от системы также не обнаружены.

В воздухе перед ними возникает сферическое изображение Исствана V.

– Помимо сил Механикума и Имперской армии, на призыв лорда Дорна откликнулись еще шесть легионов. Структура командования кампанией и командующий операцией пока не определены.

– Я беру командование на себя, – говорит Феррус. – Я сообщил об этом на Терру. Дорн от имени Императора утвердил мои полномочия. Никто их не оспаривал и не заявлял о своих правах. Я разберусь с этим делом.

Орт размышляет над словами своего примарха. Указания Терры ясны – использовать все силы и средства для того, чтобы подавить восстание Хоруса и привлечь его к ответственности. Главенство над этой операцией означает и главенство над всеми ресурсами. Феррус Манус теперь де-факто командует всеми вооруженными силами Империума. Все Железные Руки приходят к этому выводу практически одновременно, с точностью до наносекунды. Все молчат, и их молчание говорит само за себя. Они сейчас не на обычном сборе легионного командования. Им предстоит определить, как именно будет вестись война против бывшего магистра войны.

Феррус Манус не останавливается. Он обходит проекцию Исствана V, протягивает руку и вызывает из небытия вторичные изображения: планетную систему, ее местонахождение в Галактике, расположение сил легиона на звёздном диске. Вокруг изображений вращаются ореолы неполных данных.

«Столько неопределённости, – думает Орт. – Столько неясного».

– Есть один фактор, который необходимо учитывать прежде всего, – говорит Феррус, не переставая расхаживать по комнате. – Хорус, – роняет он, и в том, как примарх произносит имя брата, слышится удар молота.

Ум Орта цепенеет. Мысли его уносятся в пустоту, ранее подавленный шок внезапно берёт верх над расчётом и здравым смыслом.

«Магистр войны, самый блестящий из сынов, Луперкаль… Предатель, отступник, нарушитель клятв… Как это возможно? Как такое могло случиться?»

Он отгоняет эти мысли и возвращается в настоящее.

– Почему Хорус занял именно эту позицию? – спрашивает Феррус Манус.

Примарх продолжает расхаживать; его шаги словно подчеркивают каждую фразу, пока воины обдумывают заданный им вопрос.

Орт производит мысленный анализ. «Позиция следующая: противник окопался, выстроил укрепления, но не замаскировал их; основные силы сконцентрированы в одном месте, пустотные корабли отсутствуют».

– Хорус ничего не делает просто так, – говорит Феррус Манус. – Он не полагается на удачу, не ошибается. Он занял эту позицию намеренно.

– Он хочет закрепиться, – высказывается Рууман. – Чтобы их корабли могли быстро наносить удары по другим мирам, собирать припасы, создавать форпосты.

– Я так не думаю, и ты тоже, – бросает примарх. – Не трать наше время на бессмысленные предположения.

– Он подготовился к нападению, – говорит Орт.

Все смотрят на него. Орт нажимает на кнопку на наруче, и его перчатки превращаются в тактильные элементы управления голопроекцией. Он вращает основное изображение, как будто это плавающий на воде стеклянный шар. В фокус попадает Ургалльская низина. В голубом свете вырисовываются очертания макроукреплений; значки идентифицированных подразделений накладываются друг на друга. Индикаторы теплового и энергетического излучения парят над ними, словно застывшие на лету птицы.

– Он ждёт нас, – произносит Орт и делает жест, от которого Исстван V превращается в небольшой шарик. – Он хочет, чтобы мы пришли.

Феррус Манус кивает. Он все еще вышагивает по комнате, и в свете Исствана металл его глаз отливает призрачным серебром.

– Он считает, что может победить, – говорит примарх. – Он думает, что мы придем с гневом и отмщением, и он прав. Но Хорус знает, что даже гнев не делает нас глупцами. Сила, которой обладает Империум, способна сокрушить его многократно. Ни одна крепость не сможет ей противостоять. И всё же он хочет этого. Он хочет, чтобы мы пришли. Он рассчитывает не просто выжить, но победить. – Примарх делает паузу. – Почему?

– Он планирует перебросить силы для контратаки, как только мы окажемся на поверхности, – объясняет Орт. – Цель не в том, чтобы сдержать нас, а в том, чтобы уничтожить.

Феррус Манус снова кивает.

– Хорус всегда атакует. Даже когда кажется, что он обороняется.

– Вот почему нет кораблей, – вставляет Рууман. – Они где-то собираются, чтобы нас окружить.

– Но откуда взялись эти силы? – спрашивает Кадм Белог. – У нас нет информации о других мирах, присоединившихся к Хорусу.

– У него было время, – говорит примарх. Он просматривает изображения, разглядывает звёзды, из которых состоит диск галактики. – У него была вся власть магистра войны, довольно, чтобы заключать союзы и готовиться к предательству. Когда мы атакуем, появится его флот, и наши корабли и воины окажутся в ловушке между пустотными и наземными силами.

Орт переваривает новую информацию.

– Не зная численности контратакующих сил, мы не можем детально спланировать свои действия, – размышляет Кадм Белог. – Но если кораблей нет в системе, значит, они ждут где-то за пределами системы. Возможно, в режиме сниженной мощности.

– Или они уходили из системы и теперь возвращаются с приумноженными силами, – добавляет Рууман.

– Оба варианта возможны, и ни один не имеет значения, – говорит Феррус Манус. – Важно только решение.

– Массированные орбитальные бомбардировки, вплоть до применения оружия массового уничтожения, – предлагает Рууман.

– Не согласен, – возражает Кадм Белог. – Планета и без того практически мертва, к тому же они окопались и подготовились. Смертных мы, возможно, истребим, но легионеры выживут. Нам придётся потратить уйму времени на то, чтобы сравнять крепость с землей, а потом ещё нужно будет зайти внутрь и зачистить остатки. Кроме того, наш приказ – подавить восстание и доставить первого предателя на суд.

– Нужно атаковать, – говорит Орт. – Атаковать максимальными силами и как можно быстрее. Покончить с предателями на поверхности до того, как прибудут контратакующие войска. Потом развернуться и заняться ими.

Феррус Манус останавливается. Смотрит сквозь гололитические дисплеи на Орта. Серебристые глаза неподвижны, лицо невозмутимо. Орт чувствует, как давит на него взгляд примарха.

– Да, – подтверждает Феррус Манус.

– Для такой операции потребуется несколько легионов с приданными им основными силами Имперской армии и Механикума, – говорит Кадм Белог. – Действовать нужно будет согласованно, следуя единому плану боевых действий, который начнём выполнять в момент перехода в систему. Нам нужно знать расположение и состав имеющихся сил. Потребуется постоянная астропатическая координация.

Феррус Манус поднимает обнажённую металлическую руку, окунает её в гололитический свет. Пальцы касаются звёзд. Он сжимает руку в кулак, и изображения исчезают.

– Выполняйте, – произносит он.

Команда Ферруса Мануса расходится кругом, как волны по воде от брошенного камня. Она становится повелением, запечатленным в бинарном коде. Хоры астропатов «Феррума» получают приказ через свои устройства мыслеуправления. Большинство сейчас без сознания, отдыхают в наркотической коме, пока в их вены течет по трубкам питательная сыворотка. Приказ возвращает их в сознание раньше времени. Они начинают петь. Песнь их умов – как птичья перекличка в огромном лесу: они называют себя и ждут ответа. Астропаты, услышавшие зов, отвечают тем же. Хор Ферруса Мануса получает отклики и вводит информацию в инфопоток. Когитаторы и когнитивные кластеры вычислительного ядра «Феррума» обрабатывают эти данные и выводят их на астрокартографические модели. Это занимает несколько часов и отнимает жизни нескольких астропатов, однако в конце концов сеть запросов и ответов превращается в карту.

Карта заполняет стратегиум «Феррума» гололитическим светом. Вращающийся диск галактики усеян значками кораблей и флотов. Вот основные силы Железных Воинов, вот разрозненные флоты Гвардии Ворона, здесь – искорки обособленных от легионов экспедиционных флотов, а тьма над плоскостью галактики словно припорошена звёздной пылью – это одинокие корабли вольных торговцев. Всё изображение мерцает неопределенностью. Значки постоянно мигают, перемещаются, исчезают.

Феррус Манус смотрит, как формируется и меняется карта. Это чудо астропатического искусства и логики, слияние эфемерного и механического. Только он мог воплотить его в реальность, изготовить каждую шестеренку его механизма и собрать их воедино. Орт наблюдает вместе с ним.

Нет данных ни о главных силах Ультрамаринов, ни об основных соединениях Кровавых Ангелов. Флоты Белых Шрамов – лишь неясные призраки, разбросанные на огромных расстояниях. Но другие видны отчетливо: крупные формирования Железных Рук, Несущих Слово и разрозненные осколки Гвардии Ворона. Есть и неожиданности: твёрдые подтверждения местоположения и боеготовности от флотов Повелителей Ночи. И от Альфа-легиона тоже.

Феррус Манус не просто наблюдает, он отдает приказы тем, кого видит. Теперь от Горгона к его братьям и обратно поступают более подробные сообщения. Закодированные голоса примархов летят от звезды к звезде, и варп охвачен пламенем астропатических снов.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVII (Лоргар) – X (Феррус Манус): Я отдаю моих сынов в твоё распоряжение, брат мой – кроме тех, кто отправился на Калт к Жиллиману. Сообщение с ними затруднено из-за эфирных штормов. Несмотря на это, я твёрдо верю, что мы хорошо послужим гневу Императора. Предательство не должно остаться неотмщённым. Верность Императору!''

''X – XVII: Лоргар, дай перечень всех имеющихся в наличии войск под твоим командованием.''

''X – XX (Альфарий): Сообщить о наличии/доступности элементов под прикрытием в Третьем, Двенадцатом, Четырнадцатом, Шестнадцатом легионах, подтвердить и активировать их.''

''XX – X: У нас нет агентов в их структурах. Все источники, вероятно, были ликвидированы до текущих событий. Некоторые агенты могут быть активны в окрестностях Исствана, но их перемещение и проникновение в установленных тобой временных рамках невозможно.''

''XVII – X: В моём первом сообщении содержится полный список всех доступных сил.''

''XIX (Корвус Коракс) – X: Феррус, нам нужно кое-что обсудить. Я не оспариваю твоих приказов; и я, и мой легион приложим все усилия, чтобы выполнить их до мелочей. Я с тобой, брат мой. Но есть вопросы, которые мы должны себе задать.''

''IV (Пертурабо) – X: Подтверждаю стратегический анализ. Мы выполним все приказы и боевые задачи. Железо к железу.''

''XVII – XIX: Об умеренности не может быть и речи. Причина не имеет значения. Есть только возмездие. Ибо те, кто поставил себя превыше света истины, навеки воссядут во тьме. Им уготована тропа пепла. Им уготован трон лжи. Не испить им ничего, кроме горечи, покуда не придет палач, дабы отнять у них чашу жизни. Се есть истина, и на словах передаю её вам. Верность Императору!''

''X – XX: Подтвердить и передать все данные, касающиеся любой активности кораблей в системах, расположенных вблизи Исствана.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – XIX: Судя по тому, как Хорус распределил свои силы, он хочет спровоцировать нас на атаку. Несомненно, он намерен нанести удар в тыл атакующих сил с помощью якобы отсутствующих военных кораблей. Бросаться прямо в подготовленную засаду – это безумие. Феррус должен это понять. Единственная стратегия, которая приведет нас к чему-то, кроме гигантских потерь – стратегия изоляции, блокады, ослабления и длительной осады. Я не настолько близок к Феррусу, чтобы заставить его отклониться от намеченного курса. Мы с тобой расходимся по многим вопросам, но я верю, что в этом ты со мной согласишься. Он тебя послушает – тебя или вас с Вулканом. Мы должны его остановить.''

''XIX – XX: Феррус осознает ситуацию, поверь мне. Мы не можем позволить событиям развиваться медленнее, единственный способ подавить восстание – покончить с ним прямо сейчас. И всё же я с тобой согласен, меня тоже тревожит, что он, возможно, не видит происходящее со всей ясностью. Предательство Фулгрима больно его ранило.''

''XX – XIX: Если у нас ещё есть возможность предотвратить это, то только сейчас. Я просто хочу спросить: даже если план Ферруса увенчается полным успехом, то что останется от тех, кто его осуществил? Что останется от нас?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – X: Я считаю план прямого нападения опасным по нескольким причинам. Стратегия сдерживания и блокады была бы более эффективной. Заставь Хоруса сдаться и приведи его и других к Трону в цепях. Тогда не останется никаких сомнений в том, что их убеждения ошибочны, а сила ничтожна. Казнь может обернуться как поражением, так и победой. Что, если Хорус падёт и в смерти своей превратится в идею, которая никогда не умрет? Сломай меч, и он разлетится на множество острых осколков.''

''X – XX: Нет. Мы будем действовать. Сейчас. Мы сожжем предателей дотла, а потом перероем пепел в поисках тех, кто мог бы последовать за ними. Без пощады, без колебаний, без передышки.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XVIII (Вулкан): Вулкан, брат мой, ты нам нужен. Нам нужна твоя мудрость. Я боюсь пыла Ферруса. Ты всегда умерял его железную душу, а теперь эта душа властвует не только над ним самим, но и над всеми нами, над всеми легионами. Эта кампания против Хоруса будет не просто наказанием, как раньше. Это будет резня, массовое убийство. Из тех, кто откликнулся на призыв, лишь немногие это понимают. Им не хватает сдержанности или дальновидности, чтобы понять, что способ, каким мы убиваем наших врагов, так же важен, как и сама причина. У меня нет ответов, и тени сомнений не покидают меня. Я вижу сны, каких не видел уже много лет, и в моих снах – только бездна ночи. Вулкан, если ты слышишь, ответь.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XX: Я не получил ответа от Вулкана. Меня это тревожит, брат. Я провожу в жизнь приказы Ферруса, но опасаюсь того же, чего и ты. Мы движемся вперед, но с неохотой. Да и как может быть иначе в такие времена? У тебя есть догадки, почему Вулкан не отвечает? Что-то в тенях моих мыслей подсказывает мне, что с ним случилось несчастье.''

''XX – XIX: Подозревать злонамеренность и злосчастье – всё, что мы сейчас можем. Для таких страхов всегда есть почва. Могу только сказать, что у меня пока нет информации о том, что с Вулканом или его легионом случилась беда.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – X: Где Вулкан и Восемнадцатый легион? Знает ли он, что случилось? Почему ни от него, ни от сынов огня ничего не слышно?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция запоздавшего астропатического сообщения.''

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы. Мы должны собрать свои войска, объединить проницательность и мощь. Бета Гармон расположена так, что большая часть войск сможет до неё добраться и пополнить запасы при необходимости.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''X – XVIII: Всё уже решено, Вулкан. Время против нас. Наши собственные братья против нас. Раздумья нас ослабляют. Как и долгие совещания. Мы не можем и не будем ждать. Нам нужны твои воины и оружие, а не слова.''

''XVIII – X: Ты считаешь меня слабым, брат? Меня, который стоял рядом с тобой в горниле войны и бил по её наковальне раз за разом? Меня, который и сейчас призывает своих сынов на войну за правое дело? Не только ты один был предан. Предали и меня, и весь наш род, и всё человечество. Не думай, что только ты один достоин испытывать гнев или решать, как вершить правосудие. Ты командуешь. Я с этим не спорю и не буду спорить. Возможно, только ты способен справиться с этой задачей. Но я не буду следовать за тобой в послушном молчании. Хорус, Фулгрим, Мортарион – все они наши братья, и я этого не забуду. Я не забуду того, какими мы должны быть. И они тоже. И не пытайся заставить меня молчать. Не думай, что я уклонюсь от своего долга. Я не сделаю ни того, ни другого. Мы поговорим ещё раз, перед началом.''

''X – XVIII: Твои мудрость и сила превыше всяких сомнений. Я рад, что ты на моей стороне.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVIII – XIX: Твои слова предостережения пришли слишком поздно, чтобы что-то изменить, но, признаюсь, они не дают мне покоя. Я смотрю в пламя будущего и думаю: разумно ли колебаться, или мне просто не хочется признавать, что обстоятельства таковы, каковы они есть? Феррус сделал то, что мало кто из нас смог бы – молот обрушится на Хоруса и остальных, прежде чем они смогут превратить свое восстание в настоящую войну. Это закончится. Кровью и огнем, но это закончится. Чем больше я об этом думаю, тем больше задаюсь вопросом: не лучше ли для этого подходит натура Ферруса, чем наша? Ярость, чистая ярость – из-за смерти стольких людей и нарушенных клятв. Я тоже чувствую эту ярость. И мне хочется раздуть адское пламя. И, возможно, именно к этому голосу, к этому зову мне и следует прислушаться. Я хочу, чтобы они сгорели, Коракс. За то, что они сделали, и за то, что они заставили сделать нас. Я хочу, чтобы они сгорели. И я увижу, как они сгорят.''

''XIX – XVIII: Мы приняли решение, и я встану рядом с тобой на погребальном костре. Хотелось бы мне, чтобы всё было по-другому. Я никогда не смогу думать об этом иначе как о трагедии. Мы должны высказать свои сомнения в последний раз перед тем, как опустится карающий меч.''

''Конец цепочки сообщений.''

 

===ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ===
– Так значит, командование берёт на себя владыка Десятого…

Маршал когорты Астрея – Солнечная ауксилия, Сатурнийские Овны, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар» – бросает взгляд на адмирала Клэйва.

– И что вы об этом думаете? – спрашивает она, не сбавляя хода. Они направляются с мостика «Катуры» к командному пункту наземных боевых действий. Дистанции в восемь километров было бы вполне достаточно, чтобы оправдать использование одного из корабельных сервотранспортеров. Астрея шагает быстро, шлем под мышкой, оружие в кобуре, полевая броня подогнана и проверена. Адмирал Клэйв не отстаёт, его экзоскелет поскрипывает, подстраиваясь под её темп. За ними пыхтящим вымпелом тянется свита из палубных офицеров.

– Я думаю, – отвечает Клэйв, – что, как и на войне, действия важнее формальностей. Горгон вступил в бой и подавил все иные мнения о том, как должны развиваться события. Кто мог бы противостоять такому напору… аргументов?

Астрея оглядывается на стопку инфопланшетов в руках адмиральского вексиллы. Все экраны включены. На них прокручиваются данные, приказы и боевые протоколы.

– Вы что, потешаетесь над ситуацией, адмирал?

Клэйв приподнимает бровь. Его мясистое лицо выражает полнейшую невинность.

– Я ни над чем не способен потешаться, а особенно – над текущими обстоятельствами. – Он говорит серьёзным тоном, но в глазах его мелькают озорные искорки. Астрея не отвечает улыбкой.

Клэйв – ветеран крестового похода, сын Солнечной, доказавший свою полезность и исполнительность во многих Согласиях. Он входит в элиту юпитерианского флота, и это могло бы помешать их дружбе, но все разногласия давно развеялись в битвах благодаря победам и общим потерям. Он – единственный человек в боевой группе, над которым Астрея не имеет командования, и один из немногих ее настоящих друзей. Конечно, в этом есть риск: привязанность делает тебя уязвимым.

Она чувствует, как рука тянется к висящему у пояса металлическому цилиндру для посланий, и останавливает себя.

Позже. Потом у неё будет время развернуть пергамент с первым личным посланием, которое она получила за много лет. Она успела прочитать только начало. И даже это сейчас кажется роскошью. Нет времени, и столько всего нужно сделать.

Хорус Луперкаль – бунтарь и предатель…

Все они спешат действовать, не успев осознать, что произошло, все – люди, Астартес, даже примархи. В тоне сообщений и приказов слышится паника. Астрея чувствует, как паника зудит в мышцах. Всё летит в бездну неизвестности, где слишком много вопросов, слишком много вероятностей, о которых нужно поразмыслить, и слишком мало времени для поиска ответов. Так много дел и так мало времени, и минуты утекают, а будущее мчится им навстречу.

Каким будет это будущее? Как то, что сейчас происходит, повлияет на него?

– Новые приказы, командир, – говорит помощник, подстраиваясь под её шаг, чтобы передать еще один планшет с данными. Астрея видит на экране код приоритета: амарантовый уровень, предназначенный только для высшего командования крестового похода и линейного флота. Приказ зашифрован личной печатью примарха Ферруса.

Она вдруг понимает, что Клэйв замолчал. Адмирал хмурится, склонив голову набок. Видимо, прислушивается к вокс-сообщению, переданному через черепной имплант. Он мигает, кивает, потом делает неуклюжее глотательное движение – даёт субвокальный ответ.

– Что? – спрашивает Астрея, когда он оборачивается. Адмирал медленно втягивает воздух и выдыхает. Он ускоряет шаги, поршни экзоскелета щёлкают быстрее.

– Навигация показала, что при текущем состоянии варпа наша группа – одна из ближайших к системе Исствана. – Он на мгновение замолкает. – Нам приказано немедленно сделать переход и на максимальной скорости проследовать к сфере боевых действий. Мы будем в первой волне атакующих.

Астрея чувствует, как по коже пробегают мурашки. Клэйв уже отдаёт приказы по воксу, в его голосе нет и тени легкомысленности.

– Срочный приказ флоту: готовность к приоритетному варп-перемещению. Установить обратный отсчёт на три часа. По воле Императора.

«Слишком мало времени, а будущее уже мчится навстречу…»

Цилиндр с посланием звякает о доспехи, когда она ускоряет шаг. Позже. Сейчас нет времени.

<Проснись…>

''Кассиан идёт сквозь огонь. Он идёт… уже очень давно. Ноги его ступают по языку пламени. На горизонте – горы пепла. Тучи красны, как угли. Его обступает тепло, в воздухе запах дыма. Он не горит, хотя земля пылает.''

''Как долго он здесь? Как долго он бредёт один?''

''– Неужели мы состаримся на этой войне? – спрашивает Ульшвар. Доспехи его покрыты копотью и кровью. Разве он был тут? Он шёл рядом с Кассианом с тех пор, как… как… – Знаешь, а может, и состаримся!''

''– Ведь ты… – Кассиану трудно выговаривать слова, да еще и огненные стены с обеих сторон превратили дорогу в каньон. – Фаговый луч на Галиспе. Тебя… За несколько месяцев до… Но ведь ты…''

''– Похоже, смертельная рана оказалась не так уж страшна.''

''– И теперь ты здесь? – спрашивает Кассиан. – Я ошибся, ты не мёртв? Ты вернулся?''

''Ульшвар пожимает плечами и улыбается – точно так же, как перед их первой высадкой, перед тем, как впервые войти в огонь…''

<Проснись.>

''Кассиан смеётся от облегчения.''

''– Так что, ты думаешь, мы состаримся на этой войне? – повторяет Ульшвар. Наверно, он отстал от Кассиана – всего на шаг. Огненный каньон такой узкий. А разве раньше он был шире? Теперь Кассиан чувствует жар – такой, что может проесть кожу, расплавить плоть, обуглить кости.''

<Проснись. Мы призываем тебя проснуться.>

''Ему не хочется идти дальше. Пламя превратилось в туннель, языки огня лижут его. Он горит. Ему хочется обернуться и посмотреть на Ульшвара.''

''– Знаешь, может, мы и состаримся, – говорит Ульшвар. Кассиан слышит его, но не видит… не видит своего брата по легиону, не видит его за бронестеклом в медицинской колыбели, утыканного трубками, с качающими кровь насосами, с блестяще-чёрной некротизированной плотью, не слышит свиста и хрипа в его голосе, когда его брат и друг пытается что-то сказать в последний раз. – Почему бы и нет?''

<Кассиан Дракос, мы призываем тебя.>

''Огонь поглотил его. Он горит. Кости, кожа, кровь объяты пламенем. Его захлёстывает ослепительная боль, алая агония.''

<Проснись.>

Кассиан Дракос просыпается.

То, что осталось от мускулов, судорожно дергается в темноте саркофага. Он чувствует, что огонь никуда не делся, жжёт истерзанные останки. Его тело заключено в металл и оплетено кабелями, он слеп и глух, он тонет, и всё, что может – тянуться фантомными руками к несуществующей поверхности.

<Ты проснулся,> произносит в голове холодный, резкий голос. <Начинаю сенсорную интеграцию.>

Сначала ему даруют зрение: панорамный вид на зал, полный механизмов и закутанных в рясы техножрецов. Рядом с ним стоят воины в зелёных доспехах, их лица скрыты завесами из бронзовых цепей. Он смотрит вниз с высоты. На краю зала, подобно колоннам, льются струи расплавленного металла.

<В процессе…>

Его зрение двоится, умножается, превращается в калейдоскоп образов: череп ящера на стене, орудийные конечности в ложементах, цепи, удерживающие его саркофаг в воздухе. Он чувствует, как разум бунтует, пытаясь совместить все эти образы. Затем они сливаются воедино. Теперь он видит не только то, что находится перед ним, но и все вокруг.

<В процессе…>

Цепи опускают его саркофаг на шасси дредноута. Фиксируются крепления. Сервиторы подносят орудийные конечности. Вжикают болтовёрты. Техножрецы бормочут кодовые литании. Затем подключаются нейросоединения. Он разводит руки. Тупые, плоские пальцы расходятся в стороны. Он сжимает их в кулак. По залу разносится лязг. Теперь его наделят речью. Это всегда делается в последнюю очередь. Скорее всего, потому что никому не хочется слушать его крики, когда он просыпается.

Техножрецы преклоняют колени и прижимаются лбами к палубе.

– Зачем меня пробудили? – спрашивает он.

– С возвращением из пламени, – говорит один из воинов в зелёном. Он без шлема, в плаще и облачён в подобающее высокому званию и должности одеяние. – Лорд Дракос, я – Нумеон, советник Вулкана. Примарх призывает вас, повелитель.

''– Я хотел бы знать твоё мнение, Кассиан, – говорит Хорус.''

''– Моё мнение, что вы мне льстите, повелитель, – отвечает он.''

''Примарх разражается громовым смехом.''

''– Чуть-чуть, но в главном я честен. Окажешь мне такую любезность? Расскажи, что ты думаешь.''

''– Ваше пожелание для меня – фактически приказ…''

''– Да перестань! Как командующий Шестнадцатого легиона может приказывать командующему Восемнадцатого?''

''– По той простой причине, что командующий Шестнадцатого – сын Императора.''

''– Это правда, – признаёт Хорус. – Но ты не сможешь отделаться от меня с помощью подначек и уловок. Выкладывай своё мнение о плане сражения, как воин и как друг.''

''Секунда тишины.''

''– Не делайте этого.''

''– Почему? Что не так с планом?''

''– С ним всё в порядке. Он сработает. Просто мне кажется, что именно'' вам ''не нужно в нём участвовать. Он обойдется слишком дорого – в крови и в жизнях, их и наших.''

''– Вот как? Думаешь, я уязвим?''

''– Думаю, это вас недостойно. Думаю, единственный сын Императора должен показать нам, какой должна быть война, а не какова она есть. – Он делает паузу. – Думаю, вы и так это знаете.''

''Хорус кивает и легонько хлопает Кассиана по плечу.''

''– Спасибо, старый друг.''

– Кассиан? – окликает его Вулкан.

– Мой господин, – отзывается Кассиан. Неизвестно, сколько времени он провёл, погрузившись в воспоминания. Он снова осматривает комнату: в нишах гранитных стен теплится огонь горнов, рядом с примархом стоит Нумеон. Он жадно вбирает в себя впечатления… И всё же образ Хоруса мерцает рядом, словно прошлое существовало всего мгновение назад.

Неужели это происходит на самом деле? Вот бы всё оказалось сном, что приснился ему в полужизни… Ему так хочется в это поверить. Лучше так, чем…

Он замечает, как Нумеон бросает взгляд на Вулкана. Примарх не отвечает. Он невозмутимо смотрит на Кассиана.

– Ты знал Хоруса задолго до того, как я с ним познакомился, – говорит Вулкан. – Я приказал разбудить тебя, чтобы рассказать обо всём. Ты имеешь право знать.

Кассиан слышит, как воздух шипит в поршнях кулаков. Он еще спит? Может быть, лихорадка проникла в его забытьё и заставила переживать всё это?

– Я проснулся, чтобы служить легиону. Вот в чём моё предназначение. Что я могу сделать?

Вулкан грустно улыбается.

– Ты служишь этому легиону дольше меня, старый друг.

«Старый друг…»

«Ты думаешь, мы состаримся на этой войне?»

– Как ты хочешь послужить?

Он чувствует, как дергаются фантомные руки, слышит, как щёлкают поршни, что сжимают пальцы его кулаков.

– На поле битвы.

Вулкан кивает.

– Да будет так.

Кассиан Дракос не двигается с места. Всё замирает, как живая картина. Он до сих пор не уверен, что находится в реальности. Не то чтобы ему этого хотелось. Он надеется, что ещё спит, а когда проснётся, реальность будет совсем другой. Или что совсем не проснётся. Сейчас нужно что-то сказать. Он помнит, как был командующим легиона, Повелителем Восемнадцатого – давно, еще до того, как вернулся примарх. Вёл в бой воинов, сиживал за одним столом с властителями и с самим Императором.

– Нам должно отправиться к наковальне скорби, – говорит наконец Кассиан, – и в пламя войны.

 

===ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ===

На огромном корабле «Тень Императора» Альварекс Маун ожидает в сумрачных покоях примарха. От пола до сводчатого потолка поднимаются колонны. Над дверями расправляют каменные перья резные вороны. Пахнет каменной пылью и холодом. Слабый свет исходит только от люмен-полос, вмонтированных в стыки стен. Тишина заполняет комнаты от края до края. Обычно Маун ценит одиночество и тишину, как и все его сородичи. Но сейчас он предпочёл бы находиться среди палубной команды, или проверять системы перед запуском, или делать что угодно, лишь бы мысли были заняты. Лишь бы не стоять без дела.

Он заставляет себя сосредоточиться на хронометре в центре комнаты. Это доимперский хронометр высотой в два метра. Его кованый железный корпус украшен рельефными изображениями песочных часов, кос и черепов. Хрустальные панели позволяют рассмотреть его внутреннее устройство. Циферблат окружают два рельефных скелета: зубы оскалены в широких улыбках, в костлявых пальцах зажаты утекающие минуты и секунды.

– Альварекс.

Его имя слышится из тьмы за одной из колонн. Когда Коракс выступает оттуда, Маун чувствует, как по коже бегут мурашки. «Как долго он там стоял?» – думает Маун. Примарх смотрит на хронометр.

– Прошлое вещает нам о бренности настоящего, – говорит Коракс. Плечи его покрывает плащ из серых и чёрных перьев.

– О неизбежности смерти, – добавляет Маун. – О манящем зове могилы. «Каков ты сейчас, такими были и мы. Каковы мы сейчас, таким будешь и ты».

– Именно так, – подтверждает Коракс.

– Как будто нам нужно напоминание.

Коракс не продолжает разговор.

Маун ждёт. Он понимает, что примарх неспокоен. Маун вот уже шесть лет служит магистром десанта, он принимал участие в одиннадцати Согласиях. Из-за свой должности он так долго находился рядом с примархом, что научился распознавать оттенки его молчания.

– Мне придётся потребовать от тебя выполнения ещё одной задачи, Альварекс.

– Я слушаю, повелитель.

– Нужно будет десантировать весь легион с орбиты на поверхность, как только мы окажемся в сфере Исствана V.

– Весь легион?

Коракс кивает.

– В течение ста минут с момента прибытия на орбиту.

Маун медленно выдыхает и приглаживает рукой короткий хохолок волос. Потом качает головой. Это просто нелепо. Он уж думал, что вся дурость во вселенной иссякла, но, видно, где-то забил новый родник. Он откидывает голову назад и вполголоса высказывает парочку сокровенных мыслей на жаргоне бродячих лагерей Ионуса, где родился. Коракс ждёт, наблюдая за ним спокойными темными глазами.

– Это… Повелитель, это невозможно.

– И всё-таки ты уже начал обдумывать, как это сделать.

Маун снова качает головой. Другие примархи, да что там, большинство из них не потерпели бы от одного из своих командиров такого ответа на приказ. Многие примархи вообще не подпустили бы его к командованию. Но многие – не Ворон, и Маун знает, что Коракс не хочет подрезать ему крылья. Свободным в мыслях, быстрым в действиях, не обращающим внимания на риск, звание или условности – вот каким Маун был пилотом, и таким он остаётся сейчас.

– Да, – говорит Маун. – Это можно сделать. – Он не сообщает, как именно, не предупреждает о риске, связанном с высадкой более чем шестидесяти тысяч легионеров во враждебную зону в течение нескольких минут одновременно с двумя другими легионами. Пусть смертные страшатся риска, Астартес его приветствуют. – Такие приказы пришли от Десятого?

Коракс склоняет голову.

– Мы должны завершить эту операцию быстро. Каждая секунда на счету.

Помолчав, Маун спрашивает:

– Повелитель, вас что-то тревожит?

– Как же не тревожиться в такие времена? Как не ужасаться? Конечно, я встревожен.

– Нет, я имел в виду – у вас есть сомнения в том, что мы планируем сделать и как?

Коракс молча смотрит на хронометр, на ухмылки кривляющихся скелетов.

Его беспокоит что-то неуловимое, думает Маун, такое ощущение, когда кто-то будто бы дунет холодом в шею за секунду до того, как незамеченная ракета оторвёт тебе крыло. Такое не выскажешь. Не позволишь ему выползти наружу, чтобы сеять страх. Но и забыть об этом нельзя.

– У нас нет выбора, Альварекс, – говорит наконец Коракс. – Мы должны вступить в войну. Сейчас, как есть. Выбора нет.

– Я начну планировать высадку, – говорит Маун.

Коракс слегка склоняет голову.

– Благодарю тебя, сын мой.

Примерно километром ниже покоев Коракса Каэдес Некс скользит в темноте. Он – и охотник, и добыча. Это одна из тренировочных палуб. Лабиринт из коридоров, люков, дверей и ловушек. На полу валяются пустые гильзы и обломки боевых сервиторов, на стенах следы от пуль. Никто не расчищает и не ремонтирует эти помещения, мусор и разрушения от предыдущих учений скапливаются здесь, как падаль в гнезде хищной птицы. Другие Гвардейцы Ворона тоже здесь бывают, но для Некса это дом, а они – всего лишь гости. В коридорах он один. Все остальные его генетические сородичи готовятся к грядущим убийствам, строя планы, заряжая оружие, проверяя снаряжение. Некс же готовится единственно верным способом: он убивает.

По тренировочной палубе рыщет неизвестное количество боевых сервиторов в агрессивном режиме. Некс специально активировал у них только ингибиторы эмоций, оставив когнитивные способности в неприкосновенности. Это сервиторы высшего класса, ткани мозга и скорость обработки информации у них на высочайшем человеческом уровне. С самыми медлительными он уже разделался. Теперь оставшиеся охотятся на него. Они коварны, смертоносны и хитры, но прежде всего – терпеливы.

Но Некс тоже умеет выжидать.

Приближаясь к одному из коридоров, он слышит шум. Звук совсем тихий, он едва различим на фоне гула корабельных двигателей. Это аритмичный стук: кто-то осторожно переставляет металлические ноги по запылённому полу. Расстояние – двадцать метров. Некс застывает с пистолетами наготове. Из темноты за дверью снова доносится металлический стук. Потом скрип гидравлических поршней. Некс перемещает вес с одной ноги на другую, намеренно позволяя подошве проскрести по полу.

Стук прекращается.

А потом превращается в ускоряющееся цоканье: цок-цок-цок! Четырнадцать метров, десять, шесть…

Сервитор влетает в дверной проём. Он похож на насекомое, только вместо конечностей у него клинки, а вместо жала – автоматные стволы.

Некс стреляет. Две дульные вспышки разрывают тьму и тишину. Два электро-заряда попадают в цель и заливают коридор стробоскопическим светом. Сервитор бьётся в конвульсиях, руки-клинки и стволы молотят по полу; потом он вздрагивает в последний раз и замирает.

До него снова доносится металлический перестук, который затем затихает. В темноте за дверью есть еще один охотник.

Некс разворачивается в сторону коридора и активирует аварийный выключатель своей брони. Её системы полностью лишаются энергии. Пучки фибромышц остывают. Сервоприводы отключаются. Угольно-чёрный доспех повисает на нём мертвым грузом. Некс замирает, затаив дыхание. Он оттягивает спусковые крючки пистолетов так, чтобы те балансировали в точке удара. Одно крошечное движение, и пистолеты выстрелят. Нужно только, чтобы мишень оказалась под прицелом.

Второй охотник выжидает, оценивает ситуацию. Потом приходит в движение. Некс не носит шлема, но его глаза, чернее чёрного, всё видят даже в этой темноте. Из верхнего люка высовывается конечность-клинок. Охотник собирается двигаться не по полу, а по потолку. Некс не шевелится. Если он двинется, сервитор набросится на него и вполне может его достать, прежде чем легионер успеет выстрелить.

Звяк… Сервитор зацепляется остриём клинка за решётку, прикрывающую потолок коридора. За первой конечностью следует вторая, а затем и всё тело пролезает сквозь люк над дверью. Из торса высовывается изогнутая, как жало насекомого, орудийная установка. Сходятся и расходятся прицельные лучи. Сервитор снова движется вперед, ползёт по потолку. Чёрное отверстие ствола – в двух метрах от Некса. Сканирующий луч пробегает по его броне. Нужно, чтобы сервитор подошёл ближе. Ещё немного…

Другая конечность чуть сдвигается. Луч перескакивает с брони на лицо Некса. Останавливается. Орудийная установка резко поворачивается, один чёрный взгляд встречает другой.

Он стреляет. Из установки сервитора вылетает снаряд, но пуля Некса быстрее. Скрытый в ней электро-заряд перегружает нервную систему киборга. Тот теряет равновесие, и его последний выстрел из-за предсмертных судорог проходит мимо цели. Пока сервитор валится на пол, Некс всаживает ему еще одну пулю в позвоночник. Сервитор падает и замирает. Некс снова запускает системы брони и чувствует, как позвоночник покалывает, когда фибромышцы соединяются с нервами.

Он прислушивается, но слышит только тишину.

Тренировка завершена.

Это хорошая подготовка к охоте на Исстване V. Никто не просил его участвовать в атаке. И никто не попросит. Но никто и не станет ему мешать, как никто не ставит под сомнение его присутствие на «Тени Императора». Он здесь, потому что Коракс хочет, чтобы он был здесь, и этого достаточно. Нет никакого прямого приказа или распоряжения, это всегда было и остаётся фактом, который никто не обсуждает. Так же, как и то, что Коракс хочет, чтобы он участвовал в операции.

Некс уже изучил разведданные с «Ад Темпереста». В основном его интересовали особенности и типы местности и условия окружающей среды – роза ветров, циклы дня и ночи, система траншей и, вероятно, туннелей, построенная врагом. Полигон для резни. Помимо всего этого, он обращал внимание только на цели, которые нужно обнаружить, на потенциальных жертв, которых нужно уничтожить. Он решил, что сосредоточится на высшем командном звене Сынов Хоруса: Хорус Аксиманд, Фальк Кибре, возможно, Малогарст – хотя вряд ли кривой советник окажется на передовой. Он не составляет подробных планов, отчасти потому, что любой план обречен превратиться в весьма приблизительный плод фантазии, а отчасти потому, что это не соответствует его стилю работы.

Он убийца. И был убийцей с тех пор, как себя помнит. Убийство считают преступлением, но оно было и остаётся необходимостью. Чтобы жить, нужно дышать. Чтобы выжить, приходится убивать. Так он и поступает. Дело не в удовольствии, не в гордости и не в гневе. Просто так уж обстоят дела. Люди причиняют тебе вред – ты их убиваешь. Люди причиняют вред другим – ты их убиваешь. Некоторым людям лучше бы не рождаться, и их ты тоже убиваешь. Всё просто. Странно, что кому-то это непонятно. Люди могут не соглашаться с этой истиной, только если они считают жизнь по сути своей священной. Но, очевидно, это не так. Иначе разве жизни растрачивались бы с такой легкостью? В шахтах Киавара жили тысячи людей, и все они были убиты: трудом, пылью, превращавшей их слюну в чёрную пену, ударами надсмотрщиков, голодом. Нет, жизнь не священна. Ты её создаешь и отнимаешь, чтобы защитить себя. Убивая, ты просто сам выбираешь, кому умереть, вместо того чтобы предоставить это случаю. Коракс понимает это, всегда понимал, и вот почему Некс на борту «Тени Императора», и вот почему он знает, что отправится на Исстван V. Он – Кровавая Ворона, Тот, Кто Выбирает Павших; для этого он существует.

Позади он слышит щелчок. Призрачный луч целеуказателя скользит в темноте и касается его щеки чуть ниже левого глаза. Ещё один боевой сервитор свисает с потолка прямо в дверном проёме. Должно быть, он пришёл вместе с киборгом, которого Некс только что убил, синхронизируя свои шаги с шагами товарища так, чтобы казалось, что явился только один. Умно.

Коридор заполняется рёвом выстрелов. Темноту прорезают оранжевые вспышки. Пули попадают в плоть, пробивают кости, взрываются в теле.

Некс машинально перезаряжает пистолеты. С потолка в проходе свисают останки боевого сервитора, конечности-клинки всё еще цепляются за решётку. Из глубоких ран в его торсе капают кровь и масло. Некс проходит мимо. Корабль скоро выйдет из варпа. По каналам связи раздаются приказы о боевой готовности.

Некс готов. Он будет убивать.

«Тень Императора» плывёт сквозь варп. Вслед за ним тянутся сотни кораблей. Это корабли XIX легиона и вспомогательных войск – стая пустотных убийц цвета воронова крыла. Рядом с ними идут корабли XVIII и X легионов, баржи Механикума и линкоры Имперской армии. Все они сходятся в одной точке, их пути сплетаются друг с другом, как нити на веретене. Вместе их удерживают сообщения астропатов и мастерство навигаторов. Собрать такой флот в варпе – это подвиг навигации, который уже обошелся соединенным силам в несколько кораблей и экипажей. Фрегаты остались кружить вслепую, когда их навигаторы погибли от переутомления; крейсеры попали в коварные течения, пытаясь преодолеть штормовые волны, чтобы добраться до своих собратьев. Нет времени на корректировки: когда они совершат переход, их будут отделять друг от друга считанные минуты. Им нужно попасть в одну точку в один и тот же момент времени, или они будут потеряны. Варп-око каждого навигатора смотрит только вперед, выискивая знак, который выведет их на верный путь.

Когда Ургалльская низина оказывается на невидимой стороне Исствана V, «Ад Темпереста» перемещается. Включаются маневровые двигатели. Корпус разворачивается так, что нос корабля оказывается направлен в бездну. Затем реакторы в недрах корабля выходят на полную мощность. В пустоту бьют огненные конусы. Корабль начинает ускоряться. В окулярном куполе «Ад Темпереста» навигатор уже широко раскрыла глаза и смотрит из своего пузыря бронированного стекла. Она видит одновременно и реальность, и варп за ее пределами. Ее губы непрерывно шевелятся, шепча:

– Двенадцать к седьмому из пятого. Десятый дом закрыт. Девять в четвёртом и лазурное дерево…

Она ищет точку на границе между имматериумом и реальностью, где варп-двигатели корабля смогут пробить дыру. Так глубоко внутри системы с её планетами и гравитационными колодцами это опасно. Очень опасно. Корабль может разорвать на части, флот будет потерян, и всё это – в одно мгновение. Даже в самых критических ситуациях большинство кораблей не выходят в варп рядом с планетами. Но именно это собирается сделать «Ад Темпереста».

– Седьмой не закрыт. Слепые к солнцу, и всё же временно девять к девяти…

И это только первое из смертельно опасных действий. Роль «Ад Темпереста» заключается не только в сборе разведданных; он – проводник. Он проникает в системы, собирает данные, а затем создает навигационный маяк для основных сил флота. Он делал это много раз. Но не так глубоко внутри системы.

– Луна – драгоценность в первом, но не в третьем. Поворот на пять с заминкой...

В системе Исствана сейчас почти нет разумных существ. Это помогает. Обычно их сознания создают в варпе пузыри искажений. Вокруг планетных систем, где обитают миллиарды людей, варп необычайно коварен. Но Исстван мёртв, и только призрачные вопли убитых населяют волны.

– Агат невзрачен, за исключением три поворот на пять…

Навигатор всматривается, ищет, рассчитывает. То, что она видит – не истинный варп. Никто не может увидеть его и остаться в живых или в здравом уме. Как и все из её рода, она может воспринимать варп с помощью третьего глаза, но то, что она видит – это всего лишь визуальная метафора. У каждого навигатора она своя. Один видит варп как джунгли с бесчисленными тропками, другой – как бесконечные пересекающиеся чёрно-белые плоскости. Навигатор «Ад Темпереста» воспринимает варп как грани драгоценных камней, что сталкиваются и сливаются друг с другом.

На мостике серв-офицер оборачивается к Акронису.

– Варп-двигатели в полной готовности.

Акронис кивает. Открывает вокс-канал.

– Запуск варп-двигателей начнётся по вашей команде, навигатор.

Навигатор не отвечает. Её пальцы и так на кнопках управления переходом.

– Десять лун к полуночи поворот на пять. Зимнее солнце в топазе…

И вот она видит. Она видит точку, где плоскости драгоценных камней чуть расходятся, и наступает ясность и тишина. Она сжимает губы и активирует варп-двигатели.

В пустоте появляется дыра.

«Ад Темпереста» погружается в не-бесконечность варпа. В этот момент астропат корабля мысленно кричит.

В варпе навигаторы «Феррума» видят зов астропата как луч душевного пламени. Они вычисляют точку, откуда донесся крик, и устремляются к ней. Раздаются вопли их собственных астропатов, и всё больше кораблей выходят на тот же курс: «Тень Императора», «Катура», «Рождённый в пламени», и с ними их братья и сёстры.

«Феррум» вырывается из ночи в реальность. Остальные корабли один за другим следуют за ним. Сотни кораблей, за которыми тянется кильватерный след из призрачного света и пси-инея. За ними колышутся обрывки прорванной реальности – многоцветные рваные раны на фоне тьмы. Вот Великая эскадра Братства Вороньей Звезды – двадцать пять канонерок цвета воронёной стали. Вот макро-транспортники с отвесными бортами, которые везут военные машины Легио Атарус. Вот братья «Инфернус Новум» и «Вулканис Примус» в цветах Саламандр, выбрасывающие струи горящего газа, так что пламя окутывает их корпуса. Во главе идут флагманы легионов, их двигатели от ускорения раскалены добела.

Как только корабли выходят в пустоту, они начинают обмениваться сигналами. В варпе связь между ними ограничивалась астропатическими сообщениями. Теперь голоса, изображения и данные могут передаваться свободно. Пространство между кораблями заполняют потоки вокс-трафика. Туда-сюда проносятся приказы – командующие флотов координируют перемещения судов. Боевые приказы и отчёты о готовности текут рекой. И через всю эту разноголосицу проходит одна фраза, произнесенная адмиралом Клэйвом в момент, когда «Катура» вышла из варпа:

«Всем, кто слышит: это вспомогательная боевая группа «Новус Солар». Мы вступаем в войну. Фиделитас Империалис!»

 

===ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ===
– Фиделитас Империалис… – каркают вокс-репродукторы, подвешенные над столом в стратегиуме крепости рядом с Ургалльской низиной.

– Это они? – спрашивает Хорус Аксиманд. Капитан Пятой роты смотрит на Малогарста, подняв брови.

– Вокс дальнего действия уловил облако их сигналов сразу же, как только мы зафиксировали переход, – отвечает Малогарст. – Это они. Они здесь.

– Наконец-то, – рычит Фальк Кибре и издаёт смешок, который никто не подхватывает. – Глупцы идут на бойню. Они не подозревают, что мы знаем их шифры благодаря Двадцатому, не знают, что мы их слышим, не знают, что их ждет. – Он оглядывается вокруг с выражением лица, предвещающим боевую ярость.

– Фиделитас Империалис… – повторяет Хорус Луперкаль, и в его голосе нет и следа от радости Кибре. – Кто же тогда мы, сыны мои и братья? – Он поднимает глаза. Шум стихает. Здесь собрались все. Весь Морниваль, весь командный состав Шестнадцатого легиона, все капитаны и командиры рот – Кэл Экаддон, Граэль Ноктюа, Кэл-герадак, Кастий Третий и Аргонис. Здесь Мортарион и его ближайшее окружение, высокопоставленные офицеры Механикума и вспомогательных войск и Кхарн с элитой Пожирателей Миров. Все они смотрят на магистра войны, склонившегося над столом стратегиума.

«Планировал ли он это?» – думает Малогарст. Конечно, планировал. Общее собрание командования созвали сразу же после того, как атакующий флот перешел в реальный космос. Ни перехват сигнала, ни этот момент не были случайностью.

– Послушайте, сыны мои, послушайте же слова тех, кто пришёл убить нас! Вы их знаете. Все мы их знаем. Все мы связаны узами крови и вместе проливали эту кровь на полях сражений. Разве они не братья нам? Разве они не наши сородичи, с которыми мы прошли сквозь огонь и смерть, которых мы считали лучшими и вернейшими товарищами?

Хорус оглядывает своих сынов, смотрит им в глаза.

– Абаддон, разве Нерок из Восемнадцатого не спас тебе жизнь на Герише? Ултано, разве эти крылья у тебя на шее – не подарок от Девятнадцатого? Разве не были мы когда-то единым целым, братством воинов? А теперь мы разобщены. – Он кладет ладонь на поверхность стола. – Фиделитас Империалис… Верность Империуму. А мы, те, кто проливал с ними кровь, кто испил из той же горькой чаши, чтобы создать этот Империум – кто же тогда мы?

Он сжимает кулак и ударяет по столу. Слышится треск.

– Трайторис максимус… Величайшие предатели. Предатели – хотя это нас предали. Предатели, ибо мы готовы сражаться, чтобы защитить истинный Империум. Мы платим за то, что поняли первыми: Император – вот истинная угроза для Империума!

Его слова находят отклик. Гнев отзывается в сердцах Сынов Хоруса. Малогарст чувствует, как он дрожью проходит по венам. Каждый из Сынов Хоруса снова превращается в волка – собранного, готового убивать. Их глаза устремлены на отца. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит тише.

– Трайторис максимус, сыны мои – вот кем они нас считают, и эти слова они высекут на надгробных камнях, которые поставят на наших могилах.

Хорус качает головой, сжав зубы; чёрные глаза сверкают гневом. В толпе зарождается ропот.

– Но мы верны высшему идеалу! Мы свято верим в будущее, основанное на истине, свободное от лжи, в которой мы родились…

Раздаются одобрительные возгласы.

– Мы – это будущее! Мы – его создатели и его воины!

Кулаки ударяют о нагрудные пластины, ропот сменяется ликованием.

– Мы положим конец империи лжи!

Теперь они ревут. Ревут так, что их крики эхом отражаются от холодного камня.

– Луперкаль! Луперкаль! Луперкаль Император!

Хорус смотрит на своих воинов с непроницаемым выражением лица.

Среди всего этого шума Малогарст не сразу замечает движение у входа. Он видит, как один из стоящих на страже юстаэринцев пытается преградить кому-то вход и тут же отлетает в сторону.

– Брат!

Это звучит достаточно громко, чтобы перекрыть восторженные возгласы.

В комнату врывается Ангрон. Его глаза широко раскрыты, зубы оскалены. Толпа воинов расступается перед ним, их словно отталкивает исходящая от него ярость.

– Ты думаешь, что можешь заткнуть мне рот! – кричит Ангрон.

Малогарст делает шаг вперед: он ищет Кхарна. Лучшие воины юстаэринцев и Морниваль уже рядом с Хорусом. Только сам магистр войны не шевелится. Он смотрит, как Красный Ангел надвигается на него.

– Ты затыкаешь мне рот. Машинные жрецы подчинили себе внеатмосферные вокс-системы. – Взгляд Ангрона останавливается на Малогарсте. – Твой кривой прихвостень забрал наших легионных астропатов.

– Они нам нужны, – говорит Малогарст.

Прежде чем он успевает заметить движение, Ангрон уже на расстоянии клинка.

– Ещё одно слово, и оно станет последним, калека. Может, твоих омерзительных питомцев и надо кормить ведьмами, но давай не будем притворяться, что ты не получаешь двойную выгоду!

– Я не могу позволить тебе разрушить наши планы, Ангрон, – говорит Хорус спокойным голосом, который мог бы превратить воздух в лёд.

– Ты не смеешь сажать меня на цепь!

– Нельзя их предупреждать. Нельзя отправлять сигналы. Я же говорил. Я же объяснял.

– А нужно – действовать! – Внезапный крик – как удар топором, уничтожающий последние остатки спокойствия. – Честь не требует объяснений. Мне не нужно иного права или иной истины.

– Говоришь как тиран и сын тирана, – хрипло произносит Мортарион, останавливаясь между словами, чтобы втянуть воздух. Повелитель Смерти выходит из тени, так что три примарха образуют треугольник с Ангроном во главе острого угла. – Ты ведёшь себя, как эгоистичный ребенок, Ангрон. Ты не согласен с нами и поэтому хочешь разрушить всё созданное нами. Мы все поплатимся за твое представление о том, что правильно. Ты убьёшь и нас, и наших воинов – не ради их идеалов, а ради своих. Совсем как наш отец.

На мгновение Малогарсту кажется, что Ангрон вот-вот бросится на брата, как было с Фулгримом. Но Красный Ангел не двигается. Он просто смотрит, как завороженный, как зверь, получивший удар между глаз. Повелитель Смерти поворачивается к нему спиной, склоняет голову перед Хорусом и уходит. Хорус смотрит на Ангрона. Малогарст понимает, что магистр войны выжидает. Выбирает слова, думает, что сказать. И нужно ли вообще что-то говорить.

Лицо Ангрона передергивается, затем он тоже отворачивается и уходит. Собравшиеся офицеры Хоруса смотрят ему вслед.

– Кхарн! – кричит Малогарст и, хромая, направляется к советнику примарха. Тот не двинулся с места. Кхарн открывает и закрывает рот, плечи его дергаются, словно он не может дышать. Он смотрит на Малогарста невидящим взглядом. Затем проталкивается сквозь толпу Пожирателей Миров и Сынов Хоруса, а вслед ему летят крики.

Щёлк-щёлк!

Кхарн дошёл до двери, ведущей из Крепости на чёрные пески плато, и пытается хоть что-то выговорить. Дверь охраняет солдат-человек.

– Ангрон… – выдавливает Кхарн.

Щёлк-щёлк!

Солдат качает головой, то ли не понимая, то ли притворяясь, что не понимает. Кхарну всё равно. Он хватает человека за шею и поднимает так, что его израненное лицо оказывается в считанных сантиметрах от лица смертного.

– Ангрон… Где? – выдавливает он. Смертный трясётся в его хватке, но всё же указывает на юг. Туда, где находятся линии обороны перед зоной боевого командования III легиона. Кхарн отбрасывает человека в сторону и слышит, как тот кричит от боли. Он выходит наружу, подволакивая ногу, с отвисшей челюстью. Огни Крепости мерцают позади, беззвучно насмехаясь над ним. Он сосредотачивает взгляд на горизонте и тащится вперед.

Следовать за Ангроном нетрудно. Надо всего лишь идти за трупами. Он чует их раньше, чем видит: внутренности и кишечная жидкость, затем фрагменты сервиторов, адептов Механикума, растерзанные и брошенные трупы смертных солдат, сапог с оторванной ногой внутри, разрубленный пополам череп. Искромсанный кусок мяса, нафаршированный обломками металла. Никто не стрелял. Оружие, что он находит, холодное. У них не было времени снять предохранители. Кровь ещё тёплая.

Он переваливается через бруствер в одну из внешних траншей. Со стрелковой ступени свисают обрывки мяса и кожи. Отрубленная голова и часть плеча покачиваются на портупее, зацепившейся за траншейную распорку. Выстрелов, на которые он мог бы идти, по-прежнему нет. Кхарн тяжело дышит, стараясь двигаться быстрее.

Куда направляется Ангрон? Чего он хочет добиться? Не надеется же он прорваться сквозь центральные линии обороны и – что дальше? Пробиться к вокс-узлу? Предупредить флот Ферруса о том, что у них за спиной враги? Вокс-узел находится точно в середине крепости. Добраться до него изнутри невозможно – придётся драться со всеми Сынами Хоруса и половиной Детей Императора. Но и снаружи к нему тоже не подобраться. До стен два километра траншей и редутов.

Он останавливается.

И вспоминает, сколько времени провёл здесь Ангрон, пересыпая между пальцами песок, вглядываясь в звёзды, в горную гряду, будто бы размышляя о былом.

Будто бы.

Хоть он и охвачен яростью, озлоблен, сломлен предательством и утратой, он по-прежнему остается примархом, чей ум и сама сущность созданы для войны. Кхарн вспоминает, каким бывал взгляд примарха на военных советах: словно он где-то далеко, словно ничего не видит. Его разум поврежден, но он всё ещё способен воспринимать информацию с первого взгляда. Кхарн думает о том, что видел Ангрон, когда взирал на Крепость.

Ему хочется выругаться, но сведённая судорогой челюсть не слушается.

Он пытается бежать, ноги заплетаются, вокруг клубится пыль, и тут по всей Крепости начинают выть сирены. Кхарн бросает взгляд наверх, и ему кажется, что на небосводе появились новые звёзды. Он выплёвывает проклятие и спешит дальше.

«Тень Императора» сияет среди ложных звёзд исстванского неба, двигатели на полной мощности несут её сквозь пустоту. Входя в покои Коракса, Альварекс Маун чувствует, как вибрирует палуба.

– Они знают, что мы здесь, – говорит Коракс прежде, чем Маун успевает что-то сказать. Тишина, что раньше заполняла покои, исчезла. Серебристый свет отбрасывает чёрные тени. От колонн эхом отражаются голоса: одни прерываются помехами, другие хрипят сиплым басом. Это записи дальних перехватов из зоны высадки – неразборчивые, с кусками нерасшифрованного кода, они накладываются друг на друга, шипят. На мгновение Маун вспоминает ветры Нелвара, великой крепости-гнезда, которую легион построил на его родной планете. Там можно стоять на стартовых площадках над облаками и слышать, как меняется ветер, прислушиваться к его голосу.

– Понимаешь? – спрашивает Коракс.

– Да.

Примарх стоит спиной к Мауну в столбе серебристого света, чёрные волосы ниспадают на обнажённые плечи. Он наполовину облачен в доспехи. Части брони и оружие висят на стойке перед ним. Обычно для того, чтобы вооружить и экипировать легионера, не говоря уже о примархе, требуется сервомеханизм и полдюжины смертных, но сейчас Коракс один и сам прикрепляет каждую пластину на место.

– Мы готовы к высадке, – говорит Маун. – Я…

Он замолкает. Шум голосов в воксе, который до этого медленно нарастал, резко обрывается, и в покоях воцаряется тишина. Её нарушает только тиканье больших часов в центре комнаты. Коракс выпрямляется и делает глубокий вдох, расправляя плечи.

– Останься, – просит он. Маун моргает, пытаясь угадать, что сейчас произойдёт.

– Повелитель…

– Мне понадобится свидетель, Альварекс, и, судя по всему, судьба избрала свидетелем именно тебя.

– Что… – начинает он.

– Я слишком долго откладывал этот разговор, но больше с ним тянуть нельзя.

– ''Вокс-связь установлена, лорд Коракс,'' – раздается прерывающийся от помех голос женщины-серва. Она подключена к одному из вокс-ретрансляторов намного выше, на командном мостике, но кажется, будто её голос исходит из-под земли, словно шёпот камня. Коракс берёт пластину брони, устанавливает на место и нажимает на кнопку. С потолка опускается серворука с болтовёртом. Слышится тихое жужжание. Коракс берёт другую пластину.

– Соединяйте, – говорит он. – Начинаем сеанс.

Сначала слышно потрескивание, неритмичные всплески механических звуков, а потом появляются призраки. Их серые черты едва намечены в неверном гололитическом свете. Обе огромные фигуры кажутся ещё больше из-за доспехов. Маун ощущает их присутствие даже в голопроекции – по коже бегут мурашки, во рту пересыхает.

''– Рад встрече, братья,'' – произносит Вулкан. Глаза его светятся на призрачном лице. Феррус Манус чуть опускает подбородок, едва заметно подтверждая, что и он рад встрече. Он смотрит на что-то, недоступное взглядам остальных. Прикрепленные к его спине механические конечности вытягиваются и сгибаются, нажимают на кнопки, протягивают инфопланшеты, чтобы Феррус мог на них взглянуть. Смотреть на него – все равно что наблюдать за вращающимися шестернями больших черных часов: вечно в движении, зубцы безостановочно проворачиваются и цепляются друг за друга.

Пауза затягивается.

Феррус быстро взглядывает на экран – мелькает проблеск серебра.

''– Мы практически завершили подготовку к штурму. Как только закончим, начнётся обратный отсчёт. Я буду передавать всю новую информацию напрямую вам и вашему командному составу по мере необходимости.''

Вулкан не шевельнулся, но даже по гололитическому изображению видно, сколько ярости в этой неподвижности. Коракс склоняет голову, лица обоих братьев отражаются в его чёрных глазах.

– Брат, – говорит он осторожно.

Феррус Манус не отрывается от трёх планшетов, данные на которых одновременно просматривает.

– Феррус… – окликает его Коракс, складывая руки на груди. На этот раз он вознаграждён взглядом серебристых глаз.

''– Твой разведывательный корабль и его экипаж заслуживают поощрения, –'' говорит Горгон. Затем шестерни его внимания снова обращаются к инфопланшетам. ''– Если у вас появились какие-то новые соображения о нашей цели теперь, когда мы в системе, я готов их выслушать.''

Коракс бросает взгляд на призрачное изображение Вулкана.

''– Нам нужно поговорить, Феррус, –'' вступает Вулкан.

''– Высадку авангарда обсуждать уже поздно, –'' возражает Феррус Манус. ''– Если только ты хочешь внести самые минимальные изменения. Мы можем обсудить десант основных сил, там возможны более масштабные изменения, но предложить их нужно сейчас, а привести в действие – в течение четырнадцати минут.''

''– Я не о высадке хочу поговорить, брат, – терпеливо объясняет Вулкан.''

''– Всё остальное неважно.''

– Кроме одного вопроса, который мы должны задать еще раз, – говорит Коракс тихим и спокойным голосом. – Стоит ли нам это делать?

Теперь Феррус Манус поднимает голову. Его взгляд предвещает бурю.

К тому времени, как Кхарн добирается до замаскированного входа в туннель, огни приближающегося флота скрываются за облаками. Бронированные двери туннеля открыты. Этот вход, скрытый в лабиринте траншей, спроектирован так, чтобы быть незаметным. Он предназначен для внезапной вылазки в гущу вражеских войск в будущем, когда эта зона будет захвачена. Сам туннель спускается вниз и проходит под чёрными песками к основанию Крепости. Стены его состоят из сплавленной скальной породы и песчаного стекла. Они блестят в свете мигающих аварийных огней. Двери застопорились, не успев закрыться; на рычагах запорного механизма всё ещё лежат руки мертвеца. Воют сирены, но не из-за Кхарна с Ангроном. Они воют, потому что там, во тьме, в систему вошли вражеские корабли. Враг у ворот.

«Ангрон знал», – думает Кхарн. Он был готов. Ждал в засаде, как тигр.

Кхарн идёт дальше по туннелю. Теперь он под стенами, в Крепости. Вокруг лежат рассеченные пополам тела Детей Императора. Кхарн ковыляет вперед, забрызгивая лодыжки кровью. Он держит руку на рукояти сакса, но как это поможет, если его атакуют прямо сейчас? Он не чувствует правой руки. Челюсть клацает, хватает воздух. Почему он жив? Почему он здесь?

Он слышит, как за углом по коридору отдаётся рёв цепного топора. По стенам идут толстые кабели. Кхарн чувствует покалывание статического электричества. Это один из узлов связи. По этим когитаторам и подключенным к ним сигнальным кабелям передаётся информация от одних зон Крепости к другим. Если их уничтожить, половина сил обороны ослепнет и оглохнет. Но Ангрон пришёл сюда не за этим, и не поэтому он прорубил свой путь сквозь ряды Детей Императора. Он хочет отправить сообщение.

Кхарн поворачивает за угол и видит своего примарха. Вокруг валяются трупы. Должно быть, Дети Императора, но они в таком состоянии, что об этом остаётся только догадываться. Ангрон горбится, подёргивая плечами. Спереди он весь залит кровью. Кхарн видит, что дверь в вокс-узел находится прямо за примархом. Она всё ещё закрыта. Мигают оранжево-жёлтые тревожные огни. Воют сирены. Челюсть Кхарна щёлкает им в такт.

Примарх тянется к двери.

– Ангрон, – зовёт Кхарн, но выходит только тихий всхлип.

Мигают жёлтые огни. Челюсть Кхарна хватает воздух. Онемелые пальцы сжимают рукоять клинка. Глаза Ангрона блестят отражённым светом. Он стоит неподвижно.

– Кхарн, – говорит он.

– Не… надо…, – выговаривает Кхарн. Каждое слово даётся ему ценой огромного усилия. – Не делай этого.

Ангрон смотрит на него.

В следующий момент Кхарн летит кувырком.

Во рту вкус крови. Это его кровь. Он летит, под ним проносится пол туннеля. Потом он врезается в стену. Хрустят, ломаясь заново, едва сросшиеся кости.

Его ударили. Ангрон ударил его. Один-единственный раз, тыльной стороной ладони. Небрежная демонстрация силы. Кхарн падает на землю, и от удара из горла вылетает ещё один сгусток крови. Он лежит в пыли. Изо рта течёт кровь. Челюсть клацает, хватая воздух, правой руки он не чувствует. Оживает цепной топор. Кхарн видит бесформенную красную тень, что несётся к нему – такую же видели Дети Императора за секунду до того, как превратиться в кучу окровавленного мяса на полу туннеля. Цепной топор встречается с его саксом. Каким-то образом он ухитрился вытащить клинок и блокировать опускающийся топор Ангрона. Он чувствует, как ярость покусывает основание черепа, покалывает онемевшие пальцы.

Ангрон нависает над ним. Зубья цепного топора визжат, проворачиваясь в силовом поле Кхарнова клинка. Примарх оскаливается.

– Как ты смеешь! – рычит он, и цепной топор придвигается ближе к лицу Кхарна. Он осознаёт, что примарх сдерживается. Ангрон мог бы разнести его клинок на куски, мог бы зарубить его десяток раз за то время, которое потребовалось бы ему, чтобы вздохнуть. Но не стал. Это одновременно и проявление сострадания, и оскорбление.

– Ты – бессильная тень самого себя, едва способная поднять клинок, и всё же ты пытаешься заковать меня в цепи!

– Однако он поднял клинок, – раздаётся новый голос. Он спокоен, и всё же в нём чувствуется сила штормового ветра. – И если тебя сковывают цепи, то только мои.

Ангрон встаёт и оборачивается. Бронированная дверь в конце коридора открыта. Хорус Луперкаль выходит вперёд. Он в доспехах. С плеч, укрытых волчьей шкурой, ниспадает алый плащ. В руках он держит Сокрушитель Миров. Остановившись, Хорус опускает навершие булавы на пол. Он смотрит на Ангрона; лицо его спокойно, взгляд твёрд.

– Не выйдет, брат, – произносит он. – Никто не предупредит Ферруса и его союзников. Этого не будет.

Два примарха смотрят друг другу в глаза.

– Так нельзя, – рычит Ангрон. Его пальцы сжимаются на рукоятях цепных топоров.

– Я слушал, Ангрон, – отрезает Хорус. – Я объяснял. Но в конечном счёте слова ничего не значат. Нужно действовать.

Кхарн чувствует, как в животе сжимается холодный комок, и ему кажется, будто на лице Ангрона мелькает удивление.

– Хорус… – начинает Ангрон.

– Ни слова больше, брат.

Хорус поднимает Сокрушитель Миров над головой, а потом с силой бьёт его навершием в пол. Звук удара раскатывается в пульсирующей оранжевым светом тьме подобно удару грома.

Ангрон втягивает воздух.

Потом мир погружается в бешеную круговерть боя.

 

===ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ===
Вопрос Коракса теряется в тишине. Маун замирает на месте. Серворуки Ферруса тоже застывают на середине движения. Он пристально смотрит на Коракса. Гнев в его взгляде так силён, что Маун чувствует его, словно физический удар. Ворон не шевелится; чёрные глаза встречают взгляд призрачно-серебряных.

''– А ты считаешь, нам следует бездельничать? –'' интересуется Феррус

– Я считаю, нам нужно поговорить о том, что мы ''уже'' делаем, – отвечает Коракс.

''– Хватит разговоров.''

– Не было никаких разговоров, – говорит Коракс. – Были астротелепатические сообщения, воззвания, планы, но мы ничего не обсуждали.

''– Всё, что нужно знать, уже известно. Всё, что нужно сказать, уже сказано. Остаётся лишь сделать то, что необходимо.''

– Но так ли это необходимо? – терпеливо спрашивает Коракс.

''– Это наш долг!''

– Но почему?

''– Потому что так приказал Император…''

– Император приказал положить конец восстанию Хоруса, а не…

''– Потому что они предали всех нас!''

– …а не перебить всех, кто с ним связан, Феррус.

''– Потому что они должны умереть! –'' Феррус Манус тяжело дышит, ноздри его раздуваются, грудь и плечи ходят ходуном, он сотрясается от ярости.

– Это будет не приведение к Согласию и не война за просвещение, – говорит Коракс. – Это будет резня. Так почему же не подобает нам задуматься над совершением такого деяния? Скажи мне, Феррус!

''– Потому что мы правы! Потому что они сами навлекли это на себя!''

– Десять дней назад они были нашими братьями. Этого не изменят слова, что десять дней носились между звёздами. Они всё ещё наши братья.

''– Нет! –'' громогласно ревёт Феррус. Коракс всё так же неподвижен, он смотрит в глаза призрачному образу. Феррус качает головой. Когда он снова начинает говорить, голос его тих. ''– Они нам не братья. Я это видел. Я это слышал. Я это знаю. Тех, кого мы знали, больше не существует. Нет им прощения. Нечего тут думать.''

''– Самообладание есть мудрость, – напоминает Вулкан, и каждое его слово – будто катящийся с горы валун.''

''– Вы опять заводите этот разговор? Именно сейчас? –'' Феррус озирается, взглядывая то на Коракса, то на Вулкана. ''– Слабость отравляет нас. Я не позволю…''

– Ты выслушаешь нас, брат!

Это произносит Коракс. Его слова эхом отдаются во мраке зала. Маун чувствует, как по коже пробегает дрожь, словно его доспехи заледенели внутри. Коракс выдерживает взгляд Ферруса Мануса.

– Ты будешь слушать, – повторяет он, и голос его снова спокоен. – А мы будем говорить. И здесь мы решим, какое будущее нам суждено.

Феррус не отвечает ни словом, ни жестом. В своей неподвижности он исходит яростью.

– Если мы это сделаем, пути назад не будет, – осторожно говорит Коракс. – Придёт конец всему, чем мы были, всему, чем был Крестовый поход, всему, к чему стремился Империум. Всё это умрёт здесь, Феррус, на Исстване V. Никогда ещё не случалось такого восстания, не было столь великой причины для праведного возмездия.

''– Император приказал… –'' снова начинает Феррус.

– Положить конец восстанию, заставить Хоруса ответить за его преступления, сделать так, чтобы это безумие закончилось, не успев распространиться. Никто не говорит о прощении. Мы должны действовать. Но только от нас зависит, останется ли что-нибудь от разрушенной Хорусом мечты. Неужели мы должны поступить именно так? Неужели мы утопим наше братство в крови и оставим будущему наследие резни?

На мгновение Маун думает, что Феррус Манус ответит гневным рыком, но, когда примарх начинает говорить, его голос похож на низкий гул катящегося железа.

''– Четыре легиона, –'' говорит он. ''– Сотни тысяч уже мертвы. Трупы их собственных братьев превращаются в прах на планете, которую они отравили и сожгли. Четыре флотилии кораблей готовы напасть на нас с тыла, как только мы вступим в сражение. Что из всего этого побуждает тебя к сдержанности?''

''– Причина, Феррус, –'' отвечает Вулкан. ''– Фулгрим попытался переманить тебя на свою сторону, напал на тебя и бежал. Как ты сам сказал, только ты один видел лицо этого восстания. Но можешь ли ты объяснить, почему Фулгрим перешёл на их сторону? Почему это сделал Хорус – Хорус Луперкаль, найденный первым, первый среди равных?''

''– Это неважно.''

''– Важно,'' – настаивает Вулкан. ''– Сколько бы ты ни возражал. Причина всегда важна, иначе какой смысл во всём, что мы делаем?''

Маун наблюдает за Феррусом Манусом. На секунду ему вспоминаются Пожиратели Миров и Железные Руки, с которыми он летал в небесах Вракса. В Пожирателях Миров, без сомнения, чувствовалась ярость, но это была ярость битвы, которая приходит, когда один воин должен пролить кровь другого и рискнуть собственной жизнью. А вот Железные Руки сражались не с яростью, а с гневом – чистым, сосредоточенным гневом, который они обуздали и использовали подобно генератору в машине. Первые были свирепы, но вторые ужасали.

''– Так скажи мне, что, по-твоему, мы должны делать, –'' говорит Феррус, и Маун слышит гнев, клокочущий под тонким слоем железного самоконтроля.

''– Ждать, – отвечает Вулкан. – Окружить и установить блокаду.''

''– А дальше? Предложить условия? Ждать капитуляции? Это Хорус! И Мортарион, и все прочие. Думаешь, они капитулируют? Думаешь, они не подготовились к осаде, также как и к нападению? Их корабли возвращаются. Ты слышал рапорты. Они собирают силы либо для прорыва блокады, либо для удара нам в спину во время штурма. Мы должны атаковать, и атаковать сейчас. Время не терпит.''

– И это единственная причина, брат? – спрашивает Коракс.

Феррус смотрит на него.

''– На что ты намекаешь?''

''– В твоих словах есть мудрость, –'' говорит Вулкан. ''– Твоя проницательность и стратегическое мышление не вызывают сомнений. Но сейчас в тебе говорит не только стратег. Как и во всех нас.''

Взгляд Ферруса мечется между двумя примархами. На лице его затравленное выражение.

– Для тебя это не просто война, – говорит Коракс. – Это личное.

Кхарн всю жизнь провёл на войне. Он видел все её грани: кровавый, изувеченный ужас поля битвы, усеянного трупами, которые оставили иссыхать под чужим солнцем; хрупкое мужество солдата, бегущего в огонь, чтобы добраться до товарища. Он знает, что легионер Астартес в бою – это нечто за пределами понимания большинства людей. Это заметно по их глазам: «трансчеловеческий ужас», как некоторые называют это ощущение – осознание того, что рядом с тобой существо, способное убить тебя мгновенно, что ты заглядываешь за предел смертоносности и видишь простирающуюся на ним бездну. Кхарн это видел. Он читал об этом чувстве в описаниях летописцев. Он даже пытался его себе представить, но никогда не получалось. Но в тот момент, когда Ангрон и Хорус сходятся вместе, он, возможно, его ощущает.

Визжат зубья цепных топоров. От сотрясающих ударов с доспехов и оружия сыплются искры. Быстрота и ярость примархов превосходят всякое воображение. Хорус наступает, всегда наступает, нанося удар за ударом. А Ангрон наносит ответные удары под всеми возможными углами, топоры зацепляют булаву Хоруса, тянут ее вниз, ищут брешь в обороне.

Это нельзя назвать боем. «Бой» - слишком незначительное слово. А то, что происходит сейчас – это война. Вся сила армий, все мёртвые миры и обречённые мечты живут сейчас в этом кругу сверкающей стали.

Булава Хоруса опускается. Ангрон поднимает оба топора. Крутящиеся цепи зацепляются за рукоять Сокрушителя Миров. Слюдяные зубья вгрызаются в адамантиновое древко. Хорус отступает. Ангрон рычит, выкатив глаза. Он выбрасывает вперед ногу и попадает Хорусу в грудь. Алый глаз на груди магистра войны разбивается. Осколки красного хрусталя летят во все стороны. Ангрон издаёт рёв и замахивается. Хорус принимает удар рукоятью булавы, разворачивает её и навершием наносит удар Ангрону. Броня идёт трещинами. Ангрон восстанавливает равновесие, подняв топоры. Хорус стоит неподвижно, сжав зубы, глаза его – две чёрные, как ночь, дыры.

– Почему… никогда… нет выбора? – ревёт Ангрон.

– Нам выбора не дали, Ангрон, – отвечает рычанием Хорус, в глазах его пылает гнев. – Мы его завоёвываем. Мы делаем выбор кровью и клинком. Так сделай же свой!

Ангрон снова издаёт рёв. В нём столько же боли, сколько и ярости. Он наносит рубящий удар. Кхарн не просто видит удары своего примарха, он их чувствует. Он их знает. Это смертельные удары, какими обмениваются нуцерийские бойцы на топорах: так рубит воин, готовый умереть и забрать противника с собой. Правым топором – слева направо, обухом в грудь. Это чтобы укусить, выбить из равновесия. А теперь второй удар, левым – по голове, в то время как противник наносит контрудар. И двое воинов падают. Их верёвки перерезаны, честь и кровь мешаются в песке. Сейчас мир станет алым. Всему придёт багровый, кровавый конец. Кхарн чувствует, как онемелые пальцы охватывает раскалённая добела боль, а визг Гвоздей прожигает серый туман в голове.

Удар Ангрона не достигает цели.

Хорус отпускает рукоять Сокрушителя Миров. Булава падает. Хорус ловит один из Ангроновых топоров за древко. Затем опускаются когти другой руки. Кхарн не заметил, как развернулись лезвия. Они перерезают цепь, скрепляющую топор с запястьем Ангрона, Хорус вырывает оружие из хватки брата и наносит ему ответный удар. Цепной топор встречает лезвие собрата. Слюдяные зубья впиваются друг в друга. Визжат цепи. Сокрушитель Миров ударяется об пол.

Это тупик. Но не совсем. Скорее, Хорус демонстрирует, что мог бы уже закончить бой, мог бы завершить его смертельным ударом, но предпочёл вместо этого забрать оружие самого Ангрона.

Хорус придвигается к Ангрону, глядя на него сквозь скрещенные клинки.

– Так что ты выбираешь, брат?

– Я хочу убить его, Феррус, – убеждает Коракс. – Мне хочется убить их всех. За то, что они сделали, за то, что они украли, за мои воспоминания о них, которые навсегда останутся всего лишь прологом. Вот за что я хочу их убить. Но не из-за стыда.

Феррус Манус не смотрит ни на Вулкана, ни на Коракса.

''– Не смей… –'' начинает он.

– Они ошиблись, – говорит Коракс. – Не смогли понять, какой ты брат, какой ты сын. Не смогли верно оценить того, кто сейчас стоит рядом со мной. Того, кто всегда был верен и никогда не предаст.

''– Но они-то так думали, –'' выдавливает примарх Железной Десятки и поднимает взгляд на братьев. Теперь в нём нет гнева. В нём нет ничего. Его взгляд – словно открытая рана. ''– Они думали, что я поддержу их.''

''– Они ошибались, –'' говорит Вулкан. ''– Но, чтобы смыть эту ошибку, реки крови не нужны.''

Феррус смотрит на Вулкана.

''– А тебе они предлагали пойти против отца? –'' Он поворачивается к Кораксу. ''– Или тебе? Что, если они знали меня лучше, чем я сам себя знаю? Что, если часть меня хотела к ним прислушаться?''

– Нет в тебе такой части, – уверяет Коракс. – И не было.

Горгон закрывает глаза. Шестерни машины на миг останавливаются. Ничто не движется. Никто не поддерживает непрерывный ход войны. Есть только изнеможение, боль и тишина.

''– Спасибо вам, –'' говорит наконец Феррус. ''– Спасибо, братья. Я… –'' Слова застревают у него в горле, и он только качает головой. ''– Но другого выхода нет.''

Он смотрит на Вулкана''.''

''– Позиции ясны, расчёты определённы. Если бы я мог, я передал бы командование тебе, и пусть твоя мудрость нашла бы для нас выход. Но сейчас нет места для сдержанности, и нет времени медлить. Мы колеблемся – и Хорус побеждает. Мы выжидаем – и Хорус побеждает. Если хоть часть мятежников выживет, мира не будет. Ни сейчас, никогда. Междоусобная война до конца времен. –'' Он смотрит на Коракса. ''– Мы должны сделать это – сейчас.''

Маун слышит, как тикает механизм больших часов; теперь это единственный звук в зале.

''– Скажите мне, если я неправ, –'' говорит Феррус, и в его тихом голосе больше силы, чем в гневном громыхании. ''– Скажите, что есть другой путь, который не ставит всё под угрозу. Это ведь Хорус, братья мои.''

Маун пытается угадать, что скажет его примарх, но в то же время он это чувствует, как чувствует падающий самолёт, который изо всех сил сопротивляется силе притяжения.

– Я не вижу другого пути, – признаётся Коракс. – По крайней мере, с теми данными, что нам известны.

''– И нет времени на то, чтобы узнать больше, –'' продолжает Феррус, ''– и наш единственный путь – это путь смерти, резни и огня. Вы спросили меня, должны ли мы поступить именно так, и я говорю вам: да. Именно так мы и должны поступить.''

– Я задал этот вопрос не потому, что сомневался в тебе, брат, – говорит Коракс, – но из-за того, что, сказать по правде, больше всего на свете мне хочется оказаться подальше отсюда. Чтобы все мы оказались где-нибудь подальше. Чтобы всё это оказалось дурным сном, который развеялся бы, как дым, после пробуждения.

Коракс отворачивается от проекций. В сумраке, пока он снимает со стойки оружие, его лётный ранец походит на сложенные вороньи крылья. Он не видит, как Феррус прижимает кулак к груди в знак признательности, и как Вулкан склоняет голову.

– Начнём же, – говорит Коракс. – Сделаем то, что до́лжно.

– Я не сдамся! – грохочет Ангрон. – Давай! Руби! Покончим с этим!

– Нет. – Хорус отступает, опускает топор и бросает его на пол. Зубья со скрежетом проворачиваются, а потом замирают. Коридор снова погружается в тишину. Даже сирены стихли. – Нет, брат. – В словах Хоруса слышится жалость.

«Нет!» – кричит что-то в голове Кхарна. Лучше убить, чем пожалеть.

Ангрон всё еще сжимает в руке второй цепной топор. Всё так же вращаются зубья. Но ярость в его глазах сменяется опустошённостью.

«Пустота… Серый туман… Истерзанный воин, которому не позволено умереть».

– Твоя война ещё не окончена, брат, – тихо говорит Хорус.

Ангрон закрывает глаза.

– Почему?

– Потому что для этого мы созданы. Потому что такими создал нас Он. Потому что именно Он наложил на тебя ту единственную цепь, которой ты скован. И есть только один способ разорвать её.

Зубья цепного топора останавливаются.

– Мы должны были сражаться с честью. Мы не хотели стать такими, как Он.

Хорус кивает.

– У нас не было выбора. Он отнял его.

Ангрон снова закрывает глаза. Ссутулив плечи, он опускает голову.

– Мы были созданы для того, чтобы жить и убивать не ради себя, а ради другой, высшей цели. В этом у нас нет выбора, брат. Эта цепь сковывает нас всех. Ты не найдешь свободы в собственной смерти. Но, возможно, найдешь ее в смерти нашего отца.

– Возможно… – Этот голос принадлежит не военачальнику. Ангрон говорит тихо, как человек, который пережил боль, агонию и утрату, перешедшие в ярость, а потом – в крайнюю усталость. – Кровавый путь приведёт меня туда…

Хорус кивает.

– Нет другого пути, брат, и никогда не было.

В этот момент Кхарн что-то чувствует. Не пламя ярости и не прилив боли. Что-то холодное, будто кусок льда застрял в груди.

Ангрон подходит ко второму цепному топору и поднимает его. Он выпрямляется и начинает наматывать на запястье оборванную цепь.

– Тогда начнём.

 

==ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ==
ПЛАНЕТАРНЫЙ УДАР
 

===ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ===

Первые выстрелы битвы звучат за миллионы километров от Исствана V. Огонь ведут корабли первой волны десантного флота. Тысячи торпед, каждая – величиной с жилблок, летят впереди кораблей. Им потребуется несколько часов, чтобы достичь цели.

Магистр войны отвечает спустя несколько секунд. По всему Ургалльскому плато разворачиваются мобильные пусковые установки. В баки трансатмосферных ракет вливается топливо. Нажаты руны активации. Ауспикаторные комплексы намечают цели в приближающемся флоте. Техножрецы в серо-черных одеждах, обслуживающие запуск первой ракеты, бормочут молитвы над боеголовкой. У основания ракеты вспыхивает огонь, дым и пламя вырываются оттуда клубами. Отстреливаются фермы-опоры. Ракета начинает подниматься, сначала медленно, затем всё быстрее – огненный кулак, устремленный в небеса. Происходит ещё один пуск, затем ещё, и вот ракета за ракетой расчерчивают небо. Чаша низины превращается в море раскалённого газа и пыли. Из бункеров, разбросанных по краю низины, выезжают макроперевозчики. На их платформах лежат новые ракеты. Рядом идут толпы людей, которые тянут цепи и обрызгивают ракеты и машины маслом и кровью; их серо-черные одежды загораются от ракетных выхлопов. Горя, они кричат что-то на ломаном коде.

Над укреплениями Крепости мгновенно активируются пустотные щиты. Отряды солдат спешат вниз, в темноту. Легионеры из Гвардии Смерти и Сынов Хоруса покрикивают на них со стрелковых ступеней, веля поторапливаться; воют сирены, смыкаются над огневыми позициями взрывозащитные купола.

Малогарст наблюдает за всем этим с башни в северной зоне. Он видит, как техноадепты в последний раз проверяют генераторы щитов и спешат вниз. Малогарст не идёт за ними. Он покинет поверхность одним из последних. Воздух отдаёт металлом и гарью. Взлетающие ракеты окрашивают небо в красный цвет. Он смотрит сквозь радужную плёнку пустотных щитов ввысь, где, как неверные звёзды, светятся и мерцают приближающиеся корабли. Как ни странно, он спокоен. Теперь все приготовления, все планы и расчёты отошли на второй план. Враг здесь. Назад дороги нет. Все произойдет так, как должно.

Еще одна ракета взмывает в небо. Одно мгновение Малогарст смотрит на неё, а затем поднимает свой посох. Звенят цепи, свисающие с бронзового глаза. Он с силой ударяет древком посоха в пол. Заостренный конец впивается в металлическую решетку платформы. Малогарст отпускает дрожащий посох. Он обнажает свой меч – многие забывают, что он его носит. Клинок иссечён хтонийскими метками убийств. Малогарст поднимает его, направляя острие в небо.

Он позволяет себе улыбнуться.

– Приходите за нами, – говорит он.

Орт смотрит на точки света, покрывающие поверхность Исствана V. Сейчас он подключен к своей боевой машине: все каналы связи активны, все элементы управления работают. Он чувствует ярость «Расемиона», как свою собственную, и старается сконцентрировать мысли и гнев в одной точке. Орт наблюдает по пикт-каналу за сервами, отсоединяющими топливопроводы от «Грозовых птиц», которые доставят легион на поверхность. Исстван V приближается, он растёт на увеличенном изображении, которое передают датчики «Феррума». Орт может видеть укрепления и вспышки от запусков ракет. В тени крепостных стен уже светятся красные метки, обозначающие зону высадки и первые цели.

Его «Разящий клинок» зафиксирован в подвесном устройстве под ведущим штурмовым кораблём. Двадцать других транспортов висят в своих пусковых ложементах. Каждый из них способен перевозить роту или эскадрон бронетехники. Свет на пусковой палубе мигает красным, затем гаснет. В инфоканале Орта мерцает маркер.

– Все подразделения готовы, – сообщает Орт по командному воксу. – Клинок обнажён. Fidelitas Imperator.

Палуба пускового отсека раскрывается. Атмосфера устремляется в пустоту.

''– Клинок обнажён,'' – раздаётся в ответ.

Орт чувствует, как шум его мыслей на мгновение затихает. Это Феррус Манус говорит по общему воксу, стоя во мраке своего штурмового корабля. Рядом с ним, должно быть, элита клана Аверниев, облаченная в терминаторскую броню, в шлемах, с оружием в руках. Орт почти может их видеть, а вместе с ними – лицо примарха, его сверкающие руки и глаза, которые окрасило в красный цвет пламя запусков.

– Fidelitas Imperator, – произносит примарх Железных Рук. – Да падёт клинок.

Над Ургалльским плато рассветает. Ветер, что дует с гор, прогнал облака с небес. На тёмном куполе над головой видны звёзды. На укреплениях всё тихо. Слышится электрическое потрескивание пустотных щитов. В воздухе висит пыль. Мобильные пусковые установки выпустили весь свой заряд по приближающемуся флоту. Обгорелые фермы поскрипывают на ветру. Полумёртвый фанатик Механикума в сгоревших одеждах цепляется за одну из платформ, плача бессмысленным кодом. Всё затихло, словно остановившись для вдоха.

Стоя на крепостной стене, Сота-Нуль видит, как падают первые бомбы: короткая вспышка в атмосфере, потом – яркий огненный шар, когда испаряется внешняя оболочка, потом –серебристая линия, словно сброшенный с небес кинжал, что движется быстрее звука. Она наблюдает. Она производит расчёты. В этом мгновении есть покой.

Удар.

Вспышка.

Затем раскатистый рокот сверхзвукового полета сливается с грохотом взрыва.

Бомба попадает точно в центр Крепости над самыми высокими укреплениями. Это «убийца городов». От удара образуется полусфера плазмы. Ослепительно яркая плазма вырывается наружу, на её фоне разлетаются и детонируют суббоеприпасы. Грохочут раскаты взрывов, один за другим, словно барабанный бой. Пустотные щиты рушатся. Небо над Крепостью застилает пламенем.

Сота-Нуль невозмутимо продолжает наблюдать: её глазные линзы приглушают яркий свет. Генераторы пустотных щитов уже перезапустились. Жгучая ярость взрыва остаётся вдали, её надёжно удерживают энергетические поля. Атакующие, конечно, это предвидели. Их разведданные выше всех похвал. Никто и не ожидал, что этот первый удар нанесёт сколько-нибудь серьёзный ущерб. Это всего лишь символический жест, огненный трубный глас, возвещающий об их намерениях. Сота-Нуль высоко оценивает этот жест. Она позволяет эмоциональным данным проникнуть в мозг. Как ей довелось узнать, эмоции – это не недостаток. Это источник силы. И сейчас она ощущает восторг.

Она переключается на вид с сенсоров на дальней стороне крепостных стен, за пределами зоны поражения. Время словно замедляется. Наверху проходит границу атмосферы целый шквал снарядов. Сота-Нуль рассчитывает вектор каждой боеголовки и отправляет команду на запуск.

Орудийные установки на крепостных стенах открывают огонь. Тьму поглощают звёздные вспышки – торпеды поражают боеголовки до того, как те найдут цель. Но чтобы остановить ливень, а не просто проредить его, этого недостаточно. Купол щитов поражает вторая боеголовка. Затем в одну секунду в цель попадает сразу пятьдесят торпед. Теперь вокруг только грохот, ослепительно белый свет и грибообразные клубы пламени, поднимающиеся по всей Крепости. Пустотные щиты вспыхивают, рушатся и снова восстанавливаются. И всё так же несётся с небес огненный шквал.

Одна боеголовка взрывается в пыльной равнине за пределами крепостных укреплений. Это сейсмическая бомба, нацеленная на участок голой земли. Размером она не меньше линейного титана, с заостренным кончиком и короткими тупыми стабилизаторами. Она углубляется в пыль, затем в скалу под ней, и детонирует. Взрываются гравигенераторы и дополнительные заряды. По почве и скальному основанию прокатываются ударные волны. Плато вспучивается, будто поверхность моря. Ракетные платформы опрокидываются. Линии окопов перекорёживает. Бункеры проваливаются в открывшиеся трещины.

Мелта-боеприпас поражает один из пиков горного хребта на краю низины. Вершина плавится и стекает по склонам раскалёнными реками. Орудийные позиции у подножия горы тонут в огне и жидком камне.

Над всем плато взрывающиеся в воздухе боеприпасы выбрасывают из своих корпусов миллионы бомб меньшего калибра. Суббоеприпасы вращаются в полёте, как семена-крылатки, и поют. Они взрываются в метре над землёй. Стабилизаторы и корпуса становятся шрапнелью. Последних технофанатиков, что ещё цепляются за пусковые платформы, разрывает в клочья.

Затем достигают высоты детонации инферно-бомбы. В каждой – десять тысяч литров прометия. Они взрываются и воспламеняются. Расцветают и падают шары жидкого пламени, покрывая землю раскалённым саваном. В небеса взмывают огненные столбы, встречая авангард, спускающийся в преисподнюю.

– Запуск.

Это слово словно толкает Альварекса Мауна вперед. Запускаются двигатели штурмового корабля. Инерция вдавливает его в кресло. В иллюминаторах мелькают двери ангара. Потом – мгновение тьмы и блеск звёзд. Ненадолго кажется, что он совсем один. В его мире есть только шум двигателей и писк приборов. На секунду наступает совершенный покой. Потом он разворачивает корабль, и всё поле зрения перед кокпитом заполняет Исстван V. На дисплее шлема появляются отметки, обозначающие целевую зону на поверхности планеты, но Мауну они не нужны. Он и так всё видит. Даже на самой границе космоса видна огненная буря.

У Мауна вырывается короткий смешок. Он не может сдержаться. На душе у него тяжело из-за предстоящей резни, но сейчас он чувствует прилив радости. Он возглавляет крупнейший десант в истории!

– Всем авиакрыльям подготовиться к высадке, – передаёт он по воксу, и первые крылья Гвардии Ворона направляются к поверхности, обгоняя снаряды и торпеды. Штурмовые корабли с чёрными корпусами летят стаями, сперва те, что поменьше – «Грозовые орлы» и «Громовые ястребы», за ними – огромные тёмные крылья «Грозовых птиц».

Из днищ судов сыплются десантные корабли, их огоньки похожи на рой светлячков. Десантные капсулы, как кометы, оставляют за собой алые следы в атмосфере планеты. Индикаторы ауспика выглядят как калейдоскоп предупреждений о сближении.

– А это может оказаться непростой задачей, – говорит Псевдус Вес с кресла первого пилота. В его голосе не больше волнения, чем если бы он рассуждал о погоде. Маун знает, что это максимум эмоций, которые пилот способен проявить: он всегда спокоен, всегда здраво мыслит, летит ли он с отказавшими двигателями и половиной крыла или только что сбил двух неприятелей.

Мимо проносится ракета с поверхности, бесшумная в вакууме. Внизу «Штормовой орёл» разлетается на части в облаке огня. По обшивке кокпита стучат осколки. Рядом вакуум прорезает лаз-луч. На мгновение всё, что видит Маун, затемняется. Индикатор высоты мигает желтым. Маун активирует внутренний вокс.

– Статус полёта – жёлтый, – говорит он. – Приготовьтесь.

– ''Готов,'' – слышит он голос Коракса. Примарх, должно быть, стоит в отсеке для экипажа, ноги примагничены к палубе. Рядом с ним – Тёмные Фурии, черные крылья сложены за спиной, молниевые когти убраны.

Под ними взрывается ещё один корабль. Внезапно вся пустота оказывается охвачена огнём. Вес резко уводит корабль в сторону от облака обломков.

– Всем авиакрыльям пикировать и разойтись в стороны, – командует Маун, пока Вес кренит корабль вправо и включает двигатели на максимальную тягу. От жара при входе в атмосферу крылья окутывают языки пламени. Фюзеляж трясёт.

Маун бросает взгляд направо. Изгиб планеты делит обзор напополам. Он видит рассеянные огоньки готовых к высадке кораблей Саламандр. Десантные капсулы сыплются из них, словно огненные семена.

Кассиан Дракос не чувствует, как стартует его десантная капсула. Он вообще ничего не чувствует. Ни как отпускает фиксатор, ни как включаются двигатели. Он знает, что падает, только по бегущим цифрам на краю поля зрения. Снаружи – пламя, жар, сквозь которые проносится десантная капсула, вонзаясь в атмосферу Исствана V. Должно быть, вовсю палит зенитная артиллерия – взрываются снаряды, ракеты мчатся к целям. Грохот, огонь, мигающие в отсеках штурмового корабля индикаторы готовности, рёв двигателей. Всё несётся сквозь пламя.

Но не здесь.

Здесь только амниотический покой.

Кассиан чувствует, что его мысли скачут.

Он летит? Капсула стартовала?

Да, высота снижается.

Падение. Вниз, в огонь. Как пуля, вылетевшая из корабля в цель.

Цифры высоты расплываются. Он ощущает активное оружие в своих кулаках. Поршни и шестерни. Ему хочется закрыть глаза, но это невозможно. У него больше нет глаз. Их выжгли и вырвали…

''– Что ты там делал, старый друг?'' – улыбается ему Хорус.

Он открывает рот, чтобы ответить. Но рта тоже нет. Только подключенный к машине череп, плавающий в жидкости.

''– Так ты думаешь, мы состаримся на этой войне?''

Включаются тормозные двигатели капсулы. Кассиан узнаёт об этом, потому что поршни в его конечностях поглощают силу удара. Одно мгновение он не понимает, где находится.

На краю его поля зрения видны цифры. Они уменьшаются. Убывают. Да, он в десантной капсуле. Он падает на Исстван V. В первой волне атаки Саламандр. Ему предстоит столкнуться с Хорусом. Не с тем, кого он знал раньше, а с предателем, каким он стал сейчас.

''– Ты сжёг дотла моё прошлое, – говорит он воспоминанию о Хорусе. У него нет рта, поэтому слова звучат только в его сознании. – Ты растоптал его и бросил в огонь. Почему, Хорус? Чего ты добиваешься?''

''Почему?'' Вопрос остаётся без ответа. Единственный вопрос, который важен, но ответ на него ничего не изменит.

''Я собираюсь сразиться с тобой, старый друг. В последний раз.''

Звучит сигнал, предупреждающий о столкновении. Высота стремительно снижается.

''Последний десант. Последний набег с огнём и железом.''

Десантная капсула приземляется. Она ударяется о землю под углом и катится по черной пыли, вращаясь, как детский волчок. Двери-лепестки откидываются и впиваются в землю. Капсула содрогается и тормозит. На миг машинное зрение Кассиана затуманивается. Он ничего не слышит. Затем активируются слуховые системы. Вокруг грохочут взрывы, раздается стрельба.

Над ним высится Крепость. Её окутывает пламя. Над башнями мерцают пустотные щиты. Всё небо поглотил пульсирующий оранжево-красный дым. Размыкаются удерживающие его магнитные фиксаторы. Он делает шаг, другой. Вокруг падают другие десантные капсулы. От некоторых ещё до столкновения с землёй немного осталось. Кассиан видит среди огня оторванные конечности, разбитую броню, кровь. Одна капсула благополучно приземляется в двадцати шагах от него. Двери с грохотом откидываются. С боевых позиций между ними и Крепостью открывают огонь. Выходящих из капсулы Саламандр косят трассирующие снаряды, их броня сминается, как бумага под ливнем.

''Хорус, что ты наделал?''

Кассиан смещает поле зрения и видит, откуда ведётся огонь. Это турель, встроенная в бруствер траншеи. Саркофаг звякает от попаданий. Позади него выжившие Саламандры из ближайшей десантной капсулы продвигаются вперед, используя его громаду в качестве укрытия. Он включает внешние динамики.

– За Единство! За истину! За Императора! – Старый боевой клич, который звучал, когда Империум ещё не вышел за пределы системы Сол. Но это не имеет значения. Ближайшие к Кассиану Саламандры подхватывают клич и выкрикивают его в горящее небо.

Кассиан бежит к турели. Ещё больше снарядов рикошетит от саркофага. Он видит стволы роторной пушки, торчащие из бруствера. Они раскалены докрасна. Рядом с ним бегут Саламандры, стреляют, издают боевые кличи. Кассиан их не слышит. Всё заглушает дождь снарядов.

Он на бегу врезается в турель, своей массой пробивает бетонную стену, не сбавляя скорости. Кулак находит роторную пушку и вырывает ее из крепления. Снаряды в автоподатчике детонируют.

Когда он отбрасывает турель в сторону, с неё скатываются останки орудийного расчёта. В траншее есть ещё солдаты. Это смертные, одетые в кольчуги и напичканные аугметикой, их окуляры светятся из-под краёв шлемов. Возможно, они стреляют. Кассиан этого не ощущает – он не чувствует ничего, кроме гнева. Он активирует встроенные в кулаки огнемёты, и солдаты тонут в огне.

Кассиан перешагивает через траншею. Над ним возвышается Крепость, а небеса горят, совсем как в его снах.

 

===ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ===

Когда транспорт, несущий «Расемион», пролетает над вершинами гор, Орт видит, как Саламандры открывают огонь. Рядом с ними летит эскадрилья перехватчиков «Ксифон» и «Огненных птиц». Они идут на низкой сверхзвуковой скорости, их пилоты и экипажи подвергаются таким перегрузкам, какие убили бы простых смертных. Назначенная им зона высадки находится в центральном секторе атаки, в тени Крепости.

Один из перехватчиков сбивает ракета, и он превращается в огненный шар. Визуальный сенсор, передающий изображение на дисплей Орта, приглушает вспышку. «Огненные птицы» открывают огонь. Ракеты устремляются к целям. Орудийные установки, вращаясь, поливают снарядами зенитные батареи на внешних стенах. Огонь противника ослабевает.

Транспорт Орта опускается всё ниже. Земля в двадцати метрах. На дисплее появляются данные о готовности. Он видит зону высадки. Над ними возвышается Крепость. Её стены – как отвесные скалы из чёрного камня. Он видит мерцание пустотного щита, по которому непрерывно бьют снаряды и турболазерные лучи. Из-под края щита горящими струями вырываются плазма и пламя взрывов. Вдоль крепостных стен мелькают вспышки – орудия открывают огонь. Штурмовые корабли сопровождения переводят прицелы, и на стены и башни обрушивается ливень ракет и снарядов. Они летят так низко, что стреляют не вниз, а вверх, под край щита. Орту кажется, что гусеницы танка вот-вот коснутся земли. Так оно и есть.

– Всем подразделениям, – говорит он по воксу, – запустить двигатели, оружие к бою.

Двигатели «Расемиона» оживают. Гусеницы «Разящего клинка» приходят в движение, прокручиваются в воздухе. Он и все остальные танки батальона по-прежнему закреплены в ложементах под транспортами.

Ещё ниже. Транспорты уменьшают скорость и открывают закрылки. Перехватчики и штурмовые корабли отделяются и уходят. Один из транспортов и «Огненная птица» взрываются. Показатель боевой мощи батальона снижается. Весь массивный корпус «Расемиона» вибрирует.

– Обороты двигателя в оптимальном диапазоне, – говорит водитель «Разящего клинка».

Они в пяти метрах от серых песков Исствана V. Фиксаторы ложемента разжимаются. Танк падает…

Мгновение тишины – ни вибрации, ни шума двигателей.

Затем они приземляются. Тонны брони и оружия врезаются в поверхность Исствана V. Гусеницы взрывают землю, в воздух вздымается пыль, и «Расемион» рвётся вперед. В его прицеле уже виднеются боевые машины в цветах Детей Императора – слоновой кости и пурпуре. Они прячутся за насыпями, и над землей видны только их башни и основные орудия. Противник уже ведёт огонь. «Расемион» дрожит от ударов, но это не бронебойные снаряды или энергетические лучи, это снаряды для автопушек и тяжелых болтеров, а огонь ведут модификации «Хищника» и «Сикарана», вооружённые и оптимизированные для быстрой передислокации и уничтожения пехоты и лёгкой техники. Но батальон Орта не лёгкий. Он будто удар молота. Один за другим танки высаживаются вслед за «Расемионом» и образуют стрелу во главе с «Разящим клинком» Орта – тысячи тонн брони и разрушительной силы врезаются в линии противника. В один из транспортов в воздухе попадают три ракеты. Фюзеляж и груз транспорта, кувыркаясь, падают на землю, а затем взрываются боеприпасы и топливо. Штурмовые корабли сопровождения выпускают ракеты по позициям Детей Императора. Вокруг всё громыхает и горит, ревут машины.

– Сосредоточить огонь на обнаруженных целях, – передаёт по воксу Орт. – Построение клином, скорость на максимум.

«Расемион» открывает огонь из главного орудия. Секунду спустя к нему присоединяются орудия танков, которые уже находятся на земле. Их огонь сходится в одной точке – на одиноком «Сикаране», притаившемся за насыпью из серой земли. Танк исчезает, просто разлетается на осколки. Насыпь, за которой он укрывался, взлетает в воздух, когда фугасные снаряды пробивают её насквозь.

– Разгоняемся, – говорит Орт, и водитель «Расемиона» кричит что-то в знак согласия. Следующие за ним танки подъезжают ближе, продолжая стрелять, чтобы расширить брешь в линиях противника. «Разящий клинок» врезается в эту брешь и пробивает насыпь насквозь, проезжает по обломкам уничтоженного «Сикарана» и спрыгивает с другой стороны. – Рассредоточиться вдоль линии. Уничтожайте всех без разбора.

Танковый клин Железных Рук вливается в брешь вслед за машиной Орта. Они расходятся в стороны и мчатся вдоль рядов окопавшихся танков III легиона, обстреливая их заднюю броню. Один за другим неприятельские танки взрываются.

<Пехота готовится к высадке.>

С момента планетарного удара прошло меньше минуты. Слишком медленно. Батальон Орта должен сформировать плацдарм глубоко в тылу врага, чтобы туда могла высадиться пехота. Над ними уже снижаются штурмовые корабли и десантные капсулы. Огонь противника на этом участке должен ослабеть не менее чем на пятьдесят процентов, прежде чем они приземлятся.

– Цель – укрепления впереди, нейтрализовать, – говорит Орт за секунду до того, как из рядов дотов, вырытых между ними и стенами крепости, раздаются первые выстрелы. От массированного ракетного обстрела содрогается земля. Воздух пронзают ракеты и лаз-лучи. «Расемион» не обращает внимания на попадания ракет и снарядов, как кулачный боец, легко переносящий шквал ударов. Ничто из этого не способно повредить ему или его товарищам. Вот почему Орт идет впереди с тяжелой бронетехникой. Этот участок линий Детей Императора построен для отражения пехотных атак с орбиты, уничтожения транспортов и десантных капсул. Он не готов к сокрушительному удару сверхтяжелых боевых машин.

И всё же им нужно продвигаться быстрее.

<Пехота готовится к высадке.>

«Расемион» стреляет из обоих стволов главного орудия. От отдачи его передняя часть резко подпрыгивает на ходу. Оба снаряда попадают в двухъярусный бастион, пробивают скалобетон и взрываются внутри. Крыша бастиона взлетает, словно шляпа, застигнутая штормом. Когда весь батальон Орта открывает огонь, на линию укреплений обрушивается мощная стена энергии и взрывов.

<Эффективность огня противника оценивается в 45% от оптимальной и снижается.>

<Начинается высадка пехоты.>

Вдруг перед «Расемионом» падает снаряд. Это сейсмический боеприпас, предназначенный взрываться под землей и сотрясать её, как кулак разъярённого бога. «Расемион» сворачивает как раз вовремя, но следующая за ним машина продолжает движение, когда пыль на мгновение становится словно бы жидкой. Танк проваливается, гусеницы проворачиваются в воздухе, пока он тонет в серой пыли. Ещё одно копьё раскалённого света приходит сверху, и ещё один танк превращается в огненный шар. Это стреляют главные орудия на крепостных стенах. Время истекло. Враг наконец отреагировал на высадку бронетехники, перенаправив орудия с главных стен, способные нанести ущерб Орту и его машинам.

– Переназначаю приоритетные цели, – командует Орт, обозначая цели по мере поступления данных с датчиков «Расемиона». – Обстрелять орудийные позиции на главных стенах.

В то время как Орт передаёт приказ, в линию укреплений врезается первая десантная капсула Железных Рук.

– Огонь! – кричит наводчик главного орудия, и «Расемион» содрогается от отдачи.

Снаряды «Расемиона» попадают в башню в двухстах метрах от Соты-Нуль. Это чистое попадание двумя снарядами из главного орудия, и башня взрывается. Стены и крыша разлетаются вдребезги.

Сота-Нуль на своей собственной башне ощущает ударную волну через секунду. Одеяния взмётывает порывом ветра. Окружающее её силовое поле искрит. Она не двигается с места. Черные танки X легиона уже в тени крепости. Это впечатляет. А теперь подлетают десантные капсулы и боевые корабли. Они уже так близко, что находятся ниже края щитов, защищающих стены крепости от орбитальной бомбардировки.

Небо над плато внезапно темнеет от десантных капсул и штурмовых кораблей. Они сыплются, словно дождь. На миг она позволяет себе ощутить благоговение. Эмоция пробирает ледяным холодом. Будто зарождение страха. Она фиксирует это ощущение, а затем отгоняет его. Количество снижающихся десантных транспортов почти достаточно. Время пришло.

Сота-Нуль запускает заранее подготовленную кодовую команду. Та передаётся по ноосферному каналу связи к вокс-мачте, а затем – к горам. И тогда машины, засевшие в пещерах и расщелинах, пробуждаются и начинают карабкаться наружу, к свету. С их панцирей сыплются пыль и осколки сланца, когда они наконец выбираются на раскалённый склон горы. Они пробыли там несколько дней, вгрызаясь в горные породы лазерными челюстями и оснащёнными поршнями когтями. Это совершенно новые существа, первые машинные дети Нового Механикума. Их сотни – чёрных, блестящих. Они начинают стрекотать, перекликаясь друг с другом; этот звук напоминает то ли скрежет ножей, то ли статику в воксе. Металлические когти впиваются в землю. Поршни опускаются. Металлические панцири раздвигаются. Из них выплескивается черное масло. К небу вытягиваются орудийные модули. Орудия сверкают латунью, сталью, хромом. Они рычат, заглатывая снаряды, и воют, накапливая энергию для выстрелов. Стеклянные глаза устремляются на чёрные десантные капсулы и штурмовые корабли, что сыплются с небес. Взоры машин сужаются. И затем пасти их орудий издают оглушительный рык.

Раздаётся несколько глухих ударов.

Маун чувствует, как зенитные снаряды поражают крылья. Штурмовой корабль дрожит.

– Попадание в крылья, – сообщает Вес абсолютно спокойным тоном.

– Во имя Терры, откуда это? – кричит Маун.

– Со стороны гор, большое количество боевых машин, – отвечает Вес.

Маун поворачивает голову и смотрит через стекло фонаря. В поле зрения появляются идентификационные значки. Он видит чёрную волну насекомоподобных машин, что вылупились из-под гор. Машины обстреливают его колонну, сбивая в воздухе боевые корабли. На краю светятся цифры, которые всё уменьшаются с тех пор, как они вошли в атмосферу.

824 – именно столько судов вылетело в авангарде XIX легиона. Восемьсот двадцать четыре корабля должны были добраться до планеты, в идеале – неповрежденными и так быстро, как только возможно.

819.

– Пресечь огонь с поверхности, – говорит Маун в вокс.

''– Так точно, командующий,'' – эхом приходит ответ.

Ударные истребители расходятся в стороны, чтобы захватить наземные цели.

815.

Всё небо, от границы космоса до поверхности, исчерчено огненными полосами. Снижающиеся корабли авангарда похожи на тысячи чёрных листьев, попавших в торнадо.

798.

– Мы слишком много теряем, – рычит он, – слишком много!

Эскадрильи ударных истребителей наносят стремительный удар. Среди машин, выползающих из горных склонов, взрываются бомбы и ракеты. Поток зенитного огня ослабевает. Но это всего лишь короткая передышка. Маун видит, как ещё больше чёрных, как жучиные панцири, машин выбираются из-под камня и занимают места тех, что были уничтожены бомбардировкой. Пилоты Девятнадцатого пользуются моментом и покрывают максимально возможное расстояние до высоты десантирования, пока ещё больше машин не выползло на свет и не начало по ним стрелять.

– Схема «Ястреб»! Снижаемся по схеме «Ястреб»! – кричит он в вокс. Ему не нужно кричать – он уже отправил заблаговременно заданный приказ, и теперь тот мигает на панелях управления всех летательных аппаратов авангарда. Но Маун всё равно кричит.

791.

«Слишком много, слишком много». Маун проклинает Ферруса Мануса, проклинает предателей, проклинает тот факт, что он знал об этом заранее, проклинает то, что у него нет выбора.

Штурмовой корабль выполняет переворот и резко пикирует. Рядом с ним и над ним то же самое делают остальные корабли первой волны.

– Мощность на двигатели, – говорит Вес, по-прежнему сохраняя полное спокойствие. Он выжимает рычаг тяги до максимума. Корабль ревёт. Весь обзор заполняет горящая земля. Маун видит Крепость, видит огненный вал, катящийся по ее пустотным щитам. Кажется, она так близко, что можно дотронуться рукой. Но на самом деле она слишком, слишком далеко.

784.

– Мы должны доставить примарха на точку десантирования, – говорит он.

– Вас понял, – сухо отвечает Вес и опускает нос штурмового корабля, переходя в пике. Весь авангард XIX легиона выполняет манёвр вслед за ними – синхронно, будто стая ворон.

 

===ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ===

Аппий Кальпурний смотрит на склонившего голову Фабия. Из горжета брони в ухо апотекария что-то шепчет вокс.

''«…активируй его».''

Это Малогарст. Кальпурний знает; он слышит, что говорит кривой советник. Он слышит всё.

– Отлично, – отвечает Фабий.

Кальпурний ждёт. Шум вливается в него – непрерывный, за гранью слышимости, какофония на всех длинах волн. Он видит шум в цвете. Сигналы, приходящие с расстояния в километры, размалёвывают мир багрянцем. Отголоски попаданий снарядов дрожат синим. Предсмертные крики – золотые звёзды. Мурашки по коже отдаются во рту вкусом сахара. Всё это — шум, океан ощущений, яркий и яростный. Но что-то в голове мешает ему занять свое место в этом великолепном мире.

Фабий поднимает руку и откидывает белые волосы с правого уха. Там видны свежие скобы, которые стягивают аккуратную рану вокруг металлического штифта. Кожа вокруг раны воспалена. Фабий касается штифта. Слышен щелчок. Фабий моргает и качает головой.

– Неприятно, – говорит он. – Но необходимо, если учесть то, чем ты скоро займешься.

Кальпурний не отвечает.

Фабий наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Апотекарий улыбается. Он всегда улыбается.

– Перед тобой скоро откроется новый мир, новая эпоха, Аппий Кальпурний. Все те грубые излишества, которым ты раньше предавался, покажутся тебе ничем. Понимаешь, причина твоего недавнего недуга – жажда чрезмерной стимуляции. Ты пассивно принимаешь то, что даёт тебе Вселенная, и просишь ещё. Ты сидел в зрительном зале, Аппий, и хотел, чтобы пьесу играли громче, чтобы она воздействовала на твои чувства, чтобы она никогда не прекращалась. Но теперь этому конец. – Фабий выпрямляется и нажимает на кнопку. Кальпурний чувствует, как в его голове что-то высвобождается. – Больше тебе не придётся искать желаемого. Теперь ты можешь его создавать.

Его переполняет шум. Все эти голоса и сигналы. Все эти звуки и волны. Все эти помехи и колебания. Все они вливаются в него. Нет… не вливаются. Он их вдыхает.

– Ты больше не зритель. Ты – оркестратор, – говорит Фабий.

Аппий Кальпурний встаёт. Инструмент в его руках – теперь часть его самого. Инструмент постанывает, вздыхает. Кальпурний пошатывается. Всё вокруг такое живое, яркое и чёткое, что пробирает до костей. Ему нужно разделить с кем-то этот момент. Он чувствует на себе взгляд Фабия. У Кальпурния нет больше ни горла, ни рта, ни собственного голоса, чтобы говорить, петь и кричать. И всё же кричать он может. И он кричит.

От его крика Крепость содрогается. Звук распространяется по воздуху, металлу и камню. Вблизи от его источника, в лаборатории Фабия, умирают сервиторы и люди. Хрустят позвоночники. Разрываются кровеносные сосуды. Из-за мышечных спазмов ломаются кости. Сбои в нервной системе заставляют умирающих дёргаться, словно в танце. Воины III легиона спотыкаются, кровь льётся у них из ушей, заполняет рты.

Крик летит дальше, скачет по волнам вокс-сигналов и по проводам, раздаётся из динамиков.

Соте-Нуль требуется три секунды, чтобы активировать компенсаторы сигнала, которые её последователи установили в основных вокс-ретрансляторах. Три секунды, в течение которых на экранах пляшут обрывки кода, титаны Легио Мортис сотрясаются в своих лесах и лопаются барабанные перепонки сотен смертных операторов.

В своих покоях, задрапированных шелками и человеческой кожей, Фулгрим снимает со стойки мечи и слышит крик, с которым Аппий Кальпурний перерождается к новой жизни. На его губах появляется тонкая улыбка. Он начинает напевать в унисон с этим звуком.

Те из Детей Императора, кто изменился подобно Аппию Кальпурнию, тоже слышат в крике песнь. Они возвысились. Они больше не те воины, какими были когда-то. Теперь они – какофоны, рабы тёмной песни, что убивает, и звука, что разрушает. На шеях у них шевелятся жабры, в глотках раздуваются наполненные газом пузыри. Они подхватывают оружие – болтеры, снаряды которых завывают на лету и взрываются в алом фортиссимо, пушки со свирельными стволами и широкогорлые орудия-трубы. Они ревут и улюлюкают, внося свои собственные обертоны в половодье шума и диссонансов. Они содрогаются и трепещут от восторга, а потом устремляются к источнику этой новой песни.

Какофония накатывает на Альварекса Мауна мгновением раньше, чем зенитный огонь настигает его корабль.

Три глухих удара. Снизу, попадание в фюзеляж. Корабль вибрирует. Маун не обращает внимания. По правде говоря, он едва осознаёт, что его подбили. Невыносимый вопль льётся из вокса в уши, заполняет шлем, распирает череп. Во рту вкус желчи. На дисплее шлема – ничего, кроме мешанины ослепительных цветов.

– Нет, нет, нет! – кричит он, срывает с головы шлем и отбрасывает его в сторону, но какофония продолжает литься из динамиков. За фонарём корабля кувыркается небо. Воют сирены. Мигают красным аварийные сигналы. Управление… двигатели… высота… Вес обмяк в кресле.

Ещё несколько попаданий в фюзеляж. Маун пытается дотянуться до рычага управления. Пальцы онемели. Он не может сжать их на рычаге.

Высота… Вражеский огонь… Ещё немного, и корабль свалится в неуправляемый штопор. Глаза застилают чёрные пятна и цветные звёзды, и всё ещё звучит в голове эхо того вопля.

– Капитан!

Этот голос. Маун его знает, этот голос, что почти перекрывает какофонию. Рядом что-то взрывается. Обломки барабанят по фонарю. В стекле появляются трещины.

– Альварекс. – На плечо ложится чья-то ладонь. Его имя звучит тихо – много тише того завывания, что терзает его нервы. И всё же Маун его слышит. И… ему становится спокойнее. Коракс, его отец, стоит за спиной. – Берись за рычаги, сын мой.

Руки Мауна на рычагах. Перегрузка вжимает его в кресло. Оба сердца бешено колотятся. Но теперь он управляет кораблём. Вращение замедляется. Инерция, грозившая вдавить его кости в броню, ослабевает. Несколько аварийных сигналов гаснет. Он тяжело дышит. Перед кораблем грохочет взрыв. По фонарю стучит шрапнель. Маун резко вводит корабль в крен.

– Начинай высадку, – говорит Коракс. – Открывай двери. На прыжок отвожу шестьдесят секунд. Как только мы высадимся, спускай остальную часть наших сил и возвращайся на позиции.

– Повелитель, – начинает Маун, – это атака по всей группировке. Без вокса…

– Это атака по всему фронту, – спокойно поправляет Коракс, неподвижный, точно подёрнутая льдом вода. – Мы без связи. И не только мы.

Весь театр боевых действий без связи… Нет, вполне возможно произвести боевую высадку без обычных средств коммуникации. Но только не в таком масштабе. Их просто уничтожат…

– Вот это скопление антенн, – указывает Коракс. Маун видит множество металлических прутьев и тарелок, натыканных среди примитивных башенок. – Нам туда. Отсчёт до высадки – шестьдесят секунд. – Коракс отворачивается к люку.

– Повелитель… – Слова сами вылетают изо рта, и Маун не успевает их остановить. – Что вы хотите сделать?

Коракс отвечает не сразу.

– Несомненно, они защитили свои собственные коммуникации от… от того, чем бы ни была эта атака, – говорит он наконец. – Если мы доберемся до этих систем, то сможем их захватить. А значит, сможем восстановить связь.

Маун смеётся. Он отрезан от своих, связи нет, и всё же он смеётся. Сколько времени потребовалось примарху для того, чтобы превратить катастрофу в возможность для атаки? Секунда, две – не больше.

– Есть, повелитель, – отчеканивает он. – Готовьтесь к боевому десантированию. – Он не добавляет, что они ещё не дотянули до расчётной высоты, что в небе полным-полно огня и что они отклонились от заданных параметров сброса почти на километр.

Маун жмёт на кнопки. В носовой части корабля начинают открываться штурмовые аппарели. Отъезжают боковые двери. Сквозь корпус корабля проносится ветер. Двигатели ревут, борясь с сопротивлением воздуха. Примарх и воины его свиты стоят со сложенными за спиной серебристыми крыльями, их сабатоны примагничены к полу. Вокруг них вспыхивают взрывы. Коракс пригнулся у носовой аппарели.

Вот теперь они в действительно опасной ситуации. Большинство военных доктрин Легионес Астартес предписывают, что во время десантирования штурмовой корабль должен оставаться в горизонтальном положении. В то же время большинство доктрин считают десантирование с такой высоты и в таких условиях прямой дорогой к катастрофе. Но Гвардия Ворона – это другое дело. Небо – их дом, их стихия в войне.

Маун выключает двигатели. С грохотом выдвигаются щитки воздушных тормозов. Корабль практически останавливается в воздухе, и Маун запускает посадочные двигатели в режиме обратной тяги. Задняя часть корабля резко поднимается вверх, нос направлен к земле. На мгновение он парит в точке равновесия между силами инерции и гравитации, словно кинжал, балансирующий на острие.

Коракс прыгает. За ним – его свита, тридцать угольно-чёрных фигур камнем падают вниз. Затем Маун чувствует, как натягивается аркан гравитации. Он одновременно отключает реверс тяги на тормозных двигателях и запускает основные. Нос корабля задирается вверх. Под ним падают Коракс и его свита – вниз головой, руки плотно прижаты к телу. Стальные перья их крыльев слегка меняют угол, направляя их в полёте. Вокс-связи у них нет, но она им и не нужна. Они следуют за примархом, и потом, им уже приходилось тренироваться в прыжках без вокса. Они могли бы прыгнуть с границы космоса, с отключенной связью и сенсорами, и всё равно найти своего повелителя. Внизу из каньонов и с горных вершин им навстречу поднимаются башни бастионов. Вспыхивают оболочки окружающих Крепость пустотных щитов – бомбардировка продолжается. Если на этой скорости они ударятся о щиты, от них не останется и пылинки. В пятидесяти метрах от купола щита они расправляют крылья. Серебристые лезвия перьев ловят воздушные потоки. Прыжковые ранцы изрыгают огонь.

На стене под скоплением антенн сержант Горделлон из Сынов Хоруса поднимает глаза и успевает увидеть вспышку пламени на опускающихся крыльях.

Горделлон – ветеран. Не какая-то там восходящая звезда, а воин, прошедший через сражения и проявивший достаточно способностей к командованию, чтобы вести в бой отделение своих братьев. Он родился на Хтонии и гордится этим, как гордится цепями зеркальных монет и метками убийств на мече, который носит за спиной. Шлем он надевает, только когда это совершенно необходимо. Лучше глядеть на мир собственными глазами и чувствовать, как ветер играет его стянутыми в узел вождя волосами. Его отделение тяжеловооружённой огневой поддержки относится к Пятой роте и несёт на плечах автопушки. Другие зовут их чернорабочими, но Горделлон много повидал на своем веку и знает, что война требует многих умений. Их ремесло – сеять опустошение. Они уничтожают врага на расстоянии, превращая цели в кровь и пыль. Скорострельность, максимальное покрытие секторов огня, синхронизация стрельбы – все это и многие другие навыки стали для них второй натурой. Они могут разнести в клочья армию обычных людей, прежде чем та успеет приблизиться настолько, чтобы открыть ответный огонь. Они могут запускать снаряды по крутой траектории и поражать невидимые цели или уязвимую верхнюю броню боевых машин. Или же они могут заполнить небо осколочными снарядами и сбить в воздухе низколетящий штурмовик.

Главные орудия обороны сосредоточены на крупных целях, находящихся на плато или высоко в атмосфере, но под крепостными стенами кишмя кишат более мелкие цели: десантные капсулы, штурмовые отряды с прыжковыми ранцами, скиммеры, гравициклы. Горделлон и его братья отряжены их уничтожать. Первые патроны уже в затворах. В их глазах мерцают красные отблески рун целеуказания. Горделлон готов отдать приказ открыть огонь. И вдруг он видит вспышку пламени и смерть, спускающуюся с небес.

– Нас атакуют! – кричит он и поднимает ствол оружия. Он видит пламя прыжковых ранцев, видит металлические крылья, подобные ореолу серебряных мечей. Их атакует Гвардия Ворона в своей чёрной, как сажа, броне. Воин из его отделения стреляет. Выстрелы проходят ниже цели. Горделлон, не обращая внимания на руны, прицеливается и выпускает очередь снарядов. Он стреляет инстинктивно, на глазок, но десятки лет тренировок и сражений дают о себе знать. Он попадает в цель. Один из Гвардейцев Ворона превращается в месиво из окровавленного мяса и искорёженной брони. Горделлон переводит прицел.

Слишком поздно.

Гвардия Ворона уже на крепостной стене. Сверкают бритвенно-острые когти и крылья, взлетают брызги крови, на стрелковую ступень вываливаются кишки, и один из братьев Горделлона падает, сжимая в руках автопушку с начисто отхваченным стволом, а другого поднимает в воздух неизвестная сила. Так взрослый человек мог бы поднять куклу. Поднимает – и сбрасывает со стены, и вслед за трупом тянется кровавая дорожка.

И тот, кто его сбросил, кто в одно мгновение убил трёх братьев из отряда Горделлона, поворачивается к нему с когтями наготове. И нет, это не воин Гвардии Ворона смотрит ему в глаза. Это сама Смерть прилетела за ним на серебряных крыльях.

Он стреляет. Снова инстинкт. Работает память фибромышц и живых мускулов. Это выстрел почти в упор, на расстоянии максимум в двенадцать метров – обычного человека сбила бы с ног и содрала бы кожу с костей одна только дульная вспышка и давление. На таком расстоянии единственный снаряд разорвал бы огрина напополам. Очередь превратила бы легионера в груду керамитовых осколков и кровавой каши.

Но Смерть не умирает. Смерть парит в воздухе, взмыв над снарядами Горделлона в тот же миг, как они вылетели из ствола. Над ним распахиваются серебристые крылья. Он видит острия когтей, а затем, в последнее мгновение – льющийся на плато за крепостными стенами дождь из огня и железа.

После этого он не видит ничего.

 

===ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ===

Астрея высаживается на поверхность с главными силами. Ей приходилось бывать в первых волнах. Несколько раз. Заатмосферный десант, штурм крепости, пустотная атака… От них у неё остались шрамы, штифты и воспоминания. Она выжила, она видела победу. На своей шкуре она узнала разницу между авангардом и главными силами: первое – это ад, а второе – самоубийство, как говорят старые солдаты. Авангард десантируется прямо на головы врага. Главные же силы – это следующая волна, несметная масса войск, призванная продвигаться вперед и усиливать наступление. Вот что такое Астрея и её солдаты: полмиллиона вооружённых людей, которым предстоит высадиться в двух зонах за несколько километров от вражеских укреплений и занять территорию, зачищенную авангардом Астартес. В обычных обстоятельствах всё это заняло бы один день.

Но сейчас они в таких обстоятельствах, которые никак нельзя назвать обычными.

Главные силы. Вторые в очереди. Но единственная разница между авангардом и главными силами сейчас – в этих нескольких километрах и в том, что их шаттлы и посадочные модули входят в атмосферу после авангарда. Всего лишь через несколько минут.

– Командир!

Она не слышит.

Нет, на самом-то деле она всё слышит. Даже слишком много всего. Кто-то блюёт. Ревут сирены. Рычат двигатели. Что-то горит. Повсюду дым. Такой густой пластековый дым, какой бывает, когда провода горят внутри защитных кожухов. Пальцами она чувствует заклёпки и царапины на металле. Она падает. Где же…

– Командир!

Кто-то кричит ей прямо в ухо. Так близко, что она вздрагивает. Так близко, что она вскидывает голову и сосредотачивается. Это Кенгрейс, её заместитель. Визор его шлема поднят. Из носа и из уголка одного глаза течёт кровь. Между шлемом и щекой торчат оборванные провода. Это от вокс-системы. Он их выдрал. Она поднимает руку к горжету собственной брони и тоже нащупывает провода.

Теперь она вспоминает. Там был какой-то громкий звук, какой-то вопль. А потом она упала – нервы, казалось, горели огнём, голова разламывалась от шума.

Она кивает Кенгрейсу. Больше ни на что времени нет. Её штабной взвод и офицеры либо валяются на палубе, либо скорчились у стен, либо стоят, прижав руки к ушам. Она слышит вопль, что всё еще раздаётся в их шлемах. Из соседнего отсека доносятся крики.

У них внушительных размеров посадочный модуль с вместительным грузовым трюмом, разделённым на отсеки. Вместе с ними здесь девяносто солдат и шесть машин. Вероятно, внутренняя связь в подразделении потеряна. Должно быть, все пострадали так же, как она, и сейчас ошеломлены, полуслепы и глухи. Неизвестно, есть ли у них внешняя связь. Неизвестно, направлена ли атака на них одних или на всю группировку войск, или на весь театр боевых действий, оглушая всех, кто находится на земле и в воздухе. Да ничего неизвестно. Во время любой другой высадки все эти вещи имели бы критически важное значение. Но эта высадка – не любая, и есть одно обстоятельство, которое сейчас важнее всего. До приземления в их зоне осталось – точнее, оставалось – пять минут. И они всё ещё в воздухе.

Палуба кренится. Астрея хватается за решётку ящика с оборудованием.

– В рубку экипажа! – кричит она, хватается за прикрепленные к стене поручни и начинает карабкаться. Кенгрейс вслед за ней пролезает в люк наверху. Они оказываются в коридоре, проходящем по всей длине корабля и ведущем в рубку. Мигают красные сигнальные огни. Дверь рубки закрыта. Воздух дрожит от рёва двигателей. Кенгрейс принимается колотить в дверь. Астрея отталкивает его в сторону и ищет кнопку разблокировки замка.

– Если эта атака вывела из строя все системы... – начинает он.

– Заткнись, – отрезает Астрея и нащупывает свой командирский жезл, что свисает с пояса на металлическом карабине. Рука невзначай касается болтающегося рядом цилиндра с письмом. Она думает о свёрнутом внутри тубуса пергаменте, о письме, которое так долго до нее добиралось и которое она так и не дочитала до конца. А теперь…

Она одёргивает себя, вытаскивает жезл, вставляет его навершие в механизм аварийного открытия двери и поворачивает. Замок сначала не поддаётся, но потом в нём что-то лязгает. Дверь приоткрывается, и Кенгрейс распахивает её во всю ширь. Астрея проходит внутрь.

Их встречает дуло пистолета, который держит один из членов экипажа.

– Свои! – кричит Астрея. Кенгрейс уже пригибает руку незадачливого пилота к палубе. Они что, решили, будто атака идёт изнутри? Хотя вообще-то в этом нет ничего невозможного.

В рубке трое членов экипажа – пилот, офицер посадки и запасной пилот. В сознании только двое. Третий обмяк на ремнях безопасности. Астрея замечает, что вокс-шума здесь нет. Все без шлемов. Из ушей офицера посадки течёт кровь. Сквозь фонарь она видит…

– Свет дерьмового Единства! — чертыхается Кенгрейс. Мимо них пролетает десантный корабль. Он довольно крупный, из тех, что вмещают пятьсот солдат. Он летит прямо вниз, носом вперед: работающие двигатели толкают его прямо в объятия гравитации.

– Статус! – кричит Астрея, с трудом переводя взгляд на лица экипажа.

– Полёт стабильный, – орёт в ответ пилот. Его круглое лицо украшают ритуальные ожоги, полученные во время инициации в военный клан кадиши. Такого трудно вывести из себя. Это хорошо. – Приборы исправны. Управление функционирует. Вокс отключен. Сигнальная и локационная системы работают с перебоями. – Он улыбается, показывая зубы, инкрустированные серебряными молниями. – Мы летим, но не можем поддерживать связь, и единственный наш способ узнать, что где находится – выглядывать в окошко.

– Сколько до высадки? – спрашивает она.

– Что? – Это тот член экипажа, что направлял на них оружие. Он моложе, тяжело дышит, глаза как блюдца от страха. – Отменяйте! Отменяйте высадку, мы идём вслепую!

– Тихо! – командует она. Резко, громко. И повторяет: – Время до высадки?

– Три минуты, если снова начнём процедуру.

Три минуты…

– Мы над нашей зоной?

– Приборы не работают! – Опять тот, напуганный. – Они постоянно искажают показатели.

– Ну так смотри глазами! – требует она. – Давай, мне нужны визуальные данные.

Запасной пилот моргает. Астрея видит, что он подумывает запротестовать, но когда люди в панике, они, как правило, предпочитают знакомые действия неизвестности.

– Есть, маршал! – выкрикивает он, бросается в обзорную кабину под рубкой, прижимает лицо к визиру и начинает крутить фокусировочные колёсики. – По моей оценке, мы отклонились от зоны высадки на три-пять километров.

Три-пять километров… Это нехорошо.

– Продолжайте посадку, – говорит она. – У вас есть ракетницы?

Пилот кивает.

– Тогда запустите пару вверх прямо сейчас и продолжайте стрелять. Цвет красный, интервал – десять секунд.

– Есть, – отвечает пилот.

– Командир? – вопросительно произносит Кенгрейс.

– Сигнальные цепочки, – объясняет Астрея. Он кивает. Это старая практика, с помощью которой указывают направление движения там, где показания приборов сильно искажаются. Верхняя колонна видит ракеты и запускает свои собственные по мере снижения. Таким образом, каждое судно в колонне просто следует за огнями в нужную зону.

– Через три минуты выводим людей. Кенгрейс, пройдите по отсекам. Пусть все подразделения будут наготове. Вокс пока не включаем. Только визуальные сигналы и чёткие приказы, выполняйте.

Он салютует ей – кулак к груди.

Астрея отдаёт приказ с уверенностью, которой не чувствует, но это необходимо. Так работает её разум, так её учили. В критической ситуации она не опускает руки, а действует – сначала одно, потом другое, потом третье, и так далее, пока не закончится эта высадка, эта битва, эта война, а потом… Она ловит себя на том, что снова думает о письме, которое висит у неё на поясе – наполовину прочитанном, наполовину ждущем… того, что будет дальше.

– Свет Терры! – кричит запасной пилот из обзорной кабины. – Манёвр, манёвр, сейчас же очистить воздушный коридор!

Пилот резко крутит штурвал. Их посадочный модуль тяжело заваливается вбок. А под ними, на плато Ургалльской низины, взрывается тот самый пролетевший мимо них десантный корабль.

В четырёх километрах от зоны высадки Солнечной ауксилии Орас из Саламандр поднимает голову и видит, как над землёй вспучивается огненное грозовое облако. Оно разбухает, становится всё выше и выше, превращается из раскалённо-жёлтого в чёрно-красное. Земля содрогается от удара. Взрыв задевает многие подразделения: людей сбивает с ног, машины подпрыгивают, как лодки на волнах бурного моря. Орас видит, как в огненном облаке сгорают тысячи тонн горючих материалов, видит вспышки плазменных боеприпасов и взрывы двигателей. Тысячи восходят на костёр.

Орас вздрагивает и отворачивается. Он один. Должно быть, на поверхность высадились тысячи его братьев и вдобавок тысячи Железных Рук и Гвардейцев Ворона, не говоря уже о людских полках. И враги здесь, наверное, тоже ещё остались. Но почему-то он совсем один. Прошло всего лишь две минуты с тех пор, как он выбрался из штурмового корабля. Корабль разорвало пополам от крыла до крыла, и оба обломка горели, падая в пыль. Орасу удалось остаться в сознании даже после крушения. Химический огонь выжег лак с левой стороны его брони. Других выживших не оказалось. Только останки воинов, которые поднялись на борт вместе с ним.

Орас снова пробует включить связь. Вокс пищит, а потом выходит из строя.

Один…

Он видит вражескую крепость и падающие с неба десантные капсулы. Проверяет свой болтер и боеприпасы. Линзы шлема треснули. Бессмысленно мигает счетчик патронов на дисплее. Он смотрит на верхний патрон в магазине. На латуни выбит оттиск орла.

«Как до такого дошло?» – думает он. Ударная волна от падения десантного корабля поднимает вокруг него пыль и грязь. Он заряжает магазин. Болтер наготове. Совсем один, Орас идёт к огненному горизонту.

Кассиан стоит на краю горящего мира. У его ног лежит полная огня траншея. Из траншеи пытаются выбраться люди. Их руки – это обугленные кости, похожие на клешни. В подсумке одного взрывается граната.

Саламандры уже прорвали три основные линии траншей. На поверхность высадилось достаточно бронетехники, чтобы поддерживать тактические и штурмовые отряды. Над передним краем наступления жужжат скиммеры, обстреливая линии обороны тяжелым болтерным огнём и поражая блокпосты мелта-лучами. Но вглубь они не идут – по крайней мере, пока. Сопротивление, которое солдаты противника оказали в окопах и бастионах, трудно назвать иначе как жалким. Большинство этих укреплений находятся вне пустотного щита. Занимающие их отряды пытаются защититься от бомбардировок с помощью земляных валов, мешков с песком и бетона. Но этого явно недостаточно. К тому же они – обычные люди. В ходе наступления Саламандры видели огневые позиции, на которых не осталось никого из живых – только тела убитых взрывной волной. По большей части враги медлительны, оглушены или отягощены слоями брони, которая бессильна остановить болтерный снаряд или поток жидкого пламени. Кассиан их не жалеет. Они оказались не на той стороне истории. Пусть горят.

«Что ты наделал, Хорус?»

– Отряд готов к наступлению, Древний! – кричит воин неподалеку. Капитан или кто-то ещё из среднего офицерского состава. Кассиан не знает ни должности, ни имени воина.

– Ждём, – отвечает он. Его внешние динамики работают на полную мощность, чтобы перекрывать грохот. После вокс-атаки они передают команды только голосом. По фронтальной броне Кассиана стучит очередь пуль. Он смотрит туда, откуда они прилетели, и успевает увидеть, как из спидера «Дротик» вылетает ракета и взрывается на краю дальней траншеи. Стук пуль прекращается.

– Огонь становится интенсивнее, – говорит офицер. Ко’Орхек? Так его зовут? Столько имён… и все они – прах, все унесёт палящий ветер времени. – Если они подтянут более тяжелое вооружение или будут контратаковать...

– Не будут, – отрезает Кассиан. – Удерживать позицию.

– Есть, Древний, – отзывается офицер. Кассиан слышит, как по цепочке передают приказ:

– Есть удерживать позицию!

– Есть удерживать позицию!

На местности находится не менее нескольких десятков других офицеров легиона. Но никто из них не оспаривает приказ. У Кассиана нет формального звания, но его слово может остановить гусеницы танков и заставить его младших братьев открыть стрельбу. Древний… да, это он – воин из другого времени, пробудившийся в мире, который он не узнаёт и не хочет узнавать. Слишком много в этой атаке зависит от скорости и напора. Да и чего ещё ждать от отца Десятого легиона? Наступать, давить, уничтожать, сминать, сокрушать, снова и снова наносить удары, как бьющий без остановки молот. Но война – это не только напор. Обдуманность, контроль, сдержанность – вот что должно быть на первом месте. И только потом приходит огонь. Если они продолжат наступать, Саламандры продвинутся слишком глубоко в траншеи противника. Как и при любой атаке, передний край вытянется вперёд, словно палец, бессильный схватить добычу. Этого и хочет враг. В этой зоне высадились более пяти тысяч Саламандр, и они всё ещё не встретили ни одного легионера. Это не случайность. Окопы и укрепления – как трясина, и они для того и нужны, чтобы их затянуть. Но Саламандры не клюнут на эту приманку. Они будут выжидать, и пусть пули сыплются на них, как холодный дождь – на жаркий костёр.

– Готовы выступить по вашей команде, Древний, – говорит офицер.

– Ждём, – только и отвечает Кассиан.

Долго ждать не придётся. Нужно, чтобы успели высадиться новые силы, чтобы они продвинулись вперед и пополнили их ряды. И потом, что такое ещё одна минута? Ещё одна частичка пепла… ещё один осколок прошлого, что падает в плавильную печь и там сгорает…

«Как мы дошли до этого, старый друг?»

Проходят минуты, а пули всё стучат по его железной коже, и всё прибывают войска.

Пора. Теперь пора.

– Сыны пламени, вперёд! – кричит он и делает первый шаг, слыша, как разносится боевым кличем по рядам его приказ:

– Вперёд!

– Вперёд!

– Вперёд!

Далеко к северу Каэдес Некс удерживается на рампе десантного корабля «Тёмное крыло», пока тот огибает груду каменных глыб. Пилот сбавляет обороты и запускает маневровые двигатели. Корабль на мгновение зависает метрах в десяти над растрескавшейся скальной плитой. Некс спрыгивает и приземляется на плоский выступ. Он выпрямляется, а затем ловко перемахивает через край глубокой расщелины, корабль же снова взмывает в небо. Некс бросает мимолетный взгляд на вражескую крепость. Гору, у подножия которой она расположена, почти скрывает облако огня и дыма от орбитальной бомбардировки. На стенах то и дело поблёскивают пустотные щиты и вспышки выстрелов орудийных установок. От самой северной стены Некса отделяют пять километров скалистого плоскогорья. Тут и там вздымаются каменные утёсы; местность изрезана лабиринтами трещин и узких каньонов. Плоскогорье доходит до самых стен и создаёт естественную преграду для массированных атак, более эффективную, чем любые траншеи. Лабиринт уходит вглубь. Под ним идут подземные туннели и каверны, соединённые с расщелинами и трещинами. Враг считает это место превосходным полигоном для резни. Что ж, Некс не против.

Он видит, как один из легионных кораблей пролетает над плоскогорьем и сбрасывает бомбы в каньон пошире. Мгновением позже в воздух поднимаются клубы огня и дыма. Это инферно-боеприпасы, которые предназначены для разрушения вражеских укреплений, расположенных в верхних частях лабиринта. Он слышит жужжание – эскадрилья гравициклов и спидеров пролетает над пиками, а затем скрывается в расщелине каньона. Это предвестники остальных подразделений Гвардии Ворона, которые позже войдут в лабиринт с востока. К тому времени, как они доберутся до этого места, Некс уже углубится далеко во тьму. Он пробирается сквозь тени, сквозь узкие расселины, где единственный источник света – извилистая трещина высоко над головой. Рев битвы становится все слабее, и наконец Некс скорее чувствует его, чем слышит – не более чем дрожь в скалах или шепот в воздухе.

Когда он находит первых врагов, вокруг почти полная темнота. Это смертные – тяжеловооружённый отряд, который устроил засаду в стене расщелины и превратил узкий проход в смертельную ловушку. Ловушка всем хороша, да и отряд неплох для обычных людей, но даже со своими инфракрасными визорами и приборами ночного видения они не замечают Некса, пока тот не оказывается среди них. В убийстве этих людей нет никакого престижа, но они стоят у него на пути. Нужно экономить патроны, поэтому он устраняет первого голыми руками, а потом разворачивает его тяжёлый болтер и косит остальных. Шум его не волнует. У них не было времени позвать на помощь, а даже если бы и было, всё равно Некс исчезает раньше, чем кровь успевает стечь в трещины между камнями.

Он идёт дальше. Со всех сторон его обступает камень; тьма сгущается. Он надевает шлем, и приборы усиливают его собственное острое зрение. Командный вокс легиона шепчет ему на ухо голосами, шипящими из-за помех от туннелей и скал.

Вскоре он находит первых Сынов Хоруса. Их двое – пара передовых наблюдателей, что проверяют заложенные в потолке туннеля мины. Нексу не обязательно их убивать, он вполне мог бы обойти их стороной, но… ему не хочется. Он ждёт в нише в стенке туннеля, только-только вне зоны видимости их визоров, и прокручивает в голове всю сцену убийства вплоть до каждого движения мышц. Потом он пинает камешек, и тот кувыркается по туннелю. Сыны Хоруса вскидывают головы, и он простреливает одному глазную линзу. Это бесшумная пуля с газовым движком и ртутным наконечником. Она с мягким стуком проходит сквозь линзу и превращает голову внутри шлема в кровавое месиво. Убитый падает; его товарищ оборачивается. Тогда Некс выскальзывает из темноты, быстрый, как тень, и вонзает ему клинок между шейными позвонками. Сын Хоруса падает, истекая кровью, но он ещё жив. Некс простреливает ему обе руки, чтобы легионер не смог причинить никакого вреда. Окровавленный, тот корчится у его ног, не в силах закричать из-за перерезанных голосовых связок. Некс приседает рядом с ним, снимает свой шлем, а затем его. Глаза легионера широко раскрыты; он не может видеть Некса, но Некс видит его превосходно. Раненый хрипит, захлёбываясь кровью, и дёргается. Некс надевает его шлем и слушает вокс-переговоры предателей, пока легионер окончательно не истекает кровью и его сердца не отказывают. Это оказывается весьма полезно.

Большая часть Сынов Хоруса всё еще сидит в Крепости за потайными дверями, соединёнными с системой туннелей. Гвардия Ворона намеревается выманить врага в лабиринт скал и туннелей, но и Сыны Хоруса хотят заманить их туда и контратаковать. Некс полагает, что в этой контратаке примут участие старшие командиры Сынов Хоруса.

Он снимает чужой шлем и снова надевает свой. Вражеские переговоры сменяются шёпотами его собственного легиона. Где-то там его братья тоже продвигаются вперёд, но пока что Некс один в своих охотничьих угодьях. Его это вполне устраивает. Он оставляет шлем усопшего легионера Сынов Хоруса рядом с его трупом, а потом исчезает во тьме, лежащей под миром.

В нескольких километрах к югу от скального лабиринта танки батальона Орта накрывает огонь.

– Не сбавлять темп, — рычит он в батальонный вокс. Он уже отправил эту команду в виде цифрового приказа, но слова придают ей реальность. Возможно, эта потребность в голосе, в звуке – всего лишь слабость плоти, но он всё равно выговаривает эти слова вслух. Нельзя сбавлять темп, нельзя замедляться. Где-то впереди, глубоко в тылу врага, Феррус Манус и его когорта вступили в бой. Орт должен до них добраться. Он делает всё, чтобы выполнить свой долг. Они проникли глубоко за линии обороны Детей Императора. За ними тянется след из разрушений и огня, а впереди ждёт адское пламя.

Над ними пролетает пара «Огненных птиц»: стучат носовые пушки, двигатели работают на полную мощность, удерживая корабли в воздухе, пока те сбрасывают бомбы. Что-то огромное взрывается как раз за пределами дальности сенсоров Орта. Вспыхивает пузырь плазмы. На краю ударной волны в воздух взмывают тела и обломки техники. Грохочут вторичные взрывы.

Метрах в двадцати от «Расемиона» падает макроснаряд. «Разящий клинок» подпрыгивает от взрывной волны. Еще один снаряд падает сзади, прямо перед «Кратосом», и тяжёлый танк переворачивается, будто монетка, которую кто-то поддел пальцем. Ещё одна причина стремиться вперёд – сейчас скорость помогает им выжить.

<Пехота с правого фланга>, приходит от командира идущего за ним танка.

Орт и сам видит, что из транспортов выскакивают Дети Императора. Они несут тяжелые лазпушки и ракетные установки – такое оружие представляет угрозу. Ауспик «Расемиона» насчитывает двадцать девять легионеров: угроза серьёзная.

<Приоритетная цель>, передает он. Спонсонные и основные орудия «Расемиона» разворачиваются и открывают огонь одновременно с Детьми Императора. Снаряды и ракеты встречаются в воздухе.

<Машина потеряна…>

<Машина потеряна…>

<Цель уничтожена…>

<Машина потеряна…>

«Расемион» попадает в метель осколков.

Визуальные системы Орта дают сбой. Он не видит ни целей, ни горящих танков, оставшихся позади.

– Не сбавлять темп! – кричит он.

Высоко в небе над сражающимися Железными Руками корабль Мауна совершает крутой поворот, проходя почти впритирку к склону потухшего вулкана. Позади него пляшут взрывы зенитных снарядов. Он выжимает дроссель до упора и резко набирает высоту за мгновение до того, как вражеские дальномеры успевают зафиксировать цель. За ним следуют три штурмовых корабля и два штурмовика. Теперь они набирают высоту, описывая широкую спираль вокруг колонны кораблей, всё ещё спускающихся с орбиты.

– Выходим на стабильный круг, – говорит он в вокс. Приходят ответы – хоть и отрывистые, искажённые шквалами помех, но всё-таки приходят. Связь работает. Вокс функционирует по всей зоне – не идеально, не так, как положено, но после того, как Коракс захватил первый узел, снова идёт чистый сигнал. Железные Руки начали фильтрацию сигнала и установили на плато несколько защищённых узлов связи. Ослабевшие было нити контроля натягиваются вновь.

– Управление на тебе, брат, – говорит Маун Весу. Пилот лишь кивает. Вес пришёл в себя всего лишь две минуты назад. Он не может говорить и общается жестами, кивками и покачиваниями головы. Маун не уверен, что Вес готов вести корабль, но сейчас у него нет другого выбора, кроме как довериться брату. Он – магистр десанта, а десант продолжается.

Десантные корабли и «Грозовые птицы» высаживают в северной части Ургалльской впадины множество подразделений: тяжелую бронетехнику, капитулы воинов, батальоны скоростных машин и скиммеров. Суда освобождаются от груза и возвращаются на орбиту. Во время вокс-атаки они понесли большие потери. Слишком большие. И всё же план выполняется. Без вокс-связи подразделения Гвардии Ворона в зоне боевых действий вернулись к простейшим операциям: приземлиться, поразить цели, взлететь и уйти. Маун подобрал выживших из своего крыла и собирается кружить над зонами высадки, чтобы обеспечивать наблюдение.

Корабль кренится. Маун смотрит вниз через фонарь кабины. Знакомый шум двигателей звенит в ушах, отдаётся дрожью в костях. Мир остаётся внизу, а Маун парит над ним, как ястреб в полёте, как дух воздуха, отделившийся от земли.

Он видит крепость предателей, возвышающуюся у подножия вулкана. Укрепления простираются на несколько километров. Человеческий разум никогда не смог бы выдумать такие линии стен. Они скорее напоминают узоры паразитического коралла. Стены закругляются, образовывая внутренние дворы, а затем расходятся в стороны или закручиваются, упираются сами в себя без всякого смысла. Над ними поднимаются ступенчатые башни. Рядом видны нагромождения каких-то зданий – возможно, когда-то это были большие жилые кварталы. Надстройки, сделанные предателями, легко отличить. Они тянутся вдоль стен, венчают башни. Тут и там виднеются пусковые установки и орудийные позиции. Строения проглядывают сквозь оболочку пустотных щитов, словно город, утонувший в загрязненной нефтью воде. По поверхности щитов стекает огонь, а под ней потрескивают молнии.

Корабль Мауна замыкает свой первый круг. Маун смотрит на юг, на лабиринт траншей, что начинается от нижних стен Крепости. На первый взгляд кажется, будто внешние линии траншей заросли лесом. Землю загромождают останки сотен десантных капсул. Над ними клубится дым из траншей. Саламандры наступают, гоня перед собой огненный вихрь. Это тысячи пеших воинов: основная часть их кораблей приземляется только сейчас, чтобы усилить пехотный штурм бронетехникой и механизированными подразделениями.

Каждый участок фронта точно отражает тот способ ведения войны, который предпочитает каждый легион. Девятнадцатый уже вонзил когти во врага, остальные дышат им в спину. Десятый наносит удары по противнику, не обращая внимания на потери, словно бы их и не было. Восемнадцатый накатывает, как поток лавы – неумолимый, всепоглощающий.

Корабль Мауна выравнивается, а потом начинает набирать высоту. К нему и его собратьям устремляются потоки зенитного огня. Затем они ныряют в облака. Земли больше не видно. Над ними нависает линкор «Клятва Тенебраэля». Он запускает маневровые двигатели, чтобы выйти из атмосферы. Под ним ещё спускаются к зоне десантирования последние грузы, а над ним нетерпеливо дожидается своей очереди корабль Саламандр «Дракосиан». То же повторяется по всему небесному простору. Сотни кораблей меняются местами, чтобы сбросить десантные суда в бурлящий внизу огненный котёл. Маун видит, как «Дракосиан» включает стабилизирующие двигатели, и из его чрева появляются новые десантные корабли.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ===

– Запуск!

– Ответ отрицательный, – бубнит сервитор.

– Глаза героев! – чертыхается Ксалиск.

– Ответ отрицательный, – повторяет сервитор. – «Глаза героев» – неизвестный параметр команды.

Ксалиск сжимает зубы, чтобы снова не выругаться. «Дракосиан» всего десять секунд как в режиме боевого десантирования, а уже возникла проблема. Он видит, в чём дело: заклинило фиксирующий болт на пусковом ложементе корабля.

– Эй, вы! – кричит он троице техноадептов, склонившихся над консолью. Они что-то жужжат друг другу на машинном языке. – Разберитесь с этой штукой!

Один из адептов поднимает на него взгляд. Фокусировочные кольца вокруг его глазных линз вращаются.

– Шшшшт… прз-шл? – говорит он, или, по крайней мере, это так звучит. Ксалиск не имеет ни малейшего представления. Его назначили магистром четыре недели назад, а до этого он был воином XVIII легиона одиннадцать десятилетий. Он праздновал победы и терпел лишения, смеялся и горевал на полях сражений и у могильных курганов. Война дала ему всё: цель, братство, устремления, почести. Но она многое и отняла. Она забрала его быстроту и ловкость, дав взамен механическую неуклюжесть. Она унесла сотни братьев и товарищей. А теперь эта мерзость, эта пародия на восстание отняла у него идею Хоруса как образца имперского просвещения и обратила её в ничто. Это приводит Ксалиска в бешенство. И раньше бывало, что легионы подвергались наказанию – взять хоть Повелителей Ночи, Несущих Слово или Тысячу Сынов. У Пожирателей Миров столько же отметок об Имперском порицании, сколько и победных лавров. История Легионес Астартес – это уж точно не история совершенства. Даже его собственный легион, известный своей умеренностью, был таким не всегда, и смертная ярость всё ещё тлеет где-то в глубинах их душ. Так уж сложилось, но у них были великие истины, те цели и идеалы, к которым все они стремились и которых добивались. Но теперь идеалам конец. Разве смогут они видеть в себе нечто большее, чем просто мясников, после этой резни?

– Высвободите эту штуку! – кричит он. Десантный корабль раскачивается в своём ложементе. Адепты двигают рукоятки на консоли. Жёлтые сигнальные лампочки проблёскивают красным. Как только откроются люки, с палубы улетучится весь воздух. К тому моменту он уже наденет шлем, но до тех пор лицо останется открытым. Ему нужно кричать. Эти десантные корабли – последний элемент первого этапа атаки. Им нужно начинать спуск прямо сейчас.

Один из техноадептов крутит рукоятку. Ложемент десантного корабля скособочивается. Зубцы крепления по-прежнему зажаты. Поршни ходят ходуном. Что-то вот-вот сломается.

– Драконьи зубы, – шипит Ксалиск. – Сюда смотрите, идиоты! – Он показывает на крепление и на болт, не дающий ему раскрыться. Пергаментная бирка, которая на нём обычно висит, сейчас отсутствует. Адепты снимают помеченные детали перед запуском, но только если бирки находятся на своём месте. Они по-прежнему не смотрят туда, куда указывает Ксалиск. Крепление ходит туда-сюда. Адепты жужжат на своем кодовом языке, не переставая дёргать рукоятки на консоли. Индикатор готовности к запуску загорается красным.

Ксалиск громко, от всей души чертыхается, бежит к десантному кораблю и запрыгивает на крыло. Оно смещается под его весом. Ксалиск теперь тяжелее, чем раньше, тяжелее и медленнее. Исчезла грация фехтовальщика, который был лучшим в своей роте на протяжении десятилетия. Ноги из поршней и железа, правая рука, двигающаяся с помощью шестерёнок, и кисть с короткими, тупыми пальцами – вот какой он теперь: громоздкий и неповоротливый, как большой сервитор.

Он топает вдоль крыла и хватает штифт, удерживающий крепление. Металлическая рука крепко сжимается. Теперь адепты его заметили. Они переговариваются, показывают на него пальцами. Кажется, им не нравится то, что он делает. Сигнальные огни в стартовом отсеке мигают, а затем загораются красным. Открывается люк, встроенный в палубу под десантным кораблём. Через расширяющееся отверстие с визгом начинает вырываться атмосфера. Ксалиск хватается свободной рукой за стойку, напрягается и вытаскивает фиксирующий штифт. Десантное судно уходит у него из-под ног и вылетает через стартовый люк, через красный свет, в пустоту.

Бионическая рука крепко сжимается, принимая на себя его вес. На мгновение он зависает над пропастью. Под ним виднеются выхлопы двигателей десантных капсул и штурмовых судов, а ещё ниже – купол планеты. Пузырь огня и дыма ясно выделяется на её серо-чёрной поверхности. Так далеко. Так долго падать.

Из люка уходят последние остатки атмосферы. Техноадепты скрючились на палубе, ухватившись за что попало. Ксалиск отпускает металлический штифт в пустоту, фиксирует бионическую руку на стойке, а другой рукой нахлобучивает шлем. Как только тот прилегает к горжету, Ксалиск слышит гвалт вокс-сигналов. Что-то случилось.

''– Собираешься десантироваться прямо отсюда?'' – раздаётся по закрытому вокс-каналу. Ксалиск отрывает взгляд от пропасти. Рядом со пусковой установкой стоит воин в доспехах жемчужно-голубого цвета.

– Да вот не придумал ничего получше, чтобы от тебя избавиться, – отвечает он.

Адепты снова на ногах и деятельно двигают рукоятками. Люк в полу закрывается. Ксалиск подпрыгивает и приземляется как раз в тот момент, когда исчезает последний кусочек вида на Исстван V. Воздушные форсунки начинают заполнять пусковой отсек атмосферой. Воин в голубом уже снял шлем. Лицо его ничем не отличается от лиц большинства его братьев по легиону. На левой щеке извивается трёхголовая гидра, челюсти одной из голов сцепились вокруг глазницы.

– Похоже, твой план не сработал, – говорит он.

– Как всегда, – Ксалиск снимает шлем, широко улыбается и стискивает руку Альфа-легионера. Его зовут Гесперид, и последние три года он прикреплён к «Дракосиану» и его воинству. Обмен воинами и даже целыми подразделениями – традиция столь же старая, как и сами легионы, хотя Альфа-Легион никогда не выказывал особенной охоты в ней участвовать; но Вулкан, вечный примиритель, отправил Почётную роту служить под командованием Альфария в кампании на Нитрексе, а XX легион ответил взаимностью, отправив своих воинов служить вместе с Саламандрами. Гесперид – один из таких воинов. Другие легионы, возможно, сочли бы оскорблением появление одного легионера в то время, как другие легионы обменивались между собой целыми подразделениями или даже ротами. Сначала Ксалиск так и считал, но время и пережитые вместе испытания развеяли эти сомнения. Гесперид был рядом с Ксалиском в ту долгую зиму, когда они осаждали Каспидор. Именно проницательность Альфа-легионера спасла их от коварства рабовладельцев Вортиса, и именно он был среди воинов, которые отнесли Ксалиска за линию фронта после того, как он едва не погиб при взрыве эльдарского термоядерного заряда.

– Флот второй волны начал переход, – говорит Гесперид. Ксалиск теперь и сам видит, что на дисплее его шлема мерцают символы оповещений.

– Твой легион уже здесь? – спрашивает Ксалиск.

Гесперид кивает.

– Но я останусь на «Дракосиане» и буду координировать высадку.

– То есть ты собираешься убедиться, что мы вовремя уберемся с дороги и обеспечим твоим братьям эффектный выход?

Гесперид едва заметно пожимает плечами.

– Командование первой волны по большей части уже на земле, так что ошибки в координации вполне вероятны.

– Ну, тогда хорошо, что у нас есть ты.

– И правда, – говорит Гесперид с улыбкой.

– У тебя уже есть вокс-связь с флотом? Они, должно быть, установили связь, как только переместились первые корабли…

– Легион всегда действует на опережение, пока другие ждут.

– Это верно, но мы, другие, хотя бы не ходим с такими самодовольными рожами.

Гесперид не обращает внимания на подколку. Он оглядывает пустой ангар.

– Все подразделения развернули?

– Наши – да. Теперь корабль уйдёт на внешнюю орбиту и наступит очередь перевозчиков титанов и больших транспортов с войсками.

– А потом опять сюда, чтобы принять на борт тех, кто вернётся с поверхности? – спрашивает Гесперид.

Ксалиск хмурится. Гесперид был на всех совещаниях перед началом кампании, но сейчас он проверяет детали, которые ему и так известны или которые он может увидеть собственными глазами. Как воин, который перед штурмом возится с механизмом болтера, проверяя всё просто ради самой проверки. Это на него не похоже. Ксалиск задумывается: а что именно было в тех первых сигналах, поступивших от флота Альфа-Легиона? Из всех легионов у Двадцатого больше всех возможностей в плане сбора информации. Может быть, они обнаружили какой-то тактический фактор, о котором не хотят сообщать? Альфа-Легион всегда подозревали в том, что секреты они ценят выше братства. Ксалиск отгоняет недостойную мысль. У всех есть свои секреты, даже у Саламандр.

– У твоего легиона есть какие-то опасения?

Гесперид качает головой.

– Ничего существенного, – говорит он. На мгновение он хмурится, а потом грустно улыбается. – Просто мы любим ясность и точность.

– Источник на борту корабля XVIII легиона «Дракосиан» подтверждает, что находится на месте и готов действовать. Параметры миссии принял. – Магистр связи поднимает взгляд от приборов. Инго Пек кивает ему и оборачивается к Омегону. Примарх в доспехах, лицо уже скрыто шлемом. Чешуя, покрывающая поверхность брони, слегка меняет направление света, так что взгляд скорее скользит по ней, чем фокусируется. Лоргар созвал совет, и Альфарий должен явиться. Отправится ли один из примархов или оба на войну под этим именем, Пек не знает. Они не сказали, а у него нет причин спрашивать.

– Восемьдесят два процента оперативников на связи. Остальные агенты еще не вышли на контакт. Большинство из них…

– Не могут установить активную вокс-связь и действуют в соответствии с последними полученными указаниями. Я в курсе, Пек.

Пек невозмутимо кивает в ответ на мягкий упрек. Омегон, как птица, склоняет голову набок, не отрывая взгляда от Первого капитана.

– Сомневаешься?

Пек кивает. Лучше сказать правду, ведь примарху не составит труда распознать ложь.

– Есть немного.

Омегон кивает и смотрит туда, где на экранах сенсориума видна область пространства рядом с Альфа-Легионом. Из варпа всё ещё выходят корабли, боевые и транспортные; их тысячи – больше, чем в первой волне Ферруса Мануса. Проследив за взглядом примарха, Пек видит, как появляется эскадрилья Повелителей Ночи.

– «А вот идут – взгляните! – дети смерти, одетые в кровавые лохмотья, ножи – улыбки их…» – тихо цитирует Омегон.

Пек знает, откуда эта строчка: это монолог оракула из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен. Он молча наблюдает.

– «Железо в их сердцах, железо – в душах…» – продолжает Омегон, когда в реальность врываются корабли Железных Воинов, стряхивая с корпусов остатки варп-света.

– «Обмануты, огнём ослеплены…»

Флоты Несущих Слово идут в авангарде формирующейся армады; их крупнейшие корабли растянулись в линию и ведут за собой меньшие суда, словно вестники впереди процессии.

– «И те, безликие, что ходят незаметно среди толпы на празднестве могильном. Таится дьявол в пустоте такой…»

Флот второй волны устремляется вперёд из точки перехода. Корабли не собираются в единую формацию. Времени нет. Каждая минута на счету. Некоторые корабли Восьмого легиона прилетели из глубин пустоты в одиночку. А боевые баржи Механикума так огромны, что движутся с тяжеловесной мощью целых городов, заброшенных в космос. Есть и отставшие, те, кого задержали или вывели из строя шторма, и не все они – тайные союзники Хоруса.

«Раптории» и «Чёрному Орлу» из Гвардии Ворона пришлось пробиваться сквозь шторма. Они прибыли на Исстван слишком поздно, чтобы присоединиться к основной части своего легиона, но теперь они здесь и идут в кильватере гранд-крейсеров Железных Воинов и Имперской армии. Три линейных корабля 589-й экспедиции Имперской армии – единственные, кто выжил после перехода с окраины Ультрамара.

Форрикс наблюдает за ними с сумрачного, без единого иллюминатора мостика «Железной крови».

– Ответить на их приветствия, – приказывает он. – Назначить на позиции под нашим командованием. Поближе к тылу. – Форрикс слушает, как выполняются его приказы. Они всегда допускали, что во второй волне будут присутствовать вражеские силы.

– Сообщение от Альфа-Легиона, – говорит вокс-офицер. – Отправитель идентифицирован как Первый капитан Инго Пек. Предлагает направить представителей на корабли Гвардии Ворона, присоединившиеся ко второй волне. У Двадцатого поблизости как раз есть контингент, если вдруг наши все заняты.

– Ну ещё бы, – бормочет Форрикс. Его так и тянет отказаться от предложения Пека, но он и сам уже подумывал о таких мерах, а Двадцатый легион в этом мастера.

– Передавай согласие, – говорит он. – Пусть поднимаются на борт, как только мы подойдём ближе.

Он снова сосредоточивается на главной задаче. Им необходимо очистить зону десантирования от кораблей первой волны. Кроме того, им нужно выстроить собственные корабли так, чтобы те готовы были взять на абордаж, вывести из строя или уничтожить все лояльные Императору суда на орбите. Никто не должен уйти. Расправа будет быстрой и безжалостной – в пустоте развернётся такая же резня, как и на земле. И для этого им потребуется невольное содействие своих жертв. Среди примархов, кажется, только Пертурабо, всегда берущий на себя нежелательные задачи, понял необходимость и сложность пустотного сражения как важного элемента всей операции. Поэтому координация десанта второй волны лежит на нём, а значит – на Форриксе. Он не в восторге от этой задачи. По правде говоря, ничто из того, что они здесь делают, не доставляет ему удовольствия. Как и многие деяния Железных Воинов, это просто мрачная необходимость.

– Установить связь со всеми командованиями флотов на орбите. Запросить текущую обстановку и отдать приказ о начале перегруппировки.

– Так точно, — раздаётся в ответ.

«Катура», что висит на низкой орбите над Исстваном, получает сообщение от Железных Воинов одновременно со всеми остальными кораблями. Адмирал Клэйв и его старший помощник наблюдают, как автоперья записывают требования и запросы Пертурабо.

– Нас бросает от одной железной воли к другой, – бормочет Джеменис себе под нос, пока пергамент выползает из консоли. На листе плотно выстраиваются строчки из кодовых наименований манёвров и временных интервалов. Адмирал Клэйв бросает на своего старшего офицера строгий взгляд. Поймав этот взгляд, Джеменис исправляется:

– Прошу прощения, адмирал, я выбрала неверный тон.

Клэйв кивает в ответ. По правде говоря, он согласен с Джеменис. Они почти дошли до завершающей стадии плана наступления Ферруса Мануса – операции настолько детальной и сложной, что удивительно, как до сих пор не произошло ни одной катастрофы. Теперь им предстоит повторить всё это в обратном порядке под командованием Железных Воинов. Конечно, никто, кроме Астартес и их примархов, не смог бы всего этого осуществить. Над Исстваном V так много пустотных судов, что Клэйву понадобился бы целый день, чтобы спланировать отход первой волны. Сделать это и одновременно начать высадку сил второй волны… это выше его сил. Он никому бы не позволил сказать, что элита юпитерианских пустотных войск – не профессионалы своего дела, но часть этого профессионализма – умение признать свои ограничения. У Железного Владыки и его командиров таких ограничений нет. Клэйв это знает и принимает, но все же у него такое чувство, что они – всего лишь детали, передаваемые от одной машины к другой.

И всё же лучше здесь, чем на земле.

Он вспоминает Астрею. От неё ничего не слышно с тех самых пор, как высадились главные силы.

– Передайте, что наша боевая группа подтверждает получение приказов от Железного Владыки, – говорит он. – Отдайте приказы в соответствии с рекомендациями Четвёртого легиона и запустите отсчёт для координации маневров.

– Есть, адмирал, – отвечает Джеменис. Приказы эхом разносятся по стратегиуму.

– Все корабли легионов завершили высадку? – спрашивает он.

– «Рожденный в пламени» только что подтвердил запуск последней единицы, – сообщает офицер. – Это примарх Восемнадцатого. Владыка Вулкан спускается.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ===

Кассиан смотрит вверх: в его торсе вращаются подшипники, фокусируются линзы сенсоров. Небо расчерчено огненными полосами от ракет, штурмовых судов и лазеров. Прошло уже тридцать минут, а высадка всё продолжается. Прямо над ним падает метеор. Это Вулкан. Кассиан знает это без всяких объяснений. Примарх выжидал, пока не настало время спуститься; точно так же кузнец медлит секунду перед тем, как ударить молотом.

Кассиан отводит взгляд от падающих десантных капсул. Гвардия Смерти покинула укрытия и люки, скрытые в стенах траншей. Они наступают, сомкнув ростовые щиты; дредноуты ведут огонь поверх их голов. Терминаторы месят ногами пыль, смешанную с кровью. Ещё больше осталось в траншеях, их сабатоны втаптывают в грязь мёртвых и умирающих людей. Плазменные лучи, болтерные снаряды и волкитные вспышки настигают Саламандр, попавших под перекрёстный огонь. Их броня сминается, плавится, взрывается изнутри.

Десантная капсула Вулкана приземляется в тридцати метрах от Кассиана и в десяти – от ближайшей траншеи, между клубками колючей проволоки и выступами пулемётных гнёзд. Мгновение она стоит неподвижно, словно обгоревший цветок со сложенными лепестками. Ближайшие Гвардейцы Смерти открывают по ней огонь. Болтерные снаряды, звякая, отскакивают от раскалённого металла. Затем двери с грохотом опускаются.

Кассиан не видит, как примарх выходит из десантной капсулы. Он видит только, как отлетает от неё размытый, будто в замедленной пикт-съёмке, силуэт терминатора Гвардии Смерти. Из вмятины, что секунду назад была его головой, тянется кровавый след. Падает ещё один; трескается металл, ломается керамит, и эти звуки ничуть не тише разрывов шрапнели.

Вулкан уже в десяти метрах от десантной капсулы, доставившей его на поверхность. Он в траншее Гвардии Смерти; нет, он мчится по траншее, и молот его опускается всё чаще и чаще. Из-за укрытия выскакивает Гвардеец Смерти с офицерским гребнем на шлеме, поднимая активированный силовой кулак. Вулкан хватает воина и вздёргивает его в воздух. А потом запускает огнемёты, установленные на запястье. Броня трескается от жара, и на мгновение офицер Гвардии Смерти превращается в воздетый к небесам факел. Потом Вулкан швыряет горящий труп в воинов, что всё ещё пытаются в него прицелиться.

Ещё несколько десантных капсул приземляются дугой вокруг позиции примарха, словно пули, выпущенные залпом в одну и ту же цель. Фигуры, что выходят из них, движутся с тяжеловесностью гор, решивших пойти погулять. Это не терминаторы из отделения Огненных Змиев. Это нечто другое – нечто более древнее, более редкое и ужасное. По сравнению с их массивной бронёй катафрактарии Гвардии Смерти словно съёживаются. Их встречают огнём роторных пушек, посверкивают и потрескивают пустотные щиты, но ничто из этого не замедляет их шага. Они идут навстречу огненному ливню. А потом они сами открывают огонь.

Кассиан видит, как от бронированных фигур исходят пульсирующие лучи. Видит ослепительную вспышку, когда они попадают в толпу легионеров.

Вспышка.

Огонь из других времён.

''«Ещё не время умирать, друг мой», – говорит Хорус, улыбаясь в свете…''

Кассиан вступает в пролом, который они вместе с примархом пробили в рядах Гвардии Смерти. Детонирует мина, и он тонет в грохоте взрыва.

Орас видит взрыв первой мины за два километра. Он пробирается сквозь лес из отработавших своё десантных капсул. Их теперь так много, что он не может разглядеть ни линию фронта, ни крепость. Ему еще не приходилось стрелять. Из врагов он видел только людей, и все они были мертвы. Тела и их части лежат в горящих лужах, свисают с краев траншей и огневых точек; броня расплавилась и въелась в плоть, с обугленных лиц ухмыляются белые зубы. В воздухе стоит зловоние топлёного жира и пригоревшего мяса.

Он видит взрыв и застывает на месте. Клубы какого-то светящегося вещества взмывают в воздух, из них льются струи яркой зеленовато-белой жидкости. Орас знает, что это такое: фосфекс, ненасытное пламя, пожиратель лживых империй. Как и многие виды ужаснейшего оружия, он появился в лабораториях военных алхимиков времен Долгой Ночи. Он жжёт, словно злоба во плоти. Он проедает камень и превращает доспехи в шлак. Это оружие устрашения, которое Империум использует для того, чтобы стирать с лица земли врагов, заслуживающих не просто поражения, но и уничтожения самой памяти о них. Орас делает нетвёрдый шаг. Часть его просто не может поверить тому, что говорят его чувства, тому, что делают их враги.

Потом взрывается вторая мина, третья, и визг пламени превращается в нарастающий вой. Проносится порыв ложного ветра – разгорающиеся пожары начинают втягивать воздух.

Орас бросается бежать. На него наползает дым, превращая всё вокруг в размытые пятна и нечёткие силуэты. Во мгле сверкают вспышки выстрелов. Разбитые линзы шлема рассыпают перед его глазами фрагментированные символы: тепловые вспышки, токсичные частицы, радиация. Сквозь дым пробивается вспышка белого пламени. Секундой позже раздаётся серия отрывистых взрывов. Затем – рёв. Земля сотрясается вновь и вновь. Орас едва не падает и хватается за опору десантной капсулы, чтобы удержать равновесие. На бронестекле визора мигает красный сигнал – предупреждение об угрозе.

Он оглядывается как раз вовремя.

Красный луч задевает его наплечник и попадает в борт десантной капсулы. Пласталь взрывается, превращаясь в пепел. Словно из-под земли, перед ним поднимается фигура. Это Астартес в грязно-белой броне, в шлеме с плужным забралом. Пока он корректирует прицел, вдоль ребристой задней части его оружия пульсирует красное свечение.

Орас не успевает подумать о том, что ему делать, не успевает даже заметить символ Гвардии Смерти на плече воина и молнии Единства, выгравированные на его грудной пластине. Болтерный снаряд врезается в лицо Гвардейца Смерти и взрывается. Его голова откидывается назад. Это должен быть смертельный выстрел, но Орас ещё ни разу не пробовал убить другого легионера. Одним снарядом такого врага не прикончишь. Гвардеец Смерти вздрагивает, выпрямляется и поворачивает к Орасу изуродованное лицо. Видна разодранная плоть, кости. Из рваной дыры на него злобно смотрит единственный глаз, крохотная чёрная точка зрачка.

Орас снова стреляет. Болты вспарывают броню. Он слышит собственный рёв, полный гнева, нежелания верить, ярости и раскаяния, всё время, пока добивает раненого Гвардейца Смерти.

На мгновение он застывает и переводит дыхание, подсчитывая, сколько патронов уже выпустил. Но додумать эту мысль он не успевает. Из проходов в траншеях перед ним выскакивают новые легионеры. Орас стреляет в первого, всаживает в него болты один за другим так, что тот теряет равновесие и валится на воина, что идёт вслед за ним. Орас наступает – только вперёд, к ним, в траншею. Он один, но пока и справа и слева его обступают земля и бетон, они с врагом равны.

Он продолжает стрелять. Ещё один Гвардеец Смерти бежит ему навстречу, пригнувшись, словно навстречу буре. Болтер Ораса сухо щёлкает: пусто. Он отшвыривает болтер, вытаскивает нож и бросается вперёд. Схватив воина за наплечник, он притягивает его к себе и вонзает клинок под подбородок шлема. Гвардеец Смерти дёргается у него в руках, нервная система и пучки фибромышц судорожно сокращаются. Используя нож, всаженный в череп врага, как рычаг, Орас швыряет труп в следующего Гвардейца Смерти. Это даёт ему лишнюю секунду. Он выхватывает оружие из рук трупа. Это болтер модели «Фобос», с тяжелой рамой.

Следующий Гвардеец Смерти так близко, что до него можно дотянуться рукой. Орас стреляет ему в лицо. Снаряд пробивает решётку забрала и взрывается внутри шлема. Осколки черепа и керамита разлетаются во все стороны. Ещё один труп. Ещё один легионер погиб от его руки. А он ещё живой. Почему-то – живой.

Болтерный снаряд разрывается по центру его грудной пластины. Теперь он сам отшатывается, спотыкается, дёргается от попаданий. Орас врезается в стену траншеи, отталкивается от неё, боль вспыхивает в левой руке, потом в груди. Ещё одно попадание. Кровь заливает глаза, зрение затуманивается. Он пытается встать, пытается разглядеть тех, кто вот-вот его убьёт.

И вдруг луч поражает ближайшего к нему Гвардейца Смерти. Мир заливает серебристо-серое свечение. На мгновение всё замирает.

И Гвардеец Смерти исчезает. Свет рассеивается, и одновременно испаряются плоть и броня. Орас чувствует, как его аугментированные глаза пригашают изображение: поле зрения пересекают яркие, похожие на шрамы следы. Он не вздрагивает – на это нет времени. Аннигиляция сопровождается громовым раскатом. Потом грохочет второй, третий раз. Орас моргает и поднимает свой краденый болтер.

– Спокойно, брат, – рокочет чей-то голос. В траншее не осталось Гвардейцев Смерти. Все они исчезли. Серебристый призрак одного из них, выжженный на сетчатке Ораса, всё ещё витает рядом. На стене траншеи остались белые ожоги. Орас поднимает взгляд. На бруствере стоят две огромные фигуры. Всё, что есть в их облике человеческого, скрыто доспехами. Из брони выступают проекторы силового поля, воздух вокруг них гудит и мерцает. Вокруг стволов их орудий проскакивают белые змейки энергии. Когда Орас смотрит на них, он чувствует, как болезненно вибрируют зубы в дёснах. Но это Саламандры, он узнаёт их по ярко-изумрудному лаку брони и огненным эмблемам.

– Твоё подразделение? – спрашивает один из гигантов.

Орас качает головой. Призрак исчезнувшего Гвардейца Смерти всё ещё парит поверх всего, что он видит.

– Погибло в ходе десантирования.

– Значит, ты с нами, брат, – говорит великан. – Пойдём, у нас ещё вся война впереди.

Орас смотрит на свой болтер. На рукоятке выбиты не черепа Гвардии Смерти, а молнии Единства. Он думает о воине, которого убил всего несколько мгновений назад. Целую вечность назад. Он служит в Восемнадцатом всего полдесятилетия. Когда его вторая жизнь только начиналась, ни о чём подобном он и не думал. Орас встряхивается и вылезает из траншеи. Фосфексное пламя светится сквозь туман и дым зеленовато-белой полосой. Он чувствует его запах сквозь треснувший шлем: сладкий и едкий, как горящая резина и рвота.

– Я – Тиамаст, – говорит тот же гигант в броне. – А это Ворт. – Он указывает на своего товарища.

– Ора…

Он не успевает договорить, потому что раздаётся громоподобный вой, который сотрясает воздух, перекрывая грохот взрывов. Орас резко оборачивается туда, откуда доносится звук, а тот не прекращается, становится всё оглушительнее, и к нему присоединяются всё новые вопли. Вой доносится со стороны Крепости.

– Богомашины, – роняет Тиамаст. – Магистр войны спустил с цепи своих титанов.

Джона Арукен чувствует, как «Сумеречный Жнец» содрогается, трубя в свой боевой рог. Братья и сёстры титана присоединяются к его кличу и ускоряют шаг.

– Держать темп, – каркает он, но титан уже двигается. Он отдал приказ через мысленный интерфейс секундой раньше. Вслух он произнёс его по привычке, не успел ещё приспособиться к своему новому состоянию. Раздаются беззвучные трели кода – подтверждения от модераторов.

Поле боя лежит перед ним, словно стол, накрытый для богов. Он видит, как пелена дыма стелется над южной зоной справа от него. Фосфексное пламя вьётся сквозь мглу, растёт, поглощая огонь, которым легион Вулкана залил траншеи. Перед ним множество целей. Пехотные формирования, каждое по несколько сотен человек, обломки сбитых десантных кораблей, танки и тени Рыцарей. Он чувствует, как орудия титана заполняются плазмой. Маркеры целей вспыхивают в прицелах кроваво-красным светом. «Сумеречный Жнец» рвётся вперед, выходит из линии.

– Отставить! – хрипло выкрикивает он, одновременно отдавая команду через нейроинтерфейс. «Сумеречный Жнец» не останавливается. Дух богомашины стар, а Джона командует ей слишком недавно. Он управлял этой огромной машиной лишь однажды, и то не в бою. Она сопротивляется его контролю. Где-то в глубине сознания Арукен уверен, что она его ненавидит.

«Ты слаб, – думает он. – Машина это чует».

Он ощущает, как содрогается корпус «Владыки войны», когда титан делает очередной шаг. Машина хочет идти быстрее, добраться наконец до врага и убивать.

– Отставить! – повторяет он, а затем посылает мысленный импульс через манифольд. <Отставить!>

Они не должны покидать своё место в строю. Во главе Легио Мортис шагает великий «Dies Irae», а все остальные машины – его придворные, что выстроились для защиты своего монарха. «Сумеречный Жнец» идёт по правую руку «Dies Irae», «Дыхание Грома» – по левую, словно почётный караул всесокрушающего императора. «Гончие» и «Ужасные волки» бегут впереди, а позади них, как свита, следуют «Разбойники» и менее уважаемые «Владыки войны». Рядом с ними развеваются знамена Рыцарских домов, их гигантские машины словно съежились по сравнению с идущими рядом богами. Все они ждали этого момента. Хорус обещал Мортису расплатиться смертью, и они пришли забрать своё.

Но «Сумеречный Жнец» не подчиняется.

– Тише, – хрипит Арукен. Он чувствует, как холодные иглы боли пронзают его нервы через нейроинтерфейс. Машина хочет сама выбрать добычу и сжечь её, хочет сделать это прямо сейчас и протестует против любых попыток сдержать этот инстинкт. Вот почему она наказывает Арукена болью и сопротивляется его приказам. Она ещё дальше выходит из строя.

<«Сумеречный Жнец», вы нарушаете построение манипулы. Немедленно вернитесь в строй>. – Этот ноосферный приказ приходит от самого «Dies Irae».

<Выполняю>, – отвечает Арукен, но в то же самое время он чувствует, что титан всё сильнее выбивается из курса, которым должен следовать.

– Подожди, – шипит он «Сумеречному Жнецу» и слышит умоляющие нотки в собственном голосе. В голове у него что-то гудит, как предсмертная возня насекомых или белый шум. Нервы словно горят холодным огнём.

Арукен – принцепс. Он занимает высокое положение в Легио и командует одной из его величайших машин. Об этом он мечтал всю жизнь. Он всё отдал за эту власть и престиж. Но то, что происходит с ним сейчас – не мечта, а реальность, и он чувствует, как его пожирает холодная ненависть. Машина терзает его болью, подстрекает сопротивляться, и Арукен понимает, что она собирается раздавить его. Неважно, сколько это займёт времени – она сокрушит его ум и волю и пожрёт то, что останется от сознания. И он её не остановит. Даже если он переживёт эту битву, «Сумеречный Жнец» будет отъедать от него по кусочку за каждое слияние и в конце концов сожрёт целиком. У него нет выбора. Он обрёк себя на погибель. Всё это проносится у него в мозгу в тот единственный мучительный момент, когда «Сумеречный Жнец» делает ещё один непокорный шаг.

– Прошу… – шелестит он.

Рядом с ними останавливается «Dies Irae». В пустотные щиты титана врезается ракета. Будь то опрометчивый выстрел или шальной снаряд – это первый поцелуй, которым битва приветствует богомашину.

<Пора жнецу скосить первый урожай>, – раздаётся ноосферный голос громадного титана.

«Dies Irae» разворачивает корпус. Сеть прицельных лучей исходит из крепостных башен на его плечах. Напруживаются поршни. Плазма устремляется по фокусирующим катушкам. Боевой рог трубит заупокойный плач, и титан наконец заговаривает своим истинным голосом.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ===

Ослепительно белый плазменный разряд прожигает небо над танком Орта и устремляется в район зоны высадки. Ни выстрела, ни взрыва от попадания Орт не слышит. У него своя война, и стреляют здесь в упор.

<Эскадрон «Белликоза» - машина потеряна…>

<«Холодное железо» подтверждает уничтожение цели…>

<Вижу цель…>

– Цель слева, основное орудие, один выстрел! – кричит он. Башня «Расемиона» вращается. Левый ствол стреляет. С грохотом отскакивает затвор. Выпадает раскалённая добела гильза. Охлаждающая жидкость льётся из форсунок на затвор и мгновенно превращается в пар, затем автоподатчик загружает в казённик новый снаряд и со щелчком закрывает затвор.

У Орта уже есть новая цель: данные поступили от «Кратоса» «Магна Витрикс» из эскадрона «Белликоза», что идёт на правом фланге. Он вводит координаты цели. Башня вращается, орудие выпускает очередной снаряд. На экране ауспика уже высветилась следующая цель, и башня вновь разворачивается, а орудия рявкают одновременно с тем, как из затвора вылетает гильза.

Вот уже шесть минут как они ведут огонь из стволов главного орудия поочередно. Это тактика, направленная на экономию скорости и боеприпасов: стрелять из одного ствола за раз, а не из обоих одновременно. Она эффективна, но недостаточно. Сейчас они в тени Крепости, прорываются сквозь линии укреплений, чтобы поддержать атаку Ферруса Мануса. Это не просто наступление. Наступлениями занимается XVIII легион на юге. А у Железных Рук – удар молота. Без пауз. Без отдыха. Они буквально ломят на врага, бросают ему вызов: хватит ли у него сил, чтобы их остановить?

<Боеспособность авангарда – семьдесят восемь процентов…>

<Когорты макроподдержки начинают бомбардировку…>

<Наступательная операция продолжается…>

Орт не видел примарха с самого начала сражения. Но он там. Феррус Манус – острие их атаки. Он, элита терминаторов и сотни боевых автоматонов Легио Кибернетика. Примарх – это движущая сила наступления, и его гнев придаёт им ярости.

<Вражеский огонь с левого фланга.>

<«Магна Витрикс» потерян.>

<Немедленно заполнить брешь в строю.>

Они непрерывно несут потери. За последние пятьдесят минут легион потерял столько же, сколько за любое сражение Великого крестового похода. Только в авангарде Орта погибла тридцать одна машина. Двадцать повреждены, но продолжают двигаться. Скоро закончатся боеприпасы. Но и враг терпит ущерб.

<Цель на левом фланге.>

<Готов стрелять по достижении оптимальной дистанции.>

Враг скоро ответит, и не только дальнобойным огнём. Легионы, засевшие в крепости, не пропустят их дальше. Им придётся вступить в бой. В этом, конечно же, и заключается цель штурма: вытащить этих ублюдков-предателей из-за стен и разгромить их.

<Отставить огонь.> Это Мардекс, наводчик главного орудия. Секундой позже «Расемион» клюёт носом и сползает в траншею. Это глубокое, облицованное скалобетоном сооружение, предназначенное быть ловушкой для техники и препятствием для пехоты. Гусеницы танка цепляются за противоположную стенку траншеи и тянут его вверх. «Расемион» достаточно массивен, чтобы выбраться из траншеи. Но пока он это делает, он уязвим.

<Враг приближается.>

Орт слышит, как резко разворачиваются спонсонные орудия. Четыре лазпушки поливают траншею огнём с каждой стороны, разряжая конденсаторы.

Враги приближаются: это киборги-таллаксы с чёрными как смоль металлическими телами. Их очень много. Орт вовремя переключается на внешние видеодатчики и видит, как луч лазпушки проходит сквозь группу таллаксов, превращая одного за другим в пар. Ещё больше киборгов устремляются вперед со всей скоростью, на какую способны их поршни. В корпус «Расемиона» врезаются энергетические заряды. Перед Ортом появляются данные о повреждениях.

<Целостность брони – шестьдесят восемь процентов.>

Лазпушки снова стреляют. Ревут двигатели, и нос «Расемиона» начинает задираться. Слишком медленно. Орт видит, как один из вражеских таллаксов приподнимается и наводит ствол своей фузеи на танк. В жерле оружия нарастает белый жар. Внешний обзор Орта застилает ослепительный свет: взрывается левый спонсон. Танк содрогается. Дисплей шлема заполняют красные предупреждающие руны, перекрывая поток боевых данных. Башня вращается – Мардекс пытается навести главное орудие, но враг слишком близко. «Расемион» в ловушке, словно штифт, застрявший в пазу. А гиганта, попавшего в ловушку, можно убить.

Орт протягивает руку и хватает болтер, закреплённый магнитным замком на стене командирской ячейки.

– Вытаскивай нас отсюда! – кричит Орт в вокс и бьёт кулаком по рычагу открывания люка над головой. Он начинает стрелять, ещё толком не поднявшись. Широкими очередями он косит приближающихся киборгов, заставляя их отойти назад. «Расемион» с трудом въезжает на стенку траншеи, гусеницы бешено вращаются. Задняя часть машины теперь находится на дне траншеи, корпус встал почти вертикально. Стоять на верхнем люке теперь невозможно, поэтому Орт висит, уцепившись сбоку. Он не прекращает стрелять.

С далёкого неба слышится оглушительный раскат взрыва. По краю траншеи хлещет ударная волна. Где-то рядом произошла перегрузка мощного плазменного реактора. Значит, погибла сверхтяжёлая машина. Таллаксы продолжают наступать и стрелять. Воздух вокруг Орта превращается в пылающую паутину. Гусеницы «Расемиона» снова прокручиваются о стенку траншеи, но затем крепко зацепляются. Танк взлетает вверх. Орт хватается за обод люка. Машина взмывает над краем траншеи, словно корабль на гребне штормовой волны.

Потом он приземляется. От удара Орт едва не соскальзывает с танка. Над ним высятся стены Крепости; кажется, они настолько близки, что их можно коснуться рукой. Из огневых точек и башен идёт непрекращающаяся стрельба. Вокруг него рвутся в огонь силы Железных Рук: боевые машины, фаланги пехоты, спидеры и ударные мотоциклы. До траншеи, через которую только что перебрался «Расемион», добегает команда прорыва и всаживает пули в оставшихся там таллаксов.

Он уже готов нырнуть обратно в башню, но вдруг видит силуэты, облачённые в пурпур и золото, что стоят поодиночке среди руин. Да, просто стоят, покачиваясь, словно бы они ошеломлены или без памяти. Есть в них что-то такое, что не даёт Орту отвести взгляда, и он смотрит на них, когда грохот боя прорезает новый звук. Это не рёв и не гул пушек. Это звук, который больше чем звук.

В двухстах метрах от него танк «Хищник» начинает разваливаться на части. Это не похоже на взрыв, скорее на какую-то странную дрожь. Между бронепластинами появляются широкие трещины. Заклёпки срываются одна за другой. На мгновение танк напоминает игрушку, которую трясли, пока не разошлись швы. Орт слышит визг, отдающийся в зубах болезненной вибрацией, и перестаёт понимать, реально ли то, что он видит и чувствует. И вдруг рывком возвращается в реальность, когда танк взрывается. Лицо обдаёт огнём.

Орт видит, как в зону сражения вступает всё больше фигур в броне всех оттенков пурпура и слоновой кости. Большая часть из них без шлемов, и свет беспрепятственно льётся на их лица. Безвекие глаза прикрыты выпуклыми линзами. Ртов не видно из-за снабжённых вокс-решётками устройств. Плоть их щёк и шей так и выпирает над горжетами доспехов. В руках они несут предметы, словно бы сделанные из кости и хрома, с прорезями в стволах. Вокруг некоторых змеятся трубки. Другие напоминают пушки с ленточным боепитанием, необъяснимым образом сросшиеся с громадными усилителями звука. И все блестят, будто покрытые слизью. Орт не знает, что это за существа, зато с уверенностью предполагает, кем они были раньше. Они были Детьми Императора.

– Нет… – слышит он собственный голос, хотя и не собирался произносить этого вслух. Сам он привык полагаться на чёткие действия, точные данные и присущую ему агрессивность. Предательство Хоруса, поступки Детей Императора – всё это вызвало в нём лишь одну реакцию: ярость. Такая ярость способна разнести вселенную в клочья, лишь бы добраться до того, что причиняет боль. Но здесь и сейчас, когда объект этой ярости прямо перед ним, он испытывает шок. То, что он видит – не просто лик предательства. Это нечто другое, нечто худшее.

Пока он смотрит, один из Детей Императора останавливается и оглядывается на него. На расстоянии сотен метров, сквозь дым и пламя, взгляды их встречаются. Существо поднимает оружие, что держит в руках. Дуло неведомой штуковины направлено на Орта. Он видит, что кожа на шее существа раздувается, как пузырь. Отдельные части странного оружия тоже начинают выпячиваться.

Орт ныряет в люк. Через бионический глаз поступает поток данных о боеготовности подразделения и ходе боя, но он не обращает на них внимания. Он торопливо вводит команды в устройство наведения. Башня разворачивается. Орт слышит стук – в казённик главного орудия поступает снаряд. Перед глазами у него стоит раздувающийся кожный мешок – как будто существо не прицеливается для выстрела, а набирает воздуха для крика. Главное орудие находит цель. Орт вдавливает палец в руну стрельбы, и в тот же момент гибельная волна звука обрушивается на корпус «Расемиона».

Выстрел «Разящего клинка» находит цель в тридцати шагах от Аппия Кальпурния. Светония Вула поглощает взрывом. Какая банальная смерть. Всего лишь один мощный взрыв – и воин Детей Императора разлетелся на молекулы. На мгновение Аппий Кальпурний позволяет себе всмотреться в картину уничтожения. Цвета ничем не отличаются от многих других, что испещряют поле битвы. Отзвуки взрывной волны тонут в фоновых гармониях. Вот чёрный, и красный, и грязно-оранжевый, а на вкус – горький пепел и жжёная резина. Аппий ощущает пульсацию глазами. Всё это… примитивно. Даже наивно. Есть над чем поработать.

Он стоит на груде трупов. Все они – люди. Солдаты, попавшие под ударную волну снаряда, что разорвался в бункере в тридцати метрах отсюда. Осколки не разорвали их на части. Огонь не опалил их. Они словно спят. О том, что они мертвы, можно догадаться лишь по тонким струйкам крови, стекающим из ушей. Войне стоило лишь хлопнуть в ладоши, и они погибли. Лопнули барабанные перепонки, и жизнь угасла, прежде чем они успели услышать убивший их звук. Какая жалость.

«Разящий клинок» Железных Рук медленно приближается к Кальпурнию. Перед тем, как дематериализоваться, Светонию Вулу удалось повредить машину. Его последний аккорд искривил левую гусеницу, и теперь она то и дело прокручивается вхолостую. Ещё до этого чьей-то атакой начисто оторвало левый спонсон. Как чудесно… На один бесконечный миг судорожные усилия танка завораживают Кальпурния. Его разум переполняется видениями насекомых с оторванными лапками, что пытаются добраться до укрытия, пока целы их панцири. Танк послужит великолепным центральным элементом для его следующей работы, но пока нужно подождать.

Он почти готов. Почти… ещё мгновение…

Фабий где-то рядом, роется в трупе легионера Железных Рук – далеко же бедняга забрался перед смертью. Аппий Кальпурний отвечает за то, чтобы апотекарий оставался в живых. Не то чтобы у него был выбор. И вот он здесь, на краю линии укреплений, в тени крепости. По счастливой случайности, это место как раз подходит для любования битвой. Лучшего он и сам не смог бы выбрать. Акустика просто восхитительна. Перед ним, словно сцена, расстилается выжженная земля. Железные Руки наступают: волны бронетехники, кучки воинов, щитовые фаланги и бегущие подразделения. Над головой багровое небо. Под ногами – могильно-серая пыль.

Его братья-какофоны тоже рядом. Бедный испарившийся Светоний Вул был лишь одним из них. Они пришли сюда за ним, Аппием. Он их дудочник, а они – его дети-скитальцы. Сейчас они беснуются, резвятся на сцене войны. Они поют свои дикие песни, разрывая гиперзвуком саму ткань мироздания, и исторгают диссонансы, что заполняют весь мир от земли до неба. Аппий видит, как Марций, Сула и Верито, неразлучная троица, поражают нескольких жертв радугой аккордов. Железные Руки наступают плечом к плечу за щитами, издавая лязг и грохот, болтерная стрельба отбивает глухой ритм. Марций, Сула и Верито сокрушают их. Сначала от них исходит волна, прогибающая щиты. Потом они переключают частоту, и дисгармонии несутся по гаммам вверх и вниз, разбивая линзы шлемов и ломая кости внутри доспехов. Скоро Железные Руки в своих панцирях превратятся в мясное пюре.

Аппий слышит Вонмаса, брата-терминатора, который не способен снять свою броню с того самого дня, как услышал музыку вечности. Терминатор шагает, позволяя пулям отскакивать от пластин брони. Он отвечает огнём, причём синхронизирует визг и рёв своей пушки с попаданиями в него самого. В его снарядах просверлены крохотные дырочки, так что они поют на лету. И ритм, и захлёбывающийся вой, с которым они проходят сквозь доспехи и впиваются в плоть, довольно приятны… Всё это довольно приятно. Только вот этого недостаточно. Аппий Кальпурний всё видит и слышит, но ничего не чувствует. А ему хочется чувствовать. Он должен чувствовать. И для этого ему нужна собственная песня.

Он поднимается на вершину холма из трупов. Инструмент у него в руках тихонько скулит. Провода и трубки внутри уже резонируют, предвосхищая всплеск звука. Вокруг яркие цвета и вспышки – прерывистый ритм плазменных разрядов, зудящий треск пушечных выстрелов. Они яркие, но должно быть ещё ярче.

Он достаточно наслушался и насмотрелся. Он ощутил и осознал, чего не хватает во всём этом гаме. Аппий Кальпурний делает глубокий вдох. По всей его шишковатой голове проскакивают искры. Он выпевает единственную ноту, которая пульсирует в воксе, и все Дети Императора, что находятся неподалёку, её слышат. Она визжит в их вокс-системах, вырывается из решёток шлемов. Они замирают. Содрогаются. Нота пронизывает их насквозь. Прожигает, вгрызается, взрывается в нервах. В этот единственный, блаженный миг все они испытывают одну и ту же агонию. Теперь они готовы.

Аппий Кальпурний выпускает наружу весь шум, что скопился у него в голове. Звук вырывается из оружия. Аппий его видит. Видит звуковые волны – колеблющиеся и изгибающиеся линии всех оттенков алого и изумрудного, которые скользят по земле, поднимая в воздух пыль. Волна поражает группу Железных Рук, проходит сквозь них, вибрирует в их броне и костях. Они не перестают стрелять, пока пальцы могут судорожно давить на спусковые крючки. Потом их броня взрывается – за секунду до того, как это происходит с их костями.

Аппий удерживает смертоносный аккорд, заставляет его прокатиться по земле и врезаться в корпус «Носорога» как раз в тот момент, когда тот делает рывок вперед. Он сосредотачивается. В передней броне машины появляется дыра. Керамитовая обшивка вспучивается вокруг пролома концентрическими кольцами. Затем взрываются двигатель и боеприпасы. Аппий обрывает аккорд, когда в воздух поднимается огненный гриб. Идеально.

Следом вступают остальные братья-какофоны. Взрываются ракеты и гранаты, испуская мерцающие вспышки фотонов. За ними следуют звуковые волны, и ослеплённые Железные Руки падают, взлетают в воздух или разлетаются на куски.

Аппий Кальпурний идёт, внимательно прислушиваясь к каждой ноте ощущений. Всё это принадлежит ему: звуковые волны, что крушат танки, глухие удары и визг от попаданий снарядов, блеск крови и шелковистый запах дыма от жарящейся плоти. Это музыка вечности, и она приходит в мир через него. Цвета так ярки, что он чувствует их на вкус – от неоново-оранжевого до горького сахара. Щекотка воздуха и брони на коже – как аромат цветов и чад погребальных костров. Все аспекты бытия сливаются воедино, и мир так оглушителен, что ему хочется умереть. Это почти всё, чего он только мог бы пожелать. Бездонная жажда в глубине его души с жадностью поглощает все ощущения. Он – какофония войны, и он же – её медиум. Сейчас ничто, кроме тишины, не может причинить ему боль.

Он обращает взгляд на остов «Разящего клинка» – тот всё ещё продвигается вперёд, сотрясаясь и упрямо отказываясь понять, что его роль теперь лишь в том, чтобы послужить финальной нотой этой симфонии.

«Расемион» дёргается назад. Привод заклинило. Перед левым глазом Орта пробегают предупреждения машинного духа. И спереди, и сбоку по нему хлещут накладывающиеся друг на друга волны ультра- и слышимого звука. Танк так трясётся, что вот-вот развалится на части. Орт не может думать и едва может двигаться. Всё пропало. Скоро он погибнет, так и не выполнив свой долг.

Но он должен бороться. Он связан клятвой, данной своему отцу и повелителю. Нельзя отступить, нельзя поддаться слабости; он должен бороться и карать. Нужно действовать.

Но он не может. Мышцы сведены судорогой. Он не может думать. Но он должен, нельзя сдаваться. Он тянет руку к консоли управления. Можно стрелять из орудий вслепую. Можно…

<Состояние ходовой части критическое.>

<Отказ вокс-связи.>

<Состояние брони критическое.>

Вибрация так сильна, что от панели перед ним отлетает заклёпка и со скоростью пули врезается в вокс-решётку его шлема. По металлу в нескольких миллиметрах от лица бежит трещина. Двигатель танка всё ещё работает, пытается сдвинуть его с места, как если бы рука водителя по-прежнему сжимала рычаги. Он слышит визг рвущейся гусеницы, а затем – тяжёлый лязг, когда звенья срываются с ведущих колёс. «Расемион» начинает крутиться вокруг своей оси на единственной оставшейся гусенице; перекрывающие друг друга не-звуковые волны не перестают сотрясать корпус. Их гул заставляет зубы Орта ныть, будто жужжание хирургической пилы. В глазах лопаются кровеносные сосуды. Металл башни растягивается, толстая броня истончается. Ему нужно…

Из крепления башни вылетают все заклёпки.

<Отказ главного орудия.>

Орт слышит скрежет терзаемого металла и понимает, что звук идёт из казённика главного орудия. Казённик вибрирует, словно задетый ложечкой хрустальный бокал, а внутри застрял снаряд. Орт с усилием тянется к рычагу открывания люка над головой. Это его настоящая рука, та, что должна быть слабее металла и шестерёнок. Но двигать железной рукой он не может. Он хватается за рычаг. На середине очередного круга «Расемион» задевает край бункера и опрокидывается набок. Казённик сплющивается.

<…ошибка ввода данных…>

Застрявший в казённике снаряд взрывается.

От «Разящего клинка» Железных Рук отделяется башня. Она несколько раз переворачивается в воздухе, подпрыгивая на столбе бьющего из корпуса пламени. Аппий Кальпурний любуется её полётом. Она порхает, как пёрышко, которое ветер уносит всё выше и выше в небо. Покинутый ею корпус взрывается, превращаясь в огненный шар, и только тогда башня начинает падать. Звук и свет такие громкие и яркие, что навсегда оставляют выжженные следы на его нервах. В эту секунду всё, что он может видеть и слышать – это смерть машины, буйное солнце её погибели. На мгновение он совершенно забывается: одинокий, застывший силуэт, такой беззащитный в море разрушения… Это изумительно.

На него накатывают отголоски взрыва. Он стоит и внимает им. Рядом падают снаряды. Мобильная артиллерия Железных Рук подтянулась к атакующим силам. Он долго вслушивается в ритм гулких ударов. Они напоминают ему шум дождя в лесу. Чудесно…

– Аппий, подойди ко мне. – Голос Фабия разрушает чары. Симфония ощущений снова отступает за невидимую преграду. Аппий с радостью почувствовал бы, как в нём зарождается ярость из-за похищенного наслаждения, но способность приходить в ярость у него тоже украли. Поэтому он просто отворачивается от созданной им пылающей сцены. Фабий стоит у подножия груды трупов. На лице его красные брызги, руки по локоть в крови. С пояса свисают колбы с геносеменем. Из их держателя вырываются облачка охлаждающего газа. Он нетерпеливо машет рукой. – Я сказал, подойди ко мне!

Аппий Кальпурний знает, что должен послушаться Фабия. Но он задаётся вопросом: а что будет, если он убьёт апотекария?

Фабий улыбается.

– Пойдём же, я хочу подобраться поближе к тому месту, где десятый примарх прорубается сквозь наши ряды. А тебе нужно сохранить мне жизнь.

На мгновение Аппий Кальпурний замирает. Затем он начинает спускаться по холму из трупов к Фабию. Аптекарь кивает, всё ещё улыбаясь, и поворачивается в сторону Крепости. Примерно в километре отсюда есть место, где пламя битвы напоминает озаряемый вспышками грозовой фронт. Фабий направляется туда, и Аппий Кальпурний идёт следом. Он посылает свой зов дудочника в вокс и в воздух. Братья-какофоны прекращают атаковать и присоединяются к ним.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ===

Малогарст наблюдает за тем, как Железные Руки прорываются сквозь боевые порядки Детей Императора. Он стоит на стене, защищённый несколькими слоями пустотных щитов. Отсюда он может окинуть взглядом пространство от края северной зоны до траншей Гвардии Смерти на юге, но даже зрение Астартес не позволяет ему разглядеть деталей. На таком расстоянии всё становится абстрактным. Стратегические инфоканалы справляются с трудом – слишком велики цифры, слишком быстро всё меняется. Вот почему Малогарст стоит на стене, прижав к глазам высокочувствительный магнокль. Он не видит Ферруса Мануса, но точно знает, где находится примарх Десятого – в середине блистающего молниями урагана выстрелов и взрывов. Эта лавина вспышек приближается с каждой секундой. Он уже сообщил обо всём Магистру Войны и получил ответ.

«Разобраться с ним – дело чести Фулгрима», – вот и всё, что сказал тогда Хорус. Никаких других войск в центральную зону направлено не будет. Остановить Железную Десятку – это действительно честь, и Третий легион прольёт ради неё свою собственную кровь. А возможно, это ещё и наказание, думает Малогарст. Фулгрим заплатит кровью своего легиона за то, что не смог привлечь Ферруса Мануса на сторону Магистра Войны.

Он обращает взгляд к северу. Над лабиринтом расщелин, оврагов и плато, простирающихся от северной окраины крепости до подножия гор, плывут клубы дыма. Малогарст замечает четвёрку чёрных штурмовиков, что пролетают над вершиной скалистого лабиринта. Он видит, как от чёрных крыльев отделяются ракеты, но не может разглядеть, где они упали. Есть что-то безмятежное в панораме этой части сражения.

Гвардия Ворона захватила бастионы внешней линии обороны и удерживала их, пока не очистила свои вокс-сети от следов акустической атаки. Первый бастион Коракс захватил лично, но теперь и примарх, и его воины покинули горные гнёзда и ушли в подземные туннели, ведущие к северной крепостной стене. Гвардии Ворона не по вкусу война на открытой местности, они предпочитают сражаться мелкими группами, во мраке и в тесноте, где скорость и блеск острых как бритва клинков значат больше, чем численное превосходство. Ударить, отступить и снова ударить – так Девятнадцатый поступал всегда, даже когда штурмовал непокорный мир силами целого легиона.

Малогарст открывает командный вокс-канал.

– Аксиманд, – говорит он.

Прежде, чем отвечает капитан Пятой роты, он слышит рёв двигателей, топот сабатонов и шум помех.

– Малогарст, мы заходим, – говорит Аксиманд. – Говори, что тебе надо, только быстро. – Он кивает Хар-галдеку, который подходит к «Носорогу». Его адъютант коротко переговаривает о чём-то с командиром машины и садится рядом с Аксимандом. Они движутся по пещерному туннелю к «Огненным вратам-56». Прожектора отбрасывают тени на голый каменный потолок. В темноте эхом отдаются звуки: гудит броня, кто-то выкрикивает приказы, кто-то вставляет в оружие магазины. В туннеле примерно треть Пятой роты; они принесли особые обеты и готовы убивать.

«Похоже, в твоей зоне действует Коракс», – сообщает Малогарст.

– Принято, – отвечает Аксиманд. Среди его воинов виднеются чёрные доспехи Катуланских Налётчиков. Аксиманд поведет в бой основные силы, но всей зоной командует Абаддон. Первая рота распределена по другим подразделениям. С Аксимандом идут пятьдесят элитных штурмовиков. И их командир.

– Передай Кривому: если хочет получить наилучшие боевые данные, пусть приходит и посмотрит на выстрелы вблизи! – раздаётся насмешливый голос с крыши чёрного «Носорога». Это Экаддон; он без шлема, пучок волос на макушке закручен в узел ради битвы. За спиной у него закреплён цепной меч, на поясе и груди — три силовых ножа. На черноте брони тут и там пересекаются серебристые отметки банд.

Аксиманд видит, что капитан Налётчиков улыбается.

– Стычка неизбежна, – говорит он в вокс-линк. – Буду держать тебя в курсе.

Он прерывает связь с Малогарстом.

Экаддон спрыгивает и протягивает Аксиманду серебряную монету. Это зеркальная монета – символ смерти из подземелий Хтонии. Сыны Хоруса – само воплощение имперского легиона: жестокие по необходимости, мудрые, когда это требуется, несущие просвещение и истину погружённой во мрак галактике. Это известно всем, но в реальности воины, определившие суть легиона, черпали свою культуру не от идеалов Единства, а от банд Хтонии. Кровь, плоть и образ мыслей легиона берут свое начало в катакомбах и мёртвых зонах этого мира, и они всё ещё живы, как в большом – например, некоторых офицеров по-старому зовут вождями, – так и в малом, вроде этой монеты, которую Экаддон держит между пальцами.

– На, положишь на глаза первому Ворону, которому выпустишь кишки. На случай, если у тебя своей нет.

Аксиманд не обращает внимания на монету.

– Боевое построение номер два, – говорит он лейтенанту, командующему когортой прорывников. Тот салютует кивком, шагает вперед и раздает приказы. Отделения со щитами выстраиваются в боевой порядок.

– Как хочешь, – говорит Экаддон и снова закрепляет монету на петле, свисающей с доспехов. Его холодная ухмылка не исчезает. – Эти ублюдки всё равно не стоят монеты. – Он надевает шлем, отворачивается и начинает отдавать приказы. Аксиманд идёт к выходу из туннеля, где пулемёты и прожектора стерегут пару взрывозащитных дверей. Рёв военных машин эхом отскакивает от каменных стен.

Это крайняя точка между зоной смерти в скальном лабиринте и самой Крепостью. Если Гвардейцы Ворона не могут сражаться в небесах, они предпочтут темноту и запутанные ходы этой зоны. Разведданные от Двадцатого подтвердили, что именно этим путём пошёл Коракс.

– Щит, – говорит Аксиманд, протягивая руку. Хар-галдек застёгивает ремни на его предплечье. Аксиманд ощущает вес щита, приподнимает его. – Приготовиться! – кричит он.

Рокочущий гул «Носорогов» нарастает, переходит в размеренный ритм. Коротко лязгает оружие – его проверяют в последний раз. Потом остаётся только гудение сотен работающих комплектов силовой брони, от которого ноют зубы. Аксиманд моргает; на мгновение он чувствует, будто падает, хотя не двигается с места. Он толком не спал с самого Исствана III. Каталептический узел то погружает его в частичный сон, то выводит из него, чтобы он мог хоть как-то выдержать. По крайней мере, так ему не нужно видеть сны.

Он обнажает меч.

– Уберите свет, – говорит он в вокс. Лучи прожекторов, освещавшие взрывозащитные двери, гаснут. Во тьме светятся лишь красные глазные линзы.

– Щиты! – кричит лейтенант в первых рядах. Аксиманд опускает меч и отводит его назад, держа щит близко к себе. Этот щит легче и меньше, чем осадные щиты прорывников; он создан для того, чтобы отражать удары клинков и выстрелы, пока легионер теснит противника.

''Клинок вонзается в живот… Кровь хлещет из раны и тут же испаряется в силовом поле его меча…''

На мгновение глаза застилают чёрные хлопья статики.

Он должен доказать, что в нём не ошиблись. Вот почему он здесь. И вот почему здесь Экаддон. Абаддон приставил вождя Налётчиков, чтобы тот следил за ним, Аксимандом –возможно, по указанию или совету Малогарста. Тревога витает в воздухе с самого Исствана III. Аксиманд знает это, он чувствует тревогу во взглядах братьев и в вопросительной интонации их приветствий. Они опасаются, что у него могут быть сомнения, что, несмотря на всё, он не до конца предан их делу.

У него есть сомнения, и он предан до конца. Верно и то, и другое. Ему не нравится то, что им предстоит сделать, но назад дороги нет. Ни чужие сомнения, ни собственные его не беспокоят; он может с ними жить. По крайней мере, он на это надеется. Больше всего его тревожит собственная уверенность: что-то приближается. Он чувствует это всякий раз, когда закрывает глаза. Чёрные хлопья статики и тихое, тяжелое дыхание. Словно волк крадётся по снегу на мягких лапах. Или словно кто-то жадно хватает ртом последние глотки воздуха, пока тьма заволакивает его глаза.

''Что-то повисло на его руке мёртвым грузом, кто-то вцепился в плечо и тянет, и он снова и снова бьёт мечом вниз…''

Шорох чёрной статики не оставляет его, хоть он и не спал последние несколько часов. Аксиманд не хочет знать, что это такое. Он не хочет спать. Он не хочет, чтобы шорох его настиг.

– Открывайте, – говорит он.

Один за другим отскакивают пневматические болты. Бум-бум-бум. Двери со скрипом начинают разъезжаться. Между их челюстями растёт полоса ещё более густой тьмы. Аксиманд ждёт. Дисплей его шлема окрашивает мрак в красный цвет. Во тьме кружат, скользят, как хищники, маркеры угроз.

Велика вероятность, что первый удар будет нанесён прямо сейчас, пока Сыны Хоруса теснятся в узком тёмном тоннеле. Они не знают точно, забрались ли отряды Гвардии Ворона так глубоко в лабиринт, но о том, что творится за этими дверями, ничего достоверно не известно.

Но никто не стреляет. Ничто не взрывается. Никакие мстительные тени не выскакивают из темноты.

– Пошли, – командует Аксиманд.

Лучи прожекторов Сынов Хоруса скользят по темным туннелям, отражаясь от вкраплений силикатных пород в стенах. Группа Гвардейцев Ворона торопливо заделывает просверленные в полу туннеля отверстия и убегает прочь. Каэдес Некс наблюдает за ними из расщелины в потолке. Они не подозревают о его присутствии, а он не планирует им сообщать. У них своё задание, у него – своё. Они входят в состав одной из передовых диверсионных групп в северной зоне, цель которой – выманить основные силы Сынов Хоруса и нанести им удар. Некс воспользуется плодами их трудов, но пойдёт своим путём.

Сыны Хоруса появляются в конце коридора. Тьму перед ними прорезают прожектора. Хорошо идут, отмечает про себя Некс. Один из воинов смотрит прямо на него, и на мгновение кажется, что красные глазные линзы вот-вот заметят притаившуюся фигуру. Потом он отводит глаза и проходит мимо. Теперь Некс видит свою цель: воина с мечом и щитом, ранг которого выдают алый гребень на шлеме и серебристый полумесяц, закрепленный на его наплечнике, как монета. Хорус Аксиманд. Маленький Хорус. Тот, чью жизнь Коракс желает отнять, прежде чем он навлечёт на себя ещё больше бесчестия. Некс преподнесёт своему повелителю этот дар.

По коридорам разносится вой гравициклов. Сыны Хоруса отбегают к стенам туннеля, поднимая оружие. Танк «Хищник» с рёвом тормозит и разворачивает орудийную башню. Звук гравициклов становится громче. Некс закрывает глаза и прислушивается. Он выжидает.

Из-за угла вылетает первый гравицикл. Грохочет пушка «Хищника», следом слышится металлический лязг обломков о скалы. Затем в зону обстрела выскакивают остальные гравициклы, раздаётся хрясть-и-стук гранат и шипение валящего клубами густого дыма. Теперь уж точно ничего не видно. Микрочастицы в дыму поглощают весь свет, что ещё остался.

Сыны Хоруса всё равно открывают огонь. Им и раньше приходилось сражаться и тренироваться в условиях нулевой видимости. Они простреливают коридор, шквал снарядов наполняет воздух шрапнелью. Ещё один гравицикл врезается в стену и превращается в туманный огненный шар. Двигатели остальных гравициклов дают перебой, когда седоки разворачивают их и мчатся обратно в туннель. Они выполнили свою задачу – не убить и даже не дезориентировать Сынов Хоруса, а остановить их именно в этом месте. Некс слышит, как по вокс-связи Гвардии Ворона шелестит команда: «Детонация».

Взрывается первая мина, заложенная в полу туннеля. Затем вторая и третья. Огонь вместе с взрывной волной проносятся по туннелю. Броня Сынов Хоруса разлетается вдребезги. Тела врезаются в стены. Вой возвращающихся гравициклов и рёв прыжковых ранцев мешаются с эхом: Гвардия Ворона возвращается из мрака и набрасывается на свою раненую добычу.

Собравшись в комок в своей расщелине, Некс чувствует, как взрывная волна громыхает сквозь него. Фибромышцы брони напрягаются, чтобы скомпенсировать удар. Момент настал. Пистолеты в руках. Он прыгает.

По щиту Аксиманда скрежещут когти. Здесь Гвардейцы Ворона, налетают сквозь огонь и дым. Они так быстры и безжалостны, что часть его восхищается этой идеально спланированной и идеально осуществлённой атакой. В воздухе вспыхивают дуги молний, когда сталкиваются силовые поля. Аксиманд бьёт щитом, заносит меч для удара, и воин Гвардии Ворона снова взлетает в воздух. Справа негодующе рычит Хар-галдек: окружённые силовым полем когти вспарывают руку адъютанта от локтя до запястья.

– Вперёд! – кричит он в вокс. – Отрезайте их от туннеля! – Ударить и отступить, вот стиль Девятнадцатого. Они нанесли урон, посеяли хаос, но как только первый шок от атаки притупится, они намерены отойти, а этого Аксиманд не допустит. Они начали танец смерти с Сынами Хоруса, и уйти им уже не суждено.

Гвардеец Ворона снова налетает на него, норовя зацепить когтями. Аксиманд слегка опускает щит, позволяет легионеру увидеть отблеск красного глаза Гора, украшающего его грудь. Гвардеец Ворона отключает прыжковый ранец и в последний момент чуть отклоняется назад.

Аксиманд поднимает щит как раз в тот момент, когда сабатоны Гвардейца Ворона врезаются в него. От силы удара его встряхивает, но он уже устремляется вперед, впечатывает умбон щита в Гвардейца Ворона и отбрасывает его назад. Он наступает, снова и снова нанося удары, рука с мечом работает как поршень, кровь превращается в дым на одетой молнией стали. Кажется, он слышит за спиной холодный, прерывистый смешок чёрной статики. Он в последний раз вонзает клинок в Гвардейца Ворона, а затем отбрасывает труп ногой.

Туннель превратился в кипящий котёл дыма и огня, дульных вспышек и молний. Он видит блики на щитах прорывников, выстроившихся плечом к плечу поперёк туннеля, нацелив болтеры сквозь отверстия для стрельбы. Гвардейцы Ворона отступают тем же путём, каким и пришли. Их встречает стена болтерных снарядов.

– Кровь Хтонии! – кричит кто-то рядом, и Аксиманд видит, как мимо пробегает Экаддон с цепным мечом в одной руке и силовым ножом в другой. Аксиманд уже готов присоединиться к атаке. Но почему-то не шевелится. Внезапно он ощущает биение своих сердец, слышит шелест собственного дыхания в шлеме.

Он опускает глаза. Руку с мечом и грудь покрывает запекшаяся кровь.

– Сэр? – Вокруг него стоят воины, они не знают, что делать, не знают, что означает его неподвижность и молчание. Его командиры, его братья. Он здесь, в туннеле, в бою. Но в черноте, которая приходит, стоит ему моргнуть, что-то дышит. Аксиманд смотрит на обратившегося к нему воина и открывает рот, чтобы ответить.

В глаз воина влетает пуля и сносит всю переднюю часть лица. Аксиманд чувствует удар по щиту и оборачивается навстречу тени, что появляется из тьмы, словно призрак чёрной статики.

Некс перезаряжает пистолеты, прежде чем двинуться с места. Это занимает долю секунды. Он промахнулся. Аксиманд приподнял щит как раз в тот момент, когда Некс выстрелил, а теперь его окружает стража, они заслоняют его и стреляют туда, где, как они думают, находится Некс. Там его, конечно, нет. Он перебирается под укрытие горящего «Носорога». По пути Некс всаживает три пули в одного из воинов Аксимандовой стражи: две в корпус, чтобы остановить и заставить открыться, и одну в горло. Электро-заряд перегружает нервную систему трупа, и тот дёргается в конвульсивном танце, прежде чем упасть. Наконец Некс за «Носорогом». В металлический остов врезаются болтерные снаряды.

Перезарядка.

Двое Сынов Хоруса замечают его. Их броня чёрная – цвет элитной Первой роты. Они открывают огонь из болт-пистолетов и стреляют так точно, что попадают ему в плечо. Броня даёт трещину. Пуля входит в мышцу. Он отвечает огнём. По обойме в каждого – это излишество, но у него нет времени на то, чтобы прицелиться точнее. Снова перезарядка. В «Носорог», за которым он укрылся, всё ещё бьют снаряды, но угол обстрела изменился. Отряд Аксиманда переместился. Они приближаются.

Он убирает один из пистолетов в кобуру, достаёт гранату и подцепляет пальцем чеку. Закрывает глаза, на секунду прислушивается к ударам пуль, вскакивает, бросает гранату, и та, вращаясь, летит по дуге. Запал намеренно короткий. Граната взрывается в воздухе над приближающимся к нему отрядом. Некс обходит обломки «Носорога». Сыны Хоруса ошеломлены взрывом, и он дважды стреляет. Выстрел в рот одному – пуля пробивает решетку шлема и влетает в череп. Выстрел в горло другому – так низко, что пуля входит в мозг. Он отбегает в сторону, затрудняя ответный огонь. Свободной рукой он активирует генератор отражающего поля, установленный на запястье. Со щелчком возникает щит. В него тут же попадают. Мембрана щита вспыхивает. На языке привкус металла. Мелкие осколки барабанят по броне. Он стреляет в ответ. Опять дважды, быстро, чтобы ошеломить и дезориентировать врага. Сыны Хоруса снова наступают. Они хороши. Не атакуют поодиночке, не мешают друг другу. Шесть воинов как один окружают его, прикрывая друг друга, и приближаются. Как волки – да они когда-то и были волками. В туннеле всё ещё кипит большая битва. Некс выбирает одного из Сынов Хоруса. Это лейтенант с пучком волос на макушке, из левой руки течёт кровь. В другой руке меч. Клинок короткий и широкий, подсвеченный молнией и острый, как бритва. Некс бросается вперед и выпускает половину обоймы в верхнюю часть груди, шею и лицо лейтенанта. Он подхватывает падающий труп. На пару шагов тот служит ему щитом, а затем превращается в мёртвый груз. Некс бросает его и стреляет по широкой дуге, отгоняя врагов, освобождая себе пространство для того, чтобы увидеть Хоруса Аксиманда…

… метящего ему в голову.

Аксиманд чувствует, что удар его меча пришёлся точно в цель. В воздухе вспыхивает молния, когда отражающее поле Гвардейца Ворона поглощает силу удара. И всё же шлем врага раскалывается от глаза до подбородка. Аксиманд отступает, чтобы нанести еще один удар, но Гвардеец Ворона оказывается быстрее: он наступает с двумя пистолетами в руках, и дуло каждого напоминает чёрную монету смерти.

«Совсем как на Хтонии…»

Ему кажется, что он слышит смех Экаддона за спиной. Он поспешно поднимает щит, растянутые мышцы кричат от боли. В щит врезаются пули. Гвардеец Ворона бросает пистолет и хватается на верхнюю часть щита, пытается оттянуть его. Аксиманд наносит удар краем щита, будто топором. Гвардеец Ворона уклоняется и упирает пистолет Аксиманду в живот. Шансов нет. Ему не выжить. Это старый способ, каким в тёмных катакомбах убирали соперника из банды, чтобы тот никогда больше не смог подняться. Но Аксиманд здесь не умрёт. Он просто знает это непонятно откуда. Выставив перед собой меч, он устремляется вперёд. Остриё меча бьёт по руке Гвардейца Ворона и по оружию, пронзает их насквозь. Патрон в патроннике взрывается. И теперь очередь Аксиманда наступать и наносить удары, а Гвардеец Ворона падает, его отражающее поле перегружается, и в воздухе, и на руках Аксиманда снова кровь.

Он замирает, покачнувшись. Перед глазами чёрные хлопья статики. Он смотрит на свой меч.

''Тишина… Слышны только звуки дыхания. В темноте мелькают вспышки выстрелов. Курится дым. На лезвии меча запекается кровь.''

Он смотрит на Гвардейца Ворона, израненного, но ещё живого, смотрит ему в глаза сквозь трещину в лицевом щитке. Остриё Аксимандова меча приставлено к его горлу. Голубоватая аура отражающего поля то появляется, то исчезает. Чёрные глаза неподвижны.

– Ты не станешь сегодня моей смертью, – говорит Аксиманд. – Я стану твоей.

В глубине чёрных глаз убийцы что-то мерцает, в дыхании булькает кровь. Как статика.

Аксиманд отводит меч.

В туннеле раздается взрыв. Аксиманд резко поднимает голову. Ещё один оглушительный взрыв, и на этот раз он видит, как взрывается корпус «Носорога», а на фоне вспышки вырисовывается крылатая тень. На мгновение она, кажется, зависла в воздухе, и вот тень уже среди мертвецов и тех, кто скоро умрёт. Аксиманд делает к ней шаг, поднимая щит и меч. Он спит? Или в коме, истекает кровью на полу туннеля в реальности того сна, от которого пытался убежать? Смерть – как тень, но не за спиной, а перед ним. Кружится, рубит и размётывает воинов по холодному камню.

– Что ты делаешь, глупец?

Он резко поворачивает голову. Экаддон тянет его за плечо. Вокруг него воины, кто в зелёном, кто в чёрном. Они отступают, стреляя по тени, мечущейся во мраке.

– Отдай приказ об отступлении! Здесь Ворон!

Каэдес Некс ползёт сквозь темноту, а из него вытекает кровь. Быть может, он скоро умрёт, но чёрта с два он закроет глаза по собственной воле. Смерти придётся закрыть их за него. Сыны Хоруса отступают. За ними, как обломки, выброшенные штормом, остаются мёртвые и умирающие. В этих туннелях не осталось настоящей тьмы, везде вспышки выстрелов и гулкое эхо. Сам Коракс оттесняет остриё копья предателей обратно вглубь туннелей, к Крепости.

Некс чувствует, как на него накатывает волна оцепенения. Нет, с ним ещё не покончено. Не так быстро. Он осторожно подбирается к стене туннеля. Кровь льёт ручьём. Ему нужно оружие. На полу труп в чёрных доспехах, с пучком волос на макушке, весь в глифах банд. Некс подползает к нему. У трупа нет половины лица и большей части груди, зато есть болт-пистолет и два магазина к нему. Некс их забирает. С рукоятки пистолета на короткой цепочке свисает зеркальная монета. Он смотрит на нее и холодно улыбается. Потом снимает монету и бросает в кровавую яму, которая раньше была лицом трупа.

 

=== ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ===

Джона Арукен чувствует, как «Сумеречный Жнец» стреляет из главных орудий. Он корчится в своём поддерживающем каркасе. Правая рука словно горит огнём. Правое орудие титана извергает плазму. Арукен видит, как поток раскалённой до синевы энергии поражает один из танков Саламандр, видит, как тот взрывается, и всем телом ощущает рев титана, жаждущего убивать.

<«Сумеречный Жнец», вернитесь в строй>, – приходит дребезжащая от статики ноосферная команда.

Арукен слышит её, но даже отдавая приказ, он чувствует, что титан уходит всё дальше от «Диес Ире». Он пытается навязать «Сумеречному Жнецу» свою волю через нейроинтерфейс, сделать так, чтобы титан его услышал. В ответ – лишь боль. Модераты дрожат на своих тронах, ошеломлённые той неистовой жаждой битвы, которую испытывает «Владыка войны». Арукен ощущает запах крови и рвоты.

<Вернитесь в строй!>

Показатели реактора растут. Пламя «Сумеречного Жнеца» выжигает землю. Арукена переполняет боль.

<Вернитесь в строй.>

Подумать только, что все смерти, и убийства, и поруганное братство были ради того, чтобы занять этот трон мучений.

«Ты слаб, – говорит тихий голос в его голове. – И всегда был слаб. Всё, чего ты боялся – правда. И теперь ты будешь страдать вечно, неисправный винтик в машине, которая неизмеримо тебя превосходит».

Он чувствует истину в этом голосе, чувствует её в вибрации шагов титана и в том, как орудия у него на спине напитываются энергией для выстрела. Нервы обжигает болью. В ушах звенит смех.

<Вернитесь в строй!> Приказ, пришедший из ноосферы, вонзается в разум. Но он не слышит его и не может исполнить.

В тени наступающих титанов Кадм, командующий батальоном Саламандр «Наковальня», замечает брешь в строю рядом с «Диес Ире».

«Вот оно…» – шепчет Кадм. Он сидит в командной башне головного танка, его наполовину металлическое лицо открыто слепящему пламени. Высоко над головой ведёт огонь главное орудие «Диес Ире». Воздух сотрясают ударные волны. Огонь заслоняет всё небо.

Кадм – ветеран войн, что ведут легионы, и помнит времена ещё до Вулкана. Он водил свой батальон в пустотные бои и десантировался со штурмовых рамп «Грозовых птиц» на луны газовых гигантов. Это стоило ему зрения и слуха, и теперь его голову опоясывают бионические протезы. Его подразделение входит в число механизированных формирований, высадившихся вслед за десантными капсулами. Кадм находится на поверхности уже семнадцать минут. Теперь он понимает, почему судьба или случай привели его на это поле битвы.

– Эти ублюдки нарушили собственный строй, мы можем прорваться под «Диес Ире»! – кричит он в вокс. – Двигайтесь сюда и направо, за мной!

Кадм не с Ноктюрна, не с Сола, не с одного из его древних дочерних миров. Он родился на водной, а не огненной планете. Вечно движущиеся, огромные, как горы, волны и морские просторы – вот всё, что он помнит о первом десятилетии своей жизни. Посреди огромного моря нет ничего постоянного, кроме плота под ногами. Всё остальное – море, звёзды, небо – всё движется. Ничто не повторяется, ни очертания бури, ни рисунок облаков. Всё изменяется, и эта изменчивость осталась в характере Кадма даже после того, как он стал Саламандрой. С братьями он шутил, что, должно быть, по ошибке попал в XVIII легион. Ему не были присущи сосредоточенная ярость, твёрдость камня и горы. В жилах его текла вода, а не огонь; его гнев напоминал ярость штормов, что приходят из глубин и уходят, оставляя небо отмытым дочиста, а море – тихим и спокойным. Но мудрость бескрайних океанов хорошо послужила и ему, и легиону. Он прославился своей наблюдательностью на поле боя, способностью предвидеть, куда повернёт течение и где представится возможность. И именно возможность он сейчас видит перед собой. «Диес Ире» и машины Легио Мортис наступают в широком ромбовидном строю, при этом более крупные и неповоротливые машины прикрыты секторами обстрела других титанов. В частности, «Владыки войны», идущие рядом с «Диес Ире», призваны защищать фланги титана класса «Император» и не давать более мелким боевым машинам подойти слишком близко – так, что он не сможет опустить орудия и открыть по ним огонь. Но Кадм заметил, что один из «Владык войны» вышел из строя и оставил брешь.

– Полный ход, – говорит он, пока разворачивается его собственная машина. – Все орудия – на «Диес Ире». Залпами, чтобы не давать ему передышки. Огонь по команде.

Из-под гусениц танка разлетаются обломки скалобетона. Рядом с ним и позади него движутся ещё двадцать девять машин. Они набирают скорость, их орудийные установки разворачиваются, фиксируясь на цели.

Из мрака над ними нависают тени титанов Легио Мортис. «Диес Ире» останавливается. Он так близко, что Кадм может разглядеть адептов в серебряных масках, прижимающихся к пешеходным мостикам вдоль зубчатых стен укрепления, которое титан несёт на плечах. Он видит кабели под подбородком богомашины. Вот теперь достаточно близко.

– Огонь! – командует он.

Тридцать танков батальона «Наковальня» открывают огонь. Первыми стреляют тяжёлые болтеры. За секунду в воздухе оказываются тысячи разрывных снарядов, которые волной огня и шрапнели врезаются в пустотный щит «Диес Ире».

Когда шквал огня тяжелых болтеров накрывает «Диес Ире», Джона Арукен может лишь смотреть и кричать от отчаяния. Со всех концов ноосферы обрушиваются на него машинные энграммы ярости. Это не слова, а закодированные выражения абсолютного презрения и гнева. Он ничего не может сделать, не может даже ответить. «Сумеречный Жнец» полностью контролирует его нервы и разум, тащит его за собой на поиски душ, которые сможет скосить. Он чувствует голод – высохший, гремящий костями голод, бездонный, как отчаяние в глазах умирающих от истощения. Он всегда его чувствовал, понимает Арукен. Этот мертвящий голод ждал в глубине духа богомашины, рыскал в тенях, подбирая те крохи резни, что ему доставались. Только воля и сила принцепса держали его в оковах. Но теперь на командном троне восседает Арукен, а он слаб, и дух «Сумеречного Жнеца» не желает больше довольствоваться крохами – он желает пировать вволю.

Он должен идти по правое плечо «Диес Ире». Его задача – прикрывать фланг титана «Император». Но его там нет. «Сумеречный Жнец» бросился вперед, нападая на всё, что попадалось на глаза. Он оставил брешь в обороне двора «Императора». И Саламандры ударили в эту брешь.

«Диес Ире», направляющийся в сторону открытого плато, не может быстро развернуться, а вот танки могут очень быстро войти в зону недосягаемости его орудий. И как только они там окажутся, оружие громадного титана, способное поражать звездолёты, не причинит им никакого вреда. Развернуться-то он сможет, но ведь он – как шагающая гора, и каждая остановка означает, что придётся заново сдвигать с места сотни тысяч тонн. Отряды секутариев, которых он несёт, не могут вступить в бой во время движения. В его свите есть титаны класса «Гончая», которые достаточно быстры, чтобы закрыть брешь, но они уже устремились вперед, в зону боевых действий. Безопасность величайшей богомашины Мортиса зависит от того, находится ли «Сумеречный Жнец» на своем месте. А его там нет.

Когда начинают стрелять лазпушки, мир Кадма погружается в серебристую монохромную тьму. Он чувствует запах озона – это коллапсируют пустотные щиты «Диес Ире». Кадм всё ещё стоит в открытом люке своего «Лэндрейдера». Тот наезжает на яму, клюёт носом и резко выпрямляется. Лазпушки не теряют контакта с целью.

Остальные «Лэндрейдеры» батальона «Наковальня» продолжают движение, стараясь подобраться как можно ближе к богомашине. Тяжелые болтеры больше не стреляют: стволы раскалились докрасна, магазины опустели. «Диес Ире» выпускает пар, пытаясь развернуться. Орудийные модули с его надстройки отвечают огнём на шквал лазерного огня. В двадцати метрах от Кадма разворачивающийся танк получает попадание прямо в центр корпуса. Луч пробивает броню, поджигает топливо, и танк в огненном облаке взлетает в воздух.

Машина Кадма резко сворачивает, чтобы не врезаться в обгоревший остов. Его танк ныряет вниз и вверх, преодолевая очередную груду обломков. Он чувствует это движение всем своим существом. Скоро он умрёт. Очень скоро, в этом нет сомнений. Но сначала он добьётся своего, сначала он увидит, как император богомашин истечёт кровью. Выстрелы «Лэндрейдера» расчерчивают серебряными полосами его помутневшее зрение.

С раскатом грома перегружаются последние пустотные щиты «Диес Ире».

– Падай, железная ты бестия, падай! – кричит Кадм пылающему титану. Лазерные лучи прожигают его металлическую оболочку, осыпаются струпья горящего лака. Из трещин в броне сочится расплавленный металл. На глазах у Кадма титан поднимает ногу, чтобы сделать шаг назад. От усилия из корпуса вырываются облака пара.

«Ветер океанский, – думает Кадм, – он шатается! Мы его свалим!»

Его «Лэндрейдер» резко разворачивается, чтобы правое спонсонное орудие могло вести огонь, пока левое перезаряжается. Вся головная группа танков кружит вокруг титана, словно стая собак, терзающих брюхо макро-грокса.

– Держаться близко! – кричит он в вокс, когда его «Лэндрейдер» на бешеной скорости проскакивает между ног титана. Над ними поднимается гигантская ступня, с неё сыплются камни и обломки. Лазпушки «Лэндрейдеров» разворачиваются кверху. Во внутренности «Диес Ире» вонзаются огненные лучи. Кадм видит, как наружу вываливаются силовые и гидравлические кабели, хлещут плазма и охлаждающая жидкость.

«Лэндрейдер» слева от него начинает поворачивать, чтобы уклониться от огненного дождя. Кадм понимает, что радиус поворота слишком большой. Он кричит в вокс:

– Слишком ши…

Луч оборонительного лазера титана попадает в машину, и та исчезает. Кадм чувствует ударную волну, слышит, как осколки бьют по корпусу. Затем нога титана опускается. По земле идёт зыбь, как по морю в ветреную погоду. Кадм чувствует, как опускается и поднимается вместе со своим «Лэндрейдером».

– Держитесь ближе и стреляйте! – кричит он в вокс. – Убейте его! Убейте поганую тварь, сейчас же!

В этот момент его прерывает оглушительный вой. Он опускает взгляд: из горжета доспехов слышатся сигналы тревоги ауспика. Земля снова и снова сотрясается. Он поворачивает голову как раз вовремя и видит, как из дыма выпрыгивает титан класса «Гончая». Одно мгновение тот с волчьей ухмылкой вглядывается в колесящие вокруг танки. Затем стволы его орудий выплёвывают огонь в один из «Лэндрейдеров». Танк вздрагивает, но гусеницы всё ещё несут его вперед, пока снаряды макроболтера не пробивают его корпус и не попадают в топливный бак. Он мгновенно превращается в огненный шар. «Гончая» отскакивает в сторону, не переставая изрыгать поток огня. Болтерные снаряды размером с кулак пропахивают канавку в земле и врезаются в другой «Лэндрейдер». От удара он отлетает в сторону.

– Продолжайте вести огонь по главной цели! – кричит Кадм. Он едва слышит собственные слова. Над ними «Диес Ире» делает ещё один шаг назад. Земля снова содрогается. Танк Кадма уворачивается от другой ноги титана. Они петляют в тени богомашины, ускользая от неё, а «Гончая» кружит вокруг них, не открывая огня. Это танец ловкости и увёрток, но долго он продолжаться не может. Десять секунд – вот цикл перезарядки «Гончей». Десять секунд, и она снова начнёт стрелять. Кадм поднимает голову и смотрит на изрешеченные огнём внутренности «Диес Ире». На бронепластинах, прикрывающих торс «Императора», видны трещины, места, где металл расплавился и провис. Только бы ещё одну трещину, ещё одно огненное копьё, что пронзило бы его сердце-реактор. Конечно, на километр вокруг ничего не останется. Только чёрная пыль, сплавленная в стекло, и искорёженные кости Кадмова передового отряда и поверженных ими богомашин. Никто не выживет. Никто не продолжит сражаться после того, как вспыхнет эта единственная огненная точка.

Десять секунд.

– С дороги! – кричит он. – Всем рассыпаться, продолжайте стрелять по титану, но уйдите с дороги!

«Лэндрейдеры» расходятся в стороны из-под «Диес Ире». Все они продолжают стрелять в титана.

Десять секунд истекли. «Гончая» трубит в боевой рог и снова открывает огонь. Из её орудий сыплются гильзы. Кадм ощущает на лице жар дульной вспышки. «Гончая» отступает, приноравливая огонь к шагам громадного титана. Взрывается ещё один «Лэндрейдер», силой взрыва одного из его товарищей по эскадрону отбрасывает набок. Нога «Диес Ире» опускается на него и давит, и от танка остаются только пламя и обломки.

– Отвлеки эту тварь, – командует Кадм своему водителю.

«Лэндрейдер» резко разворачивается. Набирая скорость, он мчится прямо на «Гончую» и палит из передних тяжёлых болтеров. На пустотных щитах «Гончей» расцветают взрывы. Она останавливается, поворачивает голову, затем – орудия. Стволы вращаются с такой быстротой, что Кадм видит на их месте только размытые пятна. Поодаль остатки головного отряда всё ещё ведут огонь по «Диес Ире». Ещё немного, совсем чуть-чуть – и всё запылает. Кадму нужно всего лишь несколько мгновений.

«Гончая» стреляет. Разрывные снаряды вспарывают землю перед ним, «Лэндрейдер» резко сворачивает, пытаясь увернуться. Слишком поздно. Снаряд попадает в защитный кожух правой гусеницы и пробивает его насквозь. Ведущие колёса продолжают вращаться. Гусеница разлетается. «Лэндрейдер» начинает крутиться вокруг своей оси на неисправной гусенице. Кадма прижимает к борту центробежной силой. Выстрел «Гончей» уходит мимо. Стволы её мегаболтера на мгновение замолкают: она корректирует огонь.

Но выстрелить она не успевает.

Ракеты прилетают сверху. Пустотные щиты «Гончей» вспыхивают. Одна за другой в её незащищённую спину влетают бомбы, пригвождая титана к земле. Эскадрилья чернокрылых ударных истребителей и десантных кораблей с рёвом двигателей проносится низко над землёй, а затем резко набирает высоту.

''– Фиделитас Империалис, братья,'' – раздается из вокса Кадма голос ведущего пилота''. – А теперь прикончите этих ублюдков!''

Джона Арукен видит, что происходит с «Диес Ире». Титан умирает. Величайшая из боевых машин, высшее проявление механического божества, погибает в огне.

«Из-за тебя, Джона».

– Прошу… – стонет Джона. Никто не слышит. Вокруг пустота. Всё потеряно. Всё пропало. «Сумеречный Жнец» шагает по траншеям, стреляя и в живых, и в мертвецов. Он больше не принцепс. Он – всего лишь промежуточное звено между жаждущей крови машиной и рычагами управления. Переключатель. Проводник, состоящий из слабой плоти и еще более слабой воли.

«Всё из-за тебя».

– Нет… – пытается он возразить, но не может произнести ни слова, да и сам себе не верит. Он смотрит на ауспик и датчики наведения и видит, как падает «Гончая» «Синистрикс Беллум», растерзанная бомбовыми и ракетными ударами с небес. Её принцепс проклинает Джону. Не врага, не самолёты, которые разбомбили его титана, не космодесантников в танках, которые осмелились возмечтать о победе над величайшей из богомашин. Нет, тщетно пытаясь подняться на ноги, он проклинает Джону.

«Он прав».

Снова этот голос. Он идёт из самых глубин его сознания – быть может, это говорит Тит Кассар, голос которого теперь исходит из пулевой раны в затылке. Его друг Тит. Тит, который из них двоих всегда был сильнее, которому хватало силы воли поступать по совести, несмотря ни на что. Тит, который шел с ним плечом к плечу, всегда верный, всегда рядом.

– Тит! – кричит он. – Прошу! Бог-Император, прости меня!

'''«Не простит, Джона. Не может».'''

Холод. Время застывает. Густое, как нефть.

Чувства Джоны обостряются. Он находится в рубке «Сумеречного Жнеца», но как будто не на своём месте, и видит всё с другой точки зрения. Он чувствует, как пульсирует реактор титана – как сердце, что медленно бьётся у него в груди. Он видит рубку, экраны системных дисплеев, по которым бегут красные предупреждения. Всё на месте. И он видит себя. Своё тело, подёргивающееся в каркасе. Руки крепко прижаты к телу, пальцы шевелятся, словно пытаясь что-то ухватить. По кабелям, соединяющим его с титаном, пробегают разряды статического электричества. Плоть вокруг разъемов поджаривается. Он чувствует вонь обугливающейся кожи и перегревающихся систем, а нам всем этим витает душный запах разложения, кишечной жижи и гноя. Он слышит гул силовых шунтов и поршней – это шагает титан. Все это реально, вплоть до струйки дыма, поднимающейся от того места, где кабель входит в его глазницу. Однако он видит всё это словно бы с места правого модерата.

На другом троне тоже кто-то сидит.

Джона изо всех сил выворачивается, чтобы посмотреть, кто это.

Это Тит Кассар. Мёртвый. Плоть на костях иссохла. Из пулевого отверстия в черепе выглядывает толстый белый червь. Тит давно мёртв. И всё же он говорит.

'''«Бог-Император не может тебе помочь, Джона. Скоро он станет таким же, как все – просто костями, погребёнными под перепаханной, покрытой пылью землей. Как ты думаешь, Джона, будет он взывать о милосердии в свои последние минуты? И если да, то кого он будет умолять?»'''

Джона не отвечает. Тит оборачивается к нему и склоняет голову. Челюсти у него нет. В глазах ползают черви, в голосе трещат помехи.

'''«Видишь ли, такова природа человеческая. Как бы сильны мы ни были, сколько бы ни прожили, перед лицом вечности мы ничто. Мы взываем о силе, о могуществе, об откровении, но всё, что получаем – лишнюю пригоршню праха на наши могилы».'''

– Прошу… – повторяет Джона. Это всё, на что он способен.

'''«О чём просишь-то? Прошу, не убивай меня, мой старейший и любимейший друг? Прошу, не ставь свои амбиции выше чести и доверия? Прошу, не стреляй мне в затылок? Что – прошу, Джона?»'''

Он чувствует глухой удар – титан делает очередной шаг. Перед ним дёргается в каркасе его собственное тело. На щеках появляются волдыри от жара.

«Сумеречный Жнец» пожирает его, опустошает, выжимает до последней капли.

– Больно… – выговаривает он.

Тит Кассар смеётся.

'''«Больно… Конечно, больно. Жить вообще больно – от страха и от знания, что однажды всё закончится. Больно, когда ломаются кости, когда кровь превращается в яд, когда мысли сгущаются в бред. Тебе и должно быть больно».'''

– Прошу… пусть это кончится…

Труп Тита Кассара откидывается на троне, словно склонив голову в раздумье.

'''«Я мёртв, Джона, и ты тоже скоро умрёшь, но сначала эта машина разорвёт на кусочки то, что осталось от твоих нервов и разума. Ты всегда хотел только управлять титаном, заставлять его идти туда, куда тебе захочется, слышать от других “принцепс Арукен”. Так хотел, что пожертвовал ради этого моей жизнью. Но тебе следовало догадаться, что, исполнившись, желание тебя уничтожит. Титан, богомашина – неужели ты думал, что способен над ней восторжествовать? Ты ведь всегда знал, что слаб, Джона. Вот почему ты так сильно хотел командовать – как будто титул исправил бы изъян в твоей душе».'''

Джона видит, как по его свисающему с рамы телу пробегает медленная судорога. Где-то в другом уголке сознания его захлёстывает мучительная боль.

'''«Но не титул принцепса даёт власть над титаном,''' – продолжает Тит Кассар. – '''Для того, чтобы обуздать дух машины, которая не знает ни доброты, ни жалости, которая существует только чтобы разрушать, нужна сила. Ты должен подчинить её – не уговорить, не приручить, а именно подчинить. Или она тебя уничтожит. Ты мечтал о троне, но не о нужной для этого силе. Ты знал слабость твоей души, но это тебя не остановило. И вот, старый друг, ты страдаешь от последствий собственного выбора».'''

– Прошу, помоги мне. Должен быть какой-то способ.

'''«Ты убил меня, Джона, всадил мне пулю в затылок в обмен на право сидеть где сидишь. Что ты можешь мне предложить?»'''

– Можешь его забирать… Мой трон, моё командование…

Звучит смех, похожий на треск позвонков.

'''«Я умер, Джона. Нет для меня теперь ни боли, ни амбиций, ни страха. На что мне твои?»'''

– Прошу… я просто хочу, чтобы это кончилось…

'''«Кончится, просто не сейчас».'''

– Я не хочу умирать.

'''«И я не хотел».'''

– Прошу…

'''«Опять это слово».'''

– Прошу, прости меня! Я только хочу, чтобы это кончилось!

'''«Во что бы то ни стало?»'''

– Во что бы то ни стало.

'''«Ты так слаб, Джона, но это ничего. Я тут, с тобой. Просто скажи это ещё раз».'''

Он чувствует, как боль нарастает, как тянется к нему, ярится в злобном сердце титана.

– Прошу. Я дам тебе всё, чего пожелаешь.

'''«Ну наконец-то… –''' шелестит голос, складывающийся из стука сухих костей и треска помех. '''– Давно бы так».'''

«Сумеречный Жнец» останавливается. Его орудия смолкают. Над стволами вьётся дымок. Позади него «Диес Ире» всё так же отступает, пылая тысячью ран от лазпушек. «Лэндрейдеры» Саламандр всё так же кружат вокруг него, не прекращая стрелять. Рядом дёргается и сучит ногами поверженная «Гончая». Остальные придворные «Императора» приближаются, чтобы защитить своего монарха, но «Диес Ире» истекает кровью.

«Сумеречный Жнец» разворачивается и шагает вперёд. Потом открывает огонь.

Кадм видит, как струя плазмы опаляет землю у ног «Диес Ире». Она поражает один танк, затем рассекает другой, потом, с той же точностью и быстротой, третий. Ведущийся по «Диес Ире» огонь постепенно стихает. Издали летят новые копья плазмы. Становятся видны «плечи» направляющегося к ним «Владыки войны». Они всё равно что мертвы, и они не смогли убить императора титанов.

И тогда Кадм принимает решение. Остаётся только одно. Он отдаёт приказ. Неповреждённая гусеница «Лэндрейдера» разворачивает корпус так, что оба лазерных орудия оказываются нацелены на «Гончую» с перебитой спиной. Та всё ещё пытается подняться.

Кадм думает о море. О бескрайнем, волнующемся просторе, который когда-то был для него всем миром. Он ощущает, как дрожит земля – это приближается смерть. Словно он качается на волнах, словно возвращается домой, и сама бездна принимает его в свои объятия.

– Огонь! – командует он.

Оба счетверённых лазерных орудия «Лэндрейдера» стреляют. Лучи попадают увечной «Гончей» в голову. Они прожигают треснувшую броню и проникают дальше, в её сердце, в реактор.

Мир становится ослепительно ярким.

Взрыв реактора озаряет всё плато. Эта мерцающая вспышка такая яркая, что клубы дыма и пыли освещает серебристым сиянием.

Орас в двух километрах от места взрыва видит, как внезапно появляется светящееся полушарие; оно растёт, и внезапно небо окрашивается в ослепительно белый цвет.

Кассиан Дракос, который находится ещё ближе, не видит ничего. И земля, и воздух чересчур насыщены фосфексом. Однако он слышит громовой раскат, перекрывающий треск пламени. Потом приходит ударная волна. Она сбивает с ног тех немногих людей в траншеях, кто ещё остался жив, и высасывает воздух из их лёгких. Затем с сокрушительной силой обрушивается на Гвардию Смерти и Саламандр. Адское пламя, бушующее над траншеями, затухает, словно свеча под порывом ветра.

Набирая высоту, чтобы уйти от зенитного огня, Альварекс Маун ощущает, как его корабль встряхивает ударной волной.

– Достали-таки ублюдка, – констатирует Вес, голос которого звучит хрипло из-за сломанной челюсти, но по-прежнему сухо и сдержанно.

Маун качает головой.

– Мощности маловато, – говорит он, уже разворачивая сенсорные модули корабля, чтобы взглянуть на место взрыва.

Пару секунд он ничего не видит. Затем замечает движение. Это колосс из металла размером с гору. Лаковое покрытие бронепластин выжег огонь. Из ран течёт масло и плазма. Но «Диес Ире» на ходу.

Резня в зоне высадки / Dropsite Massacre (роман)

2026-04-27T21:21:50Z

Praesagius: Добавлена глава 22.

{{В процессе
|Сейчас =22
|Всего =37}}
{{Книга
|Обложка =81MaubkX0nL._SL1500_.jpg
|Описание обложки =
|Автор = Джон Френч / John French
|Переводчик =Praesagius
|Редактор =
|Редактор2 =
|Редактор3 =
|Редактор4 =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =[[Ересь Гора / Horus Heresy (серия)|Ересь Гора / Horus Heresy]]
|Сборник =
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2025
}}==DRAMATIS PERSONAE==

'''Примархи'''

Фулгрим – Фениксиец

Рогал Дорн – Преторианец Терры

Хорус – магистр войны

Ангрон – Красный Ангел

Мортарион – Жнец

Корвус Коракс – Ворон

Феррус Манус – Горгон

Вулкан – Прометеец

Пертурабо – Железный Владыка

Лоргар Аврелиан – Уризен

Альфарий/Омегон – Гидра

'''Легионес Астартес'''

'''''III легион – Дети Императора'''''

Фабий – лейтенант-командующий, главный апотекарий

Аппий Кальпурний – оркестратор какофонов

'''''IV легион – Железные Воины'''''

Форрикс – первый капитан

Грелф – делегат

'''''VIII легион – Повелители Ночи'''''

Скаррикс – командир эскадрильи штурмовиков

'''''X легион – Железные Руки'''''

Кастрмен Орт – гастат-центурион клана Аверниев

'''''XII легион – Пожиратели Миров'''''

Кхарн – Кровавый, капитан Восьмой роты, советник примарха

Каргос – Плюющийся Кровью, апотекарий Восьмой роты

'''''XVI легион – Сыны Хоруса'''''

Абаддон – первый капитан

Малогарст – Кривой, советник Магистра Войны

Калус Экаддон – капитан Катуланских налетчиков

Хорус Аксиманд – капитан Пятой роты

'''''XVII легион – Несущие Слово'''''

Кор Фаэрон – первый капитан, магистр веры

'''''XVIII легион – Саламандры'''''

Кассий Дракос – Неупокоенный Дракон

Орас – легионер

Ксалиск – магистр запусков «Дракосиана»

Тиамаст – терминатор-сатурнин

Ворт – терминатор-сатурнин

'''''XIX легион – Гвардия Ворона'''''

Альварекс Маун – капитан-штурмовик, магистр десанта

Акронис – командир корабля «Ад Темпереста»

Псевдус Вес – лейтенант, пилот-прайм

Кэдес Некс – моритат-прайм, Кровавая Ворона

'''''XX легион – Альфа-Легион'''''

Инго Пек – первый капитан

Гесперид – легионер, офицер связи на корабле XVIII легиона «Дракосиан»

Экзодус – Тот-Кто-Есть-Множество

Корбеша – оперативник

Ада Кам Ли Хайсен – оперативник

'''Имперская Армия'''

Астрея – маршал когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Кенгрейс – заместитель командира когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, вспомогательная боевая группа «Новус Солар»

Клэйв – адмирал вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Джеменис – командир и исполнительный офицер на корабле «Катура»

'''Механикум'''

Сота-Нуль – посол генерала-фабрикатора Марса

'''Легио Титаникус'''

Джона Арукен – принцепс-глашатай «Сумеречного жнеца», Легио Мортис

'''Адептус Астра Телепатика'''

Армина Фел – астропат-адъютант Рогала Дорна

Каллус Зейн – главный астропат, приданный Корвусу Кораксу

'''Прочие'''

Малкадор – Сигиллит, регент Империума

Константин Вальдор – капитан-генерал Легио Кустодес

Дженеция Кроле – рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства

Торос – давинит, верховный жрец ложи Змеи.

''«Придите же, приблизьтесь и внемлите невзгодам, что предстанут перед вами,''

''Узрите принцев, что ступают важно, овеянные славой и шелками;''

''Им вслед бредут кровавые фигляры, мизинцы мертвецов вплетя в волосья.''

''Тут, поглядите, плакальщики воют – не видно лиц за сажею и пеплом.''

''Придите же, придите и смотрите, как на погосте мы проводим время!».''

::::::::::«Зов Жнеца» из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен.

==ЧАСТЬ ПЕРВАЯ==

'''ДЕКРЕТЫ О КАЗНИ'''

===ГЛАВА ПЕРВАЯ===

Призраки убивают друг друга. Вот поднимается болтер, широко ощерив пасть. Разрывные снаряды врезаются в грудь воина. Он падает, но достает цепным мечом до своего убийцы. Зубья вонзаются в керамит, вгрызаются глубоко. Но воин все равно падает, и новые болты впиваются в неподвижное тело. Убийца ставит ногу на грудь жертвы и делает контрольный выстрел, потом спокойно перезаряжает оружие. За ним в небо поднимается гриб взрыва. Воин замирает. Его призрачное изображение мерцает. Кровавые брызги на доспехах в свете гололита кажутся черными.

Изображение мигает и перефокусируется.

Появляется новый призрак. Он поднимает руку и взмахивает пальцами-когтями.

''– Твои летописцы говорят, ты хочешь увидеть войну, –'' произносит Хорус Луперкаль. ''– Что ж, она перед тобой.''

Позади него из пустоты падает тёмный дождь, устремляясь к изгибу планеты. Каждая капля дождя – боеголовка. От каждого взрыва расходятся волны тьмы. Крик поднимается над погибающим миром.

Голопроекция завершает свой кошмарный цикл, щелкают фокусирующие линзы. На мгновение воцаряются тьма и тишина. Потом жужжат моторчики проектора, и призраки снова начинают убивать друг друга.

– Довольно, — говорит Рогал Дорн. Гололитическое изображение застывает.

Дженеция Кроле, рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства, складывает пальцы под подбородком. Она ждет. За этими стенами Империум продолжает жить, ничего не подозревая. Но это не может длиться вечно. Когда откроются двери этой комнаты, все изменится. Но пока стены и тишина не дают этому будущему выйти наружу. Они находятся в Зале Форума Бастиона Бхаб. Зал погребен глубоко в граните старой крепости, что возвышается над сверкающей панорамой Императорского дворца на Терре. И башня, и зал – порождение войн, о которых человечество уже забыло. От них остались только камни. В зале нет окон, только одна дверь. Его стены голые, толщиной в несколько метров. В грядущие времена он станет Залом Военного Совета, Беллум Принципаль, местом, где каждое слово будет стоить жизней – тысяч, миллионов, бесчисленных миллиардов жизней. Кроле знает, что он вот-вот перейдёт из мечты прошлого во тьму будущего. Они все это знают. Их всех ждет та же участь.

По другим сторонам стола сидят еще трое: Константин Вальдор, капитан-генерал Легио Кустодес и главный телохранитель Императора; Рогал Дорн, примарх Седьмого легиона, Преторианец Терры; и Малкадор, самый выдающийся политик Империума и доверенное лицо Императора. Кроле знает их всех. Они о ней того же сказать не могут, и никто не может.

Рогал Дорн встает. Свет гололита превращает его броню в серебро, а лицо – в мрамор. Глядя на примарха, Кроле замечает, как рука его рефлекторно сжимается в кулак, а затем медленно расслабляется. Его сила в контроле. Двигается он или остается неподвижным, говорит или молчит, все это он делает преднамеренно.

Кроле закрывает глаза и потирает шею. Мышцы ноют. Давненько она ждет окончания этого совета.

– Нужно принять решение, – говорит Дорн.

Вальдор качает головой.

– Не этому совету решать, что должно произойти.

– С тех пор, как мы начали, дважды взошло и село солнце, – говорит Дорн, опираясь на стол. – Мы совещались и спорили. Если у нас нет решения, значит, мы зря потратили время, которого и так нет.

Вальдор смотрит ему в глаза, не выказывая никаких эмоций.

– Решение принято уже давно. Речь идет о том, чтобы мы смирились с неизбежным.

Кроле слышит легкое изменение в интонации Вальдора, которое означает, что под «нами» он подразумевает Дорна. Дорн тоже это понимает. Она видит, как глаза примарха блестят от сдерживаемого гнева.

– Тогда обсуждать больше нечего – мы ударим по Хорусу со всей силой и скоростью, на которые способны.

Вальдор хмурится. Кроле знает, что этот жест не случаен. Все, что делает капитан-генерал, он тоже делает намеренно. Лицо Дорна становится жестким. Их отношения нельзя назвать братскими или основанными на привязанности. Они уважают друг друга – как же иначе? Но они совершенно разные существа: оба благородны, оба созданы одним и тем же гением, но в лучшем случае они – дальние родственники. Один – мастер завоеваний, с умом, способным планировать, прозревать и осуществлять. Другой не задумывается о созидании, не стремится что-то построить, не обременен желанием оставить свой след во вселенной; он полностью сосредоточен на том, что уже сделано и что должно быть сделано.

– Почему Хорус взбунтовался?

– Цель его восстания… – начинает Дорн.

– Безумие, влияние ксеносов, изъян в творении вашего рода… Я говорю не о цели Хоруса, а о причине его поступков. И причина у него есть. Глубокая, почти бездонная. Его почтили титулом Магистра Войны не для того, чтобы потешить его самолюбие.

– Тебя беспокоит, что мы недостаточно хорошо его понимаем? – спрашивает Дорн.

– Нет, я боюсь, что он слишком хорошо понимает ''нас''. – Вальдор на пару секунд замолкает. – Я не солдат. – Он не притворяется и не скромничает. Кроле знает, что, вопреки своему титулу, Вальдор скорее принц, чем генерал. – Я охраняю. Я защищаю. Реакция в момент угрозы – основа моего ремесла. И именно это беспокоит меня превыше всего.

– И Хорус знает, как именно мы собираемся отреагировать, – говорит Дорн.

Вальдор кивает.

– Он знал, что не сможет держать восстание в секрете. Он это планировал. – Он смотрит на Дорна, будто сквозь прицел. – Ты бы так и сделал. — Вальдор откидывается назад, глядит на голо-призраки. — Хорус нажал на спуск, и пуля уже в полете, и он знает нас, вернее, знает тебя и твоих сородичей. Инстинкты, заложенные в тебе, – это и его инстинкты. Он знает, что мы собираемся действовать, и знает, как.

– Ты думаешь, у нас есть другой выход? – спрашивает Дорн.

– Нет, но я думаю, что нам следует еще раз спросить себя об этом.

– С какой целью?

– Потому что иногда самое важное, что мы можем сделать, — это задуматься, прежде чем отреагировать.

– Рогал прав, – говорит Малкадор.

Кроле смотрит на него. Все они на него смотрят. Старик сидит в своем кресле, выпрямившись. Посох в руке – единственный знак его положения и власти. На лице его такая смертельная усталость, какую нельзя объяснить ни возрастом, ни временем. Возможно, потому, что близость к Кроле и нуль-генераторы, обеспечивающие безопасность помещения, ослабляют его связь с варпом. А может, он просто был старым человеком еще до того, как стал кем-то другим.

– Он прав, старый друг, – говорит он Вальдору. – Хотя твоя осторожность вполне обоснована, и твой совет вполне уместен.

Малкадор проводит рукой в печеночных пятнах по волосам. Видят ли остальные, как он хрупок? – думает Кроле. Малкадор стряхивает задумчивость и начинает говорить тихим голосом, глядя в пространство. На мгновение Кроле задается вопросом, обращается ли он исключительно к ним или к кому-то еще.

– Этому нет прецедентов. Ни наказание Магнуса, ни осуждение Лоргара, ни предательства прошлого не могут с этим сравниться. Мы бороздим тёмные моря без звёзд и компаса… – Он поднимает глаза, смотрит на Кроле. Большинство с трудом выдерживают ее прямой взгляд, но не Малкадор. – Что-то вы помалкиваете, командующая, – замечает он.

«Это не должно бы вас удивлять», – показывает она жестами.

Малкадор смеется коротким, быстро затихающим смехом.

– Так что вы об этом скажете?

«Регент Императора приказывает мне высказаться?»

Малкадор кивает.

Кроле делает паузу, пальцы ее замирают. Остальные наблюдают и ждут.

«Все было решено еще тогда, когда пришла весть, – показывает она. – Приказ мог быть отдан несколько часов назад. Независимо от того, предвидел ли Хорус наш ответ, выбора нет. Вас гнетет не то, что необходимо действовать; вы не хотите верить, что Хорус – предатель, и что нам придется его убить. Его и многих других. Вы все верите, что у нас еще много возможностей, но их нет. Реакция, действие – это не те термины, которые верно описывают сложившееся положение».

– А какие же описывают его верно? – спрашивает Дорн.

«Никто не контролирует то, что сейчас происходит. Ни мы. Ни Хорус. – Кроле останавливается и смотрит на Малкадора. Давно уже она не выдавала таких длинных тирад на языке жестов. – Мы захвачены бурей. Не стоит надеяться, что, покрутив руль, мы изменим течение.

Малкадор кивает.

– Спасибо, – говорит он.

«Всегда пожалуйста».

Вальдор чуть улыбается. Лицо Дорна словно высечено из камня.

– Император благодарит вас за советы и за все, что от вас потребуется в грядущие дни, — говорит Малкадор, а затем устало улыбается. — И спасибо вам, друзья мои, от старика, которому не следовало бы желать такого утешения, — спасибо.

Малкадор встает. Все встают вместе с ним. Он воздевает кверху посох с набалдашником в виде орла, и произносит голосом не старика, но регента:

– Хоруса и его союзников встретит вся мощь Империума. Вся. Сейчас же. Пока все шире, круг за кругом не разошлось его предательство<ref>Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса «Второе пришествие»: Turning and turning in the widening gyre, The falcon cannot hear the falconer; Things fall apart; the centre cannot hold… – Все шире — круг за кругом — ходит сокол, Не слыша, как его сокольник кличет; Все рушится, основа расшаталась… (пер. Г. М. Кружкова).</ref>. Он отринут от лица Императора, как и все, кто стоит с ним или помогает ему. – Он стучит посохом по каменному полу. – Сообщите всем, что такова воля и суд Императора. Да свершится по воле Его!

На мосту, соединяющем Бастион Бхаб с посадочной площадкой, тепло. Армина Фел, старший астропат на службе у Рогала Дорна, останавливается на полпути и опирается на колонну. Она делает вдох. Ветер пахнет пылью и химикатами, жарой и кухонным чадом – запахи Терры, переходящей изо дня в ночь. Глаза ее слепы, но в сознании она видит крошечные отголоски миллиардов жизней, наполняющих Императорский дворец. Здесь есть крупицы боли, пятнышки радости, искры обычного, мирского гнева. Все они так просты, так свободны от бремени вселенной, вращающейся вокруг них. Ей хотелось бы остаться и смотреть. Больше всего на свете.

Армина Фел чувствует приближение Преторианца еще до того, как тот ступает на мост. Он – как полуденное солнце, что ярко сияет на периферии ее мысленного зрения. Она остается на месте и ждет, пока он подойдет поближе.

– С вами все в порядке, госпожа? – спрашивает Рогал Дорн.

– Нет, – отвечает она. Удивительно, с какой легкостью правда слетает с ее губ. Армина Фел вздрагивает и прижимает ладонь к виску. Она должна лучше контролировать свои мысли. Должна. – Прошу прощения, повелитель.

– За что?

За слабость, хочется ей сказать, за желание, чтобы все, что происходит, оказалось сном.

– Я буду готова, – произносит она. – Мне просто нужно…

Он молчит. Армина Фел слышит, как скрипит каменная балюстрада, когда на нее опирается примарх.

– От этого не уйти, – наконец произносит он тихим, спокойным голосом, но с ноткой грусти, заставившей её вскинуть голову. – Не изгнать из сознания, не подавить силой разума.

– А себе вы дали тот же совет, повелитель? – спрашивает она смело, слишком смело, переходя черту, которую даже долгие годы службы не позволяют ей пересекать.

– Верно подмечено, – говорит он.

– Повелитель? – доносится с посадочной площадки на другом конце мостика голос Архама. Там ждут посадочный модуль и корабль сопровождения, их двигатели работают. Это не для Дорна, а для нее. – К полету готовы, ждем отправления.

Она слышит, как мурлычут сервоприводы доспехов, когда Дорн выпрямляется. Обращает к нему слепое лицо. Его образ пышет жаром, словно кузнечный горн.

– Возможно, вам хотелось бы, чтобы кто-то другой… – начинает он.

– Нет, – отрезает она, не давая Дорну договорить. Тот умолкает. – Нет, повелитель. – Она берет свой голос под контроль. – Вы поручили это мне. Воля ваша, я его и выполню.

– Благодарю вас, госпожа, – он отступает в сторону. Армина Фел ждет еще секунду, а затем направляется к ожидающему ее посадочному модулю. Архам рядом. Он будет охранять её до самого Города Зрения.

Она делает три шага и останавливается.

– Мой господин, – окликает она Дорна. Слышит, как он останавливается и оглядывается на нее. – Сообщение, которое я отправлю, нельзя закодировать для конкретного получателя. Его услышат все, кто может слышать и отвечать. – На секунду она замолкает. – Они тоже услышат его, эти... – слово дается ей с трудом, – предатели… тоже его услышат.

– Хорошо, – говорит Дорн. – Пусть знают, что возмездие близко.

Сегодня вечером в горе холодно. Армина Фел садится и подавляет дрожь. Улучает момент, чтобы поправить складку на мантии.

– Госпожа? – говорит кто-то. Это один из аколитов Горы, из тех, кто носит гранитно-черные одежды и кто десятилетиями учится ходить между астропатов, не беспокоя их. Его мысли так просты и тихи, что Армина Фел их едва слышит. Ни внутренних треволнений, ни образов, вспыхивающих на поверхности разума. Сдержанные, но мягкие, как снег, идущий над заснеженным полем. Армина Фел знает, что аколит протягивает ей чашку воды. Она берет чашку, отпивает глоток и возвращает ее. Безымянный аколит отходит, войлочные подошвы шуршат по камню почти неслышно.

Она в Первом Зале Хора в Городе Зрения. Вокруг ярусами, поднимающимися к куполообразному потолку, сидят ей подобные. Для того, что предстоит совершить, потребуется огромная сила. Сообщение, которое она отправит, изменит будущее. Оно исключительно важно. Даже если она больше ничего в своей жизни не сделает, но преуспеет в этом, то больше ничего и не потребуется.

Она не хочет этого делать.

Армина Фел сплетает пальцы в ритуальный знак. Закрывает глаза. Разворачивает в уме хранящиеся там астротелепатические энграммы. В ее мыслях расцветают образы и сенсорные паттерны. Она касается их, сосредотачивается, выбирает фрагменты снов, в мельчайших деталях которых содержится нужный смысл.

''Под лунным светом по снежной долине бежит волк, он бежит быстро, бесшумно. Из пасти капает кровь, капли как рубины, сверкают, катятся. Жар огня, горький привкус ярости в момент перед ударом. Медь на языке. Хныканье умирающего ребенка пополам с кашлем. Падающие рубины делят лунный свет на сложные геометрические фигуры: девятиугольники, треугольники, кривые, вычерченные согласно герметическим соотношениям. На горе сидят четыре стервятника, вытаскивают кишки из мертвых орлов. Один стервятник поднимает голову. Глаза его'' – ''серебряные полумесяцы на черном фоне, и когда он открывает окровавленный клюв, крик его похож на вой волка, что мчится по снегу, а из пасти его каплют кровавые рубины...''

Образы вертятся, толкаются в голове. Она плачет, кричит в тишине, дрожит, заглушая чувство, будто чьи-то когти впиваются ей в живот, заглушая горе, от которого тянет реветь навзрыд. Такова цена ее искусства. Ремесло астропата не только лишает их одного или нескольких чувств, не только высасывает из них жизнь и силу. Нет, Армина Фел не просто составляет послания, которые затем отправляет; каждое из них она должна прочувствовать. До мозга костей, до глубины души.

Работая, она черпает силу для своего сна из умов восьмидесяти и одного астропата, что сидят вокруг. Когда она вскрикивает от боли, все они как один раскрывают рты и издают немой крик. Их дыхание посверкивает инеем. Сердца бьются в одном ритме. Они подхватывают от Армины Фел нити мыслей и образов и сплетают их, словно диковинный ткацкий станок. Голубоватые молнии змеятся по кабелям, идущим к ее голове. Внезапно вспыхивает ослепительный свет. Астропаты отчаянно втягивают воздух, задыхаются, хотя их ничто не душит. Армина Фел не дышит. Ее слепые глаза закрыты, а в сознании извиваются, переплетаются, сливаются нити снов.

Армина Фел вдыхает всей душой.

Потом открывает слепые глаза. И отпускает сон на волю.
[[Категория:Ересь Гора / Horus Heresy]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
<references />

===ГЛАВА ВТОРАЯ===
Теперь послание в варпе.

Это место, где нет ни материи, ни измерений, ни границ. Нет здесь и законов, кроме тех, что правят снами. Его сущность – это мысли, чувства, нематериальный дух. В этой бесконечности нет ничего постоянного. Все потенциально. Все изменчиво. Человечество дало ему названия, заимствованные из привычных представлений: Великий океан, эмпирей, море душ. Но это океан только в том смысле, что течения его необозримы, а глубины бурлят штормами. Души здесь тоже есть, но это не мифический Аид и не место, где тени умерших обитают так же, как и при жизни. Варп – это души живых, а души живых – это варп. Измельченные, перемешанные, вываренные до костей, до сырых эмоций. Все и вся, кто испытывал гнев, кто страдал, надеялся и терял, – все здесь, разбросанные, растворившиеся в бездонных волнах энергии. Здесь беспечная мысль ребенка стоит больше, чем планета, на которой он живет. Стертый с лица земли город здесь – солнце, излучающее страдание, а жестокая идея – клыкастая пасть, что пожирает заплывающие в нее убеждения. Без конца и без края простирается варп – непостижимая, сводящая с ума клоака разума.

Послание опускается в эти глубины, всё ещё пылая огнём, который изверг его из разума Армины Фел. Глазами, которые на самом деле не глаза, за ним наблюдают существа. Это хищные твари, полные злобы и голода. В другое время они набросились бы на послание, растерзали бы его, вырывая смыслы по кусочку. Но сейчас они выжидают. Этому посланию – тому, что тонет в глубинах, яркому и ужасному, словно несчастливая звезда, которую закинули на небеса с земли – ему они дадут пройти.

Послание тонет.

Оно начинает кровоточить. Сон в его сердцевине пульсирует, и волна этой пульсации проходит по не-материи варпа. Она задевает умы психически одаренных, тех, кто не знает о своей одаренности. На Мендозеле, что на северном краю галактики, просыпается десятилетняя девочка и спрашивает у отца, почему ее пальцы все еще чувствуют снег из сна. В орбитальных жилых станциях Сатурна старик просыпается со вкусом потрохов во рту и ощущением перьев на коже. На планете Калт в поле, готовом к жатве, останавливается молодая женщина. На мгновение рассветное небо темнеет, земля вокруг неё покрывается снегом. Никто из них не знает, почему это происходит. Они даже не подозревают, что в их видениях и переживаниях есть какой-то смысл.

А потом оно проникает в умы астропатов, которые с самого начала штормов прислушивались в ожидании хоть обрывка фразы, хоть слова. Их сознания сосредотачиваются на этом сообщении. Их внутренние ощущения обостряются. Сон, что огнем извергли с Терры, вливается в них.

На военном корабле «Тень Императора» Каллус Зейн вздрагивает. Он сидит, скрестив ноги, на своем возвышении. Над его головой висит полусфера из серебра и хрусталя. Он уже давно ничего не слышал. Слишком давно.

Но теперь он что-то слышит.

Зейн концентрируется, вытягивает сообщение из эфира. Послание укладывается в его разуме. Сон, что Армина Фел создала на Терре, становится его сном. Он ощущает когти стервятника, видит, как кружатся символы, слышит ритм волчьего воя. Дрожит. Ловит ртом воздух. Бархатное одеяние пятнает кровь. Красное на зеленом. Он крепко держится за сон. Чувствует его тяжесть, его огненный жар.

Зейн посылает короткий телепатический приказ. Двое астропатов-помощников, что находятся вместе с ним в святилище, начинают готовить свои разумы к проверке его интерпретации. Ощущение за ощущением он начинает расшифровывать смысл своих переживаний. Внутри Адептус Астра Телепатика существуют условные обозначения для того, чтобы расшифровывать символы, преобразовывать их в понятия. Этот словарь, столь же сложный, сколь и оккультный, выходит за пределы языка. Расшифровка его смыслов больше всего похожа на интерпретацию музыки. Взаимное расположение символов, их движение, воздействие на реципиента – все эти факторы изменяют и усиливают значения. Внутри сообщения спрятаны ключи, крошечные виньетки, которые подсказывают расшифровщику, какую из множества знаковых систем использовать. Это настолько сложно, что отнимает годы жизни у астропатов. Каллус Зейн вот уже двенадцать лет служит главным астропатом примарха Коракса из XIX легиона. Он достиг вершины своего мастерства. Он сосредотачивается, перебирает, перетасовывает, оценивает. Его рука танцует по клавишам автокаллиграфа, встроенного в возвышение. Вращаются шестеренки. Алмазные перья гравируют слова на стали. Помощники завершают проверку.

+Проверено и завершено,+ отправляет первый.

+Подтверждаю. Уровень достоверности – неопровержимый.+

Автокаллиграф щелкает и гравирует последние слова.

Только тогда Зейна отпускает пережитый им кошмар.

Он открывает глаза. Зрачки сужаются до точек, хотя в святилище темно. В отличие от многих сородичей, после ритуала связывания душ он не потерял зрение. Вместо этого он лишился вкуса и обоняния, а левая рука больше ничего не чувствует.

Зейн глубоко вздыхает. Он не смотрит на стальной диск, на котором выгравировано сообщение. Проводит рукой по бритой голове, рука дрожит. Помощники трепещут. От них исходит тревога – нет, не тревога, неприкрытый страх. Каллус Зейн не может позволить себе бояться. Нет времени. Сейчас – нет. Он нажимает кнопку. В тишину врываются помехи, когда открывается вокс-канал.

– Каллус Зейн, главный астропат. Срочное сообщение. Получатель — лорд Коракс.

''– Приоритет?'' – спрашивает хриплый, заглушенный статикой голос саванта-связиста.

– Окклюзия, – говорит он. Следует пауза, которую заполняет шипение помех.

''– Запрашиваю подтверждение.''

– Окклюзия, – повторяет он. За все годы службы он ни разу не произносил эту кодовую фразу.

''– Приоритет «окклюзия» подтвержден. Ждите сопровождения.''

Канал закрывается. Скоро Зейну придется встать и дойти до дверей святилища. Гвардейцы Ворона уже в пути, вот-вот они окружат его и поведут по палубам «Тени Императора» туда, где бы ни находился примарх. Прямо сейчас открываются противовзрывные двери. Согласно протоколам безопасности, нужные коридоры перекроют и расчистят на сотни метров по обе стороны их маршрута. Если по пути он споткнётся, его понесут. Тот, кто попытается их остановить, умрёт. И всё потому, что он произнёс одно слово.

Он позволяет себе еще раз глубоко вздохнуть.

– Дерьмо, – произносит он с чувством.

Каллус Зейн вместе со своим эскортом Гвардейцев Ворона ждет, пока челнок опускается на палубу. Закрывается внешняя гермодверь, и в ангар врывается воздух. Двигатели челнока сбавляют обороты. Корабль преодолел путь от линии боевого соприкосновения на внешних границах системы Тетос-Гротон, выжимая полную мощность из своих двигателей. Рука Зейна тянется к закрывающей лицо дыхательной маске. Та прилегает слишком плотно. Он сомневается, сможет ли её снять. Потом удивляется, что вообще об этом думает. В руках у него табличка с сообщением. Он боится, что пальцы с поврежденными нервами подведут и он, сам того не заметив, уронит её. Он снова теребит маску и решает её расстегнуть. Воздух холодный, но дышать можно.

Больше в ангаре нет судов. «Тень Императора» – военный корабль класса «Глориана» длиной в несколько километров, с внутренним объемом, достаточным, чтобы вместить гору. На нем располагаются зоны с орудийными батареями, тысячи членов экипажа и столько же сервиторов. Некоторые ангары так велики, что могут вместить несколько эскадрилий штурмовых кораблей. Но Зейн стоит в отсеке, который используется для лихтеров техобслуживания и внутрифлотских челноков. Он незаметный. Уединенный. Зейн крепче сжимает в руках табличку с сообщением.

В носовой части «Грозового орла» откидывается аппарель, её края касаются палубы.

И появляется Коракс. Не спускается по аппарели, а возникает прямо перед ним. Серебристые лезвия крыльев сложены за спиной, на доспехах видны следы сражения, на левой щеке – капли крови. Зейн пытается успокоиться, но его органы чувств только что пережили основательную встряску. Глаза Коракса словно колодцы черноты на алебастровом фоне лица, и они прикованы к Зейну.

– Мой повелитель, – начинает Зейн, склоняя голову. Сопровождавшие его Гвардейцы Ворона смотрят вокруг, оружие наготове. Они отключили приемники аудиосигнала в своих доспехах, чтобы удержать в тайне информацию, которая перейдет от астропата к примарху. Вот только это невозможно. Как ты удержишь вселенную, что шатается на своей оси?

Коракс наклоняет голову, сам жест – немой вопрос. Зейн не сомневается, что Коракс уловил горе и страх в его дыхании и сердцебиении. Примарх знает, что случилось что-то ужасное. Другие спросили бы его об этом, возможно, даже вытянули бы из него слова уверениями или гневом. Но Коракс просто ждёт, наклонив голову и не сводя с Каллуса Зейна своих странных, чёрных на чёрном, глаз.

– Мой повелитель… – повторяет Зейн. Моргает и сглатывает комок в пересохшем горле. Не может он этого сказать. Передать послание – самое простое в ремесле астропата, и все же он не может вымолвить ни слова. Повелитель Воронов ждёт, наблюдает, терпеливый и неподвижный. Наконец Каллус Зейн протягивает гравированную табличку с сообщением. Символы и слова на ее поверхности — это шифрованная бессмыслица. Только человек, знающий соответствующие ключи и методы расшифровки, может осуществить нужные преобразования и раскрыть ее истинный смысл. У инфокузнеца Механикума этот процесс занял бы не менее десяти минут. Примарху же для этого понадобится один взгляд. Каллус Зейн видел такое и раньше.

Коракс берет табличку.

Зейн смотрит в пол. Не хочет он этого видеть. Ему стыдно. Как будто тем, что доставил это сообщение, он что-то разрушил, как будто он – соучастник злодеяния. Как будто этот момент – в каком-то смысле убийство.

– Нет. – Коракс говорит тихо, но Зейн все равно вздрагивает. – Нет…

Он вызывает в памяти краткое содержание сообщения, его суть, изложенную в нескольких строчках, чтобы объяснить последующие детали и приказы.

''Хорус и XVI легион восстали против Империума и Императора. Фулгрим, Ангрон и Мортарион с III, XII и XIV легионами последовали за Хорусом. Лояльные элементы этих легионов, как полагают, были уничтожены на Исстване III.''

Коракс опускает табличку.

– Это… – начинает он. – Это… – Он останавливается. Зейн знает, что примарх собирается спросить: не может ли это быть ошибкой, обманом или ложью? Но Коракс прочел удостоверяющие символы, выгравированные на послании. Он знает, что Зейн не стал бы сообщать ему такую новость, если бы не был уверен. Выхода нет. И нет пути назад. Невозможно отменить наступление этой новой реальности.

Коракс сжимает губы. Его лицо каменеет. Взгляд устремлён на что-то далёкое, видимое только ему. Он отворачивается, сложенные серебристые крылья горбом выступают над спиной.

Зейн отступает.

– «Ад Темпереста» находится на расстоянии быстрого перехода от Исствана, – говорит Коракс. Зейн останавливается. Примарх по-прежнему смотрит вдаль, но теперь его взгляд сфокусирован. Он только что извлек из памяти местоположение одного из сотен кораблей Легиона. – Отправьте им приказ на максимальной скорости направляться к системе Исстван. Пусть произведут тщательную разведку.

Каллус Зейн склоняет голову.

– Что им сказать, повелитель?

– Скажи все, – отвечает Коракс.

– Все, повелитель? – переспрашивает Зейн, не успев себя остановить.

Коракс смотрит на гравированную табличку у себя в руке. Моргает и кивает.

– Они должны знать, – говорит он.

«Ад Темпереста» выходит из варпа в ночь на краю системы Исстван. Это корабль ближней разведки класса «Симфалия», небольшой и быстрый, созданный для того, чтобы скользить сквозь пустоту, словно он – её часть, еще более чёрная тень среди черноты.

С мостика корабля капитан Акронис смотрит на мигающую на пикт-экранах точку - звезду системы Исстван.

– Все установки функционируют и готовы к запуску, – докладывает магистр систем.

– Щиты? – спрашивает Акронис.

– Полное покрытие.

– Запустить холодный режим и активировать сенсоры-просеиватели дальнего действия. Давайте-ка влезем к ним.

Гул систем корабля стихает до слабого гудения. Акронис ждет не шевелясь – такими неподвижными могут быть только Астартес. Он родился в Ржавых Отвалах на Сланце-Гамма. Тот мир научил его, что выживание, смертоносность и бдительность – это одно и то же. Он выживал один: никто не протянул ему руку, когда он упал в расщелину, ничей голос не вел его шаг за шагом сквозь токсичную метель, никто не встал рядом, когда пришли костяные пауки. Никто. Всегда был только он один.

Потом его нашел легион. Впервые он не был одинок. Ему протянули руку, позвали в новое будущее. Но и зов одиночества был силен, и он искал его даже в рядах Гвардии Ворона. Сначала в разведывательных подразделениях, в безмолвных смертельных битвах далеко за линией фронта. Затем на командном мостике одного из разведывательных кораблей легиона. Война как наблюдение. Война как тишина.

Сейчас он смотрит, как корабль все глубже проникает в сферу Исствана. Курс проложен к третьей планете системы. Для полного сканирования придётся выйти на орбиту, но сенсоры и ауспик уже тянутся вперёд, обследуя пустоту.

Проходят часы.

– Выходим на высокую орбиту Исствана III, – раздаётся сообщение. Акронис отвечает молчанием. – Никаких признаков активности в ближнем космосе. Начинаю орбитальное сканирование.

Проходит еще время, пока «Ад Темпереста» облетает планету.

– Первичный анализ планетарного тела, обозначенного как Исстван III, завершён, – сообщает один из членов команды сенсориума. – Начинаем уточнение данных.

При этих словах Акронис делает шаг вперёд.

– Покажите мне, — говорит он.

Это необычная просьба. В обязанности командира судна не входит просмотр данных первого сканирования. Если сравнивать с архаичными методами военной разведки, эти данные похожи на первые снимки, извлеченные из ванночки с химикатами – еще влажные, зернистые и совершенно непонятно что изображающие.

На экранах появляются образы, они мерцают и шипят. Прокручиваются потоки необработанных данных. Акронис смотрит, не моргая. Под броней он чувствует холод.

– Базовый анализ спектра указывает на множественные поверхностные детонации значительного количества макробоеприпасов, – говорит офицер сенсориума. – Степень загрязнения атмосферы указывает на глобальную огненную бурю. Масштаб – «Экстерминатус».

Слова офицера излишни; истина видна невооружённым глазом. По поверхности планеты проносятся серо-чёрные вихри. Изуродованная атмосфера порождает гигантские бури, в которых оранжевыми вспышками ветвятся молнии.

Это правда, думает он. Не ошибка, не обман, не недопонимание. Он собственными глазами видел истину там, на зернистом экране сенсора.

Команда сенсориума смирно ждет, положив руки на пульты управления.

– Завершайте сканирование, – наконец говорит Акронис. Он поворачивается к сервам-связистам. – И подготовьте первичные данные для передачи.

Несколько часов спустя корабль завершает третий виток вокруг третьей планеты Исствана и запускает двигатели. Обломки судов дрейфуют и по низкой, и по высокой орбитам, как сверкающий лабиринт, сквозь который крадется «Ад Темпереста». Они не обнаружили никаких признаков жизни, ни враждебных, ни иных. Убийцы скрылись. Остались только трупы.

– Увеличить диапазон сканирования сенсоров и расширить параметры, – командует Акронис.

Через час они начинают слышать призраков. Акронис прислушивается к искаженным звукам, к треску и шипению, доносящимся из динамиков. Это похоже на шум моря или на ветер, что гонит песок по голому камню. Иногда проскакивают гласные, обрывки согласных, потом исчезают.

– …г…

– А…

– …ну…

– …

– …

– …э…

Это остатки бури вокс-сигналов, что бушевала здесь между пустотными кораблями. В них нет никакого смысла, но это неважно. Это путь, кильватерный след, оставленный тысячами кораблей, что прошли здесь, постоянно переговариваясь друг с другом; это тропа, созданная эхом радиосигналов.

– За ними, – командует Акронис.

Сенсоры «Ад Темпересты» фиксируются на сигнальном следе. Корабль летит сквозь систему по дуге, используя гравитацию звезды. На мостике шипят вокс-призраки. След ведёт к пятой планете. Это не удивляет Акрониса. Исстван V, согласно записям крестового похода, частично пригоден для жизни. Если Магистр войны придержал резервные силы для обеспечения своего отступления, то Исстван V был бы лучшим местом для их размещения и перегруппировки перед дальнейшим выдвижением.

– Форма сигнального следа указывает на широкое рассредоточение кораблей, – поступает сообщение, когда «Ад Темпереста» снижает скорость и выходит на дальнюю орбиту пятой планеты. Кораблей поблизости от планеты или в зоне действия сенсоров нет. Акронис и не ожидал их найти. Корабли Магистра войны и его союзников давно уже вышли из системы, а затем ушли в варп. Благоразумнее не задерживаться на месте злодеяния. Теперь их флоты могут быть где угодно. Хитро… Акронис знает толк в такой войне. Ударить, раствориться в тенях, а затем ударить снова. Что ж, быстрого возмездия не будет. Не случится одной большой битвы, которая положит всему этому конец. Хорус сможет нанести удар в любой момент по своему усмотрению, а страх и неопределенность выполнят работу кораблей, орудий и мечей. Это будет жестокая война, думает Акронис. Долгая война.

– Энергетические сигнатуры на поверхности. – Голос серва заставляет Акрониса поднять глаза.

– Проверить, – резко приказывает он.

Руки мечутся по пульту управления, поскрипывают гермокостюмы.

– Подтверждаю.

– Подробнее!

– Множественные сигнатуры, соответствующие плазменным реакторам, генераторам, активному пустотному щиту. Местоположение – северная полусфера дельта, координаты пятьдесят два запятая девять пять четыре ноль на один запятая один пять пять ноль. Первоначальная приблизительная оценка – соответствует укреплениям и крупным стационарным силам. Рекомендован выход на высокую орбиту и переход к полномасштабному тактическому анализу.

– Так и сделайте, – отвечает Акронис. – Первичная идентификация?

– Вокс-просеиватели улавливают зашифрованные, но не экранированные сигналы. Шифровальные маркеры соответствуют командным шаблонам Третьего, Четырнадцатого, Двенадцатого и Шестнадцатого легионов.

Они не скрываются, думает Акронис. Он подходит к ряду пикт-мониторов и нажимает кнопки управления. Экраны шипят, мигают, и вот на него смотрит серо-чёрный изгиб Исствана V на фоне звёздного неба.

 

===ГЛАВА ТРЕТЬЯ===
Кхарн не отрывает взгляда от клочка открытого неба. Ветер, беспрестанно дующий в низине, прорвал прореху в серой облачной завесе. Небо Истваана V синеватое, как синяк, медленно переходящее в черноту. Нерешительно мерцают звёзды. Налетает порыв ветра. Пыль обжигает голую кожу левой руки, свисающей из-под одеяла из мешковины, которое он носит вместо плаща. Он слышит, как клацают его зубы. Он пытается остановить их, застывает на месте, но челюсть не перестает двигаться, а зубы – щелкать.

Щелк… Щелк…

Он смотрит на правую руку. Та неподвижна. Полностью. Он сгибает пальцы. Не двигаются. Он чувствует, как сгибает их, но пальцы не шевелятся.

Щелк-щелк…

Он смотрит вверх, и…

Щелк-щелк-щелк…

Он не смотрит вверх. Голова не поднялась.

Его челюсти щелк-щелк-щелкают, и он знает, к чему все идет. К основанию черепа, к тому месту, где засели Гвозди Мясника, будто зуб укусившего его чудовища.

Щелк-щелк-щелк!

Боль. Звенящая боль пленкой растекается по поверхности черепа, вся – ослепительные цвета и острые края. Он не может моргнуть. Он смотрит на правую руку, которая не двигается, в голове грохочут пневматические молотки, сквозь стучащие зубы течет слюна. Ему хочется взреветь – нет, он уже ревет, но только у себя в голове, и не может шевельнуться, не может выхватить сакс из-под плаща, не может сбросить этот… этот…

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк!

И все заканчивается. Как пришло, так и ушло.

На место боли приходит онемение, охватывает его так, что даже кажется, будто его кожа – это какая-то особая одежда, а не часть его самого. С подбородка свисает нить розовой слюны. Он шевелит рукой. Пальцы сжимаются в кулак. Он вытирает губы.

Гвозди затихли. От агонии до полной тишины за один удар сердца. Так они себя ведут с тех самых пор, как его вытащили из-под таранных шипов танка на Исстване III… С тех пор, как он очнулся на операционном столе и увидел презрительную ухмылку Каргоса, услышал фальшивый ритм сердцебиения сангвинарных насосов, почуял запахи крови и химикатов. Тогда он должен был умереть, и все же…

Он начинает передвигать ноги, идет. Походка у него хромающая, каждый шаг отдаёт болью от бедра до плеча. Все же он идет дальше. По словам Каргоса, улучшенная система подавления боли в его организме дала сбой. Пройдет ли это, апотекарий не сказал. А Кхарн не спрашивал.

Он всматривается в налетающий порывами ветер. От серого света Исствана осталось только неверное свечение вокруг восточных гор. За его спиной пустотные щиты, окружающие укрепления, шипят, когда ветер швыряет в них пыль. Он ненавидит это место. Это кладбище, эту чашу пыли, образуемую горами и скальными лабиринтами. Тридцать километров черного песка, перемежающегося плоскогорьями из черного камня. Эту пустошь. И все же Кхарн предпочитает этот вид тому, что увидел бы, если бы повернулся в другую сторону: остывший вулкан с сухими, растрескавшимися склонами, у подножия – руины. Эти руины заполняют низину там, где она сужается у подножия горы. Они созданы не людьми. Блоки черно-серого камня поднимаются до высоты титанов; сложенные из них конструкции можно назвать башнями и стенами. Пропорции у всех блоков разные, и Кхарн не может отделаться от мысли, что они были не столько установлены, сколько брошены – гигантские кубики, оставленные там, где упали. Остальные сторонники Хоруса называют это место Крепостью. Дети Императора и Механикум встроили в башни и стены орудия и генераторы щитов. Но Кхарну трудно видеть в этих стенах стены, а в башнях – башни. Поэтому он старается не смотреть на Крепость. От этого у него дергается челюсть.

– Я Кхарн. – Он останавливается в двух шагах от воина. Это Неркор, один из людей Кхарна. – Он тут проходил?

Воин кивает.

– Вон туда, – говорит Неркор. Кхарн смотрит, куда он показывает, и теперь видит фигуру, присевшую на одно колено.

На секунду Кхарн застывает на месте.

– Давно? – спрашивает он.

– С самого заката.

Кхарн хмыкает и бредет к Ангрону. Он знает, что примарх услышал его приближение и, скорее всего, давно учуял его дыхание и кровь в порывах ветра. Однако примарх не шевелится. Кхарн останавливается в пяти шагах от него. Ангрон по-прежнему не двигается. Кхарн чувствует, как кожа под плащом покрывается мурашками. Тишина – это предупреждение. Угасающий свет освещает только вмятины на доспехах Ангрона, следы от попаданий снарядов и рваные порезы от цепных клинков. С головы примарха ниспадает грива кабелей, соединенных с Гвоздями Мясника. В правой руке он держит горсть черного вулканического песка. К ней и прикован его взгляд.

– Он вас зовет, – говорит Кхарн.

Ангрон моргает, его лицо оживает.

– Кто? – Это слово вылетает из его рта низким рычанием – скорее угроза, чем вопрос.

– Хорус.

Примарх поворачивает голову. В сумерках его глаза словно колодцы черноты. Кхарн чувствует, как челюсть начинает дрожать. Он не отрывает взгляда от Ангрона.

''Рывок, размытое пятно доспехов и мускулов, блеск оскаленных зубов'' – ''и Кхарн падает в пыль, его тело снова искалечено, он задыхается и поднимает руку, чтобы отразить смертельный удар своего генетического отца.''

Никто не двигается. Ветер треплет край плаща Кхарна и пересыпает песок в руке Ангрона. Примарх обращает взгляд на сгущающуюся в чаше плато ночь.

– Круг в песке… – говорит Ангрон. – Скоро эта пыль напьется крови. Их и нашей. Здесь мы будем сражаться и истекать кровью, и они, и мы… Это будет бойня.

Кхарн ждет. Он чувствует, как сжимаются челюсти, зубы вот-вот готовы щелкнуть, но держит себя в руках. Усталость застилает его голову мутным, как синяк, туманом.

– Хорус… – начинает он снова.

– Они заслуживают смерти, – говорит Ангрон. Он все так же смотрит на меркнущий свет и на сгущающуюся чашу теней перед собой. – Все они. Все те, кто идёт сюда. Слепые глупцы. Они заслужили свой конец. Но это… – Он разжимает кулак. Ветер подхватывает песок и развевает его в наступающую ночь. Последние песчинки шуршат по доспехам Ангрона, который встаёт и шагает к Крепости.

Кхарн чувствует, как дрожит челюсть. Он хромает за своим примархом.

– Подло. — Слова Ангрона повисают в воздухе, окутанном голографической завесой.

Это помещение – одно из тех, что были переделаны вопреки неизвестному замыслу давно мертвых чужацких архитекторов. Формой оно отдаленно напоминает конус. У него одиннадцать стен. Все разной ширины. Кхарн замечает это каждый раз, когда заставляет себя сюда приходить. Не может не замечать. Эти детали зацепились за его сознание и не дают ему покоя. Установленное здесь оборудование – извивающиеся кабели, жужжание статики, мерцание дисплеев контрольных панелей, – все это успокаивает. По крайней мере, оно нормальное. Он двигает челюстью. С тех пор, как он вошёл в Крепость, думать все труднее. Правый бок болит. Он не мог сосредоточиться, пока шло совещание. Как будто его там не было. Пока не заговорил Ангрон.

– Это подло.

Вот теперь он здесь. В одной комнате с Ангроном, бросающим всем вызов. До этого момента примарх Пожирателей Миров не произнес ни слова. Говорил в основном Фулгрим, жестами призывая голо-изображения, накладывая детали оборонительных сооружений на боевые планы. Мортарион высказался кратко, во всяком случае, так кажется Кхарну. Хорус уступил слово Фениксийцу вскоре после начала собрания и не прерывал его, пока Фулгрим вволю мурлыкал, разглагольствовал и разъяснял. Сколько это продолжалось? Пять минут? Час? Больше? Кхарн знает, что Фениксиец выступил безупречно. Несмотря на туман в голове, он понимает, что теперь сможет вспомнить все детали исключительно благодаря тому, как их передал Фулгрим. Но ему всё равно. Он не хочет здесь находиться. Не в этой комнате. Не с туманом в голове, не с ощущением, что ему нужно постоянно проверять, не дёргаются ли пальцы.

В сумраке позади своих генетических отцов стоят другие Астартес. Кхарн их знает. Некоторые кивнули ему, когда он вошёл. Другие просто смотрели. Ему всё равно. Правый бок болит.

Но вот Ангрон заговорил, и его слова зажгли яркую искру в сером тумане, горящую, словно прометий. Кхарн что-то чувствует. Что-то звенит в основании черепа. Кажется, оно может причинить боль.

– Ты хочешь что-то добавить, брат? – спрашивает Фулгрим. Выражение его лица – сама безмятежность.

– Это подло, – повторяет Ангрон. Он рядом с гололитическим дисплеем. Предполагаемые места высадки атакующих обозначены красными метками. Красными, яркими… мигающими неоном… Кхарн моргает. Красный цвет виден даже сквозь веки. – Это предательство.

– Не сомневаюсь, что те, кто идет за нашими головами, с тобой охотно согласятся, – отвечает Фулгрим. – Но мы здесь именно для этого, Ангрон. Именно это нам и нужно сделать. Неужели тебе еще не очевидно? – Фулгрим бросает взгляд на Хоруса. Магистр войны не обращает на него внимания. Он смотрит на Ангрона. Все в комнате смотрят на Ангрона.

– Ты знаешь, как умирают? – спрашивает Ангрон, опираясь на край гололитического стола. Фулгрим ощетинивается, его улыбка превращается в презрительную усмешку. Ангрон не ждет ответа. – Ты чувствуешь, как приближается смерть. Знаешь, что она где-то там, прямо за горизонтом. Ты спишь и знаешь, что этот сон будет последним. Проснувшись, ты знаешь, что в последний раз открываешь глаза навстречу новому дню. Ты знаешь, что в следующий раз будешь спать под землей. Знаешь, что будет боль и кровь, и что другой воин отнимет у тебя жизнь, и что ты истечешь кровью под его победные крики. Ты знаешь всё это… и всё же ты встаёшь. Ты берёшь оружие, обращаешь лицо к небу и рычишь на своих убийц, призывая их подойти. Вот как умирает воин.

– Брат… – начинает Фулгрим.

– Ты мне не брат! – громоподобно ревет Ангрон. Кхарн чувствует, как полыхают Гвозди Мясника; его охватывает жгучая боль, туман в голове сменяется неоновым пожаром. Он тяжело дышит, глаза широко раскрыты и не мигают. – Нас никогда не связывали ни веревка, ни цепь, мы никогда не проливали кровь, чтобы другой мог жить. То, что течет в наших венах, ничего не стоит. Неужели тебе еще не очевидно? – Он тыкает пальцем в алые брызги на гололите. – Эти воины идут с нами сразиться. Они думают, что могут всех нас перебить, они восстали и взялись за оружие. Они готовы проливать кровь и умирать для того, чтобы поквитаться с нами. А ты собираешься всадить нож им в спину.

– И что ты желаешь сделать ради воинской чести? – спрашивает Фулгрим. – По-твоему, пять легионов, перешедших на нашу сторону, должны заявить о своей поддержке прямо сейчас, перед битвой?

– Да, – отвечает Ангрон. – Пусть они поднимут свои знамена и клинки, а мы – наши. Встретимся лицом к лицу, обреченные и непокорные.

– И всё, чего мы добьёмся таким безумием, – ещё больше потерь, – говорит Фулгрим. – Мы потеряем войска, которые понадобятся Магистру войны, да и нам всем, чтобы положить конец лживой тирании нашего отца.

– Всё, чего мы добьёмся… – Ангрон горько усмехается. – Все мы уже мертвы. Все, и легионеры, и смертные, которые за нами следуют. Под нашими лицами скалятся, ждут черепа. Сейчас или позже – это неважно. Важно лишь то, как мы встречаем смерть и даруем ее. А воины умирают от ран в грудь.

– А как же твои сыны, которых ты убил на Исстване III? – недоверчиво спрашивает Фулгрим. – Ты отправил их на поверхность вместе с остальными, они ничего не знали и не подозревали о том, что их ждёт.

– Вот что мне подарили мои сыны. – Ангрон так широко разводит руки, что звенят цепи и становятся видны свежие шрамы на его теле и доспехах. Он исподлобья смотрит на Фулгрима. – А твои?

– Здесь не Нуцерия, Ангрон, – хрипит Мортарион.

– Не Нуцерия… Везде – Нуцерия. В каждом клочке песка, на который скоро прольется кровь, в каждом круге войны. Не знаю, зачем здесь ты, но зачем я – знаю.

Губы Фулгрима снова изгибаются в презрительной усмешке.

– Хочешь сказать, из-за того, что отец не дал тебе погибнуть вместе с твоей бандой рабов, мы теперь должны отказаться от величайшего стратегического и тактического преимущества? – Он фыркает. – А я-то думал, что мы сражаемся ради более высокой цели, чем право глупцов похоронить себя на любимом клочке земли.

Ангрон бросается на него. Без подготовки, без напряжения перед рывком. Он просто был там – а теперь здесь. Топор свободно лежит в руке. Фулгрим с улыбкой ждёт удара...

Между ними встает Мортарион.

Сила, с которой Ангрон атакует, могла бы опрокинуть танк. Но Мортарион принимает удар непреклонно, твердо стоя на ногах. Улыбка Фулгрима – как солнце, глаза его – две сапфировых звезды. Его пальцы лежат на рукояти меча.

– Прошу тебя… – скалит зубы Фулгрим. – Прошу, брат, не останавливайся!

Ангрон застывает. Он не отступает, но стряхивает со своей груди руку Мортариона.

Кхарн моргает.

''Мгновение – и напрягаются мышцы, топор взлетает и опускается на грудь Повелителя Смерти. Раздается рев, вращаются зубья, искры летят с брони, кровь полубогов сеется в пыль. Фениксиец. Повелитель Смерти. Красный Ангел. Все бросаются навстречу братским клинкам. Все гибнут. Падают на черный песок, который вскоре пропитается кровью.''

Ангрон не двигается с места. Замер, как тигр перед прыжком.

– Они должны знать, что их ждет, – говорит он. – Воины заслуживают смерти от ран в грудь.

– Ты прав.

Ангрон оглядывается на звук голоса, Фулгрим тоже, и презрительная усмешка на его лице сменяется безмятежной улыбкой.

– Ты прав, брат мой, – повторяет Хорус. Лицо его мрачно. Он опирается на край гололитического стола. Синий свет проекции окутывает его холодом. – Они заслуживают лучшего. Это несправедливо – отправиться на честную войну и погибнуть от предательства. Они достойны другой судьбы. – Хорус кивает и смотрит вниз, на контуры Ургалльской низины, очерченные призрачным светом. Все в комнате жадно прислушиваются. – Но разве мы её недостойны? – Хорус поднимает глаза. Сначала его взгляд останавливается на Ангроне. – Мы пошли на войну за Императора и за Империум, которые аплодировали нам, пока мы умирали, которые осыпали нас почестями, пока мы преодолевали худшие из кошмаров. – Он переводит взгляд на Фулгрима, Мортариона, потом на других легионеров, стоящих в тени. – Все это была ложь. – Хорус закрывает глаза.

В голове зудит от неоновых помех, и все же Кхарн чувствует холод в животе, как бывает, когда ставишь ногу туда, где была твердая почва, а она проваливается в бездну. Хорус открывает глаза и тихим голосом произносит:

– Трупы, сваленные грудами в пыли, мертвецы, что прежде были верными сынами, павшие на земле, за которую сражались. Лишенные надежды на будущее. Окруженные ложью и вероломством. Преданные. Убитые. – Слова падают в пустоту, холодные и звенящие. – Вот какую судьбу готовил для нас отец. Для воинов ''всех'' легионов, для всех наших братьев. – Он протягивает руку в свет голопроекции. Элементы ландшафта и укрепления скользят сквозь его пальцы, как песок. – Кто бы ни вышел против нас здесь, умрет. Погибнет без малейшего шанса на победу. Они умрут не из-за своей слабости, а из-за лжи, в которой неспособны разувериться. И мы покончим с ними. Это не доставит нам удовольствия. И не принесет славы. Нет. Мы воюем против бойни, которая иначе ожидала бы нас всех. Это воинское милосердие.

Ангрон смотрит на Хоруса, и мышцы вокруг его глаз подергиваются от тика. Лицо Магистра войны спокойно. От всей его позы веет самоконтролем, властью и силой.

Затем Ангрон разворачивается и шагает к двери. Фулгрим делает шаг ему наперерез, поднимая руку в умиротворяющем жесте.

– Ангрон… – начинает Фениксиец.

– Уйди с моей дороги, ты, малодушный глупец!

Улыбка Фулгрима застывает, превращаясь в маску холодной красоты. Он отступает. Ангрон кривит губы и выходит из комнаты.

Малогарст провожает взглядом Ангрона, потом смотрит на Кхарна. Израненный капитан изучает свою правую руку. Щеку его дергает тик. На грубом плаще советника Ангрона виднеются красные пятна. Должно быть, кровь сочится между скобами, закрывающими раны. Говорят, шипы тарана пронзили его насквозь. Все равно что мертвый, он лежал там несколько дней – еще один труп в могильной грязи Исствана III. И все же вот он, ходит, выполняет свою работу, пусть и без доспехов. Сколько еще ран может выдержать сын раненого легиона? Кхарн смотрит, как по руке стекает капля крови. Повисает на кончике мизинца. Он вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на Малогарста. Что это в его глазах – боль? Хромая, он выходит вслед за Ангроном, и с каждым шагом на пол падают красные капли.

– Мы встретимся и снова обсудим это через шесть часов, — говорит Хорус в тишине.

Большая часть собравшихся уходит вскоре после того, как он произносит эти слова: сначала Мортарион и его свита, затем Дети Императора. Фулгрим останавливается рядом с Хорусом, склоняется к нему с серьезным выражением лица. Хорус кивает, затем братья-примархи кратко пожимают друг другу руки. Новый посол генерал-фабрикатора выплывает из комнаты, за ней тянется вереница адептов в пепельно-серых одеждах. Остаются только старшие офицеры легиона Сынов Хоруса. Они разговаривают, но такими тихими голосами, словно не хотят потревожить нечто хрупкое, неосязаемое. Магистр войны смотрит на Малогарста и взглядом указывает ему на дверь, в которую только что вышел Ангрон. Малогарст кивает; он все понял. Нужно кое-что сделать. Вот в чем проблема с войной, все равно – гражданской или обычной: ее успех или провал зависят от политики.

Малогарст поворачивается и оглядывает уменьшившуюся толпу, пока не находит того, кого ищет. Он пересекает зал, стуча клюкой по камню.

– Да, Мал? – спрашивает Эзекиль Абаддон, не оборачиваясь. Он опустился на одно колено на том месте, где прежде стоял Кхарн. Малогарст видит, как первый капитан макает керамитовый палец в одну из капель крови, что оставил Пожиратель Миров.

– Кхарн, – говорит Малогарст. Абаддон поднимает глаза, его взгляд становится острым. Он без слов понимает, что нужно Малогарсту. Он гораздо больше, чем просто убийца, и даже больше, чем генерал, думает Малогарст. Он стал бы отличным советником примарха, если бы не был так полезен как острие копья легиона.

– Ты и сам можешь с ним поговорить, – замечает Абаддон.

– Он меня не слишком жалует.

– Это так. – Абаддон выпрямляется, чёрная громада терминаторской брони превращает его в нависающую над Малогарстом тень. – Думаешь, если Ангрон захочет нарушить строй, Кхарн сможет его сдержать?

– Иногда приходится воевать сломанным оружием.

Абаддон кивает, но Малогарст видит, что этот жест вовсе не означает уступки.

– Я с ним поговорю. Я скажу, что то, что мы планируем здесь сделать, – это убийство ради выживания, ради Магистра войны, ради легионов. Это необходимо. И все же недостойно.

Малогарст медленно кивает.

– Ты так говоришь, будто сам в это веришь.

Абаддон пристально смотрит ему в глаза.

– А кто сказал, что нет?

Один за другим уходят остальные, пока не остаются только Хорус и Малогарст. Кажется, что в комнате становится еще тише. Гладкий камень стен, что эхом отзывался на голос Ангрона, теперь словно поглощает все звуки.

– Ты здесь таишься, как мрачный призрак, Мал, – говорит Хорус. Он все еще опирается на гололитический стол, взгляд его скользит по медленно вращающейся топографической карте Ургалльской низины. Он склоняет голову набок и нажимает на кнопку; теперь вращается только часть дисплея. Изображение обновляется в режиме реального времени: степень боеготовности подразделений, укреплений и линий обороны обозначается скоплениями изумрудных, янтарных и алых огоньков. Десятки тысяч легионеров, сотни тысяч солдат, миллионы тонн снаряжения – всё это представлено в виде рун и цифр.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Все трещит по швам.

Хорус поворачивается и глядит на него. Холодный свет отражается в его глазах, превращая их в серебро.

– Тогда нужно удержать его вместе, Мал. – Он снова смотрит на экран. – Ты послал Эзекиля к Кхарну. Хороший ход.

– Дело не только в этом.

– Правда? – спрашивает Хорус. Он говорит спокойно, непринуждённо, но Малогарст знает Хоруса и служит ему так давно, что различает в его голосе едва заметный оттенок напряжения.

– Наше общее согласие, баланс личных отношений, вопрос власти – все это выглядит шатко, и чем дольше мы здесь, тем больше угроз возникает и изнутри, и снаружи. Один спор, зашедший слишком далеко, одно перехваченное сообщение, одно непредвиденное обстоятельство – и победа ускользнет из рук.

– К этому все шло, – говорит Хорус. – Мы неизбежно должны были оказаться в этой точке, так или иначе. Не обязательно на этой планете, не обязательно именно с этими людьми или в этот момент, но… – Он указывает на проекцию. – Это должно было произойти. Сосредоточение, разрушение и резня во имя победы. Спроси у моего отца. Спроси у томов истории. Наши силы вполовину меньше тех, что нам противостоят. Этот баланс необходимо выровнять. На Сигнусе, на Калте и здесь, Мал. Здесь и сейчас. Мы используем все наши преимущества. Преуспеем здесь, и вопрос решен. – Хорус издает сухой смешок. – После этого нам останется только выиграть последующую войну.

Малогарст кивает. Он все это знает, но его работа – убедить Магистра войны подумать о том, о чем тот, возможно, предпочел бы не думать.

– Стратегия рассредоточения могла бы… – начинает он.

– Нет. – Это слово вылетает, как пуля. Хорус делает глубокий вдох и продолжает прежним, мягким голосом: – Нет, мы не распылим наши силы по варпу и пустоте. Я не собираюсь изводить и истощать Империум до полусмерти, Мал. Я хочу захватить его.

Малогарст снова кивает.

– Тогда мы возвращаемся к самому большому риску этой стратегии.

– Время, – говорит Хорус.

– Каждая секунда угрожает разоблачением ваших союзников, а единство наших сил...

– Трещит по швам, – заканчивает Хорус. – Согласен. Мы должны выяснить, насколько близка атака. Я поговорю с Альфарием. Пора давинитам выполнить свои обещания.

 

===ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ===
За время, прошедшее с прибытия на Исстван V, анклав давинитов изменился. Плотность теней, вкус воздуха – все стало… другим. Все прочие руины словно бы сопротивляются любым попыткам обжить их. Но эти… Малогарст чувствует, будто они превратились в нечто новое – сплав того, что было здесь прежде, и того, что принесли с собой давиниты.

Хорус входит и останавливается в трех шагах от открытой двери. Еще мгновение в воздухе звенят крики боли. Все жрецы и посвященные оборачиваются к Хорусу. Малогарст замечает, что они не кланяются. Они наблюдают. В бронзовых чашах колышется пламя. Он чувствует запах жжёных пряностей, горелой плоти и пота.

Один из жрецов выходит вперед. Малогарст его знает. Это Торос из Змеиной ложи – одной из воинских лож давинитов. Он очень высокий. Все члены Змеиной ложи высокие, но Торос выше всех. Глаза у него красные, зрачки – узкие чёрные щели.

– Тебе что-то нужно, великий Хорус, – говорит Торос. – Мы услышали. Мы подготовились…

Жрец отходит в сторону и указывает вглубь помещения. Там на возвышении сидит астропат. Обнаженный до пояса, он покачивается и что-то бормочет. Из раны его груди, откуда нож срезал узкую полоску кожи, течет кровь. Полоска окровавленной, бледной кожи лежит в бронзовой чаше. Рана имеет форму спирали.

Малогарст чувствует, как его лицо напрягается, когда он сдерживает инстинктивное желание выхватить оружие. Ох уж эти требования новой эпохи…

– Магистр войны благодарит вас, – говорит он. Хорус не отводит взгляда от раскачивающегося человека на возвышении, и Малогарст понимает, почему: Магистр войны знаком с астропатом, он лично получал и передавал через него сообщения и знает, что этот человек сохранил верность ему, в отличие от многих своих товарищей.

– Келаф? – произносит Хорус.

Голова астропата дергается, но, кроме этого, нет никаких признаков, что он услышал Магистра войны.

Хорус смотрит на Тороса.

– Он это переживет?

– Нет, – отвечает Торос.

Хорус глубоко вздыхает.

– Продолжайте.

Торос низко кланяется:

– Как пожелаете.

Двери закрываются. Малогарст чувствует, как по коже под доспехами пробегают мурашки. Воздух наполняется резким привкусом горечи. Свет ламп и костров в глубине залов тускнеет и гаснет. Крики становятся все громче, а затем затихают.

Торос подходит к Келафу и поднимает руку. На мгновение Малогарсту кажется, что в ней зажат нож, но потом он видит, что рука пуста. Аколит воздевает кверху чашу с кожей, срезанной с груди астропата. Келаф учащенно дышит и с каждым вздохом выдавливает слова:

– Глубоко! Вода… внизу. – Торос опускает руку в чашу. До Малогарста доносятся запахи жженого сахара и горячего металла. – Круг! Спираль! Водоворот… – Тени пульсируют в такт дыханию астропата. Торос поднимает кожу из чаши. Она мягкая, влажная. – Глубоко! Спираль! Вниз!

И Малогарст понимает, что звук раздается теперь у него в голове, и что он заставляет его сердца биться все сильнее.

И Торос переворачивает ладонь, и содранная полоска кожи поднимается с его ладони, извиваясь, источая кровавый дым, и сгорает, превращается в корчащийся комок тьмы.

И астропат выгибается, губы его раздвигаются, обнажая зубы, трещат позвонки. Черная спираль над ладонью Тороса – змея тьмы, извилистая дыра в никуда. Жрец шипит. Змея тьмы бросается вперед. Она впивается в ободранную грудь астропата и сворачивается в оставшейся от нее спиральной ране. Изо рта астропата вырывается крик.

Затем астропат замолкает и замирает. Опускает голову. Он больше не слеп. В глазницах блестят красные глаза. Щелевидные зрачки расширяются, оглядывая комнату. Они задерживаются на Малогарсте, и существо улыбается, обнажая зубы. Затем смотрит на Хоруса.

– Магистр войны… – Вслед за этим словом изо рта вылетают хлопья серого пепла. Голос похож на шорох сухой кожи и чешуек. Хорус выдерживает алый взгляд, потом смотрит на Тороса.

– Приказывай, и оно повинуется, – говорит жрец. Хорус снова смотрит в алые глаза.

– Я желаю говорить с моим братом Альфарием.

Келаф, или то, во что превратился Келаф, склоняет голову.

– Да будет так, – отвечает оно.

Оно делает глубокий вдох – в груди трещат ребра – и поднимается в воздух над возвышением. Глаза его закрыты, но за ними пляшет красное сияние.

Малогарст не понимает не-логики того, что происходит. Он знает о тотемах, отправленных их тайным союзникам с помощью Эреба и Семнадцатого легиона. Это разные мелочи: монета с неровными краями, капля янтаря, в которой заключен человеческий зуб, клочок мягкой ткани, похожей на шёлк, но не шёлковой. Все они были доставлены астропатам, разбросанным по Империуму. Мелочи. Царапины на коже вселенной. Но их оказалось достаточно, чтобы нарушить границы реальности. Он задается вопросом, что же происходит на другом конце этой связи, горит ли где-то другой астропат, отделенный от них бескрайней тьмой космоса, сжимая в руках тотем, который ему велели держать при себе.

То, что раньше было астропатом Келафом, открывает глаза.

– Брат, – раздается голос Альфария. – Ты желаешь поговорить.

На «Альфе» Инго Пек смотрит, как горит астропат. Кожа сходит с черепа, но рот все еще движется. Голосовые связки прогорели, поэтому голос Хоруса звучит хрипло, как последние слова человека, тонущего в собственной крови.

– Как они ударят и когда, – говорит Хорус, – вот от чего зависит победа. Этого нельзя оставлять на волю случая.

Альфарий смотрит не на пылающего астропата, а на собственного брата-близнеца, который прислонился к противоположной стене. Хорус думает, что говорит с одним примархом, но на самом деле разговаривает и с Альфарием, и с Омегоном. Те, кто не принадлежит к Альфа-Легиону, видят во главе его только одного сына Императора; существование одного из них надежно скрыто неотличимостью другого. Они – одно целое, разделенное на две части, они настолько близки по мыслям и внешнему виду, что могут одновременно вести беседу с Хорусом, и тот ни о чем не догадается.

Примархи обмениваются жестами-мыслями почти слишком быстро для Пека. Это танец стратегических идей, который разворачивается перед ним прямо сейчас, пока заживо горит затронутый варпом астропат, говорящий с ними голосом Хоруса.

– Неопределенность, хаос, незнание и тайны, — говорит Хорус. – Мы сейчас на твоей территории, брат, в зоне твоей ответственности. Ты веришь, что сможешь найти верный путь раньше, чем наш враг?

– Я не верю, – отвечает Альфарий. – Я знаю.

Хорус смеётся, и медленно обугливающийся астропат корчится в конвульсиях, когда этот звук вырывается из его горла.

– Конечно, я ошибся.

Омегон подает единственный знак: «осторожно!».

– Ситуация нестабильная, в ней множество переменных, это правда, – продолжает Альфарий вслух. – Рогал отправил весть о войне в вечную тьму и призвал к возмездию всех, кто её услышит. Он не знает ни того, кто в самом деле её услышал, ни того, кто может или захочет откликнуться.

– У него нет никакого плана, никакой сметы сил и материальных ресурсов, — продолжает Омегон. Пауза между словами двух примархов настолько невелика, что кажется, будто их произносит один и тот же человек. – Он знает, что вступил в войну. Знает, что у него есть небольшой шанс покончить со смутой, прежде чем она распространится, но всё остальное – неопределённость и зыбучие пески.

– Для него это неудобно, – говорит Альфарий.

– Но для нас это идеальная ситуация.

– Потому что только один фактор будет определять характер и скорость нападения...

– Кто из наших братьев первым захватит лидерство, – заканчивает Омегон.

Всего существует восемнадцать легионов. Четыре из них находятся вместе с Хорусом на поверхности Исствана V. Еще четыре – Железные Воины, Повелители Ночи, Несущие Слово и Альфа-Легион – тайно присягнули на верность его делу... Из девяти оставшихся легионов лишь немногие услышат призыв Дорна и откликнутся на него. Незнание, обман, истощённость и расстояние не позволят пяти из них принять участие в сражении. А легион Дорна привязан к Тронному миру. Остаются три легиона и их примархи: Железные Руки, Саламандры и Гвардия Ворона, под командованием Ферруса Мануса, Вулкана и Коракса. Все они так же отличаются друг от друга, как металл от огня или пера.

– Феррус, – говорит Хорус после короткой паузы.

«Нет. Слишком просто», – показывает жестами Омегон.

«Чем решительнее они нападут…»

«Тем выше будет неопределенность…»

«Тем выше будет процент потерь…»

«Взаимное уничтожение угрожает выживанию…»

«Но если расширить параметры…»

«Приемлемо…»

«Желательно…»

«Потенциально…»

Оба примарха останавливаются. Пек давно потерял нить их разговора – знаки словно бы передают только самую поверхностную суть мыслей, перетекающих друг в друга.

«Основная цель – это создание возможностей в будущем для неизвестных нам игроков и сил…»

«Согласен. Нам следует пересмотреть приоритеты».

«Остальное может колебаться в рамках произвольных параметров».

«Да. Взаимное влияние параметров миссии имеет место, но…»

«Да».

«Согласен».

– Все случится согласно вашему приказу, Магистр войны, — вслух говорит Омегон.

– Не сомневаюсь, брат, — отвечает Хорус. – Так и сделай.

Пламя, что бушевало в астропате, отступает. Тот пытается дышать, но легкие уже сгорели. Он сжимается в комок и дрожит. В его нервной системе еще хватает жизни для того, чтобы вытянуть руку. Со съежившейся плоти пальцев облезли ногти.

– Пек?

Это говорит Омегон. Оба примарха смотрят на своего первого капитана с одинаково вопросительным выражением лиц.

– Существуют средства для того, чтобы при необходимости прервать коммуникацию, – говорит он. В горле у него пересохло, у слюны привкус дыма. – Но условия для работы сложные.

Альфарий бросает взгляд на астропата, который вздрагивает в последний раз, а потом его тело неподвижно обмякает.

– Нет ничего такого, что нельзя было бы преодолеть или превратить в преимущество.

– Воистину, – говорит Пек.

– И, разумеется, он прав, – добавляет Омегон. – Я имею в виду Хоруса. Сейчас там царит хаос, и кто, кроме нас, к нему готов?

 

===ГЛАВА ПЯТАЯ===
– Повтори, – говорит Ада Кам Ли Хайсен продавщице спиртного, стоящей рядом с их столиком. Женщина наклоняется, в ее экзоскелете что-то щелкает, чтобы скомпенсировать вес чана на спине. Из серебристого носика, торчащего над ее левым плечом, в стакан Ады льется струйка индиговой жидкости. Ада замечает, что, наклонившись, женщина закрыла глаза. На ее веках вытатуированы свернувшиеся кольцами змеи.

– Примите воды Сатурналий из рук моих, – бормочет женщина и вытягивает бронзовую конечность, чтобы принять плату. Ада изо всех сил старается не моргнуть. Не запнуться.

Сатурналии…

Потом она берет себя в руки и ухмыляется Фергольгу:

– Ты платишь.

– Чего? – торговец давится своим напитком.

– Ты платишь, говорю.

– Я в прошлый раз платил, и до этого три раза, насколько я помню!

– Что свидетельствует о твоей щедрости, а также о способности и готовности помогать тем, кому повезло меньше.

– Я отказываюсь. – Фергольг складывает руки на груди и надувает губы в шутливом возмущении. Он на три стакана отстает от Ады, но пьян в два раза сильнее.

– А вот и нет, – говорит Ада, отпивая глоток индигового ликера. На вкус – металл и синтетические приправы, как будто кто-то, кто в жизни не пробовал ничего вкуснее трюмной жижи, использовал содержимое аптечки в качестве основы для того, что, по его мнению, было похоже на вкус мёда. На самом деле более чем вероятно, что именно таково происхождение вкуса синей жидкости. Едва ли кому-то на Гириденсе приходилось пробовать настоящий мед, но о нем могли рассказать летевшие транзитом через пустотный порт солдаты или ее коллеги-летописцы… Да, это она может себе представить – как один из них хлопает по барной стойке и требует добавить в напиток меда, а потом, перекрикивая шум, объясняет озадаченному бармену, что он имел в виду. Да, возможно, так оно и было – еще одно преступление против культуры, за которое несет ответственность орден Летописцев. Не из худших, впрочем. Есть ведь еще поэзия.

Сатурналии… Произнесенное женщиной слово всплывает в ее памяти, когда по телу бегут теплые мурашки от выпитого алкоголя. Скоро придется уходить. Жаль.

Она опускает стакан и оглядывается. В Конвергенции кипит жизнь, и, судя по всему, становится все оживленнее. Медленный поток людей обтекает центральное пространство. Владельцы торговых палаток выкрикивают цены. Густые облака дыма и пара поднимаются от прилавков с едой, где жарят мясо и варят зернокашу. Вечный смог – смесь кухонного дыма, пара и низкосортных наркоиспарений – стал еще гуще. Системы рециркуляции воздуха пустотной гавани не справлялись с вонью Конвергенции даже в лучшие времена, а сейчас, похоже, эти машины окончательно сдались.

Такие места есть на каждой пустотной станции, отсюда до самого Сола. Пропусти множество людей через один фильтр, и некоторые зацепятся: кто – на несколько часов, кто – на пару дней, а кто-то – на всю жизнь. И зацепляются они в таких местах, как Конвергенция. Она невелика, это просто развязка между четырьмя магистральными коридорами, проходящими сквозь сердце пустотного порта. Технически она должна быть пуста, чтобы можно было свободно перемещать грузы из доков в склады. Но на Гириденсе никто не хочет складировать большие грузы. Складирование подразумевает время и ожидание, а для пустотного порта класса примус, находящегося на крупном узле варп-маршрутов в самом центре галактического крестового похода, который по праву носит название «Великий», это не характерно. На Гириденсе грузы не залеживаются. И на склад не идут. Их перегружают с макротранспортников прямо на ожидающие боевые корабли так быстро, как только возможно. Гигантские объемы боеприпасов, пайков, оборудования, людей, недолюдей, Астартес и всего, что они привезли с собой, выгружаются и перегружаются в неумолимом машинном ритме. Таким образом, пространство, которое занимала Конвергенция, осталось неиспользованным, и, как все неиспользованное, оно нашло новое предназначение – или предназначение столь же древнее, как и человечество, в зависимости от того, как на это смотреть. Алкоголь, еда, всё дозволенное и недозволенное… и люди, бесконечное множество людей – всё это плещется и бурлит под закопченным и засаленным потолком.

Ада подносит стакан ко рту и опрокидывает всё залпом. Сначала жжение, потом химическая сладость… О да. То, что нужно.

Она протягивает стакан продавщице спиртного, которая все так же стоит рядом. Ждет.

Сатурналии…

– Повтори, – говорит Ада. – Он платит.

– Варпа с два я плачу!

Ада смотрит на него и хмурится.

– Нет, платишь. – Она поворачивается к продавщице. – Платит он.

– Ты невозможна, – бурчит Фергольг и отсчитывает монеты в серворуку продавщицы.

– Вот почему во мной так весело пить. – Индиговая жидкость льётся в стакан. – А вообще-то сделай мне два, и ему один налей.

Другая серворука извлекает из-за пояса продавщицы второй стакан.

– Невозможна… – Фергольг вздыхает и бросает еще несколько монет в протянутую руку. Каждый диск звякает о бронзовую ладонь. – Премного благодарен, – говорит он, когда продавщица наполняет его стакан и отходит.

– Работаешь сейчас над чем-то? – спрашивает он.

– Ага. Вот прямо сейчас, – отвечает она и опрокидывает первый стакан. Фергольг отпивает глоточек и передергивается.

– Честное слово, с каждым разом эта дрянь становится все хуже.

– Чем чаще ты приходишь, тем лучше они тебя запоминают и начинают за те же деньги наливать пойло похуже.

– Что, правда?

– Ну да! Свет Терры, разве твои хитрые торговые махинации не научили тебя самого замечать, когда тебя обманывают?

– А разве летописцы не должны хоть что-то…

– Да ради звёзд, заткнись уже!

– Хоть что-то писать или там рисовать? – Он отпивает еще глоток и опять вздрагивает. – Я просто хочу сказать, сколько ты уже здесь сидишь? В смысле, я плачу за выпивку уже как минимум…

– Девять месяцев и два дня. И ты это делаешь только потому, что тебе нравится тусоваться и не нравится пить одному.

– Это к делу не относится. Смотри, ты же настоящий… посвященный, или как там это у вас называется… летописец, да? Ты разве не должна быть на корабле, созерцать войну и писать?

– Я предпочитаю наблюдать жизнь под другим углом.

– Под таким? – Он поднимает стакан на уровень глаз.

– Не будь ты такой задницей. Я серьёзно. Вот она, война, прямо здесь, – она машет в сторону толп, движущихся по Конвергенции. – Вот в таких местах ты и залезаешь под шкуру Великого Крестового похода.

– Да? – спрашивает Фергольг, так задрав бровь, что еще немного – и та достанет до потолка.

– Да, – кивает она. – Все великие и достойные члены Ордена Летописцев кучей набиваются в корабли в надежде запечатлеть благородство Сынов Хоруса на монохромных пиктах или написать что-нибудь о том, как это прекрасно – с честью погибнуть, но тут все настоящее. Здесь вершится война, Фергольг. Воины, пули, продовольствие, администраторы, палубная команда, солдаты – всё проходит через этот порт.

– Ну уж не всё, галактика-то большая.

– И опять ты ведёшь себя как задница. Не в прямом смысле «всё», а в переносном. Мы в одном переходе от Ноктюрна. За один только последний месяц через порт прошла половина Восемнадцатого легиона. Топливо, продовольствие, связисты – огромный поток, устремляющийся на войну и обратно из купленных кровью миров.

Сатурналии…

– Это предисловие к твоему следующему произведению?

– Нет, просто вот эта штука за меня болтает. – Она стучит по стакану. – Кроме того, я не могу торопить события. Творчество — это вопрос времени, ты же знаешь. – Жидкость внутри стакана плещется по стенкам. – Все ты знаешь, иначе не сидел бы здесь, заключая сделки на миллиарды тонн варп знает чего и развлекаясь на нижних палубах.

– Недолго мне осталось здесь сидеть.

– А? – Она моргает, как будто не знает, что он сейчас скажет.

– Думаю, пора убираться отсюда. Семь часов назад отдали приказ об усилении мер безопасности. Высокий уровень. Здесь не так заметно, но как только войдёшь в любую другую зону, сама увидишь. Проверки, охрана на всех постах. Оружие, документы… полный фарс.

– И?

– Всем судам, не участвующим в Крестовом походе, приказано выйти из охранной зоны. Сторожевые корабли патрулируют периметр. Все военные суда курсируют в доки и из доков, выгружают свой гражданский контингент, загружают боеприпасы и продовольствие. Что-то произошло, или происходит прямо сейчас.

– Что? – спрашивает она.

Фергольг пожимает плечами.

– Не знаю. И знать не хочу, если честно.

В ответ она строит гримаску.

– Нет, правда, – говорит он. – Это всё кажется… ненормальным. Я знаю нескольких старших сотрудников отдела логистики порта, и они… Когда я попытался спросить, что происходит, и есть ли у меня хоть какой-то шанс вернуть часть команды со станции на мои корабли… Скажем так, тут что-то серьёзное.

– И ты тут не ради серьёзностей, – говорит она.

– Ну, в общем, да. Я тут ради денег и общества поэтов. – Он улыбается, но смотрит в свой стакан. – Я уберусь отсюда, как только смогу.

– Куда?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Возможно, в Солярные Марки. Или на Некромунду… Или в Ультрамар.

Она фыркает.

– Вижу, ты и впрямь на нервах.

Он кивает, лицо у него серьёзное.

– Если хочешь выбраться отсюда… В смысле, могу взять тебя с собой.

«Он добрый человек, – думает Ада. – Жаль, что вселенная вознаграждает за это только одним способом». Она качает головой:

– У меня здесь дела.

– Врёшь.

– Нет, правда, – говорит она. И это на самом деле так. Один из первых уроков, что она выучила в Легионе: лучше правда, чем ложь, потому что правду нельзя раскрыть, а ложь всегда угрожает тебя погубить.

Сатурналии… Слово, которое означает, что у нее много дел.

Фергольг оглядывает толпу. Из-за выпивки он даже не пытается скрыть презрение.

– Только посмотри на них. Половина – даже не летописцы, по крайней мере, не настоящие. Когда я впервые пришел сюда, я думал, что с ними будет интересно. Тут должны были побывать настоящие звёзды. Я хотел увидеть эти таланты, узнать, каково быть в их обществе…

– Ну и как? – спрашивает она. – Узнал?

Он моргает, не в силах сразу сфокусировать взгляд.

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Ты – единственный настоящий летописец из всех, кого я встретил. Большинство из этих… – Еще один широкий жест, от которого напиток плещется в стакане. – Просто дилетанты. Их даже не подпускают к зоне активных действий. Не знаю уж, как они сюда попали, но они почему-то думают, что несколько явно постановочных пиктов или случайные, недоделанные стишки делают их корифеями и титанами мысли, увековечивающими Великий Крестовый поход. Идиоты!

– Давай, выскажись, – говорит она. – Не стесняйся. Я знаю, тебе трудно отстаивать свою точку зрения, но сейчас можешь отвести душу.

– А я и не стесняюсь. Они ничего не привносят в просвещение человечества. Они – просто ил, который плещется в его трюмах, ни о чем, кроме себя, не заботится, ничего не делает, ничего не создаёт.

– Не говоря о присутствующих, разумеется…

– Само собой!

Ада улыбается.

– Что такое? – спрашивает он.

– Может, ты идиот, гедонист и отвратительный спекулянт, но, по крайней мере, не притворяешься.

Он моргает.

– Ты что, сейчас похвалила меня за честность?

– Вроде того.

– Ну, спасибо. Наверно.

– На здоровье. – Она опрокидывает третий стакан, встает и чувствует, что пошатывается.

– Уже уходишь?

– Ага, – говорит она и делает сравнительно уверенный шаг. – Я разве не говорила, что у меня полно работы? Вот, пора ей заняться.

– Ты что, не слушала, когда я рассказывал про меры безопасности? Ты до своей палубы полцикла будешь добираться.

– А вот и нет.

– И это если они тебя не увидят и не решат, что последнее, что им нужно, – это пьяная поэтесса, которая пять месяцев ничего не писала, и не посадят тебя на пару дней в камеру.

– Ничего подобного не случится.

Ада направляется к арочным дверям. Она замечает, что народу и вправду прибавилось. Толпа выросла по меньшей мере на семьдесят процентов. Большинство из них – бродяги, прихлебатели, которые цепляются к кораблям Крестового похода, как рыбы-лоцманы к морским левиафанам. Фергольг был прав: ближайшие к порту военные корабли, должно быть, массово сбрасывают балласт. Это означает приоритетный приказ, особые военные условия. Масштабные передвижения. Быстрые и срочные. Приглушенные голоса, торопливые шаги.

Сатурналии…

Что-то действительно важное.

Ада входит в состояние легкого транса. Ее усиленный метаболизм активируется и начинает выводить алкоголь из крови и органов. К тому времени, как она доходит до конца коридора, мир становится резким и чётким. Но она всё равно пошатывается. Никто на нее не смотрит. Никто не знает, никто не поймет, что значит слово, которое эхом повторяется у нее в голове.

Сатурналии…

Оно означает, что как бы ни обстояли дела, скоро всё станет намного хуже.

В двадцати семи минутах и пяти палубах от Конвергенции Ада бредёт к двоим портовым охранникам. Они стоят перед люком. Коридор шириной в четыре шага. С труб капает влага. Свет, исходящий от потрескавшихся люмен-полос, мигает из-за коротких замыканий. Она всё в тех же мешковатых штанах, рубашке и запачканной шали, что были на ней в Конвергенции. От неё несёт спиртным и кухонным дымом.

– Стоять!

Ада продолжает идти и попутно разглядывает охранников: оружие в руках, но не наготове, визоры гермошлемов подняты, потому что они не хотят нюхать собственную вонь, стоя на часах. Ай-яй-яй, какая расхлябанность. Совсем не готовы к неожиданностям. Что ж, ей это на руку…

– Стоять!

А вот им – нет.

Ада натыкается на стену, отталкивается от неё и падает на ближайшего охранника. Опытная, высококлассная служба безопасности не подпустила бы её так близко. Им следовало бы игнорировать её явное опьянение. Им следовало бы уже застрелить её. Но они этого не сделали. Они некомпетентны и совершенно не готовы к тому, что грядёт.

– Извините, – бормочет она, всем весом оседая на оружие охранника.

В коридоре больше никого нет. Рабочие пикт-камеры тоже отсутствуют. Только она и двое неудачников.

– Назад!

Охранник пытается её оттолкнуть. Хорошая идея, но поздновато. И он всё ещё не понимает, что происходит. Второй охранник орёт на неё, пытается оттащить. А должен бы поднять оружие и занять удобную позицию для стрельбы.

Она ухмыляется охраннику, на которого навалилась. Левой рукой хватает пряжку, удерживающую нагрудник его доспеха.

– Пошла…

Ада уходит вниз и перебрасывает его через голову. Вырывает у него оружие, когда он падает на пол. Хрустят пальцы. Воздух вылетает у него из лёгких прежде, чем он успевает закричать. А она уже на ногах, оружие охранника у плеча. Она стреляет. В руках у неё дробомёт, с прямоугольным стволом и коротким прикладом. Выстрел попадает второму охраннику в грудь и отбрасывает его обратно к стене. Она бросает взгляд на того, кто лежит на полу, и стреляет ему в лицо, прежде чем он успевает подняться, затем снова поднимает дробомёт, чтобы прострелить голову второму охраннику.

Никаких сирен. Никаких криков. Только внезапная тишина, пока расходится дым от выстрелов и растекается кровь.

Она бросает дробомёт и подходит к люку, который караулили охранники. Набирает код и открывает его. У неё есть ключи и коды от большей части гавани, и она составила карту забытых вентиляционных и энергетических каналов – девять месяцев прошли не зря. Ещё два месяца, и она украла бы амасек портового начальника, открыв винный шкафчик его собственным ключом. Ада закрепляет фраг-заряд на потолке коридора и прикрепляет тоненькие провода от чеки к обоим трупам.

Хаос. Не знаешь, что делать – твори хаос.

Затем она быстро пробирается через люк. Ее аугментации сейчас работают на полную мощность, обостряют восприятие, ускоряют кровообращение и работу мышц до уровня, превышающего возможности обычного человека. Теперь она одна, а это значит, что у неё есть больше свободы действий в выполнении задания – сейчас скорость и результат важнее, чем скрытность.

Она видит ещё один люк – в полу – и достает из-за пояса стаб-пистолет. К люку наверняка подведена сигнализация, которая предупредит техноадептов. Это не охранная сигнализация, а значит, по всему порту колокола не зазвонят, но как только люк откроется, в машинном зале, куда он ведёт, раздастся сигнал тревоги. А значит, времени оценить, с каким сопротивлением она может столкнуться, у неё не будет. Ну что ж…

Она рывком открывает люк и прыгает вниз.

Падать ей восемь метров: четыре по металлическому шесту, а потом четыре по воздуху. Обычному человеку такое падение не пережить. Но Легион усилил ее кости, точно так же как укрепил сердце и нарастил мышцы.

Она приземляется. Решётчатый пол проседает под ней.

Здесь должно быть три техноадепта – низших посвященных марсианского жречества, задача которых состоит в том, чтобы следить за работой машин. Но их не трое. Их четверо. И два вооруженных сервитора. Ситуация не идеальная.

Она стреляет сразу же, как только поднимается на ноги – по одному выстрелу из стаб-пистолета в каждого из трёх адептов в поле её зрения. Выстрелы направлены в грудь, и они скорее быстрые, чем точные. Но адепты без брони, и пули сбивают их с ног. В бой вступают сервиторы. Решётку пола в том месте, где приземлилась Ада, прошивают лазерные выстрелы. Последний адепт кричит что-то на машинном коде. Три пули в стрелявшего сервитора: одна в плечо, где оружие крепится к телу, затем две в голову. Он падает, корчится в конвульсиях, среди брызг крови пляшут искры. Второй сервитор разворачивается и наводит на неё прицел, блестя глазами-линзами. Он готовится к выстрелу. Ада стреляет раньше. Пуля попадает в дуло его оружия и взрезает ствол. Он взрывается.

Лазерный разряд бьёт Аду в плечо, отбрасывает её назад. Ещё один выстрел проходит над головой. У последнего адепта есть лазпистолет, и он стреляет, бормоча что-то на коде. Ада слышит панику в его голосе. Она стреляет два раза, в грудь и в голову. Поток машинного кода обрывается.

На палубе корчатся, умирая, сервиторы, на потолке пищит сигнализация. Ада перезаряжает оружие, удостоверяется, что все адепты и сервиторы мертвы, а потом забирается наверх и закрывает люк. Сигнализация замолкает. Ада спрыгивает вниз. Правая рука онемела. Она займется этим позже. Сейчас она оглядывается.

Машинный зал представляет собой сферу с одним люком в потолке и вторым – в полу. По стенам стелются, змеятся вокруг друг друга трубы. Одни толщиной в полметра, другие – с человеческий палец. Ритм механических вдохов и выдохов наполняет воздух низким «пшшш-бум». Это один из машинных залов, обслуживающих систему рециркуляции атмосферы. Не пункт управления, не само рециркуляционное оборудование. Даже самая некомпетентная служба безопасности понимает, что такие важные объекты, потенциальные стратегические цели, нужно как следует охранять. Но этот зал – не стратегическая цель. Это просто помещение для техобслуживания. Пары сервиторов для него довольно. И всё же через этот клубок труб проходит воздух, которым дышат десятки тысяч жителей Гириденса.

Ада убирает пистолет в кобуру и отцепляет от грязной шали патронташ с цилиндрами. Вздрагивает. Хотя аугментации и заставили рану онеметь, от плеча всё же исходят легкие уколы боли. Цилиндров восемь, каждый – размером с кулак. Они выглядят совсем безобидными. Ада натягивает дыхательную маску. Теперь всё, что она слышит – звук собственного дыхания. Затем она прикрепляет к затылку пси-глушитель. Он выглядит совершенно обычно – просто кусок черно-серого металла, огибающий основание черепа, с двумя выпуклыми узелками, что обхватывают кости за ушами. Металл гладкий и прохладный на ощупь. Ада не совсем уверена, что он создан людьми. Глушитель встаёт на место. Ада чувствует, как иглы пронзают её кожу и кости, как проникают в мозг. Её тошнит. Мир становится приглушённым, серым, словно из каждого ощущения пропадает какая-то важная часть. Это очень неприятно. Но всё же лучше, чем альтернатива.

Она находит нужные приточные клапаны. Вставляет цилиндры во все клапаны, и те начинают шипеть, впрыскивая своё содержимое в трубы. Ада ждёт, пока каждый из цилиндров не опустеет. Тогда она отсоединяет и убирает их, а затем выскальзывает через люк в полу. Она снова спешит. Нужно добраться до одного из действующих доков и осмотреть рану. Нужно успеть на шаттл, отправляющийся на один из боевых кораблей, прежде чем последствия того, что она сделала, развернутся во всю силу.

Газ достигает точки насыщения через сорок одну минуту. Он представляет собой дистиллят нескольких веществ – дарителя снов, призрачной пыли, листа откровения; все они прошли процесс алхимической возгонки до токсина, который эффективен даже в малейшей дозе. Все люди, кроме парий, имеют связь с варпом; их дух в том, другом царстве – не более чем крошечное пламя свечи. Токсины газа в единственное жуткое мгновение многократно усиливают эту связь. Это опаснейшее оружие, в Империуме оно запрещено. Его существование противоречит всему, ради чего ведётся Великий Крестовый поход – свободе от страха перед псайкерами, ведьмами и колдунами, правившими в темные века Старой Ночи.

Сатурналии… Мифическая ночь, когда мир вставал с ног на голову, законы отменялись, а на улицах бушевали беспорядки. Одно-единственное кодовое слово, которое продавщица спиртного шепнула Аде, вернуло к жизни ужасы Старой Ночи.

Всё начинается в главной командной рубке порта. Связисты и офицеры сенсориума склонились над пультами, воздух потрескивает от вокс-переговоров между отплывающими и швартующимися кораблями и шаттлами. Здесь было тесно еще до приказа об общем сборе. Теперь рубка до предела забита людьми. На всех постах ведётся двойное дежурство. Координаторы Великого Крестового похода ютятся рядом с начальниками доков. У дверей стоит охрана. Голоса у всех отрывистые, сосредоточенные, напряжённые.

Потом приходит смех. Первым принимается хохотать вокс-офицер. Дальше смех распространяется от одного человека к другому. Громкий, неистовый. Люди запрокидывают головы, широко раскрывают пронизанные красными венами глаза, шейные мышцы сдавливает спазмом, когда из глоток вырывается дикий хохот. Старший офицер выходит вперед. Он начинает кричать уже на втором шагу. Плоть сползает с него. Другой офицер приказывает, чтобы все перестали смеяться. Потом зажимает уши руками. Все как один, полдюжины людей рядом с ней подносят руки к вискам и раздавливают себе черепа. Охранник срывает шлем. Из его глаз и рта льётся белый огонь. Палуба и стены рядом с ним раскалены докрасна. Звучит сигнализация, но единственный звук, который имеет значение, — это смех.

Лишь небольшая частичка газа проникает в святилище астропатов, прежде чем оно герметично закрывается. Крохотная доза. Но её более чем достаточно. Она превращает астропатов в психическое воплощение апокалипсиса. Вся их подготовка и ментальный контроль рушатся от одного вдоха.

Один из астропатов в глубоком трансе вибрирует, словно натянутая струна арфы, а потом воспламеняется. Другой, уже горящий, взлетает в воздух. Кристальный венец взрывается над головой третьего. Осколки психонастроенного кристалла секут его голову и туловище. Его изрезанный скелет всё ещё кричит, пока плоть отваливается от него кусками чёрного желе. В воздухе формируются призрачные фигуры, исходящие глазами и ртами. Это кипящий гештальт последних мыслей астропатов, вулкан психической силы. Месиво боли, что прежде было хором астропатов, делает глубокий вдох. В близлежащих доках жизнь покидает людей. На кораблях, находящихся в сотнях километров от порта, члены экипажа теряют сознание, в мозгу каждого разрываются сосуды.

Ада Кам Ли Хайсен морщится, принимая управление от пилота пустотного шаттла. Мужчина уже бьется в конвульсиях. Сжимающий её череп пси-глушитель словно ледяной. Она направляет шаттл к одному из военных кораблей, стоящих на якоре вдали. У неё есть личность, в которую она может перевоплотиться, оказавшись на борту. Никто не станет слишком пристально её проверять после всего, что случилось. Какое-то время везде будет хаос, и солдат, попавший не на тот корабль, никого не насторожит. Ада гадает, выживет ли Фергольг. Она надеется на это; он добрый человек, но вселенная, в которой они живут, никогда не вознаграждает такие качества.

В святилище астропатов Гириденса измученные души хора издают последний безмолвный крик. Потом святилище пропадает. И занявший его место чёрный водоворот размётывает порт на части.

 

==ЧАСТЬ ВТОРАЯ==
РАЗЛАД И СПЛОЧЕНИЕ

===ГЛАВА ШЕСТАЯ===
Чьи-то глаза в варпе наблюдают, как Гириденс сгорает во вспышке безумия. Конечно, это не настоящие глаза, они не состоят из плоти, жидкости и нервов. Но они смотрят. Это глаза тварей, что рождаются из страхов и желаний. Послание, которое выкрикивают в волны варпа астропаты примарха Вулкана, доносится до тварей. Он получил сообщение Рогала Дорна. Вулкана всё ещё терзает пламя неверия, гнева и отрицания, но его недаром считают мудрейшим из примархов.

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы.''

Вместе с этим посланием он направляет призыв ко всем, кто его слышит: собраться на Бете Гармон, объединить силы, собрать информацию и разработать план. Они должны действовать сурово, но также и аккуратно. Примарх Саламандр призывает не к милосердию, а к добросовестности. Он – и пламя, и кузница, он олицетворяет и разрушение, и созидание. Его голос имеет вес среди всех армий Великого крестового похода. Будь он услышан, эти слова изменили бы мнение его братьев, но никто его не услышит, пока эта волна истории не схлынет.

Астропаты Гириденса должны были получить послание, усилить его и передать обратно в варп. Но Гириденс в огне, поэтому оно потихоньку угасает. Остатки его уносит течениями. Существа, что слушают и наблюдают из глубин варпа, видят, как послание тонет неуслышанным.

Но, хотя предостерегающие слова Вулкана исчезают втуне, по Великому Океану проплывают, пробегают рябью другие сообщения. Их десятки тысяч. Донесения о десятине, боевые приказы, послания исследователей с границ известного космоса, призывы о помощи и формальные сводки с миров, приведенных к Согласию. Это фоновый гул Империума и крестового похода, охватывающих миллиарды людей в миллионах миров. Даже предательство Хоруса не может остановить вращение колеса Империума. Должно пройти время, пока новая реальность изменит содержание и тон сообщений, пересекающих варп, и все голоса превратятся в крики отчаяния и ужаса. Но паника уже началась. В сообщениях встречаются отрицание и недоверие, гнев и клятвы верности. И вместе с ними – послания примархов. Разделённые тысячами световых лет, они пытаются примириться с новой реальностью. Их голоса – нить, ведущая в будущее.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX (Корвус Коракс) – X (Феррус Манус): Почему? Несомненно, мы должны задать этот вопрос. У восстания Хоруса должна быть причина – возможно, он порабощен ксеносуществом или попал под воздействие психоактивного фага времен Древней Ночи. Не могу поверить, что всё это случилось без причины.''

''X – XIX: Нет времени для вопросов или сомнений, брат. Это правда. Они восстали против Империума, против нас. Вот единственный факт, который чего-то стоит.''

''XIX – X: У меня нет сомнений, брат. В этом ты не можешь меня обвинить. Но вопросы никогда не бывают лишними.''

''X – XIX: Нет. Вопросы будем задавать позже. Сейчас нужно действовать. Всё это началось втайне, гнило и распространялось скрытно, но теперь это должно закончиться. Наш собственный брат ранил меня, и других ответов мне не нужно.''

''XIX – X: Я скорблю о тебе. Но не могу перестать думать об этом. Почему Хорус так поступил? В чем может быть причина? Если он попал под власть ксенотвари, то неужели мы сожжем больного за грех болезни?''

''X – XIX: Нет. Я повторяю: нет. Я видел это. Я это слышал. Никакая причина, никакие обстоятельства не оправдывают этого, как и не смягчают того, что мы должны сделать. Ты говоришь о болезни, об инопланетной инфекции, о том, что его разум не выдержал ранения на Давине. Но даже если врагом его сделали безумие или недуг, он всё так же остаётся врагом, и на его руках кровь его сыновей. Он был и остаётся Хорусом. Магистром войны. Избранным. Он должен был бороться с любым врагом до конца и умереть, но не сдаться. Он в ответе. Даже если причиной всему слабость, а не злая воля. Я не упущу момента. И не позволю узам плоти и крови сбить меня с пути.''

''XIX – X: Мы не сойдем с пути, брат. Я с тобой. Но как ты не сдашься, так и я не отступлю. У нас одна цель, но гнев, каким бы праведным он не был, часто бывает слепым.''

''X – XIX: Я видел, что такое этот век предательства. Я не слеп.''

''Конец цепочки сообщений.''

Внизу, на тренировочной площадке в зоне Крепости, принадлежащей Пожирателям Миров, Кхарн словно бы слышит эхо голоса – далекое, неясное, оно отзывается в сущности его души. Он вздрагивает. На секунду ему кажется, что кто-то позвал его по имени. Затем он слышит шаги. Странно, что он не услышал их раньше. Крепость частенько проделывает такие трюки – крадёт звуки и образы, а возвращает их с запозданием. Тренировочная площадка не представляет собой ничего особенного, это всего лишь пространство среди чуждых стен. Её форма настолько близка к круглой, насколько позволяют углы Крепости. На полу – слой чёрного песка, наметённого ветром. Пожиратели Миров установили у стен стойки с оружием и подвесили люминосферы на протянутых под потолком тросах. Кхарн здесь с тех пор, как закончился совет, рассекает клинком воздух и старается не морщиться.

– Надеюсь, у тебя в руке меч. Это в твоих же интересах, – говорит он, когда шаги приближаются. Он узнаёт эти шаги. Кхарн тянется к рукояти топора, висящего на оружейной стойке. Рука замирает, не дотянувшись до рукояти. Пальцы онемели. Он стискивает зубы и слышит, как они щёлкают.

– Разумеется, – отвечает Абаддон. – Ты ведь не думаешь, что я какой-то варвар.

Кхарн с усилием принуждает челюсти открыться. На языке вкус горького металла, на губах – кровавая слюна. Рука оживает, он хватает топор, снимает его со стойки.

– Нет… – выговаривает он. Поворачивается, подволакивая ногу.

Абаддон стоит в восьми шагах. Первый капитан Сынов Хоруса облачен в черную одежду, кольчугу и плащ из волчьей шкуры. В руке он держит гладий; оружие свободно свисает у бедра.

Кхарн оглядывает его с головы до ног.

– Я думаю, что ты – хтонийское бандитское отребье.

Абаддон пожимает плечами.

– И то верно, – говорит он.

Кхарн хочет улыбнуться, но лицо перекашивает злобная усмешка. Он поворачивается к оружейной стойке, снимает железный щит, просовывает руку под кожаные ремни, ощущает его тяжесть. Абаддон выходит на середину площадки.

– Это боевой круг. Держись на расстоянии, если не хочешь попробовать клинка, — говорит Кхарн. Абаддон отвечает лишь взглядом. Кхарн делает пробный взмах топором. Он чувствует, как рука соскальзывает, когда он пытается изменить направление удара, и скрывает это за ещё одной ухмылкой. – Вижу, ты сбросил свою гору доспехов.

Абаддон снова пожимает плечами...

И проносится по песчаному кругу, с силой метя гладием Кхарну в живот. Меч попадает в железный щит. Топор Кхарна взмывает вверх. Мышцы плеча отвечают не сразу, и его контрудар рассекает пустое место там, где раньше был Абаддон. Первый капитан уже в пяти шагах, мягко ступает вокруг него, гладий у бедра.

– Ты стал медленным, – замечает Абаддон.

– Правда? – Кхарн молниеносно разворачивается и с размаху останавливает острие топора у шеи Абаддона.

Нет. Кхарн стоит, покачиваясь на месте, проверяя, сжимают ли еще пальцы рукоять топора. В голове пусто. Ни зудения Гвоздей, ни боли, будто прожигающей наружу путь через глаза, ни яростного крика. Ничего. Он – Кхарн, прозванный Кровавым, некогда один из Псов Войны, а ныне Пожиратель Миров, отмеченный красным, повязанный кровью. Он стоит лицом к лицу с воином, в руке его топор. Он должен что-то чувствовать. Но не чувствует ничего.

Абаддон указывает на него клинком.

– У тебя правая сторона запаздывает. – Острие указывает на топор Кхарна. – Держишь оружие неуверенно. – Теперь на щит. – Раньше ты не пользовался щитом, а сейчас взял. Ты перестал быть собой.

– Меньше слов, Сын Хоруса, – рычит Кхарн и делает выпад, держа щит наготове и поднимая его, чтобы отвести меч в сторону и рубануть топором в зазор. Но движется он вяло и холоден, как могила.

Абаддон отступает. Топор просвистывает мимо.

– Наступай! – выдавливает из себя Кхарн. Абаддон касается клинком левой стороны груди в знак приветствия и вкладывает его в ножны.

– Как ты смеешь! – произносит Кхарн, но, как и за последним ударом топора, за его словами ничего нет. С топором в руках он глядит на Абаддона. Глаза хтонийца — словно пулевые отверстия во тьме.

– Говорят, ты погиб на Исстване-Три, – произносит Абаддон.

Погиб… Да, погиб. Пронзён насквозь. Раздавлен. Последний глоток воздуха растрачен на яростный рёв, заглушенный собственной кровью. Алая бесконечность поглощает его. Захлёстывает и уносит алой волной, что обжигает, как расплавленный металл. Мертвые пальцы сжимают оружие. Гвозди наполняют его… покоем. Алостью. Смертью.

Но вот он здесь…

– Почти, – говорит Кхарн; он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Абаддон замолчал. Он идёт к оружейной стойке. Он хромает и даже не пытается это скрыть.

– Ты уже надевал доспехи?

– Доспехи для битвы, – говорит Кхарн, а затем презрительно кривит губы, хотя не чувствует презрения. – Мы ждём, когда наши жертвы сами к нам придут. Пока не будет битвы, мне доспехи не нужны.

Он рефлекторно сжимает правый кулак, почти ожидая, что ладонь не шевельнется. Но пальцы сгибаются. Его охватывает облегчение. Он понимает, о чём говорит Абаддон. Пучки фибромышц и системы силовой брони могли бы компенсировать его травмы, позволили бы ему двигаться свободно и выглядеть здоровым.

Здоровым.

Не калекой.

Не ходячим трупом.

– Что тебе нужно, Эзекиль? – Он выпускает щит из рук и возвращает топор на место.

– Ангрон.

Кхарн замирает, всё ещё касаясь древка топора.

Не «лорд Ангрон», не «твой отец», не «примарх XII легиона». Просто «Ангрон».

Краем глаза Кхарн видит Абаддона. Тот неподвижен. Готов к бою. Опасен. Кхарн чувствует лёгкое покалывание в основании шеи. Поднимает с пола щит.

– Хочешь оскорбить меня и моего генетического отца?

– Ты же знаешь, что нет.

Это правда. Ангрон ненавидит титулы, на которые имеет право по статусу.

– Чего ты от него хочешь?

– Он не может пойти против плана Магистра войны.

– Он здесь, рядом с Магистром войны, и готов умереть за его дело.

– Но не желает, чтобы битва прошла так, как она должна пройти.

– Он ничего не сделал, чтобы разрушить обман, за который вы все так уцепились.

– Но сделает, Кхарн. Даже если он пока не предупредил наших противников, он это сделает. Ты должен его удержать.

– Прямо-таки должен?

– Ты же не дурак. Ты знаешь, что…

Кхарн разворачивается и бросает щит, быстро и плавно, как метатель диска. Он не чувствует искры в груди, не слышит её рёва в черепе. Он просто движется, мышцы напрягаются в рывке, и железный круг, вращаясь, разрезает воздух. Без заминки, без сомнений, без колебаний. Алый. Огненно-алый. Раскаленная ярость.

Абаддон уклоняется. Это небольшое движение, но его достаточно.

И Кхарн налетает на него, врезается, руки сцеплены вместе, кулак нацелен в горло. На его висок обрушивается удар. Смертельные, убийственные удары. Ломающие кости. Перед глазами разлетаются чёрные звезды. Он бьёт и бьёт, разбивая костяшки пальцев о кольчугу. Он чувствует, как руки хватают запястья, как удары находят цель, но не понимает, бьёт он сам или его бьют. Для него существуют лишь острая радость высвобожденной силы, ярость и привкус меди и железа во рту, означающий, что у кого-то идёт кровь. В этот миг он снова жив. Не мёртв. Не подвешен между жизнью и смертью, как разделанная туша. Он больше не сломленный воин со стекающей с губ слюной, что бредёт по черному песку, неверными руками пытаясь поднять клинок.

В грудь врезается кулак. Отбрасывает назад. Кхарн вскидывает голову, встречается взглядом с этими глазами, похожими на дырки от пуль. Абаддон присел в боевой стойке, плащ его разорван, лицо в крови. Это лицо убийцы, тени, которая выследит тебя и уничтожит всё, что ты знал и любил. Это лицо смерти. Кхарну так мучительно хочется побежать ему навстречу и принять обещанный исход.

Он не двигается. Боль отступает, и вместе с ней угасает радостное пламя ярости. Кхарн сплевывает. Брызги крови попадают на звенья кольчуги, покрывающей грудь Абаддона. Кислота в слюне шипит, разъедая металл. Кхарн кивает. Кровь, что течёт изо рта и носа, уже начала сворачиваться.

Абаддон смотрит на него, оскалив зубы, его глаза сверкают жаждой убийства. Кхарн в ответ ухмыляется:

– Ну вот, наконец-то мы можем нормально поговорить.

Пару мгновений Абаддон не двигается. Кхарн сплёвывает кровь в собственную ладонь и протягивает её для воинского рукопожатия. Абаддон делает то же и стискивает руку Кхарна. Кислотная слюна жжёт кожу, но он только крепче сжимает ладонь. Потом отпускает.

– Ангрон… – начинает Абаддон.

– Я не могу его удержать. Не могу изменить ход его мыслей. Это всё равно что командовать рекой в половодье.

– Ты должен. Три легиона придут, чтобы убить нас. Их нужно устранить так быстро и решительно, как только возможно. По-другому нельзя, Кхарн.

– Разве? Обманывать или нет – это сознательный выбор. Хорус…

– Магистр войны.

– Хорус хочет солгать, чтобы получить преимущество, но оно ему ни к чему. Даже если те четыре легиона открыто объявят о том, что присоединяются к нам, это всё равно будет преимуществом, которое три легиона не смогут одолеть. Магистр войны победит в любом случае.

– Да, но какой ценой?

– Ценой резни, ценой моря крови, ценой целого поля черепов, наших и их, но такова будет цена в любом случае. Неважно, сейчас это случится или позже. Ангрон не ошибается, и я не ошибаюсь… – Согревшая его на миг ярость быстро угасает. Красное выцветает до серого… Он моргает и качает головой. – И я думаю, что ты это знаешь.

Абаддон не двигается и не отвечает.

Кхарн чувствует, как отвисает челюсть. Пальцы правой руки снова холодеют.

«Говорят, ты погиб на Исстване-Три…»

Щёлк! – закрывается рот.

– Всё уже решено, Кхарн, – говорит Абаддон. – Речь идёт о братстве, о том, кто мы такие, о легионах. Идеал одного воина не может быть важнее других.

– Но ведь именно поэтому мы здесь? Если мы не боремся за правду, зачем вообще поднимать клинок войны?

– Потому что мы правы, и Ангрон прав, но все это будет что-то значить, только если мы выиграем эту войну. Потому что иначе с таким же успехом мы можем просто переубивать друг друга прямо сейчас.

Кхарн кивает одновременно уклончиво и устало. В боку ноет. На секунду он закрывает глаза. Ждёт, пока что-то почувствует. Слышит, как Абаддон поворачивается, чтобы уйти.

– Я не могу носить броню, – говорит он. Слышно, как Абаддон останавливается. – Нейронные коннекторы не подсоединяются.

Он вспоминает, как в последний раз пытался облачиться в броню, как стоял в стороне от сервов и адептов, столпившихся вокруг панелей управления, как мёртвый груз доспехов тяготил его искалеченное тело, как керамит холодил кожу. Стоял, ничего не чувствуя, не в силах пошевелиться.

– Говорят, это из-за ранений и операций. Нервы повреждены.

Тишина. Никаких вопросов: а навсегда ли это, а не останется ли Кхарн навеки древней развалиной, беззубым псом в легионе, что превыше всего ценит умение воевать и достойно умирать…

Лучше бы его не нашли. Лучше бы он до конца умер на Исстване III. Все лучше, чем так.

Кхарн ждёт, но Абаддон ничего не говорит, а потом песок начинает поскрипывать под его шагами. Он уходит.

Кхарн не двигается с места. Ему придётся найти Ангрона и установить наблюдение за легионными вокс-модулями и астропатами. Абаддон прав, примарх будет действовать, даже если он сам ещё этого не знает. Он ничего не сможет с собой поделать. Кхарна удивляют собственные мысли. Был ли он таким раньше? До Гвоздей? Полуживым… Ходячим мертвецом… Он не помнит.

Он смотрит на топор, который только что повесил на оружейную стойку, затем снимает его и перекидывает кожаную перевязь через плечо. Кхарн шагает по песку прочь из круга, который уже впитал его кровь и кровь Абаддона.

Его братья опускают тела в чёрную пыль плато. Уже почти стемнело, но Кхарн не нашёл Ангрона, а набрёл только на эту мрачную подготовку к битве. Механикум просверлили отверстия в земле под углом. В каждом из них находится цилиндр, их жерла открыты, они готовы принять груз. Все тела облачены в терминаторские доспехи. Их броня похожа на лоскутное одеяло из пластин, покрытых всевозможными узорами шрамов. Броня принадлежит погибшим на Исстване III. Не все они были Пожирателями Миров. Кхарн тут и там видит заплатки пурпура III Легиона и наплечники с глазом Гора. На лаке – паутина трещин от пуль. Кое-где он выжжен до серого керамита. Тела подвесили к перекладинам на цепях, которые бренчат, пока их опускают в цилиндры. Доспехи заблокированы, так что поршни и пучки фибромышц, которые обычно помогают носителям двигаться, теперь удерживают тела неподвижными. Внутри этих оболочек они вполне живы.

Кхарн заглядывает в глазные линзы одного из комплектов брони. Ему приходит в голову, что воин внутри кричит. Он чувствует покалывание в пальцах.

– Что такое? – Голос Каргоса. Кхарн не поворачивается. Он не доставит Плюющемуся Кровью такого удовольствия. В конце концов, он Кхарн, прозванный Кровавым, советник примарха, Восьмой капитан в легионе, где это высшая должность. Кроме того, он не может. Даже если он и попытается повернуться к Каргосу, правый бок его не послушается.

Каргос останавливается рядом.

– Они в сознании? – спрашивает Кхарн. По крайней мере, он может указать подбородком в сторону разномастных терминаторов.

– Смотря что ты понимаешь под «сознанием», – пожимает плечами Каргос. – Они бодрствуют, разумеется, но для большинства из них уровень нейростимуляции и боли таков, что они едва способны мыслить. Нет, я бы не сказал, что они в сознании.

– Они наши братья, – говорит Кхарн. Эти слова он хотел прорычать, но получилось только прохрипеть. Голову заволакивает серая пелена. Застилает туманом. Всё в тумане. Он не заперт в броне, но окутан ничем. Он тонет, хоть и может дышать.

– И ты бы мог там оказаться, – замечает Каргос. – На Исстване-Три ты был как они.

Кхарн знает, о чём он говорит. Это те, кто слишком поддался Гвоздям и так и не пришёл в себя. Они впали в неистовство, стали неуправляемыми. Как он сам тогда под горящим небом.

Краем глаза он видит, что Каргос наклонил голову и смотрит на него. Он и без того чувствует, что челюсть отвисла.

– Паралич? Онемение? Сенсорная деградация?

Кхарн сжимает челюсти и с усилием поворачивает голову так, чтобы смотреть на апотекария.

– Нет. – Слово вырывается хриплым рыком.

Каргос приподнимает бровь.

– Как скажешь.

Кхарн знает, что должен разъяриться. Должен рявкнуть на него. Ударить. Но ничего не делает. Ему просто всё равно. Он хотел бы хоть что-то почувствовать. Хотел бы разозлиться. Не выходит.

Он оглядывается и видит, как на один из цилиндров опускается бронированный люк. Машина Механикум начинает засыпать его чёрным песком.

– Ангрон? – спрашивает он.

– В последний раз его видели на южной границе зоны, – пожимает плечами Каргос. Примарх не оставил приказаний. Легион сам готовится к битве.

Кхарн кивает. С юга они граничат с зоной Детей Императора.

– Проследи, чтобы за ним кто-то присматривал, – говорит он.

– Думаешь, он бросит вызов Третьему легиону? – похохатывает Каргос.

Кхарн вспоминает совет, и как Ангрон в мгновение ока пересек зал и почти набросился на Фулгрима, готовый убивать.

– Просто убедись, что мы знаем, где он, — бросает он.

– Как прикажете, капитан. – Каргос отдаёт честь, ударив себя кулаком в грудь. Формальность настолько очевидна, что выглядит издевательством. Кхарн ничего не чувствует, ему всё равно. Он уходит, стараясь не сбиться с шага, пока Каргос может его видеть.

 

===ГЛАВА СЕДЬМАЯ===
– Кхарн выслушал тебя? – спрашивает Малогарст.

– Да.

– А кровь – это последствия разговора?

– Он ведь Пожиратель Миров, – объясняет Абаддон.

Малогарст хмыкает. Потом поднимается на последнюю ступеньку и останавливается, чтобы оглядеть укрепления. Он видит искры термоядерных горелок и тени автоматонов Механикума, поднимающих на место секции взрывозащитной брони. Ночное небо освещают постоянные вспышки перезагружающихся пустотных щитов и пробные выстрелы артиллерийских батарей. Воздух потрескивает от напряжения.

– Установи повышенные меры безопасности для всех вокс-переговоров большой дальности и для астропатической связи.

Абаддон отвечает не сразу. Это его способ напомнить, что Малогарст не превосходит его по званию. Малогарст никого не превосходит по званию, но он – советник магистра войны, и нет никаких сомнений в том, от кого на самом деле исходит приказ. Абаддон об этом знает, как знает и о том, что магистр войны не может всё делать сам. Первый капитан подчиняется требованиям реальности, но он – сын своего отца, военачальник магистра войны, и полон соответствующей гордости. Малогарст вздыхает про себя. Гордость и честь! Сколь многие встали на сторону магистра войны из-за этих змей-близнецов! Что ж, скоро даже Император поймет, как опасно оставлять даже малейшие раны на самолюбии гнить.

– Прошу прощения, Эзекиль, – говорит он. – Думаю, было бы разумно иметь возможность в случае необходимости прервать связь.

– Уже сделано. Я отдал приказ, меры приняты.

Малогарст моргает. Он замечает, что в выражении лица Абаддона нет больше и следа уязвленной гордости.

«Меня только что оставили в дураках, – думает он. – Он хотел, чтобы я решил, что перешёл черту. Абаддон только что показал мне, что понимает ход моих мыслей, что всё под его контролем. Смертоносен и коварен».

– Скорей бы уж случилась эта битва, – говорит Абаддон. – Трудно выдерживать такое напряжение.

– Уже недолго осталось, – обещает Малогарст. – Но мы должны быть готовы.

Абаддон неопределённо кивает и уходит – у него достаточно своих дел.

Малогарст задерживается и ещё раз оглядывает чёрные пески. Батареи и пустотные щиты замолчали. Он видит вспышку в темноте и слышит двойной щелчок – выстрел из болтера и попадание. Должно быть, это один из патрулей прямо на краю зоны Пожирателей Миров. Но во что они стреляют? В ночи раздаётся вой. Затем его перекрывает раскат пробного выстрела.

«Всё трещит по швам», – сказал он Хорусу.

Что издало этот крик? На часового напало никем незамеченное доселе животное? Хотелось бы в это верить. Не стоит ему размышлять о таких вещах. Это всего лишь одна мелкая деталь среди множества дел, что не дают ему покоя. И всё же он медлит.

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал…»

Он встряхивается.

Времени слишком много и одновременно слишком мало. Нужно проверить оборонительные линии, и ещё это оружие, которое обещал Фулгрим.

Он бросает последний взгляд в ту сторону, откуда донеслись выстрел и крик, и снова спускается в Крепость.

Снаружи, на укрытом ночью плато, Аппий Кальпурний тащит за собой приношение. Свет и звук от батарей и прожекторов Крепости удручающе слабы.

Серость.

Всё вокруг серое. Тихое. Приглушенное. Он не может сосредоточиться.

В небо устремляется очередь снарядов, взрывается несколькими всплесками света и гаснет. На мгновение его нервы покалывает возбуждением. Потом возвращается серость. Он не хочет здесь оставаться. Хочет уйти от серости. Только поэтому он всё еще идет.

В движении нет ни цели, ни удовольствия.

Боль ушла. Тело её украло. Когда в него попал болт-снаряд Пожирателя Миров, когда он наполовину разорвал его шею, а осколки влетели в горжет, он почувствовал боль. Было приятно. Он по-настоящему её почувствовал. И всего лишь на мгновение он снова услышал песнь.

Он садится. Нет никакого смысла идти дальше. Аппий отпускает приношение, и оно валится на землю. Он кашляет и чувствует, как щелкает позвонок в искромсанной шее. Оттуда, где раньше была челюсть, выпадает что-то мокрое и округлое.

Нужно дойти до Фабия, чтобы… чтобы…

Серость. Тишина. Глухота.

Ничто.

Всё так…

Ему известно множество фактов. Бесконечное множество. Факт, что он ранен; что у него трещина в черепе; что нижней части лица у него больше нет; что его усовершенствованные трахея и гортань теперь больше напоминают пережёванное мясо. И он потерял оружие… Ах, нет, не потерял. Оно торчит из приношения. Да, правильно. Он воткнул его в ту часть, что прежде была ключицей, после того, как её распилил. По крайней мере, ему кажется, что он использовал своё оружие. Или всё же приношения?

Он убил Пожирателя Миров. Да, вот как всё было. Вот почему теперь он тащит за собой по песку голову и верхнюю часть груди Пожирателя Миров.

В тот момент, когда Пожиратель Миров выстрелил… Аппий увидел этот звук. Не вспышку, а сам звук. Грязно-зелёный и красный. Плазменно-оранжевый и ярко-голубой. Яркий! Такой яркий… Словно звездопад во тьме…

Но теперь всё тихо. Ни красного. Ни огненно-оранжевого. Ни калейдоскопа звуков, ни песни боли.

Пустота.

Серость.

Ему нужно вернуть песнь. Остальное неважно. Зачем жизнь, если ты её не чувствуешь? А он хочет чувствовать. Чувствовать всё. Нет смысла идти дальше. Но если он вернется, если отнесёт этот кусок Пожирателя Миров Фабию, тогда…

Что?

О чём он только что думал?

Серость.

Будто он под водой.

Будто не может дышать.

Так было не всегда, но мысли об этом не помогают, они не отводят пелену и не дают ощутить пальцами звук.

Честь, война, ранг, приказы, дисциплина, гордость – все эти вещи когда-то что-то значили. Но теперь они не значат ничего. Они не забыты, просто сделались незначительными по сравнению с той какофонией, что он испытал. Что за незабываемое ощущение то было – яркое, краткое, пронизывающее, словно игла! Он хочет снова её услышать.

Только бы добраться до Фабия…

Он встаёт и тащит своё приношение через пески к далёким огням крепостных стен. За ним впитывается в пыль кровь Пожирателя Миров.

Когда ветер меняется, Кхарн чует кровь. Это кровь Астартес. Он чувствует её вкус на языке. Внезапно он остро ощущает, что при нём только сакс и болт-пистолет. Ни вокс-гарнитуры, ни брони. Эту зону контролируют Пожиратели Миров, и всё же он чувствует себя как на вражеской территории. Он не видел патруля на последнем полукилометре. В плюс-минус пятидесяти метрах от того места, где он стоит, должен быть воин. А его нет. Только запах крови.

Ни часовые, ни патрульные не видели Ангрона. С тех пор, как они сюда прилетели, не прошло и ночи, чтобы примарх не стоял здесь в пыли и не смотрел в небеса. Но куда ещё он мог пойти? И что означает запах крови?

– Это Кхарн, – кричит он. – Покажись!

Никто не отвечает.

Ветер снова меняется, наполняя его ноздри металлической вонью дуговой сварки и жжёного песка. Дальше по плато находятся Механикум, они строят шахты для ракетных установок, вкапываются в землю. В чёрной чаше ночи мерцает сернисто-жёлтое свечение. Он ждёт, пока ветер не переменится и не появится запах крови. Когда тот приходит снова, он сильнее. Кхарн идёт на запах. Он чувствует, что его источник недалеко.

Это Харагрос. Сержанта Двенадцатой роты разрубили от плеча до рёбер. Голова и часть туловища отсутствуют. Кровь сочится из внутренностей в песок. В правой руке болтер. Кхарн разжимает мёртвые пальцы, забирает оружие и проверяет магазин. Перед смертью Харагрос сделал выстрел. Значит, тот, кто его убил, был достаточно крепок для того, чтобы выдержать как минимум один болтерный снаряд в упор. Кхарн видит по характеру раны, что разрез сделан силовым оружием. Это указывает на другого Астартес. Он идёт по кровавому следу, пока не становится ясно, куда он ведёт – на юг, а потом снова к Крепости.

Сейчас он должен что-то чувствовать: ярость, гнев, потребность действовать. Но он не чувствует ничего. Как бы ему ни хотелось. Только онемение. Оно всё хуже, и Кхарну всё чаще приходит в голову мысль, которая зародилась в нём после встречи с Абаддоном.

«А что, если я мёртв? Что, если я – всего лишь ходячий труп? Что, если та часть меня, которая была жива, и чувствовала, и сражалась, так и осталась висеть на таране танка, забытого на Исстване III?»

Он пытается не думать об этом. Нужно найти этого ублюдка Малогарста и сказать ему, что кто-то приполз из зоны Детей Императора и превратил одного из сынов Ангрона в кровавое месиво. Нужно сделать это до того, как обо всём узнает Ангрон и разберётся по-своему.

Малогарст идёт вдоль крепостной стены к югу. Он один, в руке – посох, символизирующий его должность, цепи с зеркальными монетами звякают на ходу о броню. С ним нет ни охраны, ни толпы лакеев. Так лучше. Еще до легиона, в короткой юности, проведенной в катакомбах Хтонии, он предпочитал бродить, думать и убивать в одиночку.

– Лорд-советник… – Воин из Двадцать Первой роты отдает Малогарсту честь, когда тот выходит из зоны Сынов Хоруса. Потолок здесь низкий, в проход выпирают плиты черного камня. С другой стороны взрывозащитной двери охраны нет. Его это не удивляет. Тут начинается зона Пожирателей Миров.

Он идёт дальше. Никого не видно. Воздух здесь какой-то другой – с ноткой металла и пыли. Он замечал похожие различия и в других зонах Крепости, как будто местность изменялась, отражая свойства тех, кто скрывался внутри. Кажется, будто слышен отдаленный звон оружия. Может, и правда слышен, а может, просто его мысли о кровавом Двенадцатом придали звукам реальность. Он давно понял, что такова уж Крепость – она играет с чувствами. Не раз он принимал за дверь то, что оказывалось иллюзией, созданной неправильными углами Крепости. Это место напоминает ему о глубоких ущельях Хтонии, где он едва не погиб многие годы назад, до того, как его забрал легион; в легендах говорилось, что там встречались жизнь и смерть, а мертвые говорили с тобой эхом твоего собственного голоса. И Крепость такая же. Другим это может внушать тревогу. Но для Малогарста в ней есть что-то знакомое – будто далёкий голос, зовущий домой.

Он проходит зону Пожирателей Миров и поднимается в Срединную Зону. Эту часть Крепости занимают смертные – полки вспомогательных войск и Имперской Армии под двойным командованием генералов Хацуа и Седет. Атмосфера снова меняется: по коридорам разносятся отрывистые приказы, топот ног, грохот ящиков с боеприпасами и оружейных разгрузок, запах человеческого пота и дыхания. Он замечает, что взрывозащитные двери, ведущие обратно в зону Пожирателей Миров, заперты и охраняются орудийными сервиторами. Те, кто живёт рядом с Пожирателями Миров, не хотят, чтобы соседи заходили, когда им вздумается.

– Вызвать генералов, повелитель? – спрашивает офицер Византийских Янычар, который стоит на посту у переходного пункта. Он высок, пересаженные мышцы придают массивность его фигуре, облаченной в белую панцирную броню оттенка кости; на шлеме око с клинком – знак его верности Магистру войны.

В ответ Малогарст качает головой. Он бросает взгляд на солдат, охраняющих взрывозащитные двери.

– Были инциденты? – спрашивает он.

Офицер секунду молчит, потом кивает.

– Мы потеряли несколько человек, – говорит он. Других объяснений Малогарсту не нужно.

«Контроль, – думает он. – Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё». Он идёт дальше; стук посоха вторит его шагам, звенят зеркальные монеты, в мозгу шелестят воспоминания о кланах, убивающих друг друга в хтонийской тьме.

«Так ли мы, Сыны Хоруса и Пожиратели Миров, отличаемся друг от друга? И те, и другие – дикари и убийцы, но контроль – вот в чём мы расходимся».

Офицер Янычаров догоняет его и передаёт цилиндр с посланием. У него высший командный уровень. Малогарст на ходу ломает печать и достаёт пластину с посланием.

«Я уверен, что нужный компонент для моего подарка найден. Он будет готов ещё до рассвета. Приходи и посмотри».

На ней шифр Фулгрима. Малогарст ломает пластину и идёт дальше.

 

===ГЛАВА ВОСЬМАЯ===
Аппий Кальпурний находится в комнате, полной яркого света и острых углов. Серость пропала. Он всё видит, всё чувствует: разноцветные жидкости, что струятся по трубкам, царапины на свисающей с потолка установке хирургеона, парящий в воздухе кровавый туман. Всё. Ощущения захлёстывают его чувства, перегружают нервы. Больно. О, как же это больно! И чудесно!

– Ах…

Кто-то появляется в поле зрения Кальпурния. Это старший апотекарий Фабий – с непокрытой головой, желтовато-белые волосы зализаны назад, открывая лисьи черты, чёрные глаза пристально смотрят на него. Кальпурний замечает, что по лицу Фабия дорожкой разбрызгалась кровь: она начинается в двух миллиметрах от края челюсти и кончается на восемь миллиметров ниже правого глаза. Каждая капелька – крохотный влажный рубин. Он мог бы часами любоваться на этот узор. Фабий проводит рукой по щеке, и кровь размазывается. Кальпурний пытается застонать от разочарования. Не выходит. Его внимание вот-вот переключится на что-то другое – возможно, на перчатки Фабия. Это не керамитовые перчатки воина, а мягкая псевдоплоть молочного цвета. На пальцах и в складках красные пятна. Это…

– Это уж слишком, – говорит Фабий, качая головой. Он снова заходит за спину Кальпурния. – С такой сенсорной перегрузкой ты просто не сможешь нормально функционировать. Допускаю, что тебе больше всего на свете хочется пускать слюни, глядя в бесконечность, но дело в том, что у тебя есть задача, и её нужно выполнить.

Кальпурний чувствует, что по его ощущениям проходит рябь, словно свет, цвета и звуки – это эластичная ткань, по которой кто-то провел пальцем. Потом всё становится удручающе стабильным. Прямо над собой и чуть левее он замечает зеркало. Оно расположено так, чтобы ловить отражение в другом зеркале, которое висит позади Кальпурния. В нём он видит, что делает Фабий. Видит собственный затылок. Точнее, место, где раньше был затылок. Передняя часть головы удерживается болтами в металлическом зажиме. Кожа с черепа оттянута и заколота сбоку. Задняя часть черепа лежит на серебряном подносе, словно фарфоровая чашечка. В зеркале отражается его обнаженный мозг. На серой поверхности видны раны – бритвенно-тонкие порезы и ожоги от лазерного скальпеля. Мозг утыкан серебристыми иглами. Паутинные провода ведут от них к невидимым механизмам. Фабий поднимает глаза от своей работы и улыбается ему.

– Так-то лучше, – говорит он. – Нам же нужна хоть какая-то ясность сознания, правильно?

Кальпурний не отвечает. Ему хочется вернуться в то гиперсенситивное состояние, в котором он был до этого. К яркому, насыщенному, бесконечному потоку ощущений… С самого откровения от ничего не желал более. С тех пор всё стало как будто бы серым, ни одно из ощущений даже близко не стоило внимания. Он хочет чувствовать снова, хочет упиваться шумом и красками жизни, хочет, чтобы они никогда не угасали. Вот почему он сюда пришёл. Вот почему он убил Пожирателя Миров и протащил кусок его трупа через пустыню – то была плата Фабию, чтобы апотекарий вернул ему способность ощущать. Чтобы он снова мог что-то чувствовать. Вот что ему обещали. Но апотекарий лишь дал ему прикоснуться к божественному, а потом отнял кубок от его губ.

«У нас был договор», – пытается он сказать, но рот почему-то не открывается.

Фабий прекращает поправлять то, что он поправлял, и нажимает пальцем на одну из игл, торчащих из мозга Кальпурния.

Боль. Великолепная, тошнотворная боль, ослепительная, как звезда.

Потом она исчезает.

– Ты пришёл сюда за исцелением, — говорит Фабий, — и именно его я тебе и обеспечу. Не из-за той кучи потрохов из Двенадцатого легиона, что ты притащил. Кстати, серьёзная травма туловища и волочение останков по пыльному плато не лучшим образом сказываются на сохранности геносемени или имплантатов для усиления агрессии, о которых я просил. Лучше бы ты принёс мне образец живым.

Фабий вздыхает и проводит рукой в перчатке по голове. Пальцы оставляют кровавые следы на желтовато-белых волосах.

– Тебе повезло. Лорд Фулгрим хочет, чтобы я сделал ему подарок для магистра войны, и этим подарком будешь ты. По крайней мере, таково моё намерение. К сожалению, потребности примарха и твои желания не в точности совпадают. Другими словами, в реальности произойдет не совсем то, чего ты желаешь. – Он фыркает. – Но разве с искусством не всегда так?

«Нет!» – мысленно кричит Кальпурний, но даже гнев как пыль на языке.

Фабий берёт металлическое блюдо. На нём лежит что-то острое, блестящее, похожее на жука из лезвий и хрома. Фабий подхватывает этот предмет двумя пальцами. Он улыбается, между зубами виднеется розовый кончик языка. Он вставляет устройство в мозг Кальпурния. Это не больно. Ничего не меняется.

– Ну вот, – говорит Фабий. Он смотрит на дисплей с жизненными показателями. – Ты ещё жив. Значит, первый этап процедуры прошёл успешно. Многие из моих предыдущих подопытных на этой стадии потерпели неудачу. То, что ты… эээ… перенёс её – это уже успех. У меня не так много времени для того, чтобы подготовить подарок лорда Фулгрима, а другого подходящего подопытного найти было бы непросто. – Он поворачивает регулятор на дисплее и улыбается тому, что видит. – Неважно, я уверен, что у тебя всё получится. С этого момента твой уровень умственных способностей будет выше, чем прежде. Ты сможешь рассуждать, а разве это не единственное, что отличает человека от животного? Однако ты по-прежнему будешь испытывать острую жажду сенсорных ощущений. С этим я ничего поделать не могу, но в твоем положении будут свои преимущества. Как только стимуляция достигнет определённого порога, ты обнаружишь, что ощущения одновременно усиливаются и изменяются. Со временем, думаю, ты это оценишь.

Кальпурний хочет двигаться. Кричать. Голос Фабия, ощущение удерживающих его зажимов и болтов – этого мало. Он жаждет. Он хочет утонуть в ощущениях.

– Ты поймёшь, что отличаешься от своих товарищей, – продолжает Фабий. Он смотрит куда-то в сторону, куда – Кальпурний не видит. Он жаждет ощутить горло апотекария в своих руках, сжать его, почувствовать хруст кости. Ему обещали не это. Ему обещали…

– Не сомневаюсь, что ты захочешь увидеть следующий этап своего возвышения, – говорит Фабий и нажимает кнопку. Зеркало сдвигается. Одно мгновение Аппию Кальпурнию виден только пол медицинского блока. Затем из зеркала на него глядит собственное лицо. Он понимает, почему не может закричать. Никакой зажим не удерживает его челюсть. У него просто нет челюсти. И рта нет. Только гладкая, туго натянутая кожа под носовыми отверстиями.

– Не волнуйся, – говорит Фабий.

Зеркало поворачивается, и теперь Кальпурний видит всё, что находится позади него – машины, перекачивающие жидкость по трубкам, странные волны, бегущие по пикт-экранам. И высокую, слишком высокую фигуру в графитово-черной мантии, которая смотрит на него тремя красными стеклянными глазами. С ней другие фигуры. Он не может понять, стоят они или парят в воздухе. Каждая держит по сегменту машины. Металл утыкан трансляционными шипами, как морской ёж – иглами.

– Подопытный готов, посол, – говорит Фабий Соте-Нуль. – Прошу, выполняйте вашу часть работы.

Во время того, что происходит дальше, Аппий Кальпурний не может кричать. Он может только смотреть.

Закончив, они оставляют его одного. В апотекарионе повисает глухая тишина, нарушаемая лишь тихим «шшш-бум» работающего кровяного насоса. Свет мигает в такт звуку.

Включился-выключился… Включился-выключился…

Кальпурний почти не замечает ни звука, ни света. Их ритм однообразен, а значит, не стоит его внимания. Он прислушивается только к шипению вокс-сети, потому что оно редко повторяется. Теперь он слышит все вокс-сигналы в Крепости и за её пределами. Это благодаря машинам, которые поместили в его мозг.

Он ждёт.

Нет никакого смысла двигаться или вообще что-то делать. Он сидит, как просидел уже один час, сорок четыре минуты и десять секунд. Течение времени легко отследить. Один из красных люмен-шаров мигает каждые 1,1 секунды. Он запомнил каждую заклепку, каждый угол, каждую деталь помещения. Он мог бы нарисовать по памяти каждый хим-цилиндр, каждый лабораторный штатив вплоть до малейших царапин и трещин в металле. Мог бы в подробностях записать каждую услышанную трансляцию. Приказы от командиров Сынов Хоруса, сообщения о готовности от резервов Гвардии Смерти, скороговорка кода от автоматических систем Механикум – всё это лишь песок, сыплющийся сквозь сито его разума.

Открывается дверь. Поршни издают очередное «бум-шшш». Керамит и резина скребут по камню – приближаются шаги. В поле зрения появляется Фабий. Он ставит на пол металлический контейнер. Кожух контейнера покрыт изморозью. Внутри что-то плещется, будто он наполнен жидкостью. Фабий смотрит на Кальпурния. Глаза у него черные. Мигающий люмен бросает на его лицо то красный отсвет, то тень.

– Вижу, ты хорошо адаптируешься. – Фабий двигает головой из стороны в сторону, словно змея, останавливаясь, чтобы проверить швы и заново пересаженные ткани. – Хорошо… Займёмся твоим дальнейшим возвышением.

«Что ты со мной сделал?» – хочет спросить Кальпурний, но у него больше нет ни рта, ни языка. Он дышит через трубки, которые идут от его торса к округлому шлему, заменившему череп. С каждым выдохом вся эта система негромко ухает и ахает.

– Я вознёс тебя выше, чем ты мог надеяться, Аппий, — говорит Фабий, словно услышав безмолвный вопрос Кальпурния. — Я спас тебя. Я тебя возвысил. Тут были бы уместны несколько слов благодарности, но боюсь, что тебе это не под силу.

Апотекарий отворачивается и наклоняется к контейнеру. По полу вокруг него расползся иней. Фабий поднимает крышку.

– Послушай…

Послушать? Кальпурний больше ничем и не занимается. С тех пор, как Сота-Нуль и Фабий закончили свои манипуляции, он только и делает, что слушает – болтовню по вокс-каналам, голоса, бег секунд. Слушает, не в силах остановиться. Слушает, не в силах вычленить смысл из услышанного. Слушает, хотя ему хочется кричать.

– Я должен объяснить тебе, кто ты и каковы наши отношения, — говорит Фабий. Он просовывает руку в перчатке в контейнер и берёт что-то, чего Кальпурний не видит. – Ты пришёл ко мне с рядом проблем, как физических, так и психологических и, возможно, духовных. Ты жаждал предельной гиперстимуляции чувств, страдая при этом от снижения способности к чувственному восприятию. Эти расстройства могли убить тебя или довести до состояния хуже смерти. Я тебя вылечил.

Фабий улыбается.

– Сейчас ты воспринимаешь мир с такой ясностью и достоверностью, о каких раньше мог только мечтать. Для обычного воина такой избыток чувственной информации малополезен, но, как я уже сказал, теперь ты – нечто большее, чем обычный воин. Думаю, ты уже заметил, что впитываешь каждый звук и каждое впечатление как старыми, так и новыми органами чувств. Так и должно быть, но это только половина твоего потенциала.

Апотекарий достаёт из контейнера какой-то предмет. У предмета есть шея, и рот, и широкое тело. Его пронизывают витые золотые и серебряные трубки. Рядом с рукоятками красуются костяные клавиши. Над отверстиями между костяными колками натянуты влажные, красные струны. С предмета свисают кабели. С него капает розовая жидкость, словно его только что вытащили из окровавленной утробы.

Фабий переворачивает инструмент. От этого движения вибрирует одна из струн. Апотекарий морщится и поднимает руку к затылку. Там свежие хирургические шрамы.

Кальпурний не замечает ни шрамов, ни реакции Фабия. Всё обострённое внимание легионера сосредоточено на инструменте с того самого момента, как его извлекли из контейнера. Он всё еще слышит ноту, которую издала струна. Этот звук не пробуждает в нём никаких чувств. Он не насыщает голодную пустоту внутри. Но он обещает это сделать. Обещает тем самым единственным звуком.

– Удивительная это вещь, хотя бы из-за того, как она действует на нейробиологию и владельца, и жертв, – говорит Фабий, переворачивая инструмент. – У меня есть рабочая гипотеза, что твоя проблема возникла из-за воздействия подобных устройств и их гармоник. Несомненно, именно этот инструмент был причиной деградации его предыдущего обладателя. – В костяные клавиши вросли кончики пальцев. Остальную часть руки кто-то отрезал. – Слияние оказалось для него смертельным, – говорит Фабий, переводя взгляд с инструмента на Кальпурния. – Но с тобой всё будет иначе. Тебе это устройство не повредит. Я об этом позаботился.

Он подходит к Кальпурнию, и его шаги заставляют вибрировать другую струну. Пальцы Кальпурния напрягаются. Что-то шевелится среди кабелей и трубок.

– Возьми, – говорит Фабий. Кальпурний протягивает руки и берет инструмент. Он хочет ударить по струнам и клавишам, чтобы раструбы-рты взвыли. Он хочет этого. Он должен это сделать!

Но не делает. Не может. Будто бы дыра появилась в основании его мозга, и все ощущения утекают в неё, не успев нахлынуть.

Как это жестоко!

Он держит инструмент и ждёт.

– Хорошо, – говорит Фабий. Он указывает на голову Кальпурния, с пальцев летят капли амниотической жидкости. – Вдобавок к твоим мультиспектральным сенсорным аугметациям Механикум и я снабдили тебя ингибитором импульсов. Импульсы сформируются только в том случае, если я им позволю. Проще говоря, Аппий, ты будешь действовать только с моего разрешения.

Кальпурний хочет убить его. Содрать кожу с его черепа. Заставить его кричать. Он не делает этого – не может. И мысль, и чувство исчезают так же быстро, как появляются. Он сидит. Он ждет. И внутренне рычит.

– Ты думаешь о том, чтобы меня убить, – говорит Фабий. – Хочу тебе сообщить, что твой сенсорный ингибитор связан с датчиками жизненных показателей у меня в черепе и в груди. Если я умру, вместе со мной исчезнет вероятность того, что ты когда-либо снова что-нибудь почувствуешь. Жажда ощущений, конечно, останется. Просто у тебя не будет надежды ее утолить.

Апотекарий начинает подключать кабели, свисающие с инструмента, к голове Кальпурния. В сознании легионера открываются новые горизонты ощущений. Он может почувствовать на вкус звук жидкости, капающей с инструмента на пол. Может услышать цвет темных стен. Каждая текстура – это цвет, а цвета – это шум. Он может раскрасить мир, заставить его вопить бесконечными оттенками. Он очень, очень хочет это сделать. Один аккорд, и пустота внутри утонет в какофонии.

Фабий отступает на шаг, глаза у него блестят, выражение лица удовлетворенное.

– Недолго осталось. Скоро ты закричишь.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТАЯ===
Малогарст поднимается на вершину башни над Срединной зоной. Пустотный щит в этом месте плотный, поэтому звёзды кажутся размазанными по ночному небу, как маслянистые искры. Он проходит мимо бомбард и турболазеров, упрятанных в свои бронированные укрытия. Повсюду солдаты: они смотрят с огневых платформ, спешат по мостикам, тащат заряды для лазпушек к огневым нишам. Он замечает форму семи разных полков. В Срединной зоне размещены закалённые в боях ветераны, первые, кто поклялся в верности Хорусу и ради него запятнал руки кровью. Они заслужили своё место в боевых порядках.

Раздаётся громкое «За императора Хоруса!», и они преклоняют колени, когда Малогарст проходит мимо. Он видит у солдат знаки новых воинских братств: пули, превращенные в зазубренные диски и украшенные эмблемами воронов, осколки костей на волосяных шнурках, железные змеи, обвивающие предплечья. Это тень перемен, происходящих в легионах магистра войны – смертные подражают своим повелителям. Он видит спираль, нарисованную на доспехах или выжженную на голой коже. Он вспоминает Тороса и давинитов в их зловонных пещерах, как они напевают там своим животным фетишам и вырезают спирали на коже астропатов. Между давинитами и войсками Имперской армии не было никаких контактов, Малогарст об этом позаботился. И все же вот она, спираль, смотрит на него с щек коленопреклоненных солдат. Словно она пробралась из темных подземелий в мысли этих людей. Словно она заразила воздух и тьму, словно пульсировала во снах, подстерегая за самой гранью видимости. Ему это не нравится. Это означает нечто, неподвластное его контролю.

Контроль… Снова он задаёт тот же вопрос, и снова сомневается. Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё. И никогда не будет.

Он спускается с укреплений Срединной зоны. Солдаты-люди уступают место сервиторам, оснащённым бронепластинами и орудийными установками. Воздух гудит от статики и электро-тока. Он в зоне Мортиса. Эти пещеры проходят под всей Крепостью и соединяются с чревом потухшего вулкана, на котором она стоит. Их своды достигают сотен метров в высоту. В гулкую тьму отбрасывают белый свет лучи прожекторов и искры от сварочных горелок. Стены блестят от влаги.

Малогарст останавливается на мостике, подвешенном под потолком пещеры. Внизу в темноте рядами стоят фигуры. На мгновение из-за огромного пространства и странных углов стен они кажутся ему маленькими – сгорбленные, уродливые статуи, окутанные паутиной строительных лесов. Затем рядом с фигурами появляются более мелкие силуэты, которые выдают их истинный масштаб. Это титаны. Орудия торчат из их спин, свешиваются с плеч. Вдоль позвоночников идут генераторы пустотных щитов. Самый маленький титан-разведчик в пять раз выше человека. Они неподвижны, орудия остыли, реакторы находятся в цикле седации. И всё же воздух вокруг них наполнен яростью.

На его глазах искры от сварочного аппарата порождают недолговечную звезду под подбородком «Владыки войны». В резком свете видны красный, белый и чернильно-синий цвета его герба.

– Лорд Малогарст. – Из темноты на другом конце моста доносится голос. Он больше походит на шипение, порой заглушаемое всплесками помех.

– Они готовы выступить? – спрашивает Малогарст, не оборачиваясь.

– А разве похоже, что не готовы?

Малогарст чувствует, что говорящий остановился рядом с ним. Пальцы его вздрагивают: он подавляет инстинктивное желание сжать кулаки.

Легио Мортис – сила, способная разрушать миры. Они верны делу мятежа и нужны магистру войны для этой и всех будущих битв. А это значит, что Малогарст пока не может сбросить принцепса-геральда Арукена с моста и слушать его крики, пока тот падает.

– Тайны машины не входят в мою компетенцию, – осторожно отвечает он.

Слышится треск статического электричества – симуляция смеха или фырканья.

– Они готовы, – говорит Арукен. – Обряды, которые вы видите, проводят, чтобы успокоить их дух в ожидании.

– Хорошо, – говорит Малогарст. Он выпрямляется и устремляет взгляд на другой конец мостика, готовый двинуться дальше.

– Но если им и дальше не позволять выступить, спокойными они не останутся. Их придётся снова погрузить в глубокий сон, охладить реакторы, освободить трубопроводы от плазмы и зарядов.

– Почему? – спрашивает Малогарст.

– Потому что иначе они прямо здесь разорвут друг друга на части.

Теперь Малогарст смотрит на Арукена. Этот человек совершил великий подвиг в составе экипажа «Dies Irae» на Исстване III. Подвиг, который принёс ему не только командование боевым титаном, но и роль глашатая Легио Мортис. Он – связующее звено, через которое Легио взаимодействует с остальными силами магистра войны. Он – его голос. И, как и всё остальное, он изменился.

Малогарст помнит каждое виденное раньше лицо, каждый слышанный голос, каждого человека, которого он встречал. Он уже встречал Арукена, когда экипажи машин Мортиса представлялись магистру войны после его возвышения. Но то был другой Арукен, не тот, кто стоит сейчас перед ним на мостике. Истощённые конечности свисают с металлического каркаса. Тело и голова усеяны интерфейсными разъемами. По трубкам в хрустальные сосуды переливается жёлтая жидкость. Там, где раньше было лицо, теперь сухой, деформированный череп без кожи. Решетка динамика расположена между зубами Арукена, будто он ее кусает. От глазниц тянутся кабели к двум парящим серво-черепам. Но не от этого Малогарсту хочется всадить в принцепса пулю. Нет, это что-то другое, какой-то зуд за глазами и под кожей… такое ощущение, будто его щекочут усики и лапки насекомого.

– Нельзя разбудить зверя и держать его в цепях, советник, – говорит Арукен с ещё одним трескучим смешком. – Поскорее дайте нашим косам скосить урожай, или мы не выступим.

Малогарст испускает медленный вздох.

– Магистр войны просит вас сделать всё возможное, чтобы продлить это время.

Останки Арукена дёргаются на поддерживающем каркасе.

– Мы и без того делаем всё возможное. Но знайте, что вы этому причиной. Вы посеяли ветер… – Арукен отворачивается, прежде чем Малогарст успевает ответить, и уплывает с мостика. – Вы обещали жнецам, что они получат свою долю. Теперь пора исполнить обещание.

Малогарст снова смотрит на титанов, которые стоят так неподвижно, что сама эта неподвижность словно ревёт.

Малогарст приходит к южному краю зоны Мортис. Там, приветственно улыбаясь, его поджидает Фулгрим. Он один. Малогарст размышляет над этим на ходу. Мысли не приносят ему утешения.

– Тебя что-то беспокоит, Мал? – спрашивает Фулгрим.

Зона Третьего легиона тиха, но не безмолвна. Издали доносятся звуки. Даже в пустых коридорах слышатся крики, которые усиливаются, а потом резко обрываются. Мимолётный шелест переходит в в грохот сервотележек, перевозящих боеприпасы. Шепот в вокс-динамиках рассыпается смехом.

– Нет, повелитель, – отвечает Малогарст. И чувствует, как спины под доспехами, прямо над зажившей раной, что искалечила его тело, касаются чьи-то пальцы. Иногда такое случается – просто призрачные ощущения, вызванные повреждением нервов, – но на этот раз пальцы, ласкающие его шрамы, кажутся реальными, мягкими и теплыми. – Ноет старая рана, – говорит он.

– Ах, да, – понимающе кивает Фулгрим. Его лицо выглядит одновременно полным жизни и мертвенным. Новые драгоценности сверкают на его доспехах, усыпают щеки, словно застывшие слезы. Волосы ниспадают идеальной волной цвета слоновой кости. Но край алого плаща примарха потрепан, а на доспехах видны пятна, крошечные капельки – возможно, засохшей крови. – Знаешь, тебе нужно обратиться к Фабию. Этот мой сын весьма примечателен. Он прямо-таки творит чудеса!

– Со мной всё в порядке, повелитель, – говорит Малогарст.

– Разумеется, Мал. Разумеется. Ты – сама преданность долгу, всегда надёжен, никогда не жалуешься, хотя на тебе лежит такое бремя ответственности! Моему брату очень с тобой повезло.

– Вы мне льстите, повелитель.

– Всего лишь говорю правду. – Фулгрим единственный из всех примархов зовёт его Малом. Для остальных он – Малогарст, советник, посланник. Это предполагает близость, от которой Малогарст не может отказаться, но здесь и сейчас она так же нежеланна ему, как и призрачные пальцы, скользящие по спине. Малогарст идёт дальше, уродливая тень рядом с прекрасным примархом.

– Мы ещё не видели ни одного из ваших воинов, повелитель, – замечает он. – Где же они?

– Так вот что тебя беспокоит? – усмехается Фулгрим. – Полно, Мал, ты ведь не на парад пришёл! Но если хочешь, скажи лишь слово, и перед тобой выстроится половина батальона.

– Поступают сообщения о том, что в зоне Третьего легиона падает дисциплина. Другим легионам пришлось усилить позиции, оставшиеся без охраны. Механикум и вспомогательные войска легионов вынуждены были взять на себя большую часть работ по достройке укреплений.

На этом он останавливается и не добавляет подробностей о недостроенных редутах и оставленном валяться в пыли снаряжении, о воинах, бродящих по плато или часами разглядывающих стены ксеносской крепости. Есть и другие сообщения о том, чем занимается благородный Третий. Малогарста эти истории волнуют не так сильно, какими бы мерзкими они ни были.

– Чего ты добиваешься, Мал? – От слов и улыбки Фулгрима веет угрозой. Другой бы на этом остановился, но Малогарст – голос магистра войны.

– Я ничего не добиваюсь, повелитель. Я лишь хочу уверить магистра войны, что Третий легион будет боеспособен.

Фулгрим внезапно заступает дорогу и с высоты своего роста смотрит ему в лицо.

– Хоть раз я или мой легион подводили его? – рычит он. Его темные глаза пылают. Черты красивого лица внезапно становятся острыми и жестокими, как лезвие падающего меча.

Малогарст не отступает и не отводит глаз. Он опирается на свой посох.

– Ещё ни разу, – говорит он.

Маска ярости Фулгрима на мгновение застывает, а затем растворяется в безмятежности. Он отходит, улыбаясь.

– Прости меня. – Его голос мягок, но в шелковых словах теперь чувствуется нотка обиды. – Беспокоиться – это, несомненно, твой прямой долг, но другой на моём месте мог бы посчитать это оскорблением. Особенно если вспомнить о ''некоторых'', кто упорно ставит палки в колёса наших начинаний.

Малогарст не выказывает чувств.

– Не больше, чем мы ожидали.

– Ха! По-моему, нам следует ожидать гораздо большего. Что это будет за новая эра, если мы не научимся сдерживать наши низменные инстинкты? Всем им нужно больше стараться. Ты, возможно, не хочешь говорить плохо о моих братьях и союзниках, но, по правде говоря, они не годятся для того будущего Империума, что замыслил мой брат. Они слишком грубы, слишком примитивны, слишком несовершенны. Без них не обойтись, если надо устроить бойню, но едва ли они отдают себе отчёт, в каком хрупком равновесии сейчас всё находится.

Малогарст не отвечает. Фулгрим бросает на него взгляд и разражается смехом. Кристально-чистый звук отскакивает от каменных стен.

– Не волнуйся, Мал. Я не буду искушать тебя принять одну из сторон в этих утомительных склоках. Я хочу помочь тебе и нашему делу, вот и всё.

– Магистр войны признателен вам и высоко ценит всё, что вы делаете, – говорит Малогарст.

– Я знаю, – улыбается Фулгрим. – А ещё я знаю, что он видит всё происходящее здесь. И понимает, кто – истинная угроза всему, а кто трудится во имя высшего идеала.

– Именно так, повелитель.

Фулгрим кивает всё с той же улыбкой – белые зубы, блестящие глаза.

– Ангрон по-прежнему воет на пыль и звёзды, а его псы рычат на цепях. Будем надеяться, что они не сорвутся с поводка.

Малогарст отвечает не сразу. Этот разговор опасен, он чувствует это каждой клеточкой своего тела.

– Лорд Ангрон…

– Не послушает Кхарна. – Фулгрим качает головой, колышутся светлые волосы. – Даже если бы Кхарн не был полудохлым псом, ждущим, пока кто-нибудь не пристрелит его из жалости. Нет, Ангрон попытается разрушить эту восхитительную мизансцену, что мы создали. Он мечтает о благородном кровопролитии – как будто такое вообще возможно!

Малогарст некоторое время молчит, пытаясь подобрать слова.

– Были приняты определенные меры.

– Ну разумеется. Я прекрасно знаю, что вы ограничили доступ к трансорбитальному воксу и астропатической коммуникации для всех, кроме немногих избранных. – Он мельком улыбается, обнажая белоснежные зубы. – Так приятно, что мне и моему легиону доверили охранять важный вокс-узел... это действительно большая честь. Дело, которым мы сейчас занимаемся, тоже послужит мерой предосторожности, конечно, но не решит проблему в корне. Мой двенадцатый брат – сломленный человек, Красный Ангел, который никогда не найдет себе места в раю. Построй вокруг него стену, и он ее разрушит или погибнет. Или просто начнёт жечь и крушить все вокруг, пока не останется одна только стена...

– Вы так говорите, будто у этой проблемы нет решения.

– О, но решение есть, Мал. Просто моему брату не хочется его принимать.

– А вам хочется, повелитель?

Фулгрим смотрит на Малогарста. Тени от люмен-шаров подчеркивают совершенные черты его лица. Он улыбается яркой, лукавой улыбкой.

– Чего мне хочется или не хочется, не имеет значения. Важно только то, что решит магистр войны. – Он оглядывается на ведущий вперед коридор. – Вот поэтому я тебя и предупреждаю, Мал. В конце концов, ты ведь самый верный слуга моего брата, его голос, его тень. Он не может быть везде. Ему приходится разбираться с нашими братьями, а это уже само по себе испытание и бремя. Эту проблему решать тебе, и я уверен, что ты справишься. Но... если Ангрон снова поднимет на меня руку или будет угрожать тому, что я создал... Если это случится, я его убью. – Улыбка Фулгрима становится шире. – Его самого и его псов.

– Магистр войны будет…

– Он поймёт, Мал, и потом, до этого не дойдет. Ты ведь будешь крепко держать поводок, правда?

Впереди виднеется дверной проем. Он обозначен символами биологической опасности.

– А, вот мы и пришли!

Когда они подходят, дверь с шипением открывается. Изнутри выплывает холодный туман. Малогарст чувствует запах химикатов, крови и обожженной плоти. Перед ними появляется незнакомец. Он носит цвета и знаки отличия лейтенанта-командующего Третьего легиона, но с белым табардом апотекария. На табарде и доспехах видны свежие пятна крови. У него яркие чёрные глаза на тонком как клинок лице. Он преклоняет колено, когда Фулгрим приближается.

– Мой господин и покровитель, – произносит он.

– Встань, Фабий, – говорит Фулгрим. – Мы пришли посмотреть на твое последнее творение.

– Он функционирует? – спрашивает Малогарст. Он не отрывает взгляда от легионера, сидящего в центре помещения. Броня воина окрашена в темно-пурпурный цвет Третьего легиона. Серебряные трубки и полированные пластины закрывают отверстие в левой части торса. Малогарст видит, как в трубках булькает жидкость. Легионер держит в руках некое устройство, состоящее, кажется, из одних трубок, воздухозаборников и вытяжных отверстий. Малогарсту не хочется называть эту вещь оружием. Кое-какие части у неё влажные, блестящие и розовые. На неё неприятно смотреть, и находиться рядом тоже не очень приятно. Но больше всего не по себе ему от того, что находится у легионера выше шеи. На шлеме вздуваются складки чёрного углеродного волокна и хрома, торчат короткие антенны. Некоторые на вид острые, как бритва. По выпуклому металлу шлема без всякой симметрии или порядка рассыпаны отверстия и ямки. Всё лицо, кроме глаз, закрывает серебряная пластина. Глаза виднеются за стеклянными полусферами, безвекие и расфокусированные, с такими расширенными зрачками, что не различить ни радужек, ни белков.

– Уровень функциональности оценивается как начальный, – отвечает Сота-Нуль. Эмиссар Механикума появилась сразу же, как только они вошли в покои Фабия, словно откликнулась на сигнал, который никто не посылал. Она высока – настолько, что три красные линзы её глаз находятся на одном уровне со взглядом Малогарста. Сота-Нуль – недавно прибывший представитель Кельбора Хала, генерал-фабрикатора. Она и её господин жизненно важны для дела магистра войны, возможно, важнее даже, чем некоторые легионы и примархи. Механикум – это империя внутри Империума. Он контролирует и создаёт каждую военную машину, каждый компонент в каждой отрасли. Без него невозможно достигнуть победы. – Полная эффективность будет очевидна только в момент боевого соприкосновения или использования.

– Он, кажется, без сознания, – говорит Малогарст.

– Аппий Кальпурний сейчас занят, – поясняет Фабий. – Но я могу заверить вас и магистра войны, что он бодрствует, в сознании и готов к своему… дебюту.

Малогарст смотрит на главного апотекария. Ему не нравится этот человек: в его взгляде есть что-то змеиное, а в движениях рук – что-то паучье.

– И он один сможет расстроить всю вокс-связь атакующих? – спрашивает Малогарст.

– Вокс, астротелепатическая связь, координация войск, боевой дух – всё это деградирует и станет менее эффективным в бою, – отвечает Сота-Нуль. – Это первоочередная функция. Помимо неё, есть и тактические применения.

– Как я обещал моему брату, магистру войны, так и будет, – уверяет Фулгрим. – Надеюсь, ты от имени магистра войны оценишь мой новейший дар – одновременно и воина, и оружие. – Фулгрим придвигается ближе к неподвижному Кальпурнию. – Разве я не вверяю ему не только лояльность, но и самую плоть моих сыновей? – Он гладит Кальпурния по плечу, и тот покачивается, несмотря на всю легкость прикосновения. – Разве я не предугадываю нужд моего магистра войны и не удовлетворяю их?

– Магистр войны благодарен вам, лорд Фулгрим, – осторожно отвечает Малогарст.

– Конечно, благодарен, – соглашается Фулгрим, улыбаясь. – Не забывай об этом, как и о том, о чём мы говорили раньше, Мал. Не все годятся для будущего, которое мы строим. – Потом он отворачивается, лишая Малогарста своей улыбки и взгляда, и уходит. – Посол, – бросает он, проходя мимо Соты-Нуль. – Великолепная работа, – говорит он Фабию. Апотекарий кланяется.

Малогарст долго смотрит на неподвижную фигуру Аппия Кальпурния, прежде чем уйти.

В одиночестве он идёт к южной границе зоны Третьего легиона, пытаясь избавиться от ощущения, будто кто-то напевает ему на ухо. Это ощущение пропадает только когда он добирается до позиций Гвардии Смерти. Выходя из взрывозащитного люка в траншею, он принюхивается. В воздухе чувствуется какой-то привкус – сухой, напоминающий о хим-отходах и пыли. Стоящий на посту Гвардеец Смерти отдаёт честь, а затем проверяет, хорошо ли закрыт люк. Сейчас Малогарст находится в южной части Крепости и её обширных укреплений. Из всех зон здесь меньше всего надземных сооружений. Механикум прорыл под этой зоной туннели, а Гвардия Смерти выкопала на поверхности траншеи. Укрепления наверху соединяются с нижними туннелями шлюзовыми камерами. Шансы на то, что нападающие просто обрушат на них вирусную бомбардировку, невелики, но маловероятное не равно невозможному. Именно сюда они отступят как в случае вирусной атаки, так и во время неизбежного обстрела перед наземным штурмом. Мортарион может укрыть весь свой Легион и вспомогательные силы под землей, а затем в считанные минуты вывести их на поверхность.

Малогарст идёт вдоль траншеи. Гвардейцы Смерти преклоняют колени и прижимают к груди кулаки, когда он проходит мимо.

– За императора Хоруса! – выкрикивают они. Новая фраза, всё ещё непривычная уху. Малогарст проходит мимо. Глубина траншеи – три метра. Через каждые пять шагов из стен выступают контрфорсы. Они нужны для того, чтобы враг не мог простреливать траншею по всей длине. Резня будет локализована, ограничена. И всё же без резни не обойтись, и жертвой её падут не только идущие за ними враги. Как бы не ярился Ангрон из-за предательства, воины и солдаты, верные магистру войны, тоже погибнут. Убиты будут десятки тысяч – невысока цена за возможность устранить из войны три легиона. Малогарст не испытывает по этому поводу угрызений совести, как и из-за воинов, обращённых в пепел на Исстване III. Иногда цену просто нужно заплатить.

– За императора Хоруса, – говорит смертный офицер, когда Малогарст поднимается по ступеням на орудийную позицию. Тот бросает на офицера короткий взгляд. 16-й Хадашьянский, чёрная кольчуга надета поверх потрёпанных бронепластин и вулканизированного резинового комбинезона. На левую наплечную пластину по трафарету нанесен свежий знак Ока Гора. Малогарст уверен, что офицер погибнет до окончания этой операции. Потери среди всех вспомогательных подразделений будут очень высокими. Пока цела большая часть легиона, так тому и быть. Они ведут войну не ради сохранения жизней смертных. Смертные и так выживут. Эта война – за выживание легионов.

Он подходит к наблюдательному окошку. Перед ним до горизонта простирается серая пыль, освещенная звездным светом. Вдали виднеются клубки колючей проволоки и зубчатые очертания противотанковых заграждений. Он осмотрел всю Ургалльскую низину, от самых северных укреплений до этих южных траншей. Все осталось по-прежнему. Пустошь ожидает сражения.

– Как видишь, всё выполнено, – произносит кто-то за спиной.

Он напрягается. Адреналин выплескивается в кровь прежде чем он успевает подавить тревогу. Во рту пересыхает. Он осторожно поворачивается, понимая, что не сможет скрыть свою реакцию. В тени на краю огневой позиции стоит Мортарион. Между потрепанным краем капюшона и натянутым на лицо дыхательным аппаратом виднеются только глаза и полоска бледной, как у мертвеца, плоти. В трубках дыхательного аппарата примарха что-то булькает. Этот звук напоминает Малогарсту смешок.

– Инженерные работы на южной оконечности еще не завершены, – говорит Малогарст. Этот ответ должен дать ему время на размышление. Он не ожидал встретить здесь Мортариона, но эта встреча не может быть случайной. Примарх сам разыскал Малогарста. Значит, у него есть на это какая-то причина, какая-то цель. А это, в свою очередь, значит, что Малогарст в опасности. Мортарион – не безумный убийца, как Ангрон, и не столь непостоянен, как Фулгрим, и от этого опасность становится только серьезнее. Мортарион обладает такими терпением, самоконтролем и волей, что скорее разрушит весь мир, чем сдастся.

– Только в том случае, если на нас нападут в течение следующих двадцати часов, – говорит Мортарион. – Если нападут позже, то к этому времени все работы будут завершены. – Он не отрываясь смотрит на Малогарста. В трубках дыхательного аппарата клокочет газ. – Вы перегибаете палку с использованием давинитов и их сил.

Вот оно. Вот зачем он искал Малогарста. Он этого не скрывает. Не темнит, не ревёт в ярости. Он излагает суть дела с прямотой выстрела.

– С ними мы можем обойти ограничения астропатической связи.

– А ещё изменить состояние варпа вместе с Лоргаром и его кликой колдунов. Чтобы помочь проходу кораблей и передаче сообщений, которые дают нам преимущество.

– Всё это необходимо. Мы боремся с Империумом, бо̒льшая часть которого остаётся верной Императору. Даже если учитывать наших тайных союзников – а ведь не все они одинаково надежны, – нас превосходят числом. Давиниты дают нам возможность уравновесить чаши весов.

– И как же вы планируете использовать их силы?

Вот он, момент истины, думает Малогарст.

– Не трудись выкручиваться и повторять банальности о том, что нет никаких далеко идущих планов и что вы действуете только по суровой необходимости, – продолжает Мортарион. – Я и раньше видел, как правитель соблазняется силой невозможного и становится монстром и тираном.

– Магистр войны не монстр и не тиран, – возражает Малогарст.

– Ещё нет. И я не позволю ему в такого превратиться.

– Это можно расценить как угрозу.

– Ты же знаешь, что я не представляю угрозы ни для Хоруса, ни для его Империума. Я делал и делаю для него всё, что необходимо. Я не угрожаю, Малогарст, я предостерегаю. Не позволяй давинитской отраве распространиться. Не используй их сверх необходимости. Не слушай их обещаний и не принимай их даров. Устрани их.

Малогарст выдерживает взгляд Повелителя Смерти, пока еще один вздох клокочет в дыхательном аппарате. То, что сказано, не предназначается Хорусу, и Малогарст это знает. Послание предназначается самому Малогарсту: Повелитель Смерти видит, что вокруг тени магистра войны клубятся другие тени.

– А если я этого не сделаю? – спрашивает Малогарст.

Хриплый вздох, блеск в лихорадочно-ярких глазах.

– Ради моих убеждений я бросил вызов Императору, дважды поднимал восстание и послал на смерть недостойных сынов. Что может меня остановить, Кривой?

Мортарион отворачивается и исчезает в траншее.

Малогарст на мгновение обмякает, всем весом навалившись на посох.

«Всё трещит по швам».

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал».

«Мы слишком напряжены, нервы натянуты до предела, и с каждой секундой пружина закручивается всё сильнее». – Он смотрит на звёзды.

– Поторопись, Феррус. Мы больше не можем ждать.

 

===ГЛАВА ДЕСЯТАЯ===
Феррус Манус входит в погрузочные пещеры «Феррума». Свет сварочных горелок отражается в черной, словно отлитой из чугуна броне. Его серебристые глаза похожи на звезды. Кастрмен Орт поднимает глаза от своих боевых машин и глядит на приближающегося примарха. Все легионеры, техножрецы и сервы в пещере на мгновение замирают. По приказу Орта приготовления не должны прерываться, что бы не случилось, поэтому они подавляют инстинктивное желание отдать честь, поклониться или пасть ниц на палубу.

– Орт, – произносит примарх. Это и приветствие, и приказ. За ним идут другие. Вот Эразм Рууман и Верман Киб, аугметические протезы которого жужжат при каждом движении. На шаг позади – Кадм Белог, его позвоночник и шлем утыканы кибертургическими трансмиттерами. Парящие сервоустройства создают над всеми ними купол силового поля.

Орт присоединяется к группе, когда примарх проходит мимо. Он слышит потрескивание, когда силовое поле отделяет его от вокс-сети и обмена информацией. Теперь он изолирован от потока сигналов и данных, которые обычно проносятся у него перед глазами. Ни один внешний фактор или система не вмешаются в их разговор.

– Доложить обстановку, – говорит Феррус Манус.

– Разведка Девятнадцатого легиона подтверждает присутствие первого предателя, а также Третьего, Двенадцатого, Четырнадцатого и Шестнадцатого легионов на укрепленных позициях на поверхности Исствана V. Численность войск неизвестна и приблизительна, – отвечает Кадм Белог.

«Первый предатель. Новый эвфемизм, чтобы не упоминать имя Хоруса. – думает Орт. Он вздрагивает от не до конца пережитого потрясения. – Хорус предал Императора и Империум… невозможно».

Он берёт себя в руки.

Белог продолжает:

– Разведданные подтверждают, что часть каждого легиона предателей была уничтожена на Исстване III.

Перед ними открываются железные двери стратегиума «Феррума». Терминаторы и автоматоны с эмблемами легиона наблюдают за тем, как они проходят внутрь. Тут же активируются голопроекторы, встроенные в пол и потолок.

– Вывод: численность главных сил всех четырех легионов ниже оптимального уровня. Боевые корабли легионов-предателей на орбите Исствана V отсутствуют, в непосредственной близости от системы также не обнаружены.

В воздухе перед ними возникает сферическое изображение Исствана V.

– Помимо сил Механикума и Имперской армии, на призыв лорда Дорна откликнулись еще шесть легионов. Структура командования кампанией и командующий операцией пока не определены.

– Я беру командование на себя, – говорит Феррус. – Я сообщил об этом на Терру. Дорн от имени Императора утвердил мои полномочия. Никто их не оспаривал и не заявлял о своих правах. Я разберусь с этим делом.

Орт размышляет над словами своего примарха. Указания Терры ясны – использовать все силы и средства для того, чтобы подавить восстание Хоруса и привлечь его к ответственности. Главенство над этой операцией означает и главенство над всеми ресурсами. Феррус Манус теперь де-факто командует всеми вооруженными силами Империума. Все Железные Руки приходят к этому выводу практически одновременно, с точностью до наносекунды. Все молчат, и их молчание говорит само за себя. Они сейчас не на обычном сборе легионного командования. Им предстоит определить, как именно будет вестись война против бывшего магистра войны.

Феррус Манус не останавливается. Он обходит проекцию Исствана V, протягивает руку и вызывает из небытия вторичные изображения: планетную систему, ее местонахождение в Галактике, расположение сил легиона на звёздном диске. Вокруг изображений вращаются ореолы неполных данных.

«Столько неопределённости, – думает Орт. – Столько неясного».

– Есть один фактор, который необходимо учитывать прежде всего, – говорит Феррус, не переставая расхаживать по комнате. – Хорус, – роняет он, и в том, как примарх произносит имя брата, слышится удар молота.

Ум Орта цепенеет. Мысли его уносятся в пустоту, ранее подавленный шок внезапно берёт верх над расчётом и здравым смыслом.

«Магистр войны, самый блестящий из сынов, Луперкаль… Предатель, отступник, нарушитель клятв… Как это возможно? Как такое могло случиться?»

Он отгоняет эти мысли и возвращается в настоящее.

– Почему Хорус занял именно эту позицию? – спрашивает Феррус Манус.

Примарх продолжает расхаживать; его шаги словно подчеркивают каждую фразу, пока воины обдумывают заданный им вопрос.

Орт производит мысленный анализ. «Позиция следующая: противник окопался, выстроил укрепления, но не замаскировал их; основные силы сконцентрированы в одном месте, пустотные корабли отсутствуют».

– Хорус ничего не делает просто так, – говорит Феррус Манус. – Он не полагается на удачу, не ошибается. Он занял эту позицию намеренно.

– Он хочет закрепиться, – высказывается Рууман. – Чтобы их корабли могли быстро наносить удары по другим мирам, собирать припасы, создавать форпосты.

– Я так не думаю, и ты тоже, – бросает примарх. – Не трать наше время на бессмысленные предположения.

– Он подготовился к нападению, – говорит Орт.

Все смотрят на него. Орт нажимает на кнопку на наруче, и его перчатки превращаются в тактильные элементы управления голопроекцией. Он вращает основное изображение, как будто это плавающий на воде стеклянный шар. В фокус попадает Ургалльская низина. В голубом свете вырисовываются очертания макроукреплений; значки идентифицированных подразделений накладываются друг на друга. Индикаторы теплового и энергетического излучения парят над ними, словно застывшие на лету птицы.

– Он ждёт нас, – произносит Орт и делает жест, от которого Исстван V превращается в небольшой шарик. – Он хочет, чтобы мы пришли.

Феррус Манус кивает. Он все еще вышагивает по комнате, и в свете Исствана металл его глаз отливает призрачным серебром.

– Он считает, что может победить, – говорит примарх. – Он думает, что мы придем с гневом и отмщением, и он прав. Но Хорус знает, что даже гнев не делает нас глупцами. Сила, которой обладает Империум, способна сокрушить его многократно. Ни одна крепость не сможет ей противостоять. И всё же он хочет этого. Он хочет, чтобы мы пришли. Он рассчитывает не просто выжить, но победить. – Примарх делает паузу. – Почему?

– Он планирует перебросить силы для контратаки, как только мы окажемся на поверхности, – объясняет Орт. – Цель не в том, чтобы сдержать нас, а в том, чтобы уничтожить.

Феррус Манус снова кивает.

– Хорус всегда атакует. Даже когда кажется, что он обороняется.

– Вот почему нет кораблей, – вставляет Рууман. – Они где-то собираются, чтобы нас окружить.

– Но откуда взялись эти силы? – спрашивает Кадм Белог. – У нас нет информации о других мирах, присоединившихся к Хорусу.

– У него было время, – говорит примарх. Он просматривает изображения, разглядывает звёзды, из которых состоит диск галактики. – У него была вся власть магистра войны, довольно, чтобы заключать союзы и готовиться к предательству. Когда мы атакуем, появится его флот, и наши корабли и воины окажутся в ловушке между пустотными и наземными силами.

Орт переваривает новую информацию.

– Не зная численности контратакующих сил, мы не можем детально спланировать свои действия, – размышляет Кадм Белог. – Но если кораблей нет в системе, значит, они ждут где-то за пределами системы. Возможно, в режиме сниженной мощности.

– Или они уходили из системы и теперь возвращаются с приумноженными силами, – добавляет Рууман.

– Оба варианта возможны, и ни один не имеет значения, – говорит Феррус Манус. – Важно только решение.

– Массированные орбитальные бомбардировки, вплоть до применения оружия массового уничтожения, – предлагает Рууман.

– Не согласен, – возражает Кадм Белог. – Планета и без того практически мертва, к тому же они окопались и подготовились. Смертных мы, возможно, истребим, но легионеры выживут. Нам придётся потратить уйму времени на то, чтобы сравнять крепость с землей, а потом ещё нужно будет зайти внутрь и зачистить остатки. Кроме того, наш приказ – подавить восстание и доставить первого предателя на суд.

– Нужно атаковать, – говорит Орт. – Атаковать максимальными силами и как можно быстрее. Покончить с предателями на поверхности до того, как прибудут контратакующие войска. Потом развернуться и заняться ими.

Феррус Манус останавливается. Смотрит сквозь гололитические дисплеи на Орта. Серебристые глаза неподвижны, лицо невозмутимо. Орт чувствует, как давит на него взгляд примарха.

– Да, – подтверждает Феррус Манус.

– Для такой операции потребуется несколько легионов с приданными им основными силами Имперской армии и Механикума, – говорит Кадм Белог. – Действовать нужно будет согласованно, следуя единому плану боевых действий, который начнём выполнять в момент перехода в систему. Нам нужно знать расположение и состав имеющихся сил. Потребуется постоянная астропатическая координация.

Феррус Манус поднимает обнажённую металлическую руку, окунает её в гололитический свет. Пальцы касаются звёзд. Он сжимает руку в кулак, и изображения исчезают.

– Выполняйте, – произносит он.

Команда Ферруса Мануса расходится кругом, как волны по воде от брошенного камня. Она становится повелением, запечатленным в бинарном коде. Хоры астропатов «Феррума» получают приказ через свои устройства мыслеуправления. Большинство сейчас без сознания, отдыхают в наркотической коме, пока в их вены течет по трубкам питательная сыворотка. Приказ возвращает их в сознание раньше времени. Они начинают петь. Песнь их умов – как птичья перекличка в огромном лесу: они называют себя и ждут ответа. Астропаты, услышавшие зов, отвечают тем же. Хор Ферруса Мануса получает отклики и вводит информацию в инфопоток. Когитаторы и когнитивные кластеры вычислительного ядра «Феррума» обрабатывают эти данные и выводят их на астрокартографические модели. Это занимает несколько часов и отнимает жизни нескольких астропатов, однако в конце концов сеть запросов и ответов превращается в карту.

Карта заполняет стратегиум «Феррума» гололитическим светом. Вращающийся диск галактики усеян значками кораблей и флотов. Вот основные силы Железных Воинов, вот разрозненные флоты Гвардии Ворона, здесь – искорки обособленных от легионов экспедиционных флотов, а тьма над плоскостью галактики словно припорошена звёздной пылью – это одинокие корабли вольных торговцев. Всё изображение мерцает неопределенностью. Значки постоянно мигают, перемещаются, исчезают.

Феррус Манус смотрит, как формируется и меняется карта. Это чудо астропатического искусства и логики, слияние эфемерного и механического. Только он мог воплотить его в реальность, изготовить каждую шестеренку его механизма и собрать их воедино. Орт наблюдает вместе с ним.

Нет данных ни о главных силах Ультрамаринов, ни об основных соединениях Кровавых Ангелов. Флоты Белых Шрамов – лишь неясные призраки, разбросанные на огромных расстояниях. Но другие видны отчетливо: крупные формирования Железных Рук, Несущих Слово и разрозненные осколки Гвардии Ворона. Есть и неожиданности: твёрдые подтверждения местоположения и боеготовности от флотов Повелителей Ночи. И от Альфа-легиона тоже.

Феррус Манус не просто наблюдает, он отдает приказы тем, кого видит. Теперь от Горгона к его братьям и обратно поступают более подробные сообщения. Закодированные голоса примархов летят от звезды к звезде, и варп охвачен пламенем астропатических снов.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVII (Лоргар) – X (Феррус Манус): Я отдаю моих сынов в твоё распоряжение, брат мой – кроме тех, кто отправился на Калт к Жиллиману. Сообщение с ними затруднено из-за эфирных штормов. Несмотря на это, я твёрдо верю, что мы хорошо послужим гневу Императора. Предательство не должно остаться неотмщённым. Верность Императору!''

''X – XVII: Лоргар, дай перечень всех имеющихся в наличии войск под твоим командованием.''

''X – XX (Альфарий): Сообщить о наличии/доступности элементов под прикрытием в Третьем, Двенадцатом, Четырнадцатом, Шестнадцатом легионах, подтвердить и активировать их.''

''XX – X: У нас нет агентов в их структурах. Все источники, вероятно, были ликвидированы до текущих событий. Некоторые агенты могут быть активны в окрестностях Исствана, но их перемещение и проникновение в установленных тобой временных рамках невозможно.''

''XVII – X: В моём первом сообщении содержится полный список всех доступных сил.''

''XIX (Корвус Коракс) – X: Феррус, нам нужно кое-что обсудить. Я не оспариваю твоих приказов; и я, и мой легион приложим все усилия, чтобы выполнить их до мелочей. Я с тобой, брат мой. Но есть вопросы, которые мы должны себе задать.''

''IV (Пертурабо) – X: Подтверждаю стратегический анализ. Мы выполним все приказы и боевые задачи. Железо к железу.''

''XVII – XIX: Об умеренности не может быть и речи. Причина не имеет значения. Есть только возмездие. Ибо те, кто поставил себя превыше света истины, навеки воссядут во тьме. Им уготована тропа пепла. Им уготован трон лжи. Не испить им ничего, кроме горечи, покуда не придет палач, дабы отнять у них чашу жизни. Се есть истина, и на словах передаю её вам. Верность Императору!''

''X – XX: Подтвердить и передать все данные, касающиеся любой активности кораблей в системах, расположенных вблизи Исствана.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – XIX: Судя по тому, как Хорус распределил свои силы, он хочет спровоцировать нас на атаку. Несомненно, он намерен нанести удар в тыл атакующих сил с помощью якобы отсутствующих военных кораблей. Бросаться прямо в подготовленную засаду – это безумие. Феррус должен это понять. Единственная стратегия, которая приведет нас к чему-то, кроме гигантских потерь – стратегия изоляции, блокады, ослабления и длительной осады. Я не настолько близок к Феррусу, чтобы заставить его отклониться от намеченного курса. Мы с тобой расходимся по многим вопросам, но я верю, что в этом ты со мной согласишься. Он тебя послушает – тебя или вас с Вулканом. Мы должны его остановить.''

''XIX – XX: Феррус осознает ситуацию, поверь мне. Мы не можем позволить событиям развиваться медленнее, единственный способ подавить восстание – покончить с ним прямо сейчас. И всё же я с тобой согласен, меня тоже тревожит, что он, возможно, не видит происходящее со всей ясностью. Предательство Фулгрима больно его ранило.''

''XX – XIX: Если у нас ещё есть возможность предотвратить это, то только сейчас. Я просто хочу спросить: даже если план Ферруса увенчается полным успехом, то что останется от тех, кто его осуществил? Что останется от нас?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – X: Я считаю план прямого нападения опасным по нескольким причинам. Стратегия сдерживания и блокады была бы более эффективной. Заставь Хоруса сдаться и приведи его и других к Трону в цепях. Тогда не останется никаких сомнений в том, что их убеждения ошибочны, а сила ничтожна. Казнь может обернуться как поражением, так и победой. Что, если Хорус падёт и в смерти своей превратится в идею, которая никогда не умрет? Сломай меч, и он разлетится на множество острых осколков.''

''X – XX: Нет. Мы будем действовать. Сейчас. Мы сожжем предателей дотла, а потом перероем пепел в поисках тех, кто мог бы последовать за ними. Без пощады, без колебаний, без передышки.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XVIII (Вулкан): Вулкан, брат мой, ты нам нужен. Нам нужна твоя мудрость. Я боюсь пыла Ферруса. Ты всегда умерял его железную душу, а теперь эта душа властвует не только над ним самим, но и над всеми нами, над всеми легионами. Эта кампания против Хоруса будет не просто наказанием, как раньше. Это будет резня, массовое убийство. Из тех, кто откликнулся на призыв, лишь немногие это понимают. Им не хватает сдержанности или дальновидности, чтобы понять, что способ, каким мы убиваем наших врагов, так же важен, как и сама причина. У меня нет ответов, и тени сомнений не покидают меня. Я вижу сны, каких не видел уже много лет, и в моих снах – только бездна ночи. Вулкан, если ты слышишь, ответь.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XX: Я не получил ответа от Вулкана. Меня это тревожит, брат. Я провожу в жизнь приказы Ферруса, но опасаюсь того же, чего и ты. Мы движемся вперед, но с неохотой. Да и как может быть иначе в такие времена? У тебя есть догадки, почему Вулкан не отвечает? Что-то в тенях моих мыслей подсказывает мне, что с ним случилось несчастье.''

''XX – XIX: Подозревать злонамеренность и злосчастье – всё, что мы сейчас можем. Для таких страхов всегда есть почва. Могу только сказать, что у меня пока нет информации о том, что с Вулканом или его легионом случилась беда.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – X: Где Вулкан и Восемнадцатый легион? Знает ли он, что случилось? Почему ни от него, ни от сынов огня ничего не слышно?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция запоздавшего астропатического сообщения.''

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы. Мы должны собрать свои войска, объединить проницательность и мощь. Бета Гармон расположена так, что большая часть войск сможет до неё добраться и пополнить запасы при необходимости.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''X – XVIII: Всё уже решено, Вулкан. Время против нас. Наши собственные братья против нас. Раздумья нас ослабляют. Как и долгие совещания. Мы не можем и не будем ждать. Нам нужны твои воины и оружие, а не слова.''

''XVIII – X: Ты считаешь меня слабым, брат? Меня, который стоял рядом с тобой в горниле войны и бил по её наковальне раз за разом? Меня, который и сейчас призывает своих сынов на войну за правое дело? Не только ты один был предан. Предали и меня, и весь наш род, и всё человечество. Не думай, что только ты один достоин испытывать гнев или решать, как вершить правосудие. Ты командуешь. Я с этим не спорю и не буду спорить. Возможно, только ты способен справиться с этой задачей. Но я не буду следовать за тобой в послушном молчании. Хорус, Фулгрим, Мортарион – все они наши братья, и я этого не забуду. Я не забуду того, какими мы должны быть. И они тоже. И не пытайся заставить меня молчать. Не думай, что я уклонюсь от своего долга. Я не сделаю ни того, ни другого. Мы поговорим ещё раз, перед началом.''

''X – XVIII: Твои мудрость и сила превыше всяких сомнений. Я рад, что ты на моей стороне.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVIII – XIX: Твои слова предостережения пришли слишком поздно, чтобы что-то изменить, но, признаюсь, они не дают мне покоя. Я смотрю в пламя будущего и думаю: разумно ли колебаться, или мне просто не хочется признавать, что обстоятельства таковы, каковы они есть? Феррус сделал то, что мало кто из нас смог бы – молот обрушится на Хоруса и остальных, прежде чем они смогут превратить свое восстание в настоящую войну. Это закончится. Кровью и огнем, но это закончится. Чем больше я об этом думаю, тем больше задаюсь вопросом: не лучше ли для этого подходит натура Ферруса, чем наша? Ярость, чистая ярость – из-за смерти стольких людей и нарушенных клятв. Я тоже чувствую эту ярость. И мне хочется раздуть адское пламя. И, возможно, именно к этому голосу, к этому зову мне и следует прислушаться. Я хочу, чтобы они сгорели, Коракс. За то, что они сделали, и за то, что они заставили сделать нас. Я хочу, чтобы они сгорели. И я увижу, как они сгорят.''

''XIX – XVIII: Мы приняли решение, и я встану рядом с тобой на погребальном костре. Хотелось бы мне, чтобы всё было по-другому. Я никогда не смогу думать об этом иначе как о трагедии. Мы должны высказать свои сомнения в последний раз перед тем, как опустится карающий меч.''

''Конец цепочки сообщений.''

 

===ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ===
– Так значит, командование берёт на себя владыка Десятого…

Маршал когорты Астрея – Солнечная ауксилия, Сатурнийские Овны, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар» – бросает взгляд на адмирала Клэйва.

– И что вы об этом думаете? – спрашивает она, не сбавляя хода. Они направляются с мостика «Катуры» к командному пункту наземных боевых действий. Дистанции в восемь километров было бы вполне достаточно, чтобы оправдать использование одного из корабельных сервотранспортеров. Астрея шагает быстро, шлем под мышкой, оружие в кобуре, полевая броня подогнана и проверена. Адмирал Клэйв не отстаёт, его экзоскелет поскрипывает, подстраиваясь под её темп. За ними пыхтящим вымпелом тянется свита из палубных офицеров.

– Я думаю, – отвечает Клэйв, – что, как и на войне, действия важнее формальностей. Горгон вступил в бой и подавил все иные мнения о том, как должны развиваться события. Кто мог бы противостоять такому напору… аргументов?

Астрея оглядывается на стопку инфопланшетов в руках адмиральского вексиллы. Все экраны включены. На них прокручиваются данные, приказы и боевые протоколы.

– Вы что, потешаетесь над ситуацией, адмирал?

Клэйв приподнимает бровь. Его мясистое лицо выражает полнейшую невинность.

– Я ни над чем не способен потешаться, а особенно – над текущими обстоятельствами. – Он говорит серьёзным тоном, но в глазах его мелькают озорные искорки. Астрея не отвечает улыбкой.

Клэйв – ветеран крестового похода, сын Солнечной, доказавший свою полезность и исполнительность во многих Согласиях. Он входит в элиту юпитерианского флота, и это могло бы помешать их дружбе, но все разногласия давно развеялись в битвах благодаря победам и общим потерям. Он – единственный человек в боевой группе, над которым Астрея не имеет командования, и один из немногих ее настоящих друзей. Конечно, в этом есть риск: привязанность делает тебя уязвимым.

Она чувствует, как рука тянется к висящему у пояса металлическому цилиндру для посланий, и останавливает себя.

Позже. Потом у неё будет время развернуть пергамент с первым личным посланием, которое она получила за много лет. Она успела прочитать только начало. И даже это сейчас кажется роскошью. Нет времени, и столько всего нужно сделать.

Хорус Луперкаль – бунтарь и предатель…

Все они спешат действовать, не успев осознать, что произошло, все – люди, Астартес, даже примархи. В тоне сообщений и приказов слышится паника. Астрея чувствует, как паника зудит в мышцах. Всё летит в бездну неизвестности, где слишком много вопросов, слишком много вероятностей, о которых нужно поразмыслить, и слишком мало времени для поиска ответов. Так много дел и так мало времени, и минуты утекают, а будущее мчится им навстречу.

Каким будет это будущее? Как то, что сейчас происходит, повлияет на него?

– Новые приказы, командир, – говорит помощник, подстраиваясь под её шаг, чтобы передать еще один планшет с данными. Астрея видит на экране код приоритета: амарантовый уровень, предназначенный только для высшего командования крестового похода и линейного флота. Приказ зашифрован личной печатью примарха Ферруса.

Она вдруг понимает, что Клэйв замолчал. Адмирал хмурится, склонив голову набок. Видимо, прислушивается к вокс-сообщению, переданному через черепной имплант. Он мигает, кивает, потом делает неуклюжее глотательное движение – даёт субвокальный ответ.

– Что? – спрашивает Астрея, когда он оборачивается. Адмирал медленно втягивает воздух и выдыхает. Он ускоряет шаги, поршни экзоскелета щёлкают быстрее.

– Навигация показала, что при текущем состоянии варпа наша группа – одна из ближайших к системе Исствана. – Он на мгновение замолкает. – Нам приказано немедленно сделать переход и на максимальной скорости проследовать к сфере боевых действий. Мы будем в первой волне атакующих.

Астрея чувствует, как по коже пробегают мурашки. Клэйв уже отдаёт приказы по воксу, в его голосе нет и тени легкомысленности.

– Срочный приказ флоту: готовность к приоритетному варп-перемещению. Установить обратный отсчёт на три часа. По воле Императора.

«Слишком мало времени, а будущее уже мчится навстречу…»

Цилиндр с посланием звякает о доспехи, когда она ускоряет шаг. Позже. Сейчас нет времени.

<Проснись…>

''Кассиан идёт сквозь огонь. Он идёт… уже очень давно. Ноги его ступают по языку пламени. На горизонте – горы пепла. Тучи красны, как угли. Его обступает тепло, в воздухе запах дыма. Он не горит, хотя земля пылает.''

''Как долго он здесь? Как долго он бредёт один?''

''– Неужели мы состаримся на этой войне? – спрашивает Ульшвар. Доспехи его покрыты копотью и кровью. Разве он был тут? Он шёл рядом с Кассианом с тех пор, как… как… – Знаешь, а может, и состаримся!''

''– Ведь ты… – Кассиану трудно выговаривать слова, да еще и огненные стены с обеих сторон превратили дорогу в каньон. – Фаговый луч на Галиспе. Тебя… За несколько месяцев до… Но ведь ты…''

''– Похоже, смертельная рана оказалась не так уж страшна.''

''– И теперь ты здесь? – спрашивает Кассиан. – Я ошибся, ты не мёртв? Ты вернулся?''

''Ульшвар пожимает плечами и улыбается – точно так же, как перед их первой высадкой, перед тем, как впервые войти в огонь…''

<Проснись.>

''Кассиан смеётся от облегчения.''

''– Так что, ты думаешь, мы состаримся на этой войне? – повторяет Ульшвар. Наверно, он отстал от Кассиана – всего на шаг. Огненный каньон такой узкий. А разве раньше он был шире? Теперь Кассиан чувствует жар – такой, что может проесть кожу, расплавить плоть, обуглить кости.''

<Проснись. Мы призываем тебя проснуться.>

''Ему не хочется идти дальше. Пламя превратилось в туннель, языки огня лижут его. Он горит. Ему хочется обернуться и посмотреть на Ульшвара.''

''– Знаешь, может, мы и состаримся, – говорит Ульшвар. Кассиан слышит его, но не видит… не видит своего брата по легиону, не видит его за бронестеклом в медицинской колыбели, утыканного трубками, с качающими кровь насосами, с блестяще-чёрной некротизированной плотью, не слышит свиста и хрипа в его голосе, когда его брат и друг пытается что-то сказать в последний раз. – Почему бы и нет?''

<Кассиан Дракос, мы призываем тебя.>

''Огонь поглотил его. Он горит. Кости, кожа, кровь объяты пламенем. Его захлёстывает ослепительная боль, алая агония.''

<Проснись.>

Кассиан Дракос просыпается.

То, что осталось от мускулов, судорожно дергается в темноте саркофага. Он чувствует, что огонь никуда не делся, жжёт истерзанные останки. Его тело заключено в металл и оплетено кабелями, он слеп и глух, он тонет, и всё, что может – тянуться фантомными руками к несуществующей поверхности.

<Ты проснулся,> произносит в голове холодный, резкий голос. <Начинаю сенсорную интеграцию.>

Сначала ему даруют зрение: панорамный вид на зал, полный механизмов и закутанных в рясы техножрецов. Рядом с ним стоят воины в зелёных доспехах, их лица скрыты завесами из бронзовых цепей. Он смотрит вниз с высоты. На краю зала, подобно колоннам, льются струи расплавленного металла.

<В процессе…>

Его зрение двоится, умножается, превращается в калейдоскоп образов: череп ящера на стене, орудийные конечности в ложементах, цепи, удерживающие его саркофаг в воздухе. Он чувствует, как разум бунтует, пытаясь совместить все эти образы. Затем они сливаются воедино. Теперь он видит не только то, что находится перед ним, но и все вокруг.

<В процессе…>

Цепи опускают его саркофаг на шасси дредноута. Фиксируются крепления. Сервиторы подносят орудийные конечности. Вжикают болтовёрты. Техножрецы бормочут кодовые литании. Затем подключаются нейросоединения. Он разводит руки. Тупые, плоские пальцы расходятся в стороны. Он сжимает их в кулак. По залу разносится лязг. Теперь его наделят речью. Это всегда делается в последнюю очередь. Скорее всего, потому что никому не хочется слушать его крики, когда он просыпается.

Техножрецы преклоняют колени и прижимаются лбами к палубе.

– Зачем меня пробудили? – спрашивает он.

– С возвращением из пламени, – говорит один из воинов в зелёном. Он без шлема, в плаще и облачён в подобающее высокому званию и должности одеяние. – Лорд Дракос, я – Нумеон, советник Вулкана. Примарх призывает вас, повелитель.

''– Я хотел бы знать твоё мнение, Кассиан, – говорит Хорус.''

''– Моё мнение, что вы мне льстите, повелитель, – отвечает он.''

''Примарх разражается громовым смехом.''

''– Чуть-чуть, но в главном я честен. Окажешь мне такую любезность? Расскажи, что ты думаешь.''

''– Ваше пожелание для меня – фактически приказ…''

''– Да перестань! Как командующий Шестнадцатого легиона может приказывать командующему Восемнадцатого?''

''– По той простой причине, что командующий Шестнадцатого – сын Императора.''

''– Это правда, – признаёт Хорус. – Но ты не сможешь отделаться от меня с помощью подначек и уловок. Выкладывай своё мнение о плане сражения, как воин и как друг.''

''Секунда тишины.''

''– Не делайте этого.''

''– Почему? Что не так с планом?''

''– С ним всё в порядке. Он сработает. Просто мне кажется, что именно'' вам ''не нужно в нём участвовать. Он обойдется слишком дорого – в крови и в жизнях, их и наших.''

''– Вот как? Думаешь, я уязвим?''

''– Думаю, это вас недостойно. Думаю, единственный сын Императора должен показать нам, какой должна быть война, а не какова она есть. – Он делает паузу. – Думаю, вы и так это знаете.''

''Хорус кивает и легонько хлопает Кассиана по плечу.''

''– Спасибо, старый друг.''

– Кассиан? – окликает его Вулкан.

– Мой господин, – отзывается Кассиан. Неизвестно, сколько времени он провёл, погрузившись в воспоминания. Он снова осматривает комнату: в нишах гранитных стен теплится огонь горнов, рядом с примархом стоит Нумеон. Он жадно вбирает в себя впечатления… И всё же образ Хоруса мерцает рядом, словно прошлое существовало всего мгновение назад.

Неужели это происходит на самом деле? Вот бы всё оказалось сном, что приснился ему в полужизни… Ему так хочется в это поверить. Лучше так, чем…

Он замечает, как Нумеон бросает взгляд на Вулкана. Примарх не отвечает. Он невозмутимо смотрит на Кассиана.

– Ты знал Хоруса задолго до того, как я с ним познакомился, – говорит Вулкан. – Я приказал разбудить тебя, чтобы рассказать обо всём. Ты имеешь право знать.

Кассиан слышит, как воздух шипит в поршнях кулаков. Он еще спит? Может быть, лихорадка проникла в его забытьё и заставила переживать всё это?

– Я проснулся, чтобы служить легиону. Вот в чём моё предназначение. Что я могу сделать?

Вулкан грустно улыбается.

– Ты служишь этому легиону дольше меня, старый друг.

«Старый друг…»

«Ты думаешь, мы состаримся на этой войне?»

– Как ты хочешь послужить?

Он чувствует, как дергаются фантомные руки, слышит, как щёлкают поршни, что сжимают пальцы его кулаков.

– На поле битвы.

Вулкан кивает.

– Да будет так.

Кассиан Дракос не двигается с места. Всё замирает, как живая картина. Он до сих пор не уверен, что находится в реальности. Не то чтобы ему этого хотелось. Он надеется, что ещё спит, а когда проснётся, реальность будет совсем другой. Или что совсем не проснётся. Сейчас нужно что-то сказать. Он помнит, как был командующим легиона, Повелителем Восемнадцатого – давно, еще до того, как вернулся примарх. Вёл в бой воинов, сиживал за одним столом с властителями и с самим Императором.

– Нам должно отправиться к наковальне скорби, – говорит наконец Кассиан, – и в пламя войны.

 

===ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ===

На огромном корабле «Тень Императора» Альварекс Маун ожидает в сумрачных покоях примарха. От пола до сводчатого потолка поднимаются колонны. Над дверями расправляют каменные перья резные вороны. Пахнет каменной пылью и холодом. Слабый свет исходит только от люмен-полос, вмонтированных в стыки стен. Тишина заполняет комнаты от края до края. Обычно Маун ценит одиночество и тишину, как и все его сородичи. Но сейчас он предпочёл бы находиться среди палубной команды, или проверять системы перед запуском, или делать что угодно, лишь бы мысли были заняты. Лишь бы не стоять без дела.

Он заставляет себя сосредоточиться на хронометре в центре комнаты. Это доимперский хронометр высотой в два метра. Его кованый железный корпус украшен рельефными изображениями песочных часов, кос и черепов. Хрустальные панели позволяют рассмотреть его внутреннее устройство. Циферблат окружают два рельефных скелета: зубы оскалены в широких улыбках, в костлявых пальцах зажаты утекающие минуты и секунды.

– Альварекс.

Его имя слышится из тьмы за одной из колонн. Когда Коракс выступает оттуда, Маун чувствует, как по коже бегут мурашки. «Как долго он там стоял?» – думает Маун. Примарх смотрит на хронометр.

– Прошлое вещает нам о бренности настоящего, – говорит Коракс. Плечи его покрывает плащ из серых и чёрных перьев.

– О неизбежности смерти, – добавляет Маун. – О манящем зове могилы. «Каков ты сейчас, такими были и мы. Каковы мы сейчас, таким будешь и ты».

– Именно так, – подтверждает Коракс.

– Как будто нам нужно напоминание.

Коракс не продолжает разговор.

Маун ждёт. Он понимает, что примарх неспокоен. Маун вот уже шесть лет служит магистром десанта, он принимал участие в одиннадцати Согласиях. Из-за свой должности он так долго находился рядом с примархом, что научился распознавать оттенки его молчания.

– Мне придётся потребовать от тебя выполнения ещё одной задачи, Альварекс.

– Я слушаю, повелитель.

– Нужно будет десантировать весь легион с орбиты на поверхность, как только мы окажемся в сфере Исствана V.

– Весь легион?

Коракс кивает.

– В течение ста минут с момента прибытия на орбиту.

Маун медленно выдыхает и приглаживает рукой короткий хохолок волос. Потом качает головой. Это просто нелепо. Он уж думал, что вся дурость во вселенной иссякла, но, видно, где-то забил новый родник. Он откидывает голову назад и вполголоса высказывает парочку сокровенных мыслей на жаргоне бродячих лагерей Ионуса, где родился. Коракс ждёт, наблюдая за ним спокойными темными глазами.

– Это… Повелитель, это невозможно.

– И всё-таки ты уже начал обдумывать, как это сделать.

Маун снова качает головой. Другие примархи, да что там, большинство из них не потерпели бы от одного из своих командиров такого ответа на приказ. Многие примархи вообще не подпустили бы его к командованию. Но многие – не Ворон, и Маун знает, что Коракс не хочет подрезать ему крылья. Свободным в мыслях, быстрым в действиях, не обращающим внимания на риск, звание или условности – вот каким Маун был пилотом, и таким он остаётся сейчас.

– Да, – говорит Маун. – Это можно сделать. – Он не сообщает, как именно, не предупреждает о риске, связанном с высадкой более чем шестидесяти тысяч легионеров во враждебную зону в течение нескольких минут одновременно с двумя другими легионами. Пусть смертные страшатся риска, Астартес его приветствуют. – Такие приказы пришли от Десятого?

Коракс склоняет голову.

– Мы должны завершить эту операцию быстро. Каждая секунда на счету.

Помолчав, Маун спрашивает:

– Повелитель, вас что-то тревожит?

– Как же не тревожиться в такие времена? Как не ужасаться? Конечно, я встревожен.

– Нет, я имел в виду – у вас есть сомнения в том, что мы планируем сделать и как?

Коракс молча смотрит на хронометр, на ухмылки кривляющихся скелетов.

Его беспокоит что-то неуловимое, думает Маун, такое ощущение, когда кто-то будто бы дунет холодом в шею за секунду до того, как незамеченная ракета оторвёт тебе крыло. Такое не выскажешь. Не позволишь ему выползти наружу, чтобы сеять страх. Но и забыть об этом нельзя.

– У нас нет выбора, Альварекс, – говорит наконец Коракс. – Мы должны вступить в войну. Сейчас, как есть. Выбора нет.

– Я начну планировать высадку, – говорит Маун.

Коракс слегка склоняет голову.

– Благодарю тебя, сын мой.

Примерно километром ниже покоев Коракса Каэдес Некс скользит в темноте. Он – и охотник, и добыча. Это одна из тренировочных палуб. Лабиринт из коридоров, люков, дверей и ловушек. На полу валяются пустые гильзы и обломки боевых сервиторов, на стенах следы от пуль. Никто не расчищает и не ремонтирует эти помещения, мусор и разрушения от предыдущих учений скапливаются здесь, как падаль в гнезде хищной птицы. Другие Гвардейцы Ворона тоже здесь бывают, но для Некса это дом, а они – всего лишь гости. В коридорах он один. Все остальные его генетические сородичи готовятся к грядущим убийствам, строя планы, заряжая оружие, проверяя снаряжение. Некс же готовится единственно верным способом: он убивает.

По тренировочной палубе рыщет неизвестное количество боевых сервиторов в агрессивном режиме. Некс специально активировал у них только ингибиторы эмоций, оставив когнитивные способности в неприкосновенности. Это сервиторы высшего класса, ткани мозга и скорость обработки информации у них на высочайшем человеческом уровне. С самыми медлительными он уже разделался. Теперь оставшиеся охотятся на него. Они коварны, смертоносны и хитры, но прежде всего – терпеливы.

Но Некс тоже умеет выжидать.

Приближаясь к одному из коридоров, он слышит шум. Звук совсем тихий, он едва различим на фоне гула корабельных двигателей. Это аритмичный стук: кто-то осторожно переставляет металлические ноги по запылённому полу. Расстояние – двадцать метров. Некс застывает с пистолетами наготове. Из темноты за дверью снова доносится металлический стук. Потом скрип гидравлических поршней. Некс перемещает вес с одной ноги на другую, намеренно позволяя подошве проскрести по полу.

Стук прекращается.

А потом превращается в ускоряющееся цоканье: цок-цок-цок! Четырнадцать метров, десять, шесть…

Сервитор влетает в дверной проём. Он похож на насекомое, только вместо конечностей у него клинки, а вместо жала – автоматные стволы.

Некс стреляет. Две дульные вспышки разрывают тьму и тишину. Два электро-заряда попадают в цель и заливают коридор стробоскопическим светом. Сервитор бьётся в конвульсиях, руки-клинки и стволы молотят по полу; потом он вздрагивает в последний раз и замирает.

До него снова доносится металлический перестук, который затем затихает. В темноте за дверью есть еще один охотник.

Некс разворачивается в сторону коридора и активирует аварийный выключатель своей брони. Её системы полностью лишаются энергии. Пучки фибромышц остывают. Сервоприводы отключаются. Угольно-чёрный доспех повисает на нём мертвым грузом. Некс замирает, затаив дыхание. Он оттягивает спусковые крючки пистолетов так, чтобы те балансировали в точке удара. Одно крошечное движение, и пистолеты выстрелят. Нужно только, чтобы мишень оказалась под прицелом.

Второй охотник выжидает, оценивает ситуацию. Потом приходит в движение. Некс не носит шлема, но его глаза, чернее чёрного, всё видят даже в этой темноте. Из верхнего люка высовывается конечность-клинок. Охотник собирается двигаться не по полу, а по потолку. Некс не шевелится. Если он двинется, сервитор набросится на него и вполне может его достать, прежде чем легионер успеет выстрелить.

Звяк… Сервитор зацепляется остриём клинка за решётку, прикрывающую потолок коридора. За первой конечностью следует вторая, а затем и всё тело пролезает сквозь люк над дверью. Из торса высовывается изогнутая, как жало насекомого, орудийная установка. Сходятся и расходятся прицельные лучи. Сервитор снова движется вперед, ползёт по потолку. Чёрное отверстие ствола – в двух метрах от Некса. Сканирующий луч пробегает по его броне. Нужно, чтобы сервитор подошёл ближе. Ещё немного…

Другая конечность чуть сдвигается. Луч перескакивает с брони на лицо Некса. Останавливается. Орудийная установка резко поворачивается, один чёрный взгляд встречает другой.

Он стреляет. Из установки сервитора вылетает снаряд, но пуля Некса быстрее. Скрытый в ней электро-заряд перегружает нервную систему киборга. Тот теряет равновесие, и его последний выстрел из-за предсмертных судорог проходит мимо цели. Пока сервитор валится на пол, Некс всаживает ему еще одну пулю в позвоночник. Сервитор падает и замирает. Некс снова запускает системы брони и чувствует, как позвоночник покалывает, когда фибромышцы соединяются с нервами.

Он прислушивается, но слышит только тишину.

Тренировка завершена.

Это хорошая подготовка к охоте на Исстване V. Никто не просил его участвовать в атаке. И никто не попросит. Но никто и не станет ему мешать, как никто не ставит под сомнение его присутствие на «Тени Императора». Он здесь, потому что Коракс хочет, чтобы он был здесь, и этого достаточно. Нет никакого прямого приказа или распоряжения, это всегда было и остаётся фактом, который никто не обсуждает. Так же, как и то, что Коракс хочет, чтобы он участвовал в операции.

Некс уже изучил разведданные с «Ад Темпереста». В основном его интересовали особенности и типы местности и условия окружающей среды – роза ветров, циклы дня и ночи, система траншей и, вероятно, туннелей, построенная врагом. Полигон для резни. Помимо всего этого, он обращал внимание только на цели, которые нужно обнаружить, на потенциальных жертв, которых нужно уничтожить. Он решил, что сосредоточится на высшем командном звене Сынов Хоруса: Хорус Аксиманд, Фальк Кибре, возможно, Малогарст – хотя вряд ли кривой советник окажется на передовой. Он не составляет подробных планов, отчасти потому, что любой план обречен превратиться в весьма приблизительный плод фантазии, а отчасти потому, что это не соответствует его стилю работы.

Он убийца. И был убийцей с тех пор, как себя помнит. Убийство считают преступлением, но оно было и остаётся необходимостью. Чтобы жить, нужно дышать. Чтобы выжить, приходится убивать. Так он и поступает. Дело не в удовольствии, не в гордости и не в гневе. Просто так уж обстоят дела. Люди причиняют тебе вред – ты их убиваешь. Люди причиняют вред другим – ты их убиваешь. Некоторым людям лучше бы не рождаться, и их ты тоже убиваешь. Всё просто. Странно, что кому-то это непонятно. Люди могут не соглашаться с этой истиной, только если они считают жизнь по сути своей священной. Но, очевидно, это не так. Иначе разве жизни растрачивались бы с такой легкостью? В шахтах Киавара жили тысячи людей, и все они были убиты: трудом, пылью, превращавшей их слюну в чёрную пену, ударами надсмотрщиков, голодом. Нет, жизнь не священна. Ты её создаешь и отнимаешь, чтобы защитить себя. Убивая, ты просто сам выбираешь, кому умереть, вместо того чтобы предоставить это случаю. Коракс понимает это, всегда понимал, и вот почему Некс на борту «Тени Императора», и вот почему он знает, что отправится на Исстван V. Он – Кровавая Ворона, Тот, Кто Выбирает Павших; для этого он существует.

Позади он слышит щелчок. Призрачный луч целеуказателя скользит в темноте и касается его щеки чуть ниже левого глаза. Ещё один боевой сервитор свисает с потолка прямо в дверном проёме. Должно быть, он пришёл вместе с киборгом, которого Некс только что убил, синхронизируя свои шаги с шагами товарища так, чтобы казалось, что явился только один. Умно.

Коридор заполняется рёвом выстрелов. Темноту прорезают оранжевые вспышки. Пули попадают в плоть, пробивают кости, взрываются в теле.

Некс машинально перезаряжает пистолеты. С потолка в проходе свисают останки боевого сервитора, конечности-клинки всё еще цепляются за решётку. Из глубоких ран в его торсе капают кровь и масло. Некс проходит мимо. Корабль скоро выйдет из варпа. По каналам связи раздаются приказы о боевой готовности.

Некс готов. Он будет убивать.

«Тень Императора» плывёт сквозь варп. Вслед за ним тянутся сотни кораблей. Это корабли XIX легиона и вспомогательных войск – стая пустотных убийц цвета воронова крыла. Рядом с ними идут корабли XVIII и X легионов, баржи Механикума и линкоры Имперской армии. Все они сходятся в одной точке, их пути сплетаются друг с другом, как нити на веретене. Вместе их удерживают сообщения астропатов и мастерство навигаторов. Собрать такой флот в варпе – это подвиг навигации, который уже обошелся соединенным силам в несколько кораблей и экипажей. Фрегаты остались кружить вслепую, когда их навигаторы погибли от переутомления; крейсеры попали в коварные течения, пытаясь преодолеть штормовые волны, чтобы добраться до своих собратьев. Нет времени на корректировки: когда они совершат переход, их будут отделять друг от друга считанные минуты. Им нужно попасть в одну точку в один и тот же момент времени, или они будут потеряны. Варп-око каждого навигатора смотрит только вперед, выискивая знак, который выведет их на верный путь.

Когда Ургалльская низина оказывается на невидимой стороне Исствана V, «Ад Темпереста» перемещается. Включаются маневровые двигатели. Корпус разворачивается так, что нос корабля оказывается направлен в бездну. Затем реакторы в недрах корабля выходят на полную мощность. В пустоту бьют огненные конусы. Корабль начинает ускоряться. В окулярном куполе «Ад Темпереста» навигатор уже широко раскрыла глаза и смотрит из своего пузыря бронированного стекла. Она видит одновременно и реальность, и варп за ее пределами. Ее губы непрерывно шевелятся, шепча:

– Двенадцать к седьмому из пятого. Десятый дом закрыт. Девять в четвёртом и лазурное дерево…

Она ищет точку на границе между имматериумом и реальностью, где варп-двигатели корабля смогут пробить дыру. Так глубоко внутри системы с её планетами и гравитационными колодцами это опасно. Очень опасно. Корабль может разорвать на части, флот будет потерян, и всё это – в одно мгновение. Даже в самых критических ситуациях большинство кораблей не выходят в варп рядом с планетами. Но именно это собирается сделать «Ад Темпереста».

– Седьмой не закрыт. Слепые к солнцу, и всё же временно девять к девяти…

И это только первое из смертельно опасных действий. Роль «Ад Темпереста» заключается не только в сборе разведданных; он – проводник. Он проникает в системы, собирает данные, а затем создает навигационный маяк для основных сил флота. Он делал это много раз. Но не так глубоко внутри системы.

– Луна – драгоценность в первом, но не в третьем. Поворот на пять с заминкой...

В системе Исствана сейчас почти нет разумных существ. Это помогает. Обычно их сознания создают в варпе пузыри искажений. Вокруг планетных систем, где обитают миллиарды людей, варп необычайно коварен. Но Исстван мёртв, и только призрачные вопли убитых населяют волны.

– Агат невзрачен, за исключением три поворот на пять…

Навигатор всматривается, ищет, рассчитывает. То, что она видит – не истинный варп. Никто не может увидеть его и остаться в живых или в здравом уме. Как и все из её рода, она может воспринимать варп с помощью третьего глаза, но то, что она видит – это всего лишь визуальная метафора. У каждого навигатора она своя. Один видит варп как джунгли с бесчисленными тропками, другой – как бесконечные пересекающиеся чёрно-белые плоскости. Навигатор «Ад Темпереста» воспринимает варп как грани драгоценных камней, что сталкиваются и сливаются друг с другом.

На мостике серв-офицер оборачивается к Акронису.

– Варп-двигатели в полной готовности.

Акронис кивает. Открывает вокс-канал.

– Запуск варп-двигателей начнётся по вашей команде, навигатор.

Навигатор не отвечает. Её пальцы и так на кнопках управления переходом.

– Десять лун к полуночи поворот на пять. Зимнее солнце в топазе…

И вот она видит. Она видит точку, где плоскости драгоценных камней чуть расходятся, и наступает ясность и тишина. Она сжимает губы и активирует варп-двигатели.

В пустоте появляется дыра.

«Ад Темпереста» погружается в не-бесконечность варпа. В этот момент астропат корабля мысленно кричит.

В варпе навигаторы «Феррума» видят зов астропата как луч душевного пламени. Они вычисляют точку, откуда донесся крик, и устремляются к ней. Раздаются вопли их собственных астропатов, и всё больше кораблей выходят на тот же курс: «Тень Императора», «Катура», «Рождённый в пламени», и с ними их братья и сёстры.

«Феррум» вырывается из ночи в реальность. Остальные корабли один за другим следуют за ним. Сотни кораблей, за которыми тянется кильватерный след из призрачного света и пси-инея. За ними колышутся обрывки прорванной реальности – многоцветные рваные раны на фоне тьмы. Вот Великая эскадра Братства Вороньей Звезды – двадцать пять канонерок цвета воронёной стали. Вот макро-транспортники с отвесными бортами, которые везут военные машины Легио Атарус. Вот братья «Инфернус Новум» и «Вулканис Примус» в цветах Саламандр, выбрасывающие струи горящего газа, так что пламя окутывает их корпуса. Во главе идут флагманы легионов, их двигатели от ускорения раскалены добела.

Как только корабли выходят в пустоту, они начинают обмениваться сигналами. В варпе связь между ними ограничивалась астропатическими сообщениями. Теперь голоса, изображения и данные могут передаваться свободно. Пространство между кораблями заполняют потоки вокс-трафика. Туда-сюда проносятся приказы – командующие флотов координируют перемещения судов. Боевые приказы и отчёты о готовности текут рекой. И через всю эту разноголосицу проходит одна фраза, произнесенная адмиралом Клэйвом в момент, когда «Катура» вышла из варпа:

«Всем, кто слышит: это вспомогательная боевая группа «Новус Солар». Мы вступаем в войну. Фиделитас Империалис!»

 

===ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ===
– Фиделитас Империалис… – каркают вокс-репродукторы, подвешенные над столом в стратегиуме крепости рядом с Ургалльской низиной.

– Это они? – спрашивает Хорус Аксиманд. Капитан Пятой роты смотрит на Малогарста, подняв брови.

– Вокс дальнего действия уловил облако их сигналов сразу же, как только мы зафиксировали переход, – отвечает Малогарст. – Это они. Они здесь.

– Наконец-то, – рычит Фальк Кибре и издаёт смешок, который никто не подхватывает. – Глупцы идут на бойню. Они не подозревают, что мы знаем их шифры благодаря Двадцатому, не знают, что мы их слышим, не знают, что их ждет. – Он оглядывается вокруг с выражением лица, предвещающим боевую ярость.

– Фиделитас Империалис… – повторяет Хорус Луперкаль, и в его голосе нет и следа от радости Кибре. – Кто же тогда мы, сыны мои и братья? – Он поднимает глаза. Шум стихает. Здесь собрались все. Весь Морниваль, весь командный состав Шестнадцатого легиона, все капитаны и командиры рот – Кэл Экаддон, Граэль Ноктюа, Кэл-герадак, Кастий Третий и Аргонис. Здесь Мортарион и его ближайшее окружение, высокопоставленные офицеры Механикума и вспомогательных войск и Кхарн с элитой Пожирателей Миров. Все они смотрят на магистра войны, склонившегося над столом стратегиума.

«Планировал ли он это?» – думает Малогарст. Конечно, планировал. Общее собрание командования созвали сразу же после того, как атакующий флот перешел в реальный космос. Ни перехват сигнала, ни этот момент не были случайностью.

– Послушайте, сыны мои, послушайте же слова тех, кто пришёл убить нас! Вы их знаете. Все мы их знаем. Все мы связаны узами крови и вместе проливали эту кровь на полях сражений. Разве они не братья нам? Разве они не наши сородичи, с которыми мы прошли сквозь огонь и смерть, которых мы считали лучшими и вернейшими товарищами?

Хорус оглядывает своих сынов, смотрит им в глаза.

– Абаддон, разве Нерок из Восемнадцатого не спас тебе жизнь на Герише? Ултано, разве эти крылья у тебя на шее – не подарок от Девятнадцатого? Разве не были мы когда-то единым целым, братством воинов? А теперь мы разобщены. – Он кладет ладонь на поверхность стола. – Фиделитас Империалис… Верность Империуму. А мы, те, кто проливал с ними кровь, кто испил из той же горькой чаши, чтобы создать этот Империум – кто же тогда мы?

Он сжимает кулак и ударяет по столу. Слышится треск.

– Трайторис максимус… Величайшие предатели. Предатели – хотя это нас предали. Предатели, ибо мы готовы сражаться, чтобы защитить истинный Империум. Мы платим за то, что поняли первыми: Император – вот истинная угроза для Империума!

Его слова находят отклик. Гнев отзывается в сердцах Сынов Хоруса. Малогарст чувствует, как он дрожью проходит по венам. Каждый из Сынов Хоруса снова превращается в волка – собранного, готового убивать. Их глаза устремлены на отца. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит тише.

– Трайторис максимус, сыны мои – вот кем они нас считают, и эти слова они высекут на надгробных камнях, которые поставят на наших могилах.

Хорус качает головой, сжав зубы; чёрные глаза сверкают гневом. В толпе зарождается ропот.

– Но мы верны высшему идеалу! Мы свято верим в будущее, основанное на истине, свободное от лжи, в которой мы родились…

Раздаются одобрительные возгласы.

– Мы – это будущее! Мы – его создатели и его воины!

Кулаки ударяют о нагрудные пластины, ропот сменяется ликованием.

– Мы положим конец империи лжи!

Теперь они ревут. Ревут так, что их крики эхом отражаются от холодного камня.

– Луперкаль! Луперкаль! Луперкаль Император!

Хорус смотрит на своих воинов с непроницаемым выражением лица.

Среди всего этого шума Малогарст не сразу замечает движение у входа. Он видит, как один из стоящих на страже юстаэринцев пытается преградить кому-то вход и тут же отлетает в сторону.

– Брат!

Это звучит достаточно громко, чтобы перекрыть восторженные возгласы.

В комнату врывается Ангрон. Его глаза широко раскрыты, зубы оскалены. Толпа воинов расступается перед ним, их словно отталкивает исходящая от него ярость.

– Ты думаешь, что можешь заткнуть мне рот! – кричит Ангрон.

Малогарст делает шаг вперед: он ищет Кхарна. Лучшие воины юстаэринцев и Морниваль уже рядом с Хорусом. Только сам магистр войны не шевелится. Он смотрит, как Красный Ангел надвигается на него.

– Ты затыкаешь мне рот. Машинные жрецы подчинили себе внеатмосферные вокс-системы. – Взгляд Ангрона останавливается на Малогарсте. – Твой кривой прихвостень забрал наших легионных астропатов.

– Они нам нужны, – говорит Малогарст.

Прежде чем он успевает заметить движение, Ангрон уже на расстоянии клинка.

– Ещё одно слово, и оно станет последним, калека. Может, твоих омерзительных питомцев и надо кормить ведьмами, но давай не будем притворяться, что ты не получаешь двойную выгоду!

– Я не могу позволить тебе разрушить наши планы, Ангрон, – говорит Хорус спокойным голосом, который мог бы превратить воздух в лёд.

– Ты не смеешь сажать меня на цепь!

– Нельзя их предупреждать. Нельзя отправлять сигналы. Я же говорил. Я же объяснял.

– А нужно – действовать! – Внезапный крик – как удар топором, уничтожающий последние остатки спокойствия. – Честь не требует объяснений. Мне не нужно иного права или иной истины.

– Говоришь как тиран и сын тирана, – хрипло произносит Мортарион, останавливаясь между словами, чтобы втянуть воздух. Повелитель Смерти выходит из тени, так что три примарха образуют треугольник с Ангроном во главе острого угла. – Ты ведёшь себя, как эгоистичный ребенок, Ангрон. Ты не согласен с нами и поэтому хочешь разрушить всё созданное нами. Мы все поплатимся за твое представление о том, что правильно. Ты убьёшь и нас, и наших воинов – не ради их идеалов, а ради своих. Совсем как наш отец.

На мгновение Малогарсту кажется, что Ангрон вот-вот бросится на брата, как было с Фулгримом. Но Красный Ангел не двигается. Он просто смотрит, как завороженный, как зверь, получивший удар между глаз. Повелитель Смерти поворачивается к нему спиной, склоняет голову перед Хорусом и уходит. Хорус смотрит на Ангрона. Малогарст понимает, что магистр войны выжидает. Выбирает слова, думает, что сказать. И нужно ли вообще что-то говорить.

Лицо Ангрона передергивается, затем он тоже отворачивается и уходит. Собравшиеся офицеры Хоруса смотрят ему вслед.

– Кхарн! – кричит Малогарст и, хромая, направляется к советнику примарха. Тот не двинулся с места. Кхарн открывает и закрывает рот, плечи его дергаются, словно он не может дышать. Он смотрит на Малогарста невидящим взглядом. Затем проталкивается сквозь толпу Пожирателей Миров и Сынов Хоруса, а вслед ему летят крики.

Щёлк-щёлк!

Кхарн дошёл до двери, ведущей из Крепости на чёрные пески плато, и пытается хоть что-то выговорить. Дверь охраняет солдат-человек.

– Ангрон… – выдавливает Кхарн.

Щёлк-щёлк!

Солдат качает головой, то ли не понимая, то ли притворяясь, что не понимает. Кхарну всё равно. Он хватает человека за шею и поднимает так, что его израненное лицо оказывается в считанных сантиметрах от лица смертного.

– Ангрон… Где? – выдавливает он. Смертный трясётся в его хватке, но всё же указывает на юг. Туда, где находятся линии обороны перед зоной боевого командования III легиона. Кхарн отбрасывает человека в сторону и слышит, как тот кричит от боли. Он выходит наружу, подволакивая ногу, с отвисшей челюстью. Огни Крепости мерцают позади, беззвучно насмехаясь над ним. Он сосредотачивает взгляд на горизонте и тащится вперед.

Следовать за Ангроном нетрудно. Надо всего лишь идти за трупами. Он чует их раньше, чем видит: внутренности и кишечная жидкость, затем фрагменты сервиторов, адептов Механикума, растерзанные и брошенные трупы смертных солдат, сапог с оторванной ногой внутри, разрубленный пополам череп. Искромсанный кусок мяса, нафаршированный обломками металла. Никто не стрелял. Оружие, что он находит, холодное. У них не было времени снять предохранители. Кровь ещё тёплая.

Он переваливается через бруствер в одну из внешних траншей. Со стрелковой ступени свисают обрывки мяса и кожи. Отрубленная голова и часть плеча покачиваются на портупее, зацепившейся за траншейную распорку. Выстрелов, на которые он мог бы идти, по-прежнему нет. Кхарн тяжело дышит, стараясь двигаться быстрее.

Куда направляется Ангрон? Чего он хочет добиться? Не надеется же он прорваться сквозь центральные линии обороны и – что дальше? Пробиться к вокс-узлу? Предупредить флот Ферруса о том, что у них за спиной враги? Вокс-узел находится точно в середине крепости. Добраться до него изнутри невозможно – придётся драться со всеми Сынами Хоруса и половиной Детей Императора. Но и снаружи к нему тоже не подобраться. До стен два километра траншей и редутов.

Он останавливается.

И вспоминает, сколько времени провёл здесь Ангрон, пересыпая между пальцами песок, вглядываясь в звёзды, в горную гряду, будто бы размышляя о былом.

Будто бы.

Хоть он и охвачен яростью, озлоблен, сломлен предательством и утратой, он по-прежнему остается примархом, чей ум и сама сущность созданы для войны. Кхарн вспоминает, каким бывал взгляд примарха на военных советах: словно он где-то далеко, словно ничего не видит. Его разум поврежден, но он всё ещё способен воспринимать информацию с первого взгляда. Кхарн думает о том, что видел Ангрон, когда взирал на Крепость.

Ему хочется выругаться, но сведённая судорогой челюсть не слушается.

Он пытается бежать, ноги заплетаются, вокруг клубится пыль, и тут по всей Крепости начинают выть сирены. Кхарн бросает взгляд наверх, и ему кажется, что на небосводе появились новые звёзды. Он выплёвывает проклятие и спешит дальше.

«Тень Императора» сияет среди ложных звёзд исстванского неба, двигатели на полной мощности несут её сквозь пустоту. Входя в покои Коракса, Альварекс Маун чувствует, как вибрирует палуба.

– Они знают, что мы здесь, – говорит Коракс прежде, чем Маун успевает что-то сказать. Тишина, что раньше заполняла покои, исчезла. Серебристый свет отбрасывает чёрные тени. От колонн эхом отражаются голоса: одни прерываются помехами, другие хрипят сиплым басом. Это записи дальних перехватов из зоны высадки – неразборчивые, с кусками нерасшифрованного кода, они накладываются друг на друга, шипят. На мгновение Маун вспоминает ветры Нелвара, великой крепости-гнезда, которую легион построил на его родной планете. Там можно стоять на стартовых площадках над облаками и слышать, как меняется ветер, прислушиваться к его голосу.

– Понимаешь? – спрашивает Коракс.

– Да.

Примарх стоит спиной к Мауну в столбе серебристого света, чёрные волосы ниспадают на обнажённые плечи. Он наполовину облачен в доспехи. Части брони и оружие висят на стойке перед ним. Обычно для того, чтобы вооружить и экипировать легионера, не говоря уже о примархе, требуется сервомеханизм и полдюжины смертных, но сейчас Коракс один и сам прикрепляет каждую пластину на место.

– Мы готовы к высадке, – говорит Маун. – Я…

Он замолкает. Шум голосов в воксе, который до этого медленно нарастал, резко обрывается, и в покоях воцаряется тишина. Её нарушает только тиканье больших часов в центре комнаты. Коракс выпрямляется и делает глубокий вдох, расправляя плечи.

– Останься, – просит он. Маун моргает, пытаясь угадать, что сейчас произойдёт.

– Повелитель…

– Мне понадобится свидетель, Альварекс, и, судя по всему, судьба избрала свидетелем именно тебя.

– Что… – начинает он.

– Я слишком долго откладывал этот разговор, но больше с ним тянуть нельзя.

– ''Вокс-связь установлена, лорд Коракс,'' – раздается прерывающийся от помех голос женщины-серва. Она подключена к одному из вокс-ретрансляторов намного выше, на командном мостике, но кажется, будто её голос исходит из-под земли, словно шёпот камня. Коракс берёт пластину брони, устанавливает на место и нажимает на кнопку. С потолка опускается серворука с болтовёртом. Слышится тихое жужжание. Коракс берёт другую пластину.

– Соединяйте, – говорит он. – Начинаем сеанс.

Сначала слышно потрескивание, неритмичные всплески механических звуков, а потом появляются призраки. Их серые черты едва намечены в неверном гололитическом свете. Обе огромные фигуры кажутся ещё больше из-за доспехов. Маун ощущает их присутствие даже в голопроекции – по коже бегут мурашки, во рту пересыхает.

''– Рад встрече, братья,'' – произносит Вулкан. Глаза его светятся на призрачном лице. Феррус Манус чуть опускает подбородок, едва заметно подтверждая, что и он рад встрече. Он смотрит на что-то, недоступное взглядам остальных. Прикрепленные к его спине механические конечности вытягиваются и сгибаются, нажимают на кнопки, протягивают инфопланшеты, чтобы Феррус мог на них взглянуть. Смотреть на него – все равно что наблюдать за вращающимися шестернями больших черных часов: вечно в движении, зубцы безостановочно проворачиваются и цепляются друг за друга.

Пауза затягивается.

Феррус быстро взглядывает на экран – мелькает проблеск серебра.

''– Мы практически завершили подготовку к штурму. Как только закончим, начнётся обратный отсчёт. Я буду передавать всю новую информацию напрямую вам и вашему командному составу по мере необходимости.''

Вулкан не шевельнулся, но даже по гололитическому изображению видно, сколько ярости в этой неподвижности. Коракс склоняет голову, лица обоих братьев отражаются в его чёрных глазах.

– Брат, – говорит он осторожно.

Феррус Манус не отрывается от трёх планшетов, данные на которых одновременно просматривает.

– Феррус… – окликает его Коракс, складывая руки на груди. На этот раз он вознаграждён взглядом серебристых глаз.

''– Твой разведывательный корабль и его экипаж заслуживают поощрения, –'' говорит Горгон. Затем шестерни его внимания снова обращаются к инфопланшетам. ''– Если у вас появились какие-то новые соображения о нашей цели теперь, когда мы в системе, я готов их выслушать.''

Коракс бросает взгляд на призрачное изображение Вулкана.

''– Нам нужно поговорить, Феррус, –'' вступает Вулкан.

''– Высадку авангарда обсуждать уже поздно, –'' возражает Феррус Манус. ''– Если только ты хочешь внести самые минимальные изменения. Мы можем обсудить десант основных сил, там возможны более масштабные изменения, но предложить их нужно сейчас, а привести в действие – в течение четырнадцати минут.''

''– Я не о высадке хочу поговорить, брат, – терпеливо объясняет Вулкан.''

''– Всё остальное неважно.''

– Кроме одного вопроса, который мы должны задать еще раз, – говорит Коракс тихим и спокойным голосом. – Стоит ли нам это делать?

Теперь Феррус Манус поднимает голову. Его взгляд предвещает бурю.

К тому времени, как Кхарн добирается до замаскированного входа в туннель, огни приближающегося флота скрываются за облаками. Бронированные двери туннеля открыты. Этот вход, скрытый в лабиринте траншей, спроектирован так, чтобы быть незаметным. Он предназначен для внезапной вылазки в гущу вражеских войск в будущем, когда эта зона будет захвачена. Сам туннель спускается вниз и проходит под чёрными песками к основанию Крепости. Стены его состоят из сплавленной скальной породы и песчаного стекла. Они блестят в свете мигающих аварийных огней. Двери застопорились, не успев закрыться; на рычагах запорного механизма всё ещё лежат руки мертвеца. Воют сирены, но не из-за Кхарна с Ангроном. Они воют, потому что там, во тьме, в систему вошли вражеские корабли. Враг у ворот.

«Ангрон знал», – думает Кхарн. Он был готов. Ждал в засаде, как тигр.

Кхарн идёт дальше по туннелю. Теперь он под стенами, в Крепости. Вокруг лежат рассеченные пополам тела Детей Императора. Кхарн ковыляет вперед, забрызгивая лодыжки кровью. Он держит руку на рукояти сакса, но как это поможет, если его атакуют прямо сейчас? Он не чувствует правой руки. Челюсть клацает, хватает воздух. Почему он жив? Почему он здесь?

Он слышит, как за углом по коридору отдаётся рёв цепного топора. По стенам идут толстые кабели. Кхарн чувствует покалывание статического электричества. Это один из узлов связи. По этим когитаторам и подключенным к ним сигнальным кабелям передаётся информация от одних зон Крепости к другим. Если их уничтожить, половина сил обороны ослепнет и оглохнет. Но Ангрон пришёл сюда не за этим, и не поэтому он прорубил свой путь сквозь ряды Детей Императора. Он хочет отправить сообщение.

Кхарн поворачивает за угол и видит своего примарха. Вокруг валяются трупы. Должно быть, Дети Императора, но они в таком состоянии, что об этом остаётся только догадываться. Ангрон горбится, подёргивая плечами. Спереди он весь залит кровью. Кхарн видит, что дверь в вокс-узел находится прямо за примархом. Она всё ещё закрыта. Мигают оранжево-жёлтые тревожные огни. Воют сирены. Челюсть Кхарна щёлкает им в такт.

Примарх тянется к двери.

– Ангрон, – зовёт Кхарн, но выходит только тихий всхлип.

Мигают жёлтые огни. Челюсть Кхарна хватает воздух. Онемелые пальцы сжимают рукоять клинка. Глаза Ангрона блестят отражённым светом. Он стоит неподвижно.

– Кхарн, – говорит он.

– Не… надо…, – выговаривает Кхарн. Каждое слово даётся ему ценой огромного усилия. – Не делай этого.

Ангрон смотрит на него.

В следующий момент Кхарн летит кувырком.

Во рту вкус крови. Это его кровь. Он летит, под ним проносится пол туннеля. Потом он врезается в стену. Хрустят, ломаясь заново, едва сросшиеся кости.

Его ударили. Ангрон ударил его. Один-единственный раз, тыльной стороной ладони. Небрежная демонстрация силы. Кхарн падает на землю, и от удара из горла вылетает ещё один сгусток крови. Он лежит в пыли. Изо рта течёт кровь. Челюсть клацает, хватая воздух, правой руки он не чувствует. Оживает цепной топор. Кхарн видит бесформенную красную тень, что несётся к нему – такую же видели Дети Императора за секунду до того, как превратиться в кучу окровавленного мяса на полу туннеля. Цепной топор встречается с его саксом. Каким-то образом он ухитрился вытащить клинок и блокировать опускающийся топор Ангрона. Он чувствует, как ярость покусывает основание черепа, покалывает онемевшие пальцы.

Ангрон нависает над ним. Зубья цепного топора визжат, проворачиваясь в силовом поле Кхарнова клинка. Примарх оскаливается.

– Как ты смеешь! – рычит он, и цепной топор придвигается ближе к лицу Кхарна. Он осознаёт, что примарх сдерживается. Ангрон мог бы разнести его клинок на куски, мог бы зарубить его десяток раз за то время, которое потребовалось бы ему, чтобы вздохнуть. Но не стал. Это одновременно и проявление сострадания, и оскорбление.

– Ты – бессильная тень самого себя, едва способная поднять клинок, и всё же ты пытаешься заковать меня в цепи!

– Однако он поднял клинок, – раздаётся новый голос. Он спокоен, и всё же в нём чувствуется сила штормового ветра. – И если тебя сковывают цепи, то только мои.

Ангрон встаёт и оборачивается. Бронированная дверь в конце коридора открыта. Хорус Луперкаль выходит вперёд. Он в доспехах. С плеч, укрытых волчьей шкурой, ниспадает алый плащ. В руках он держит Сокрушитель Миров. Остановившись, Хорус опускает навершие булавы на пол. Он смотрит на Ангрона; лицо его спокойно, взгляд твёрд.

– Не выйдет, брат, – произносит он. – Никто не предупредит Ферруса и его союзников. Этого не будет.

Два примарха смотрят друг другу в глаза.

– Так нельзя, – рычит Ангрон. Его пальцы сжимаются на рукоятях цепных топоров.

– Я слушал, Ангрон, – отрезает Хорус. – Я объяснял. Но в конечном счёте слова ничего не значат. Нужно действовать.

Кхарн чувствует, как в животе сжимается холодный комок, и ему кажется, будто на лице Ангрона мелькает удивление.

– Хорус… – начинает Ангрон.

– Ни слова больше, брат.

Хорус поднимает Сокрушитель Миров над головой, а потом с силой бьёт его навершием в пол. Звук удара раскатывается в пульсирующей оранжевым светом тьме подобно удару грома.

Ангрон втягивает воздух.

Потом мир погружается в бешеную круговерть боя.

 

===ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ===
Вопрос Коракса теряется в тишине. Маун замирает на месте. Серворуки Ферруса тоже застывают на середине движения. Он пристально смотрит на Коракса. Гнев в его взгляде так силён, что Маун чувствует его, словно физический удар. Ворон не шевелится; чёрные глаза встречают взгляд призрачно-серебряных.

''– А ты считаешь, нам следует бездельничать? –'' интересуется Феррус

– Я считаю, нам нужно поговорить о том, что мы ''уже'' делаем, – отвечает Коракс.

''– Хватит разговоров.''

– Не было никаких разговоров, – говорит Коракс. – Были астротелепатические сообщения, воззвания, планы, но мы ничего не обсуждали.

''– Всё, что нужно знать, уже известно. Всё, что нужно сказать, уже сказано. Остаётся лишь сделать то, что необходимо.''

– Но так ли это необходимо? – терпеливо спрашивает Коракс.

''– Это наш долг!''

– Но почему?

''– Потому что так приказал Император…''

– Император приказал положить конец восстанию Хоруса, а не…

''– Потому что они предали всех нас!''

– …а не перебить всех, кто с ним связан, Феррус.

''– Потому что они должны умереть! –'' Феррус Манус тяжело дышит, ноздри его раздуваются, грудь и плечи ходят ходуном, он сотрясается от ярости.

– Это будет не приведение к Согласию и не война за просвещение, – говорит Коракс. – Это будет резня. Так почему же не подобает нам задуматься над совершением такого деяния? Скажи мне, Феррус!

''– Потому что мы правы! Потому что они сами навлекли это на себя!''

– Десять дней назад они были нашими братьями. Этого не изменят слова, что десять дней носились между звёздами. Они всё ещё наши братья.

''– Нет! –'' громогласно ревёт Феррус. Коракс всё так же неподвижен, он смотрит в глаза призрачному образу. Феррус качает головой. Когда он снова начинает говорить, голос его тих. ''– Они нам не братья. Я это видел. Я это слышал. Я это знаю. Тех, кого мы знали, больше не существует. Нет им прощения. Нечего тут думать.''

''– Самообладание есть мудрость, – напоминает Вулкан, и каждое его слово – будто катящийся с горы валун.''

''– Вы опять заводите этот разговор? Именно сейчас? –'' Феррус озирается, взглядывая то на Коракса, то на Вулкана. ''– Слабость отравляет нас. Я не позволю…''

– Ты выслушаешь нас, брат!

Это произносит Коракс. Его слова эхом отдаются во мраке зала. Маун чувствует, как по коже пробегает дрожь, словно его доспехи заледенели внутри. Коракс выдерживает взгляд Ферруса Мануса.

– Ты будешь слушать, – повторяет он, и голос его снова спокоен. – А мы будем говорить. И здесь мы решим, какое будущее нам суждено.

Феррус не отвечает ни словом, ни жестом. В своей неподвижности он исходит яростью.

– Если мы это сделаем, пути назад не будет, – осторожно говорит Коракс. – Придёт конец всему, чем мы были, всему, чем был Крестовый поход, всему, к чему стремился Империум. Всё это умрёт здесь, Феррус, на Исстване V. Никогда ещё не случалось такого восстания, не было столь великой причины для праведного возмездия.

''– Император приказал… –'' снова начинает Феррус.

– Положить конец восстанию, заставить Хоруса ответить за его преступления, сделать так, чтобы это безумие закончилось, не успев распространиться. Никто не говорит о прощении. Мы должны действовать. Но только от нас зависит, останется ли что-нибудь от разрушенной Хорусом мечты. Неужели мы должны поступить именно так? Неужели мы утопим наше братство в крови и оставим будущему наследие резни?

На мгновение Маун думает, что Феррус Манус ответит гневным рыком, но, когда примарх начинает говорить, его голос похож на низкий гул катящегося железа.

''– Четыре легиона, –'' говорит он. ''– Сотни тысяч уже мертвы. Трупы их собственных братьев превращаются в прах на планете, которую они отравили и сожгли. Четыре флотилии кораблей готовы напасть на нас с тыла, как только мы вступим в сражение. Что из всего этого побуждает тебя к сдержанности?''

''– Причина, Феррус, –'' отвечает Вулкан. ''– Фулгрим попытался переманить тебя на свою сторону, напал на тебя и бежал. Как ты сам сказал, только ты один видел лицо этого восстания. Но можешь ли ты объяснить, почему Фулгрим перешёл на их сторону? Почему это сделал Хорус – Хорус Луперкаль, найденный первым, первый среди равных?''

''– Это неважно.''

''– Важно,'' – настаивает Вулкан. ''– Сколько бы ты ни возражал. Причина всегда важна, иначе какой смысл во всём, что мы делаем?''

Маун наблюдает за Феррусом Манусом. На секунду ему вспоминаются Пожиратели Миров и Железные Руки, с которыми он летал в небесах Вракса. В Пожирателях Миров, без сомнения, чувствовалась ярость, но это была ярость битвы, которая приходит, когда один воин должен пролить кровь другого и рискнуть собственной жизнью. А вот Железные Руки сражались не с яростью, а с гневом – чистым, сосредоточенным гневом, который они обуздали и использовали подобно генератору в машине. Первые были свирепы, но вторые ужасали.

''– Так скажи мне, что, по-твоему, мы должны делать, –'' говорит Феррус, и Маун слышит гнев, клокочущий под тонким слоем железного самоконтроля.

''– Ждать, – отвечает Вулкан. – Окружить и установить блокаду.''

''– А дальше? Предложить условия? Ждать капитуляции? Это Хорус! И Мортарион, и все прочие. Думаешь, они капитулируют? Думаешь, они не подготовились к осаде, также как и к нападению? Их корабли возвращаются. Ты слышал рапорты. Они собирают силы либо для прорыва блокады, либо для удара нам в спину во время штурма. Мы должны атаковать, и атаковать сейчас. Время не терпит.''

– И это единственная причина, брат? – спрашивает Коракс.

Феррус смотрит на него.

''– На что ты намекаешь?''

''– В твоих словах есть мудрость, –'' говорит Вулкан. ''– Твоя проницательность и стратегическое мышление не вызывают сомнений. Но сейчас в тебе говорит не только стратег. Как и во всех нас.''

Взгляд Ферруса мечется между двумя примархами. На лице его затравленное выражение.

– Для тебя это не просто война, – говорит Коракс. – Это личное.

Кхарн всю жизнь провёл на войне. Он видел все её грани: кровавый, изувеченный ужас поля битвы, усеянного трупами, которые оставили иссыхать под чужим солнцем; хрупкое мужество солдата, бегущего в огонь, чтобы добраться до товарища. Он знает, что легионер Астартес в бою – это нечто за пределами понимания большинства людей. Это заметно по их глазам: «трансчеловеческий ужас», как некоторые называют это ощущение – осознание того, что рядом с тобой существо, способное убить тебя мгновенно, что ты заглядываешь за предел смертоносности и видишь простирающуюся на ним бездну. Кхарн это видел. Он читал об этом чувстве в описаниях летописцев. Он даже пытался его себе представить, но никогда не получалось. Но в тот момент, когда Ангрон и Хорус сходятся вместе, он, возможно, его ощущает.

Визжат зубья цепных топоров. От сотрясающих ударов с доспехов и оружия сыплются искры. Быстрота и ярость примархов превосходят всякое воображение. Хорус наступает, всегда наступает, нанося удар за ударом. А Ангрон наносит ответные удары под всеми возможными углами, топоры зацепляют булаву Хоруса, тянут ее вниз, ищут брешь в обороне.

Это нельзя назвать боем. «Бой» - слишком незначительное слово. А то, что происходит сейчас – это война. Вся сила армий, все мёртвые миры и обречённые мечты живут сейчас в этом кругу сверкающей стали.

Булава Хоруса опускается. Ангрон поднимает оба топора. Крутящиеся цепи зацепляются за рукоять Сокрушителя Миров. Слюдяные зубья вгрызаются в адамантиновое древко. Хорус отступает. Ангрон рычит, выкатив глаза. Он выбрасывает вперед ногу и попадает Хорусу в грудь. Алый глаз на груди магистра войны разбивается. Осколки красного хрусталя летят во все стороны. Ангрон издаёт рёв и замахивается. Хорус принимает удар рукоятью булавы, разворачивает её и навершием наносит удар Ангрону. Броня идёт трещинами. Ангрон восстанавливает равновесие, подняв топоры. Хорус стоит неподвижно, сжав зубы, глаза его – две чёрные, как ночь, дыры.

– Почему… никогда… нет выбора? – ревёт Ангрон.

– Нам выбора не дали, Ангрон, – отвечает рычанием Хорус, в глазах его пылает гнев. – Мы его завоёвываем. Мы делаем выбор кровью и клинком. Так сделай же свой!

Ангрон снова издаёт рёв. В нём столько же боли, сколько и ярости. Он наносит рубящий удар. Кхарн не просто видит удары своего примарха, он их чувствует. Он их знает. Это смертельные удары, какими обмениваются нуцерийские бойцы на топорах: так рубит воин, готовый умереть и забрать противника с собой. Правым топором – слева направо, обухом в грудь. Это чтобы укусить, выбить из равновесия. А теперь второй удар, левым – по голове, в то время как противник наносит контрудар. И двое воинов падают. Их верёвки перерезаны, честь и кровь мешаются в песке. Сейчас мир станет алым. Всему придёт багровый, кровавый конец. Кхарн чувствует, как онемелые пальцы охватывает раскалённая добела боль, а визг Гвоздей прожигает серый туман в голове.

Удар Ангрона не достигает цели.

Хорус отпускает рукоять Сокрушителя Миров. Булава падает. Хорус ловит один из Ангроновых топоров за древко. Затем опускаются когти другой руки. Кхарн не заметил, как развернулись лезвия. Они перерезают цепь, скрепляющую топор с запястьем Ангрона, Хорус вырывает оружие из хватки брата и наносит ему ответный удар. Цепной топор встречает лезвие собрата. Слюдяные зубья впиваются друг в друга. Визжат цепи. Сокрушитель Миров ударяется об пол.

Это тупик. Но не совсем. Скорее, Хорус демонстрирует, что мог бы уже закончить бой, мог бы завершить его смертельным ударом, но предпочёл вместо этого забрать оружие самого Ангрона.

Хорус придвигается к Ангрону, глядя на него сквозь скрещенные клинки.

– Так что ты выбираешь, брат?

– Я хочу убить его, Феррус, – убеждает Коракс. – Мне хочется убить их всех. За то, что они сделали, за то, что они украли, за мои воспоминания о них, которые навсегда останутся всего лишь прологом. Вот за что я хочу их убить. Но не из-за стыда.

Феррус Манус не смотрит ни на Вулкана, ни на Коракса.

''– Не смей… –'' начинает он.

– Они ошиблись, – говорит Коракс. – Не смогли понять, какой ты брат, какой ты сын. Не смогли верно оценить того, кто сейчас стоит рядом со мной. Того, кто всегда был верен и никогда не предаст.

''– Но они-то так думали, –'' выдавливает примарх Железной Десятки и поднимает взгляд на братьев. Теперь в нём нет гнева. В нём нет ничего. Его взгляд – словно открытая рана. ''– Они думали, что я поддержу их.''

''– Они ошибались, –'' говорит Вулкан. ''– Но, чтобы смыть эту ошибку, реки крови не нужны.''

Феррус смотрит на Вулкана.

''– А тебе они предлагали пойти против отца? –'' Он поворачивается к Кораксу. ''– Или тебе? Что, если они знали меня лучше, чем я сам себя знаю? Что, если часть меня хотела к ним прислушаться?''

– Нет в тебе такой части, – уверяет Коракс. – И не было.

Горгон закрывает глаза. Шестерни машины на миг останавливаются. Ничто не движется. Никто не поддерживает непрерывный ход войны. Есть только изнеможение, боль и тишина.

''– Спасибо вам, –'' говорит наконец Феррус. ''– Спасибо, братья. Я… –'' Слова застревают у него в горле, и он только качает головой. ''– Но другого выхода нет.''

Он смотрит на Вулкана''.''

''– Позиции ясны, расчёты определённы. Если бы я мог, я передал бы командование тебе, и пусть твоя мудрость нашла бы для нас выход. Но сейчас нет места для сдержанности, и нет времени медлить. Мы колеблемся – и Хорус побеждает. Мы выжидаем – и Хорус побеждает. Если хоть часть мятежников выживет, мира не будет. Ни сейчас, никогда. Междоусобная война до конца времен. –'' Он смотрит на Коракса. ''– Мы должны сделать это – сейчас.''

Маун слышит, как тикает механизм больших часов; теперь это единственный звук в зале.

''– Скажите мне, если я неправ, –'' говорит Феррус, и в его тихом голосе больше силы, чем в гневном громыхании. ''– Скажите, что есть другой путь, который не ставит всё под угрозу. Это ведь Хорус, братья мои.''

Маун пытается угадать, что скажет его примарх, но в то же время он это чувствует, как чувствует падающий самолёт, который изо всех сил сопротивляется силе притяжения.

– Я не вижу другого пути, – признаётся Коракс. – По крайней мере, с теми данными, что нам известны.

''– И нет времени на то, чтобы узнать больше, –'' продолжает Феррус, ''– и наш единственный путь – это путь смерти, резни и огня. Вы спросили меня, должны ли мы поступить именно так, и я говорю вам: да. Именно так мы и должны поступить.''

– Я задал этот вопрос не потому, что сомневался в тебе, брат, – говорит Коракс, – но из-за того, что, сказать по правде, больше всего на свете мне хочется оказаться подальше отсюда. Чтобы все мы оказались где-нибудь подальше. Чтобы всё это оказалось дурным сном, который развеялся бы, как дым, после пробуждения.

Коракс отворачивается от проекций. В сумраке, пока он снимает со стойки оружие, его лётный ранец походит на сложенные вороньи крылья. Он не видит, как Феррус прижимает кулак к груди в знак признательности, и как Вулкан склоняет голову.

– Начнём же, – говорит Коракс. – Сделаем то, что до́лжно.

– Я не сдамся! – грохочет Ангрон. – Давай! Руби! Покончим с этим!

– Нет. – Хорус отступает, опускает топор и бросает его на пол. Зубья со скрежетом проворачиваются, а потом замирают. Коридор снова погружается в тишину. Даже сирены стихли. – Нет, брат. – В словах Хоруса слышится жалость.

«Нет!» – кричит что-то в голове Кхарна. Лучше убить, чем пожалеть.

Ангрон всё еще сжимает в руке второй цепной топор. Всё так же вращаются зубья. Но ярость в его глазах сменяется опустошённостью.

«Пустота… Серый туман… Истерзанный воин, которому не позволено умереть».

– Твоя война ещё не окончена, брат, – тихо говорит Хорус.

Ангрон закрывает глаза.

– Почему?

– Потому что для этого мы созданы. Потому что такими создал нас Он. Потому что именно Он наложил на тебя ту единственную цепь, которой ты скован. И есть только один способ разорвать её.

Зубья цепного топора останавливаются.

– Мы должны были сражаться с честью. Мы не хотели стать такими, как Он.

Хорус кивает.

– У нас не было выбора. Он отнял его.

Ангрон снова закрывает глаза. Ссутулив плечи, он опускает голову.

– Мы были созданы для того, чтобы жить и убивать не ради себя, а ради другой, высшей цели. В этом у нас нет выбора, брат. Эта цепь сковывает нас всех. Ты не найдешь свободы в собственной смерти. Но, возможно, найдешь ее в смерти нашего отца.

– Возможно… – Этот голос принадлежит не военачальнику. Ангрон говорит тихо, как человек, который пережил боль, агонию и утрату, перешедшие в ярость, а потом – в крайнюю усталость. – Кровавый путь приведёт меня туда…

Хорус кивает.

– Нет другого пути, брат, и никогда не было.

В этот момент Кхарн что-то чувствует. Не пламя ярости и не прилив боли. Что-то холодное, будто кусок льда застрял в груди.

Ангрон подходит ко второму цепному топору и поднимает его. Он выпрямляется и начинает наматывать на запястье оборванную цепь.

– Тогда начнём.

 

==ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ==
ПЛАНЕТАРНЫЙ УДАР
 

===ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ===

Первые выстрелы битвы звучат за миллионы километров от Исствана V. Огонь ведут корабли первой волны десантного флота. Тысячи торпед, каждая – величиной с жилблок, летят впереди кораблей. Им потребуется несколько часов, чтобы достичь цели.

Магистр войны отвечает спустя несколько секунд. По всему Ургалльскому плато разворачиваются мобильные пусковые установки. В баки трансатмосферных ракет вливается топливо. Нажаты руны активации. Ауспикаторные комплексы намечают цели в приближающемся флоте. Техножрецы в серо-черных одеждах, обслуживающие запуск первой ракеты, бормочут молитвы над боеголовкой. У основания ракеты вспыхивает огонь, дым и пламя вырываются оттуда клубами. Отстреливаются фермы-опоры. Ракета начинает подниматься, сначала медленно, затем всё быстрее – огненный кулак, устремленный в небеса. Происходит ещё один пуск, затем ещё, и вот ракета за ракетой расчерчивают небо. Чаша низины превращается в море раскалённого газа и пыли. Из бункеров, разбросанных по краю низины, выезжают макроперевозчики. На их платформах лежат новые ракеты. Рядом идут толпы людей, которые тянут цепи и обрызгивают ракеты и машины маслом и кровью; их серо-черные одежды загораются от ракетных выхлопов. Горя, они кричат что-то на ломаном коде.

Над укреплениями Крепости мгновенно активируются пустотные щиты. Отряды солдат спешат вниз, в темноту. Легионеры из Гвардии Смерти и Сынов Хоруса покрикивают на них со стрелковых ступеней, веля поторапливаться; воют сирены, смыкаются над огневыми позициями взрывозащитные купола.

Малогарст наблюдает за всем этим с башни в северной зоне. Он видит, как техноадепты в последний раз проверяют генераторы щитов и спешат вниз. Малогарст не идёт за ними. Он покинет поверхность одним из последних. Воздух отдаёт металлом и гарью. Взлетающие ракеты окрашивают небо в красный цвет. Он смотрит сквозь радужную плёнку пустотных щитов ввысь, где, как неверные звёзды, светятся и мерцают приближающиеся корабли. Как ни странно, он спокоен. Теперь все приготовления, все планы и расчёты отошли на второй план. Враг здесь. Назад дороги нет. Все произойдет так, как должно.

Еще одна ракета взмывает в небо. Одно мгновение Малогарст смотрит на неё, а затем поднимает свой посох. Звенят цепи, свисающие с бронзового глаза. Он с силой ударяет древком посоха в пол. Заостренный конец впивается в металлическую решетку платформы. Малогарст отпускает дрожащий посох. Он обнажает свой меч – многие забывают, что он его носит. Клинок иссечён хтонийскими метками убийств. Малогарст поднимает его, направляя острие в небо.

Он позволяет себе улыбнуться.

– Приходите за нами, – говорит он.

Орт смотрит на точки света, покрывающие поверхность Исствана V. Сейчас он подключен к своей боевой машине: все каналы связи активны, все элементы управления работают. Он чувствует ярость «Расемиона», как свою собственную, и старается сконцентрировать мысли и гнев в одной точке. Орт наблюдает по пикт-каналу за сервами, отсоединяющими топливопроводы от «Грозовых птиц», которые доставят легион на поверхность. Исстван V приближается, он растёт на увеличенном изображении, которое передают датчики «Феррума». Орт может видеть укрепления и вспышки от запусков ракет. В тени крепостных стен уже светятся красные метки, обозначающие зону высадки и первые цели.

Его «Разящий клинок» зафиксирован в подвесном устройстве под ведущим штурмовым кораблём. Двадцать других транспортов висят в своих пусковых ложементах. Каждый из них способен перевозить роту или эскадрон бронетехники. Свет на пусковой палубе мигает красным, затем гаснет. В инфоканале Орта мерцает маркер.

– Все подразделения готовы, – сообщает Орт по командному воксу. – Клинок обнажён. Fidelitas Imperator.

Палуба пускового отсека раскрывается. Атмосфера устремляется в пустоту.

''– Клинок обнажён,'' – раздаётся в ответ.

Орт чувствует, как шум его мыслей на мгновение затихает. Это Феррус Манус говорит по общему воксу, стоя во мраке своего штурмового корабля. Рядом с ним, должно быть, элита клана Аверниев, облаченная в терминаторскую броню, в шлемах, с оружием в руках. Орт почти может их видеть, а вместе с ними – лицо примарха, его сверкающие руки и глаза, которые окрасило в красный цвет пламя запусков.

– Fidelitas Imperator, – произносит примарх Железных Рук. – Да падёт клинок.

Над Ургалльским плато рассветает. Ветер, что дует с гор, прогнал облака с небес. На тёмном куполе над головой видны звёзды. На укреплениях всё тихо. Слышится электрическое потрескивание пустотных щитов. В воздухе висит пыль. Мобильные пусковые установки выпустили весь свой заряд по приближающемуся флоту. Обгорелые фермы поскрипывают на ветру. Полумёртвый фанатик Механикума в сгоревших одеждах цепляется за одну из платформ, плача бессмысленным кодом. Всё затихло, словно остановившись для вдоха.

Стоя на крепостной стене, Сота-Нуль видит, как падают первые бомбы: короткая вспышка в атмосфере, потом – яркий огненный шар, когда испаряется внешняя оболочка, потом –серебристая линия, словно сброшенный с небес кинжал, что движется быстрее звука. Она наблюдает. Она производит расчёты. В этом мгновении есть покой.

Удар.

Вспышка.

Затем раскатистый рокот сверхзвукового полета сливается с грохотом взрыва.

Бомба попадает точно в центр Крепости над самыми высокими укреплениями. Это «убийца городов». От удара образуется полусфера плазмы. Ослепительно яркая плазма вырывается наружу, на её фоне разлетаются и детонируют суббоеприпасы. Грохочут раскаты взрывов, один за другим, словно барабанный бой. Пустотные щиты рушатся. Небо над Крепостью застилает пламенем.

Сота-Нуль невозмутимо продолжает наблюдать: её глазные линзы приглушают яркий свет. Генераторы пустотных щитов уже перезапустились. Жгучая ярость взрыва остаётся вдали, её надёжно удерживают энергетические поля. Атакующие, конечно, это предвидели. Их разведданные выше всех похвал. Никто и не ожидал, что этот первый удар нанесёт сколько-нибудь серьёзный ущерб. Это всего лишь символический жест, огненный трубный глас, возвещающий об их намерениях. Сота-Нуль высоко оценивает этот жест. Она позволяет эмоциональным данным проникнуть в мозг. Как ей довелось узнать, эмоции – это не недостаток. Это источник силы. И сейчас она ощущает восторг.

Она переключается на вид с сенсоров на дальней стороне крепостных стен, за пределами зоны поражения. Время словно замедляется. Наверху проходит границу атмосферы целый шквал снарядов. Сота-Нуль рассчитывает вектор каждой боеголовки и отправляет команду на запуск.

Орудийные установки на крепостных стенах открывают огонь. Тьму поглощают звёздные вспышки – торпеды поражают боеголовки до того, как те найдут цель. Но чтобы остановить ливень, а не просто проредить его, этого недостаточно. Купол щитов поражает вторая боеголовка. Затем в одну секунду в цель попадает сразу пятьдесят торпед. Теперь вокруг только грохот, ослепительно белый свет и грибообразные клубы пламени, поднимающиеся по всей Крепости. Пустотные щиты вспыхивают, рушатся и снова восстанавливаются. И всё так же несётся с небес огненный шквал.

Одна боеголовка взрывается в пыльной равнине за пределами крепостных укреплений. Это сейсмическая бомба, нацеленная на участок голой земли. Размером она не меньше линейного титана, с заостренным кончиком и короткими тупыми стабилизаторами. Она углубляется в пыль, затем в скалу под ней, и детонирует. Взрываются гравигенераторы и дополнительные заряды. По почве и скальному основанию прокатываются ударные волны. Плато вспучивается, будто поверхность моря. Ракетные платформы опрокидываются. Линии окопов перекорёживает. Бункеры проваливаются в открывшиеся трещины.

Мелта-боеприпас поражает один из пиков горного хребта на краю низины. Вершина плавится и стекает по склонам раскалёнными реками. Орудийные позиции у подножия горы тонут в огне и жидком камне.

Над всем плато взрывающиеся в воздухе боеприпасы выбрасывают из своих корпусов миллионы бомб меньшего калибра. Суббоеприпасы вращаются в полёте, как семена-крылатки, и поют. Они взрываются в метре над землёй. Стабилизаторы и корпуса становятся шрапнелью. Последних технофанатиков, что ещё цепляются за пусковые платформы, разрывает в клочья.

Затем достигают высоты детонации инферно-бомбы. В каждой – десять тысяч литров прометия. Они взрываются и воспламеняются. Расцветают и падают шары жидкого пламени, покрывая землю раскалённым саваном. В небеса взмывают огненные столбы, встречая авангард, спускающийся в преисподнюю.

– Запуск.

Это слово словно толкает Альварекса Мауна вперед. Запускаются двигатели штурмового корабля. Инерция вдавливает его в кресло. В иллюминаторах мелькают двери ангара. Потом – мгновение тьмы и блеск звёзд. Ненадолго кажется, что он совсем один. В его мире есть только шум двигателей и писк приборов. На секунду наступает совершенный покой. Потом он разворачивает корабль, и всё поле зрения перед кокпитом заполняет Исстван V. На дисплее шлема появляются отметки, обозначающие целевую зону на поверхности планеты, но Мауну они не нужны. Он и так всё видит. Даже на самой границе космоса видна огненная буря.

У Мауна вырывается короткий смешок. Он не может сдержаться. На душе у него тяжело из-за предстоящей резни, но сейчас он чувствует прилив радости. Он возглавляет крупнейший десант в истории!

– Всем авиакрыльям подготовиться к высадке, – передаёт он по воксу, и первые крылья Гвардии Ворона направляются к поверхности, обгоняя снаряды и торпеды. Штурмовые корабли с чёрными корпусами летят стаями, сперва те, что поменьше – «Грозовые орлы» и «Громовые ястребы», за ними – огромные тёмные крылья «Грозовых птиц».

Из днищ судов сыплются десантные корабли, их огоньки похожи на рой светлячков. Десантные капсулы, как кометы, оставляют за собой алые следы в атмосфере планеты. Индикаторы ауспика выглядят как калейдоскоп предупреждений о сближении.

– А это может оказаться непростой задачей, – говорит Псевдус Вес с кресла первого пилота. В его голосе не больше волнения, чем если бы он рассуждал о погоде. Маун знает, что это максимум эмоций, которые пилот способен проявить: он всегда спокоен, всегда здраво мыслит, летит ли он с отказавшими двигателями и половиной крыла или только что сбил двух неприятелей.

Мимо проносится ракета с поверхности, бесшумная в вакууме. Внизу «Штормовой орёл» разлетается на части в облаке огня. По обшивке кокпита стучат осколки. Рядом вакуум прорезает лаз-луч. На мгновение всё, что видит Маун, затемняется. Индикатор высоты мигает желтым. Маун активирует внутренний вокс.

– Статус полёта – жёлтый, – говорит он. – Приготовьтесь.

– ''Готов,'' – слышит он голос Коракса. Примарх, должно быть, стоит в отсеке для экипажа, ноги примагничены к палубе. Рядом с ним – Тёмные Фурии, черные крылья сложены за спиной, молниевые когти убраны.

Под ними взрывается ещё один корабль. Внезапно вся пустота оказывается охвачена огнём. Вес резко уводит корабль в сторону от облака обломков.

– Всем авиакрыльям пикировать и разойтись в стороны, – командует Маун, пока Вес кренит корабль вправо и включает двигатели на максимальную тягу. От жара при входе в атмосферу крылья окутывают языки пламени. Фюзеляж трясёт.

Маун бросает взгляд направо. Изгиб планеты делит обзор напополам. Он видит рассеянные огоньки готовых к высадке кораблей Саламандр. Десантные капсулы сыплются из них, словно огненные семена.

Кассиан Дракос не чувствует, как стартует его десантная капсула. Он вообще ничего не чувствует. Ни как отпускает фиксатор, ни как включаются двигатели. Он знает, что падает, только по бегущим цифрам на краю поля зрения. Снаружи – пламя, жар, сквозь которые проносится десантная капсула, вонзаясь в атмосферу Исствана V. Должно быть, вовсю палит зенитная артиллерия – взрываются снаряды, ракеты мчатся к целям. Грохот, огонь, мигающие в отсеках штурмового корабля индикаторы готовности, рёв двигателей. Всё несётся сквозь пламя.

Но не здесь.

Здесь только амниотический покой.

Кассиан чувствует, что его мысли скачут.

Он летит? Капсула стартовала?

Да, высота снижается.

Падение. Вниз, в огонь. Как пуля, вылетевшая из корабля в цель.

Цифры высоты расплываются. Он ощущает активное оружие в своих кулаках. Поршни и шестерни. Ему хочется закрыть глаза, но это невозможно. У него больше нет глаз. Их выжгли и вырвали…

''– Что ты там делал, старый друг?'' – улыбается ему Хорус.

Он открывает рот, чтобы ответить. Но рта тоже нет. Только подключенный к машине череп, плавающий в жидкости.

''– Так ты думаешь, мы состаримся на этой войне?''

Включаются тормозные двигатели капсулы. Кассиан узнаёт об этом, потому что поршни в его конечностях поглощают силу удара. Одно мгновение он не понимает, где находится.

На краю его поля зрения видны цифры. Они уменьшаются. Убывают. Да, он в десантной капсуле. Он падает на Исстван V. В первой волне атаки Саламандр. Ему предстоит столкнуться с Хорусом. Не с тем, кого он знал раньше, а с предателем, каким он стал сейчас.

''– Ты сжёг дотла моё прошлое, – говорит он воспоминанию о Хорусе. У него нет рта, поэтому слова звучат только в его сознании. – Ты растоптал его и бросил в огонь. Почему, Хорус? Чего ты добиваешься?''

''Почему?'' Вопрос остаётся без ответа. Единственный вопрос, который важен, но ответ на него ничего не изменит.

''Я собираюсь сразиться с тобой, старый друг. В последний раз.''

Звучит сигнал, предупреждающий о столкновении. Высота стремительно снижается.

''Последний десант. Последний набег с огнём и железом.''

Десантная капсула приземляется. Она ударяется о землю под углом и катится по черной пыли, вращаясь, как детский волчок. Двери-лепестки откидываются и впиваются в землю. Капсула содрогается и тормозит. На миг машинное зрение Кассиана затуманивается. Он ничего не слышит. Затем активируются слуховые системы. Вокруг грохочут взрывы, раздается стрельба.

Над ним высится Крепость. Её окутывает пламя. Над башнями мерцают пустотные щиты. Всё небо поглотил пульсирующий оранжево-красный дым. Размыкаются удерживающие его магнитные фиксаторы. Он делает шаг, другой. Вокруг падают другие десантные капсулы. От некоторых ещё до столкновения с землёй немного осталось. Кассиан видит среди огня оторванные конечности, разбитую броню, кровь. Одна капсула благополучно приземляется в двадцати шагах от него. Двери с грохотом откидываются. С боевых позиций между ними и Крепостью открывают огонь. Выходящих из капсулы Саламандр косят трассирующие снаряды, их броня сминается, как бумага под ливнем.

''Хорус, что ты наделал?''

Кассиан смещает поле зрения и видит, откуда ведётся огонь. Это турель, встроенная в бруствер траншеи. Саркофаг звякает от попаданий. Позади него выжившие Саламандры из ближайшей десантной капсулы продвигаются вперед, используя его громаду в качестве укрытия. Он включает внешние динамики.

– За Единство! За истину! За Императора! – Старый боевой клич, который звучал, когда Империум ещё не вышел за пределы системы Сол. Но это не имеет значения. Ближайшие к Кассиану Саламандры подхватывают клич и выкрикивают его в горящее небо.

Кассиан бежит к турели. Ещё больше снарядов рикошетит от саркофага. Он видит стволы роторной пушки, торчащие из бруствера. Они раскалены докрасна. Рядом с ним бегут Саламандры, стреляют, издают боевые кличи. Кассиан их не слышит. Всё заглушает дождь снарядов.

Он на бегу врезается в турель, своей массой пробивает бетонную стену, не сбавляя скорости. Кулак находит роторную пушку и вырывает ее из крепления. Снаряды в автоподатчике детонируют.

Когда он отбрасывает турель в сторону, с неё скатываются останки орудийного расчёта. В траншее есть ещё солдаты. Это смертные, одетые в кольчуги и напичканные аугметикой, их окуляры светятся из-под краёв шлемов. Возможно, они стреляют. Кассиан этого не ощущает – он не чувствует ничего, кроме гнева. Он активирует встроенные в кулаки огнемёты, и солдаты тонут в огне.

Кассиан перешагивает через траншею. Над ним возвышается Крепость, а небеса горят, совсем как в его снах.

 

===ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ===

Когда транспорт, несущий «Расемион», пролетает над вершинами гор, Орт видит, как Саламандры открывают огонь. Рядом с ними летит эскадрилья перехватчиков «Ксифон» и «Огненных птиц». Они идут на низкой сверхзвуковой скорости, их пилоты и экипажи подвергаются таким перегрузкам, какие убили бы простых смертных. Назначенная им зона высадки находится в центральном секторе атаки, в тени Крепости.

Один из перехватчиков сбивает ракета, и он превращается в огненный шар. Визуальный сенсор, передающий изображение на дисплей Орта, приглушает вспышку. «Огненные птицы» открывают огонь. Ракеты устремляются к целям. Орудийные установки, вращаясь, поливают снарядами зенитные батареи на внешних стенах. Огонь противника ослабевает.

Транспорт Орта опускается всё ниже. Земля в двадцати метрах. На дисплее появляются данные о готовности. Он видит зону высадки. Над ними возвышается Крепость. Её стены – как отвесные скалы из чёрного камня. Он видит мерцание пустотного щита, по которому непрерывно бьют снаряды и турболазерные лучи. Из-под края щита горящими струями вырываются плазма и пламя взрывов. Вдоль крепостных стен мелькают вспышки – орудия открывают огонь. Штурмовые корабли сопровождения переводят прицелы, и на стены и башни обрушивается ливень ракет и снарядов. Они летят так низко, что стреляют не вниз, а вверх, под край щита. Орту кажется, что гусеницы танка вот-вот коснутся земли. Так оно и есть.

– Всем подразделениям, – говорит он по воксу, – запустить двигатели, оружие к бою.

Двигатели «Расемиона» оживают. Гусеницы «Разящего клинка» приходят в движение, прокручиваются в воздухе. Он и все остальные танки батальона по-прежнему закреплены в ложементах под транспортами.

Ещё ниже. Транспорты уменьшают скорость и открывают закрылки. Перехватчики и штурмовые корабли отделяются и уходят. Один из транспортов и «Огненная птица» взрываются. Показатель боевой мощи батальона снижается. Весь массивный корпус «Расемиона» вибрирует.

– Обороты двигателя в оптимальном диапазоне, – говорит водитель «Разящего клинка».

Они в пяти метрах от серых песков Исствана V. Фиксаторы ложемента разжимаются. Танк падает…

Мгновение тишины – ни вибрации, ни шума двигателей.

Затем они приземляются. Тонны брони и оружия врезаются в поверхность Исствана V. Гусеницы взрывают землю, в воздух вздымается пыль, и «Расемион» рвётся вперед. В его прицеле уже виднеются боевые машины в цветах Детей Императора – слоновой кости и пурпуре. Они прячутся за насыпями, и над землей видны только их башни и основные орудия. Противник уже ведёт огонь. «Расемион» дрожит от ударов, но это не бронебойные снаряды или энергетические лучи, это снаряды для автопушек и тяжелых болтеров, а огонь ведут модификации «Хищника» и «Сикарана», вооружённые и оптимизированные для быстрой передислокации и уничтожения пехоты и лёгкой техники. Но батальон Орта не лёгкий. Он будто удар молота. Один за другим танки высаживаются вслед за «Расемионом» и образуют стрелу во главе с «Разящим клинком» Орта – тысячи тонн брони и разрушительной силы врезаются в линии противника. В один из транспортов в воздухе попадают три ракеты. Фюзеляж и груз транспорта, кувыркаясь, падают на землю, а затем взрываются боеприпасы и топливо. Штурмовые корабли сопровождения выпускают ракеты по позициям Детей Императора. Вокруг всё громыхает и горит, ревут машины.

– Сосредоточить огонь на обнаруженных целях, – передаёт по воксу Орт. – Построение клином, скорость на максимум.

«Расемион» открывает огонь из главного орудия. Секунду спустя к нему присоединяются орудия танков, которые уже находятся на земле. Их огонь сходится в одной точке – на одиноком «Сикаране», притаившемся за насыпью из серой земли. Танк исчезает, просто разлетается на осколки. Насыпь, за которой он укрывался, взлетает в воздух, когда фугасные снаряды пробивают её насквозь.

– Разгоняемся, – говорит Орт, и водитель «Расемиона» кричит что-то в знак согласия. Следующие за ним танки подъезжают ближе, продолжая стрелять, чтобы расширить брешь в линиях противника. «Разящий клинок» врезается в эту брешь и пробивает насыпь насквозь, проезжает по обломкам уничтоженного «Сикарана» и спрыгивает с другой стороны. – Рассредоточиться вдоль линии. Уничтожайте всех без разбора.

Танковый клин Железных Рук вливается в брешь вслед за машиной Орта. Они расходятся в стороны и мчатся вдоль рядов окопавшихся танков III легиона, обстреливая их заднюю броню. Один за другим неприятельские танки взрываются.

<Пехота готовится к высадке.>

С момента планетарного удара прошло меньше минуты. Слишком медленно. Батальон Орта должен сформировать плацдарм глубоко в тылу врага, чтобы туда могла высадиться пехота. Над ними уже снижаются штурмовые корабли и десантные капсулы. Огонь противника на этом участке должен ослабеть не менее чем на пятьдесят процентов, прежде чем они приземлятся.

– Цель – укрепления впереди, нейтрализовать, – говорит Орт за секунду до того, как из рядов дотов, вырытых между ними и стенами крепости, раздаются первые выстрелы. От массированного ракетного обстрела содрогается земля. Воздух пронзают ракеты и лаз-лучи. «Расемион» не обращает внимания на попадания ракет и снарядов, как кулачный боец, легко переносящий шквал ударов. Ничто из этого не способно повредить ему или его товарищам. Вот почему Орт идет впереди с тяжелой бронетехникой. Этот участок линий Детей Императора построен для отражения пехотных атак с орбиты, уничтожения транспортов и десантных капсул. Он не готов к сокрушительному удару сверхтяжелых боевых машин.

И всё же им нужно продвигаться быстрее.

<Пехота готовится к высадке.>

«Расемион» стреляет из обоих стволов главного орудия. От отдачи его передняя часть резко подпрыгивает на ходу. Оба снаряда попадают в двухъярусный бастион, пробивают скалобетон и взрываются внутри. Крыша бастиона взлетает, словно шляпа, застигнутая штормом. Когда весь батальон Орта открывает огонь, на линию укреплений обрушивается мощная стена энергии и взрывов.

<Эффективность огня противника оценивается в 45% от оптимальной и снижается.>

<Начинается высадка пехоты.>

Вдруг перед «Расемионом» падает снаряд. Это сейсмический боеприпас, предназначенный взрываться под землей и сотрясать её, как кулак разъярённого бога. «Расемион» сворачивает как раз вовремя, но следующая за ним машина продолжает движение, когда пыль на мгновение становится словно бы жидкой. Танк проваливается, гусеницы проворачиваются в воздухе, пока он тонет в серой пыли. Ещё одно копьё раскалённого света приходит сверху, и ещё один танк превращается в огненный шар. Это стреляют главные орудия на крепостных стенах. Время истекло. Враг наконец отреагировал на высадку бронетехники, перенаправив орудия с главных стен, способные нанести ущерб Орту и его машинам.

– Переназначаю приоритетные цели, – командует Орт, обозначая цели по мере поступления данных с датчиков «Расемиона». – Обстрелять орудийные позиции на главных стенах.

В то время как Орт передаёт приказ, в линию укреплений врезается первая десантная капсула Железных Рук.

– Огонь! – кричит наводчик главного орудия, и «Расемион» содрогается от отдачи.

Снаряды «Расемиона» попадают в башню в двухстах метрах от Соты-Нуль. Это чистое попадание двумя снарядами из главного орудия, и башня взрывается. Стены и крыша разлетаются вдребезги.

Сота-Нуль на своей собственной башне ощущает ударную волну через секунду. Одеяния взмётывает порывом ветра. Окружающее её силовое поле искрит. Она не двигается с места. Черные танки X легиона уже в тени крепости. Это впечатляет. А теперь подлетают десантные капсулы и боевые корабли. Они уже так близко, что находятся ниже края щитов, защищающих стены крепости от орбитальной бомбардировки.

Небо над плато внезапно темнеет от десантных капсул и штурмовых кораблей. Они сыплются, словно дождь. На миг она позволяет себе ощутить благоговение. Эмоция пробирает ледяным холодом. Будто зарождение страха. Она фиксирует это ощущение, а затем отгоняет его. Количество снижающихся десантных транспортов почти достаточно. Время пришло.

Сота-Нуль запускает заранее подготовленную кодовую команду. Та передаётся по ноосферному каналу связи к вокс-мачте, а затем – к горам. И тогда машины, засевшие в пещерах и расщелинах, пробуждаются и начинают карабкаться наружу, к свету. С их панцирей сыплются пыль и осколки сланца, когда они наконец выбираются на раскалённый склон горы. Они пробыли там несколько дней, вгрызаясь в горные породы лазерными челюстями и оснащёнными поршнями когтями. Это совершенно новые существа, первые машинные дети Нового Механикума. Их сотни – чёрных, блестящих. Они начинают стрекотать, перекликаясь друг с другом; этот звук напоминает то ли скрежет ножей, то ли статику в воксе. Металлические когти впиваются в землю. Поршни опускаются. Металлические панцири раздвигаются. Из них выплескивается черное масло. К небу вытягиваются орудийные модули. Орудия сверкают латунью, сталью, хромом. Они рычат, заглатывая снаряды, и воют, накапливая энергию для выстрелов. Стеклянные глаза устремляются на чёрные десантные капсулы и штурмовые корабли, что сыплются с небес. Взоры машин сужаются. И затем пасти их орудий издают оглушительный рык.

Раздаётся несколько глухих ударов.

Маун чувствует, как зенитные снаряды поражают крылья. Штурмовой корабль дрожит.

– Попадание в крылья, – сообщает Вес абсолютно спокойным тоном.

– Во имя Терры, откуда это? – кричит Маун.

– Со стороны гор, большое количество боевых машин, – отвечает Вес.

Маун поворачивает голову и смотрит через стекло фонаря. В поле зрения появляются идентификационные значки. Он видит чёрную волну насекомоподобных машин, что вылупились из-под гор. Машины обстреливают его колонну, сбивая в воздухе боевые корабли. На краю светятся цифры, которые всё уменьшаются с тех пор, как они вошли в атмосферу.

824 – именно столько судов вылетело в авангарде XIX легиона. Восемьсот двадцать четыре корабля должны были добраться до планеты, в идеале – неповрежденными и так быстро, как только возможно.

819.

– Пресечь огонь с поверхности, – говорит Маун в вокс.

''– Так точно, командующий,'' – эхом приходит ответ.

Ударные истребители расходятся в стороны, чтобы захватить наземные цели.

815.

Всё небо, от границы космоса до поверхности, исчерчено огненными полосами. Снижающиеся корабли авангарда похожи на тысячи чёрных листьев, попавших в торнадо.

798.

– Мы слишком много теряем, – рычит он, – слишком много!

Эскадрильи ударных истребителей наносят стремительный удар. Среди машин, выползающих из горных склонов, взрываются бомбы и ракеты. Поток зенитного огня ослабевает. Но это всего лишь короткая передышка. Маун видит, как ещё больше чёрных, как жучиные панцири, машин выбираются из-под камня и занимают места тех, что были уничтожены бомбардировкой. Пилоты Девятнадцатого пользуются моментом и покрывают максимально возможное расстояние до высоты десантирования, пока ещё больше машин не выползло на свет и не начало по ним стрелять.

– Схема «Ястреб»! Снижаемся по схеме «Ястреб»! – кричит он в вокс. Ему не нужно кричать – он уже отправил заблаговременно заданный приказ, и теперь тот мигает на панелях управления всех летательных аппаратов авангарда. Но Маун всё равно кричит.

791.

«Слишком много, слишком много». Маун проклинает Ферруса Мануса, проклинает предателей, проклинает тот факт, что он знал об этом заранее, проклинает то, что у него нет выбора.

Штурмовой корабль выполняет переворот и резко пикирует. Рядом с ним и над ним то же самое делают остальные корабли первой волны.

– Мощность на двигатели, – говорит Вес, по-прежнему сохраняя полное спокойствие. Он выжимает рычаг тяги до максимума. Корабль ревёт. Весь обзор заполняет горящая земля. Маун видит Крепость, видит огненный вал, катящийся по ее пустотным щитам. Кажется, она так близко, что можно дотронуться рукой. Но на самом деле она слишком, слишком далеко.

784.

– Мы должны доставить примарха на точку десантирования, – говорит он.

– Вас понял, – сухо отвечает Вес и опускает нос штурмового корабля, переходя в пике. Весь авангард XIX легиона выполняет манёвр вслед за ними – синхронно, будто стая ворон.

 

===ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ===

Аппий Кальпурний смотрит на склонившего голову Фабия. Из горжета брони в ухо апотекария что-то шепчет вокс.

''«…активируй его».''

Это Малогарст. Кальпурний знает; он слышит, что говорит кривой советник. Он слышит всё.

– Отлично, – отвечает Фабий.

Кальпурний ждёт. Шум вливается в него – непрерывный, за гранью слышимости, какофония на всех длинах волн. Он видит шум в цвете. Сигналы, приходящие с расстояния в километры, размалёвывают мир багрянцем. Отголоски попаданий снарядов дрожат синим. Предсмертные крики – золотые звёзды. Мурашки по коже отдаются во рту вкусом сахара. Всё это — шум, океан ощущений, яркий и яростный. Но что-то в голове мешает ему занять свое место в этом великолепном мире.

Фабий поднимает руку и откидывает белые волосы с правого уха. Там видны свежие скобы, которые стягивают аккуратную рану вокруг металлического штифта. Кожа вокруг раны воспалена. Фабий касается штифта. Слышен щелчок. Фабий моргает и качает головой.

– Неприятно, – говорит он. – Но необходимо, если учесть то, чем ты скоро займешься.

Кальпурний не отвечает.

Фабий наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Апотекарий улыбается. Он всегда улыбается.

– Перед тобой скоро откроется новый мир, новая эпоха, Аппий Кальпурний. Все те грубые излишества, которым ты раньше предавался, покажутся тебе ничем. Понимаешь, причина твоего недавнего недуга – жажда чрезмерной стимуляции. Ты пассивно принимаешь то, что даёт тебе Вселенная, и просишь ещё. Ты сидел в зрительном зале, Аппий, и хотел, чтобы пьесу играли громче, чтобы она воздействовала на твои чувства, чтобы она никогда не прекращалась. Но теперь этому конец. – Фабий выпрямляется и нажимает на кнопку. Кальпурний чувствует, как в его голове что-то высвобождается. – Больше тебе не придётся искать желаемого. Теперь ты можешь его создавать.

Его переполняет шум. Все эти голоса и сигналы. Все эти звуки и волны. Все эти помехи и колебания. Все они вливаются в него. Нет… не вливаются. Он их вдыхает.

– Ты больше не зритель. Ты – оркестратор, – говорит Фабий.

Аппий Кальпурний встаёт. Инструмент в его руках – теперь часть его самого. Инструмент постанывает, вздыхает. Кальпурний пошатывается. Всё вокруг такое живое, яркое и чёткое, что пробирает до костей. Ему нужно разделить с кем-то этот момент. Он чувствует на себе взгляд Фабия. У Кальпурния нет больше ни горла, ни рта, ни собственного голоса, чтобы говорить, петь и кричать. И всё же кричать он может. И он кричит.

От его крика Крепость содрогается. Звук распространяется по воздуху, металлу и камню. Вблизи от его источника, в лаборатории Фабия, умирают сервиторы и люди. Хрустят позвоночники. Разрываются кровеносные сосуды. Из-за мышечных спазмов ломаются кости. Сбои в нервной системе заставляют умирающих дёргаться, словно в танце. Воины III легиона спотыкаются, кровь льётся у них из ушей, заполняет рты.

Крик летит дальше, скачет по волнам вокс-сигналов и по проводам, раздаётся из динамиков.

Соте-Нуль требуется три секунды, чтобы активировать компенсаторы сигнала, которые её последователи установили в основных вокс-ретрансляторах. Три секунды, в течение которых на экранах пляшут обрывки кода, титаны Легио Мортис сотрясаются в своих лесах и лопаются барабанные перепонки сотен смертных операторов.

В своих покоях, задрапированных шелками и человеческой кожей, Фулгрим снимает со стойки мечи и слышит крик, с которым Аппий Кальпурний перерождается к новой жизни. На его губах появляется тонкая улыбка. Он начинает напевать в унисон с этим звуком.

Те из Детей Императора, кто изменился подобно Аппию Кальпурнию, тоже слышат в крике песнь. Они возвысились. Они больше не те воины, какими были когда-то. Теперь они – какофоны, рабы тёмной песни, что убивает, и звука, что разрушает. На шеях у них шевелятся жабры, в глотках раздуваются наполненные газом пузыри. Они подхватывают оружие – болтеры, снаряды которых завывают на лету и взрываются в алом фортиссимо, пушки со свирельными стволами и широкогорлые орудия-трубы. Они ревут и улюлюкают, внося свои собственные обертоны в половодье шума и диссонансов. Они содрогаются и трепещут от восторга, а потом устремляются к источнику этой новой песни.

Какофония накатывает на Альварекса Мауна мгновением раньше, чем зенитный огонь настигает его корабль.

Три глухих удара. Снизу, попадание в фюзеляж. Корабль вибрирует. Маун не обращает внимания. По правде говоря, он едва осознаёт, что его подбили. Невыносимый вопль льётся из вокса в уши, заполняет шлем, распирает череп. Во рту вкус желчи. На дисплее шлема – ничего, кроме мешанины ослепительных цветов.

– Нет, нет, нет! – кричит он, срывает с головы шлем и отбрасывает его в сторону, но какофония продолжает литься из динамиков. За фонарём корабля кувыркается небо. Воют сирены. Мигают красным аварийные сигналы. Управление… двигатели… высота… Вес обмяк в кресле.

Ещё несколько попаданий в фюзеляж. Маун пытается дотянуться до рычага управления. Пальцы онемели. Он не может сжать их на рычаге.

Высота… Вражеский огонь… Ещё немного, и корабль свалится в неуправляемый штопор. Глаза застилают чёрные пятна и цветные звёзды, и всё ещё звучит в голове эхо того вопля.

– Капитан!

Этот голос. Маун его знает, этот голос, что почти перекрывает какофонию. Рядом что-то взрывается. Обломки барабанят по фонарю. В стекле появляются трещины.

– Альварекс. – На плечо ложится чья-то ладонь. Его имя звучит тихо – много тише того завывания, что терзает его нервы. И всё же Маун его слышит. И… ему становится спокойнее. Коракс, его отец, стоит за спиной. – Берись за рычаги, сын мой.

Руки Мауна на рычагах. Перегрузка вжимает его в кресло. Оба сердца бешено колотятся. Но теперь он управляет кораблём. Вращение замедляется. Инерция, грозившая вдавить его кости в броню, ослабевает. Несколько аварийных сигналов гаснет. Он тяжело дышит. Перед кораблем грохочет взрыв. По фонарю стучит шрапнель. Маун резко вводит корабль в крен.

– Начинай высадку, – говорит Коракс. – Открывай двери. На прыжок отвожу шестьдесят секунд. Как только мы высадимся, спускай остальную часть наших сил и возвращайся на позиции.

– Повелитель, – начинает Маун, – это атака по всей группировке. Без вокса…

– Это атака по всему фронту, – спокойно поправляет Коракс, неподвижный, точно подёрнутая льдом вода. – Мы без связи. И не только мы.

Весь театр боевых действий без связи… Нет, вполне возможно произвести боевую высадку без обычных средств коммуникации. Но только не в таком масштабе. Их просто уничтожат…

– Вот это скопление антенн, – указывает Коракс. Маун видит множество металлических прутьев и тарелок, натыканных среди примитивных башенок. – Нам туда. Отсчёт до высадки – шестьдесят секунд. – Коракс отворачивается к люку.

– Повелитель… – Слова сами вылетают изо рта, и Маун не успевает их остановить. – Что вы хотите сделать?

Коракс отвечает не сразу.

– Несомненно, они защитили свои собственные коммуникации от… от того, чем бы ни была эта атака, – говорит он наконец. – Если мы доберемся до этих систем, то сможем их захватить. А значит, сможем восстановить связь.

Маун смеётся. Он отрезан от своих, связи нет, и всё же он смеётся. Сколько времени потребовалось примарху для того, чтобы превратить катастрофу в возможность для атаки? Секунда, две – не больше.

– Есть, повелитель, – отчеканивает он. – Готовьтесь к боевому десантированию. – Он не добавляет, что они ещё не дотянули до расчётной высоты, что в небе полным-полно огня и что они отклонились от заданных параметров сброса почти на километр.

Маун жмёт на кнопки. В носовой части корабля начинают открываться штурмовые аппарели. Отъезжают боковые двери. Сквозь корпус корабля проносится ветер. Двигатели ревут, борясь с сопротивлением воздуха. Примарх и воины его свиты стоят со сложенными за спиной серебристыми крыльями, их сабатоны примагничены к полу. Вокруг них вспыхивают взрывы. Коракс пригнулся у носовой аппарели.

Вот теперь они в действительно опасной ситуации. Большинство военных доктрин Легионес Астартес предписывают, что во время десантирования штурмовой корабль должен оставаться в горизонтальном положении. В то же время большинство доктрин считают десантирование с такой высоты и в таких условиях прямой дорогой к катастрофе. Но Гвардия Ворона – это другое дело. Небо – их дом, их стихия в войне.

Маун выключает двигатели. С грохотом выдвигаются щитки воздушных тормозов. Корабль практически останавливается в воздухе, и Маун запускает посадочные двигатели в режиме обратной тяги. Задняя часть корабля резко поднимается вверх, нос направлен к земле. На мгновение он парит в точке равновесия между силами инерции и гравитации, словно кинжал, балансирующий на острие.

Коракс прыгает. За ним – его свита, тридцать угольно-чёрных фигур камнем падают вниз. Затем Маун чувствует, как натягивается аркан гравитации. Он одновременно отключает реверс тяги на тормозных двигателях и запускает основные. Нос корабля задирается вверх. Под ним падают Коракс и его свита – вниз головой, руки плотно прижаты к телу. Стальные перья их крыльев слегка меняют угол, направляя их в полёте. Вокс-связи у них нет, но она им и не нужна. Они следуют за примархом, и потом, им уже приходилось тренироваться в прыжках без вокса. Они могли бы прыгнуть с границы космоса, с отключенной связью и сенсорами, и всё равно найти своего повелителя. Внизу из каньонов и с горных вершин им навстречу поднимаются башни бастионов. Вспыхивают оболочки окружающих Крепость пустотных щитов – бомбардировка продолжается. Если на этой скорости они ударятся о щиты, от них не останется и пылинки. В пятидесяти метрах от купола щита они расправляют крылья. Серебристые лезвия перьев ловят воздушные потоки. Прыжковые ранцы изрыгают огонь.

На стене под скоплением антенн сержант Горделлон из Сынов Хоруса поднимает глаза и успевает увидеть вспышку пламени на опускающихся крыльях.

Горделлон – ветеран. Не какая-то там восходящая звезда, а воин, прошедший через сражения и проявивший достаточно способностей к командованию, чтобы вести в бой отделение своих братьев. Он родился на Хтонии и гордится этим, как гордится цепями зеркальных монет и метками убийств на мече, который носит за спиной. Шлем он надевает, только когда это совершенно необходимо. Лучше глядеть на мир собственными глазами и чувствовать, как ветер играет его стянутыми в узел вождя волосами. Его отделение тяжеловооружённой огневой поддержки относится к Пятой роте и несёт на плечах автопушки. Другие зовут их чернорабочими, но Горделлон много повидал на своем веку и знает, что война требует многих умений. Их ремесло – сеять опустошение. Они уничтожают врага на расстоянии, превращая цели в кровь и пыль. Скорострельность, максимальное покрытие секторов огня, синхронизация стрельбы – все это и многие другие навыки стали для них второй натурой. Они могут разнести в клочья армию обычных людей, прежде чем та успеет приблизиться настолько, чтобы открыть ответный огонь. Они могут запускать снаряды по крутой траектории и поражать невидимые цели или уязвимую верхнюю броню боевых машин. Или же они могут заполнить небо осколочными снарядами и сбить в воздухе низколетящий штурмовик.

Главные орудия обороны сосредоточены на крупных целях, находящихся на плато или высоко в атмосфере, но под крепостными стенами кишмя кишат более мелкие цели: десантные капсулы, штурмовые отряды с прыжковыми ранцами, скиммеры, гравициклы. Горделлон и его братья отряжены их уничтожать. Первые патроны уже в затворах. В их глазах мерцают красные отблески рун целеуказания. Горделлон готов отдать приказ открыть огонь. И вдруг он видит вспышку пламени и смерть, спускающуюся с небес.

– Нас атакуют! – кричит он и поднимает ствол оружия. Он видит пламя прыжковых ранцев, видит металлические крылья, подобные ореолу серебряных мечей. Их атакует Гвардия Ворона в своей чёрной, как сажа, броне. Воин из его отделения стреляет. Выстрелы проходят ниже цели. Горделлон, не обращая внимания на руны, прицеливается и выпускает очередь снарядов. Он стреляет инстинктивно, на глазок, но десятки лет тренировок и сражений дают о себе знать. Он попадает в цель. Один из Гвардейцев Ворона превращается в месиво из окровавленного мяса и искорёженной брони. Горделлон переводит прицел.

Слишком поздно.

Гвардия Ворона уже на крепостной стене. Сверкают бритвенно-острые когти и крылья, взлетают брызги крови, на стрелковую ступень вываливаются кишки, и один из братьев Горделлона падает, сжимая в руках автопушку с начисто отхваченным стволом, а другого поднимает в воздух неизвестная сила. Так взрослый человек мог бы поднять куклу. Поднимает – и сбрасывает со стены, и вслед за трупом тянется кровавая дорожка.

И тот, кто его сбросил, кто в одно мгновение убил трёх братьев из отряда Горделлона, поворачивается к нему с когтями наготове. И нет, это не воин Гвардии Ворона смотрит ему в глаза. Это сама Смерть прилетела за ним на серебряных крыльях.

Он стреляет. Снова инстинкт. Работает память фибромышц и живых мускулов. Это выстрел почти в упор, на расстоянии максимум в двенадцать метров – обычного человека сбила бы с ног и содрала бы кожу с костей одна только дульная вспышка и давление. На таком расстоянии единственный снаряд разорвал бы огрина напополам. Очередь превратила бы легионера в груду керамитовых осколков и кровавой каши.

Но Смерть не умирает. Смерть парит в воздухе, взмыв над снарядами Горделлона в тот же миг, как они вылетели из ствола. Над ним распахиваются серебристые крылья. Он видит острия когтей, а затем, в последнее мгновение – льющийся на плато за крепостными стенами дождь из огня и железа.

После этого он не видит ничего.

 

===ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ===

Астрея высаживается на поверхность с главными силами. Ей приходилось бывать в первых волнах. Несколько раз. Заатмосферный десант, штурм крепости, пустотная атака… От них у неё остались шрамы, штифты и воспоминания. Она выжила, она видела победу. На своей шкуре она узнала разницу между авангардом и главными силами: первое – это ад, а второе – самоубийство, как говорят старые солдаты. Авангард десантируется прямо на головы врага. Главные же силы – это следующая волна, несметная масса войск, призванная продвигаться вперед и усиливать наступление. Вот что такое Астрея и её солдаты: полмиллиона вооружённых людей, которым предстоит высадиться в двух зонах за несколько километров от вражеских укреплений и занять территорию, зачищенную авангардом Астартес. В обычных обстоятельствах всё это заняло бы один день.

Но сейчас они в таких обстоятельствах, которые никак нельзя назвать обычными.

Главные силы. Вторые в очереди. Но единственная разница между авангардом и главными силами сейчас – в этих нескольких километрах и в том, что их шаттлы и посадочные модули входят в атмосферу после авангарда. Всего лишь через несколько минут.

– Командир!

Она не слышит.

Нет, на самом-то деле она всё слышит. Даже слишком много всего. Кто-то блюёт. Ревут сирены. Рычат двигатели. Что-то горит. Повсюду дым. Такой густой пластековый дым, какой бывает, когда провода горят внутри защитных кожухов. Пальцами она чувствует заклёпки и царапины на металле. Она падает. Где же…

– Командир!

Кто-то кричит ей прямо в ухо. Так близко, что она вздрагивает. Так близко, что она вскидывает голову и сосредотачивается. Это Кенгрейс, её заместитель. Визор его шлема поднят. Из носа и из уголка одного глаза течёт кровь. Между шлемом и щекой торчат оборванные провода. Это от вокс-системы. Он их выдрал. Она поднимает руку к горжету собственной брони и тоже нащупывает провода.

Теперь она вспоминает. Там был какой-то громкий звук, какой-то вопль. А потом она упала – нервы, казалось, горели огнём, голова разламывалась от шума.

Она кивает Кенгрейсу. Больше ни на что времени нет. Её штабной взвод и офицеры либо валяются на палубе, либо скорчились у стен, либо стоят, прижав руки к ушам. Она слышит вопль, что всё еще раздаётся в их шлемах. Из соседнего отсека доносятся крики.

У них внушительных размеров посадочный модуль с вместительным грузовым трюмом, разделённым на отсеки. Вместе с ними здесь девяносто солдат и шесть машин. Вероятно, внутренняя связь в подразделении потеряна. Должно быть, все пострадали так же, как она, и сейчас ошеломлены, полуслепы и глухи. Неизвестно, есть ли у них внешняя связь. Неизвестно, направлена ли атака на них одних или на всю группировку войск, или на весь театр боевых действий, оглушая всех, кто находится на земле и в воздухе. Да ничего неизвестно. Во время любой другой высадки все эти вещи имели бы критически важное значение. Но эта высадка – не любая, и есть одно обстоятельство, которое сейчас важнее всего. До приземления в их зоне осталось – точнее, оставалось – пять минут. И они всё ещё в воздухе.

Палуба кренится. Астрея хватается за решётку ящика с оборудованием.

– В рубку экипажа! – кричит она, хватается за прикрепленные к стене поручни и начинает карабкаться. Кенгрейс вслед за ней пролезает в люк наверху. Они оказываются в коридоре, проходящем по всей длине корабля и ведущем в рубку. Мигают красные сигнальные огни. Дверь рубки закрыта. Воздух дрожит от рёва двигателей. Кенгрейс принимается колотить в дверь. Астрея отталкивает его в сторону и ищет кнопку разблокировки замка.

– Если эта атака вывела из строя все системы... – начинает он.

– Заткнись, – отрезает Астрея и нащупывает свой командирский жезл, что свисает с пояса на металлическом карабине. Рука невзначай касается болтающегося рядом цилиндра с письмом. Она думает о свёрнутом внутри тубуса пергаменте, о письме, которое так долго до нее добиралось и которое она так и не дочитала до конца. А теперь…

Она одёргивает себя, вытаскивает жезл, вставляет его навершие в механизм аварийного открытия двери и поворачивает. Замок сначала не поддаётся, но потом в нём что-то лязгает. Дверь приоткрывается, и Кенгрейс распахивает её во всю ширь. Астрея проходит внутрь.

Их встречает дуло пистолета, который держит один из членов экипажа.

– Свои! – кричит Астрея. Кенгрейс уже пригибает руку незадачливого пилота к палубе. Они что, решили, будто атака идёт изнутри? Хотя вообще-то в этом нет ничего невозможного.

В рубке трое членов экипажа – пилот, офицер посадки и запасной пилот. В сознании только двое. Третий обмяк на ремнях безопасности. Астрея замечает, что вокс-шума здесь нет. Все без шлемов. Из ушей офицера посадки течёт кровь. Сквозь фонарь она видит…

– Свет дерьмового Единства! — чертыхается Кенгрейс. Мимо них пролетает десантный корабль. Он довольно крупный, из тех, что вмещают пятьсот солдат. Он летит прямо вниз, носом вперед: работающие двигатели толкают его прямо в объятия гравитации.

– Статус! – кричит Астрея, с трудом переводя взгляд на лица экипажа.

– Полёт стабильный, – орёт в ответ пилот. Его круглое лицо украшают ритуальные ожоги, полученные во время инициации в военный клан кадиши. Такого трудно вывести из себя. Это хорошо. – Приборы исправны. Управление функционирует. Вокс отключен. Сигнальная и локационная системы работают с перебоями. – Он улыбается, показывая зубы, инкрустированные серебряными молниями. – Мы летим, но не можем поддерживать связь, и единственный наш способ узнать, что где находится – выглядывать в окошко.

– Сколько до высадки? – спрашивает она.

– Что? – Это тот член экипажа, что направлял на них оружие. Он моложе, тяжело дышит, глаза как блюдца от страха. – Отменяйте! Отменяйте высадку, мы идём вслепую!

– Тихо! – командует она. Резко, громко. И повторяет: – Время до высадки?

– Три минуты, если снова начнём процедуру.

Три минуты…

– Мы над нашей зоной?

– Приборы не работают! – Опять тот, напуганный. – Они постоянно искажают показатели.

– Ну так смотри глазами! – требует она. – Давай, мне нужны визуальные данные.

Запасной пилот моргает. Астрея видит, что он подумывает запротестовать, но когда люди в панике, они, как правило, предпочитают знакомые действия неизвестности.

– Есть, маршал! – выкрикивает он, бросается в обзорную кабину под рубкой, прижимает лицо к визиру и начинает крутить фокусировочные колёсики. – По моей оценке, мы отклонились от зоны высадки на три-пять километров.

Три-пять километров… Это нехорошо.

– Продолжайте посадку, – говорит она. – У вас есть ракетницы?

Пилот кивает.

– Тогда запустите пару вверх прямо сейчас и продолжайте стрелять. Цвет красный, интервал – десять секунд.

– Есть, – отвечает пилот.

– Командир? – вопросительно произносит Кенгрейс.

– Сигнальные цепочки, – объясняет Астрея. Он кивает. Это старая практика, с помощью которой указывают направление движения там, где показания приборов сильно искажаются. Верхняя колонна видит ракеты и запускает свои собственные по мере снижения. Таким образом, каждое судно в колонне просто следует за огнями в нужную зону.

– Через три минуты выводим людей. Кенгрейс, пройдите по отсекам. Пусть все подразделения будут наготове. Вокс пока не включаем. Только визуальные сигналы и чёткие приказы, выполняйте.

Он салютует ей – кулак к груди.

Астрея отдаёт приказ с уверенностью, которой не чувствует, но это необходимо. Так работает её разум, так её учили. В критической ситуации она не опускает руки, а действует – сначала одно, потом другое, потом третье, и так далее, пока не закончится эта высадка, эта битва, эта война, а потом… Она ловит себя на том, что снова думает о письме, которое висит у неё на поясе – наполовину прочитанном, наполовину ждущем… того, что будет дальше.

– Свет Терры! – кричит запасной пилот из обзорной кабины. – Манёвр, манёвр, сейчас же очистить воздушный коридор!

Пилот резко крутит штурвал. Их посадочный модуль тяжело заваливается вбок. А под ними, на плато Ургалльской низины, взрывается тот самый пролетевший мимо них десантный корабль.

В четырёх километрах от зоны высадки Солнечной ауксилии Орас из Саламандр поднимает голову и видит, как над землёй вспучивается огненное грозовое облако. Оно разбухает, становится всё выше и выше, превращается из раскалённо-жёлтого в чёрно-красное. Земля содрогается от удара. Взрыв задевает многие подразделения: людей сбивает с ног, машины подпрыгивают, как лодки на волнах бурного моря. Орас видит, как в огненном облаке сгорают тысячи тонн горючих материалов, видит вспышки плазменных боеприпасов и взрывы двигателей. Тысячи восходят на костёр.

Орас вздрагивает и отворачивается. Он один. Должно быть, на поверхность высадились тысячи его братьев и вдобавок тысячи Железных Рук и Гвардейцев Ворона, не говоря уже о людских полках. И враги здесь, наверное, тоже ещё остались. Но почему-то он совсем один. Прошло всего лишь две минуты с тех пор, как он выбрался из штурмового корабля. Корабль разорвало пополам от крыла до крыла, и оба обломка горели, падая в пыль. Орасу удалось остаться в сознании даже после крушения. Химический огонь выжег лак с левой стороны его брони. Других выживших не оказалось. Только останки воинов, которые поднялись на борт вместе с ним.

Орас снова пробует включить связь. Вокс пищит, а потом выходит из строя.

Один…

Он видит вражескую крепость и падающие с неба десантные капсулы. Проверяет свой болтер и боеприпасы. Линзы шлема треснули. Бессмысленно мигает счетчик патронов на дисплее. Он смотрит на верхний патрон в магазине. На латуни выбит оттиск орла.

«Как до такого дошло?» – думает он. Ударная волна от падения десантного корабля поднимает вокруг него пыль и грязь. Он заряжает магазин. Болтер наготове. Совсем один, Орас идёт к огненному горизонту.

Кассиан стоит на краю горящего мира. У его ног лежит полная огня траншея. Из траншеи пытаются выбраться люди. Их руки – это обугленные кости, похожие на клешни. В подсумке одного взрывается граната.

Саламандры уже прорвали три основные линии траншей. На поверхность высадилось достаточно бронетехники, чтобы поддерживать тактические и штурмовые отряды. Над передним краем наступления жужжат скиммеры, обстреливая линии обороны тяжелым болтерным огнём и поражая блокпосты мелта-лучами. Но вглубь они не идут – по крайней мере, пока. Сопротивление, которое солдаты противника оказали в окопах и бастионах, трудно назвать иначе как жалким. Большинство этих укреплений находятся вне пустотного щита. Занимающие их отряды пытаются защититься от бомбардировок с помощью земляных валов, мешков с песком и бетона. Но этого явно недостаточно. К тому же они – обычные люди. В ходе наступления Саламандры видели огневые позиции, на которых не осталось никого из живых – только тела убитых взрывной волной. По большей части враги медлительны, оглушены или отягощены слоями брони, которая бессильна остановить болтерный снаряд или поток жидкого пламени. Кассиан их не жалеет. Они оказались не на той стороне истории. Пусть горят.

«Что ты наделал, Хорус?»

– Отряд готов к наступлению, Древний! – кричит воин неподалеку. Капитан или кто-то ещё из среднего офицерского состава. Кассиан не знает ни должности, ни имени воина.

– Ждём, – отвечает он. Его внешние динамики работают на полную мощность, чтобы перекрывать грохот. После вокс-атаки они передают команды только голосом. По фронтальной броне Кассиана стучит очередь пуль. Он смотрит туда, откуда они прилетели, и успевает увидеть, как из спидера «Дротик» вылетает ракета и взрывается на краю дальней траншеи. Стук пуль прекращается.

– Огонь становится интенсивнее, – говорит офицер. Ко’Орхек? Так его зовут? Столько имён… и все они – прах, все унесёт палящий ветер времени. – Если они подтянут более тяжелое вооружение или будут контратаковать...

– Не будут, – отрезает Кассиан. – Удерживать позицию.

– Есть, Древний, – отзывается офицер. Кассиан слышит, как по цепочке передают приказ:

– Есть удерживать позицию!

– Есть удерживать позицию!

На местности находится не менее нескольких десятков других офицеров легиона. Но никто из них не оспаривает приказ. У Кассиана нет формального звания, но его слово может остановить гусеницы танков и заставить его младших братьев открыть стрельбу. Древний… да, это он – воин из другого времени, пробудившийся в мире, который он не узнаёт и не хочет узнавать. Слишком много в этой атаке зависит от скорости и напора. Да и чего ещё ждать от отца Десятого легиона? Наступать, давить, уничтожать, сминать, сокрушать, снова и снова наносить удары, как бьющий без остановки молот. Но война – это не только напор. Обдуманность, контроль, сдержанность – вот что должно быть на первом месте. И только потом приходит огонь. Если они продолжат наступать, Саламандры продвинутся слишком глубоко в траншеи противника. Как и при любой атаке, передний край вытянется вперёд, словно палец, бессильный схватить добычу. Этого и хочет враг. В этой зоне высадились более пяти тысяч Саламандр, и они всё ещё не встретили ни одного легионера. Это не случайность. Окопы и укрепления – как трясина, и они для того и нужны, чтобы их затянуть. Но Саламандры не клюнут на эту приманку. Они будут выжидать, и пусть пули сыплются на них, как холодный дождь – на жаркий костёр.

– Готовы выступить по вашей команде, Древний, – говорит офицер.

– Ждём, – только и отвечает Кассиан.

Долго ждать не придётся. Нужно, чтобы успели высадиться новые силы, чтобы они продвинулись вперед и пополнили их ряды. И потом, что такое ещё одна минута? Ещё одна частичка пепла… ещё один осколок прошлого, что падает в плавильную печь и там сгорает…

«Как мы дошли до этого, старый друг?»

Проходят минуты, а пули всё стучат по его железной коже, и всё прибывают войска.

Пора. Теперь пора.

– Сыны пламени, вперёд! – кричит он и делает первый шаг, слыша, как разносится боевым кличем по рядам его приказ:

– Вперёд!

– Вперёд!

– Вперёд!

Далеко к северу Каэдес Некс удерживается на рампе десантного корабля «Тёмное крыло», пока тот огибает груду каменных глыб. Пилот сбавляет обороты и запускает маневровые двигатели. Корабль на мгновение зависает метрах в десяти над растрескавшейся скальной плитой. Некс спрыгивает и приземляется на плоский выступ. Он выпрямляется, а затем ловко перемахивает через край глубокой расщелины, корабль же снова взмывает в небо. Некс бросает мимолетный взгляд на вражескую крепость. Гору, у подножия которой она расположена, почти скрывает облако огня и дыма от орбитальной бомбардировки. На стенах то и дело поблёскивают пустотные щиты и вспышки выстрелов орудийных установок. От самой северной стены Некса отделяют пять километров скалистого плоскогорья. Тут и там вздымаются каменные утёсы; местность изрезана лабиринтами трещин и узких каньонов. Плоскогорье доходит до самых стен и создаёт естественную преграду для массированных атак, более эффективную, чем любые траншеи. Лабиринт уходит вглубь. Под ним идут подземные туннели и каверны, соединённые с расщелинами и трещинами. Враг считает это место превосходным полигоном для резни. Что ж, Некс не против.

Он видит, как один из легионных кораблей пролетает над плоскогорьем и сбрасывает бомбы в каньон пошире. Мгновением позже в воздух поднимаются клубы огня и дыма. Это инферно-боеприпасы, которые предназначены для разрушения вражеских укреплений, расположенных в верхних частях лабиринта. Он слышит жужжание – эскадрилья гравициклов и спидеров пролетает над пиками, а затем скрывается в расщелине каньона. Это предвестники остальных подразделений Гвардии Ворона, которые позже войдут в лабиринт с востока. К тому времени, как они доберутся до этого места, Некс уже углубится далеко во тьму. Он пробирается сквозь тени, сквозь узкие расселины, где единственный источник света – извилистая трещина высоко над головой. Рев битвы становится все слабее, и наконец Некс скорее чувствует его, чем слышит – не более чем дрожь в скалах или шепот в воздухе.

Когда он находит первых врагов, вокруг почти полная темнота. Это смертные – тяжеловооружённый отряд, который устроил засаду в стене расщелины и превратил узкий проход в смертельную ловушку. Ловушка всем хороша, да и отряд неплох для обычных людей, но даже со своими инфракрасными визорами и приборами ночного видения они не замечают Некса, пока тот не оказывается среди них. В убийстве этих людей нет никакого престижа, но они стоят у него на пути. Нужно экономить патроны, поэтому он устраняет первого голыми руками, а потом разворачивает его тяжёлый болтер и косит остальных. Шум его не волнует. У них не было времени позвать на помощь, а даже если бы и было, всё равно Некс исчезает раньше, чем кровь успевает стечь в трещины между камнями.

Он идёт дальше. Со всех сторон его обступает камень; тьма сгущается. Он надевает шлем, и приборы усиливают его собственное острое зрение. Командный вокс легиона шепчет ему на ухо голосами, шипящими из-за помех от туннелей и скал.

Вскоре он находит первых Сынов Хоруса. Их двое – пара передовых наблюдателей, что проверяют заложенные в потолке туннеля мины. Нексу не обязательно их убивать, он вполне мог бы обойти их стороной, но… ему не хочется. Он ждёт в нише в стенке туннеля, только-только вне зоны видимости их визоров, и прокручивает в голове всю сцену убийства вплоть до каждого движения мышц. Потом он пинает камешек, и тот кувыркается по туннелю. Сыны Хоруса вскидывают головы, и он простреливает одному глазную линзу. Это бесшумная пуля с газовым движком и ртутным наконечником. Она с мягким стуком проходит сквозь линзу и превращает голову внутри шлема в кровавое месиво. Убитый падает; его товарищ оборачивается. Тогда Некс выскальзывает из темноты, быстрый, как тень, и вонзает ему клинок между шейными позвонками. Сын Хоруса падает, истекая кровью, но он ещё жив. Некс простреливает ему обе руки, чтобы легионер не смог причинить никакого вреда. Окровавленный, тот корчится у его ног, не в силах закричать из-за перерезанных голосовых связок. Некс приседает рядом с ним, снимает свой шлем, а затем его. Глаза легионера широко раскрыты; он не может видеть Некса, но Некс видит его превосходно. Раненый хрипит, захлёбываясь кровью, и дёргается. Некс надевает его шлем и слушает вокс-переговоры предателей, пока легионер окончательно не истекает кровью и его сердца не отказывают. Это оказывается весьма полезно.

Большая часть Сынов Хоруса всё еще сидит в Крепости за потайными дверями, соединёнными с системой туннелей. Гвардия Ворона намеревается выманить врага в лабиринт скал и туннелей, но и Сыны Хоруса хотят заманить их туда и контратаковать. Некс полагает, что в этой контратаке примут участие старшие командиры Сынов Хоруса.

Он снимает чужой шлем и снова надевает свой. Вражеские переговоры сменяются шёпотами его собственного легиона. Где-то там его братья тоже продвигаются вперёд, но пока что Некс один в своих охотничьих угодьях. Его это вполне устраивает. Он оставляет шлем усопшего легионера Сынов Хоруса рядом с его трупом, а потом исчезает во тьме, лежащей под миром.

В нескольких километрах к югу от скального лабиринта танки батальона Орта накрывает огонь.

– Не сбавлять темп, — рычит он в батальонный вокс. Он уже отправил эту команду в виде цифрового приказа, но слова придают ей реальность. Возможно, эта потребность в голосе, в звуке – всего лишь слабость плоти, но он всё равно выговаривает эти слова вслух. Нельзя сбавлять темп, нельзя замедляться. Где-то впереди, глубоко в тылу врага, Феррус Манус и его когорта вступили в бой. Орт должен до них добраться. Он делает всё, чтобы выполнить свой долг. Они проникли глубоко за линии обороны Детей Императора. За ними тянется след из разрушений и огня, а впереди ждёт адское пламя.

Над ними пролетает пара «Огненных птиц»: стучат носовые пушки, двигатели работают на полную мощность, удерживая корабли в воздухе, пока те сбрасывают бомбы. Что-то огромное взрывается как раз за пределами дальности сенсоров Орта. Вспыхивает пузырь плазмы. На краю ударной волны в воздух взмывают тела и обломки техники. Грохочут вторичные взрывы.

Метрах в двадцати от «Расемиона» падает макроснаряд. «Разящий клинок» подпрыгивает от взрывной волны. Еще один снаряд падает сзади, прямо перед «Кратосом», и тяжёлый танк переворачивается, будто монетка, которую кто-то поддел пальцем. Ещё одна причина стремиться вперёд – сейчас скорость помогает им выжить.

<Пехота с правого фланга>, приходит от командира идущего за ним танка.

Орт и сам видит, что из транспортов выскакивают Дети Императора. Они несут тяжелые лазпушки и ракетные установки – такое оружие представляет угрозу. Ауспик «Расемиона» насчитывает двадцать девять легионеров: угроза серьёзная.

<Приоритетная цель>, передает он. Спонсонные и основные орудия «Расемиона» разворачиваются и открывают огонь одновременно с Детьми Императора. Снаряды и ракеты встречаются в воздухе.

<Машина потеряна…>

<Машина потеряна…>

<Цель уничтожена…>

<Машина потеряна…>

«Расемион» попадает в метель осколков.

Визуальные системы Орта дают сбой. Он не видит ни целей, ни горящих танков, оставшихся позади.

– Не сбавлять темп! – кричит он.

Высоко в небе над сражающимися Железными Руками корабль Мауна совершает крутой поворот, проходя почти впритирку к склону потухшего вулкана. Позади него пляшут взрывы зенитных снарядов. Он выжимает дроссель до упора и резко набирает высоту за мгновение до того, как вражеские дальномеры успевают зафиксировать цель. За ним следуют три штурмовых корабля и два штурмовика. Теперь они набирают высоту, описывая широкую спираль вокруг колонны кораблей, всё ещё спускающихся с орбиты.

– Выходим на стабильный круг, – говорит он в вокс. Приходят ответы – хоть и отрывистые, искажённые шквалами помех, но всё-таки приходят. Связь работает. Вокс функционирует по всей зоне – не идеально, не так, как положено, но после того, как Коракс захватил первый узел, снова идёт чистый сигнал. Железные Руки начали фильтрацию сигнала и установили на плато несколько защищённых узлов связи. Ослабевшие было нити контроля натягиваются вновь.

– Управление на тебе, брат, – говорит Маун Весу. Пилот лишь кивает. Вес пришёл в себя всего лишь две минуты назад. Он не может говорить и общается жестами, кивками и покачиваниями головы. Маун не уверен, что Вес готов вести корабль, но сейчас у него нет другого выбора, кроме как довериться брату. Он – магистр десанта, а десант продолжается.

Десантные корабли и «Грозовые птицы» высаживают в северной части Ургалльской впадины множество подразделений: тяжелую бронетехнику, капитулы воинов, батальоны скоростных машин и скиммеров. Суда освобождаются от груза и возвращаются на орбиту. Во время вокс-атаки они понесли большие потери. Слишком большие. И всё же план выполняется. Без вокс-связи подразделения Гвардии Ворона в зоне боевых действий вернулись к простейшим операциям: приземлиться, поразить цели, взлететь и уйти. Маун подобрал выживших из своего крыла и собирается кружить над зонами высадки, чтобы обеспечивать наблюдение.

Корабль кренится. Маун смотрит вниз через фонарь кабины. Знакомый шум двигателей звенит в ушах, отдаётся дрожью в костях. Мир остаётся внизу, а Маун парит над ним, как ястреб в полёте, как дух воздуха, отделившийся от земли.

Он видит крепость предателей, возвышающуюся у подножия вулкана. Укрепления простираются на несколько километров. Человеческий разум никогда не смог бы выдумать такие линии стен. Они скорее напоминают узоры паразитического коралла. Стены закругляются, образовывая внутренние дворы, а затем расходятся в стороны или закручиваются, упираются сами в себя без всякого смысла. Над ними поднимаются ступенчатые башни. Рядом видны нагромождения каких-то зданий – возможно, когда-то это были большие жилые кварталы. Надстройки, сделанные предателями, легко отличить. Они тянутся вдоль стен, венчают башни. Тут и там виднеются пусковые установки и орудийные позиции. Строения проглядывают сквозь оболочку пустотных щитов, словно город, утонувший в загрязненной нефтью воде. По поверхности щитов стекает огонь, а под ней потрескивают молнии.

Корабль Мауна замыкает свой первый круг. Маун смотрит на юг, на лабиринт траншей, что начинается от нижних стен Крепости. На первый взгляд кажется, будто внешние линии траншей заросли лесом. Землю загромождают останки сотен десантных капсул. Над ними клубится дым из траншей. Саламандры наступают, гоня перед собой огненный вихрь. Это тысячи пеших воинов: основная часть их кораблей приземляется только сейчас, чтобы усилить пехотный штурм бронетехникой и механизированными подразделениями.

Каждый участок фронта точно отражает тот способ ведения войны, который предпочитает каждый легион. Девятнадцатый уже вонзил когти во врага, остальные дышат им в спину. Десятый наносит удары по противнику, не обращая внимания на потери, словно бы их и не было. Восемнадцатый накатывает, как поток лавы – неумолимый, всепоглощающий.

Корабль Мауна выравнивается, а потом начинает набирать высоту. К нему и его собратьям устремляются потоки зенитного огня. Затем они ныряют в облака. Земли больше не видно. Над ними нависает линкор «Клятва Тенебраэля». Он запускает маневровые двигатели, чтобы выйти из атмосферы. Под ним ещё спускаются к зоне десантирования последние грузы, а над ним нетерпеливо дожидается своей очереди корабль Саламандр «Дракосиан». То же повторяется по всему небесному простору. Сотни кораблей меняются местами, чтобы сбросить десантные суда в бурлящий внизу огненный котёл. Маун видит, как «Дракосиан» включает стабилизирующие двигатели, и из его чрева появляются новые десантные корабли.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ===

– Запуск!

– Ответ отрицательный, – бубнит сервитор.

– Глаза героев! – чертыхается Ксалиск.

– Ответ отрицательный, – повторяет сервитор. – «Глаза героев» – неизвестный параметр команды.

Ксалиск сжимает зубы, чтобы снова не выругаться. «Дракосиан» всего десять секунд как в режиме боевого десантирования, а уже возникла проблема. Он видит, в чём дело: заклинило фиксирующий болт на пусковом ложементе корабля.

– Эй, вы! – кричит он троице техноадептов, склонившихся над консолью. Они что-то жужжат друг другу на машинном языке. – Разберитесь с этой штукой!

Один из адептов поднимает на него взгляд. Фокусировочные кольца вокруг его глазных линз вращаются.

– Шшшшт… прз-шл? – говорит он, или, по крайней мере, это так звучит. Ксалиск не имеет ни малейшего представления. Его назначили магистром четыре недели назад, а до этого он был воином XVIII легиона одиннадцать десятилетий. Он праздновал победы и терпел лишения, смеялся и горевал на полях сражений и у могильных курганов. Война дала ему всё: цель, братство, устремления, почести. Но она многое и отняла. Она забрала его быстроту и ловкость, дав взамен механическую неуклюжесть. Она унесла сотни братьев и товарищей. А теперь эта мерзость, эта пародия на восстание отняла у него идею Хоруса как образца имперского просвещения и обратила её в ничто. Это приводит Ксалиска в бешенство. И раньше бывало, что легионы подвергались наказанию – взять хоть Повелителей Ночи, Несущих Слово или Тысячу Сынов. У Пожирателей Миров столько же отметок об Имперском порицании, сколько и победных лавров. История Легионес Астартес – это уж точно не история совершенства. Даже его собственный легион, известный своей умеренностью, был таким не всегда, и смертная ярость всё ещё тлеет где-то в глубинах их душ. Так уж сложилось, но у них были великие истины, те цели и идеалы, к которым все они стремились и которых добивались. Но теперь идеалам конец. Разве смогут они видеть в себе нечто большее, чем просто мясников, после этой резни?

– Высвободите эту штуку! – кричит он. Десантный корабль раскачивается в своём ложементе. Адепты двигают рукоятки на консоли. Жёлтые сигнальные лампочки проблёскивают красным. Как только откроются люки, с палубы улетучится весь воздух. К тому моменту он уже наденет шлем, но до тех пор лицо останется открытым. Ему нужно кричать. Эти десантные корабли – последний элемент первого этапа атаки. Им нужно начинать спуск прямо сейчас.

Один из техноадептов крутит рукоятку. Ложемент десантного корабля скособочивается. Зубцы крепления по-прежнему зажаты. Поршни ходят ходуном. Что-то вот-вот сломается.

– Драконьи зубы, – шипит Ксалиск. – Сюда смотрите, идиоты! – Он показывает на крепление и на болт, не дающий ему раскрыться. Пергаментная бирка, которая на нём обычно висит, сейчас отсутствует. Адепты снимают помеченные детали перед запуском, но только если бирки находятся на своём месте. Они по-прежнему не смотрят туда, куда указывает Ксалиск. Крепление ходит туда-сюда. Адепты жужжат на своем кодовом языке, не переставая дёргать рукоятки на консоли. Индикатор готовности к запуску загорается красным.

Ксалиск громко, от всей души чертыхается, бежит к десантному кораблю и запрыгивает на крыло. Оно смещается под его весом. Ксалиск теперь тяжелее, чем раньше, тяжелее и медленнее. Исчезла грация фехтовальщика, который был лучшим в своей роте на протяжении десятилетия. Ноги из поршней и железа, правая рука, двигающаяся с помощью шестерёнок, и кисть с короткими, тупыми пальцами – вот какой он теперь: громоздкий и неповоротливый, как большой сервитор.

Он топает вдоль крыла и хватает штифт, удерживающий крепление. Металлическая рука крепко сжимается. Теперь адепты его заметили. Они переговариваются, показывают на него пальцами. Кажется, им не нравится то, что он делает. Сигнальные огни в стартовом отсеке мигают, а затем загораются красным. Открывается люк, встроенный в палубу под десантным кораблём. Через расширяющееся отверстие с визгом начинает вырываться атмосфера. Ксалиск хватается свободной рукой за стойку, напрягается и вытаскивает фиксирующий штифт. Десантное судно уходит у него из-под ног и вылетает через стартовый люк, через красный свет, в пустоту.

Бионическая рука крепко сжимается, принимая на себя его вес. На мгновение он зависает над пропастью. Под ним виднеются выхлопы двигателей десантных капсул и штурмовых судов, а ещё ниже – купол планеты. Пузырь огня и дыма ясно выделяется на её серо-чёрной поверхности. Так далеко. Так долго падать.

Из люка уходят последние остатки атмосферы. Техноадепты скрючились на палубе, ухватившись за что попало. Ксалиск отпускает металлический штифт в пустоту, фиксирует бионическую руку на стойке, а другой рукой нахлобучивает шлем. Как только тот прилегает к горжету, Ксалиск слышит гвалт вокс-сигналов. Что-то случилось.

''– Собираешься десантироваться прямо отсюда?'' – раздаётся по закрытому вокс-каналу. Ксалиск отрывает взгляд от пропасти. Рядом со пусковой установкой стоит воин в доспехах жемчужно-голубого цвета.

– Да вот не придумал ничего получше, чтобы от тебя избавиться, – отвечает он.

Адепты снова на ногах и деятельно двигают рукоятками. Люк в полу закрывается. Ксалиск подпрыгивает и приземляется как раз в тот момент, когда исчезает последний кусочек вида на Исстван V. Воздушные форсунки начинают заполнять пусковой отсек атмосферой. Воин в голубом уже снял шлем. Лицо его ничем не отличается от лиц большинства его братьев по легиону. На левой щеке извивается трёхголовая гидра, челюсти одной из голов сцепились вокруг глазницы.

– Похоже, твой план не сработал, – говорит он.

– Как всегда, – Ксалиск снимает шлем, широко улыбается и стискивает руку Альфа-легионера. Его зовут Гесперид, и последние три года он прикреплён к «Дракосиану» и его воинству. Обмен воинами и даже целыми подразделениями – традиция столь же старая, как и сами легионы, хотя Альфа-Легион никогда не выказывал особенной охоты в ней участвовать; но Вулкан, вечный примиритель, отправил Почётную роту служить под командованием Альфария в кампании на Нитрексе, а XX легион ответил взаимностью, отправив своих воинов служить вместе с Саламандрами. Гесперид – один из таких воинов. Другие легионы, возможно, сочли бы оскорблением появление одного легионера в то время, как другие легионы обменивались между собой целыми подразделениями или даже ротами. Сначала Ксалиск так и считал, но время и пережитые вместе испытания развеяли эти сомнения. Гесперид был рядом с Ксалиском в ту долгую зиму, когда они осаждали Каспидор. Именно проницательность Альфа-легионера спасла их от коварства рабовладельцев Вортиса, и именно он был среди воинов, которые отнесли Ксалиска за линию фронта после того, как он едва не погиб при взрыве эльдарского термоядерного заряда.

– Флот второй волны начал переход, – говорит Гесперид. Ксалиск теперь и сам видит, что на дисплее его шлема мерцают символы оповещений.

– Твой легион уже здесь? – спрашивает Ксалиск.

Гесперид кивает.

– Но я останусь на «Дракосиане» и буду координировать высадку.

– То есть ты собираешься убедиться, что мы вовремя уберемся с дороги и обеспечим твоим братьям эффектный выход?

Гесперид едва заметно пожимает плечами.

– Командование первой волны по большей части уже на земле, так что ошибки в координации вполне вероятны.

– Ну, тогда хорошо, что у нас есть ты.

– И правда, – говорит Гесперид с улыбкой.

– У тебя уже есть вокс-связь с флотом? Они, должно быть, установили связь, как только переместились первые корабли…

– Легион всегда действует на опережение, пока другие ждут.

– Это верно, но мы, другие, хотя бы не ходим с такими самодовольными рожами.

Гесперид не обращает внимания на подколку. Он оглядывает пустой ангар.

– Все подразделения развернули?

– Наши – да. Теперь корабль уйдёт на внешнюю орбиту и наступит очередь перевозчиков титанов и больших транспортов с войсками.

– А потом опять сюда, чтобы принять на борт тех, кто вернётся с поверхности? – спрашивает Гесперид.

Ксалиск хмурится. Гесперид был на всех совещаниях перед началом кампании, но сейчас он проверяет детали, которые ему и так известны или которые он может увидеть собственными глазами. Как воин, который перед штурмом возится с механизмом болтера, проверяя всё просто ради самой проверки. Это на него не похоже. Ксалиск задумывается: а что именно было в тех первых сигналах, поступивших от флота Альфа-Легиона? Из всех легионов у Двадцатого больше всех возможностей в плане сбора информации. Может быть, они обнаружили какой-то тактический фактор, о котором не хотят сообщать? Альфа-Легион всегда подозревали в том, что секреты они ценят выше братства. Ксалиск отгоняет недостойную мысль. У всех есть свои секреты, даже у Саламандр.

– У твоего легиона есть какие-то опасения?

Гесперид качает головой.

– Ничего существенного, – говорит он. На мгновение он хмурится, а потом грустно улыбается. – Просто мы любим ясность и точность.

– Источник на борту корабля XVIII легиона «Дракосиан» подтверждает, что находится на месте и готов действовать. Параметры миссии принял. – Магистр связи поднимает взгляд от приборов. Инго Пек кивает ему и оборачивается к Омегону. Примарх в доспехах, лицо уже скрыто шлемом. Чешуя, покрывающая поверхность брони, слегка меняет направление света, так что взгляд скорее скользит по ней, чем фокусируется. Лоргар созвал совет, и Альфарий должен явиться. Отправится ли один из примархов или оба на войну под этим именем, Пек не знает. Они не сказали, а у него нет причин спрашивать.

– Восемьдесят два процента оперативников на связи. Остальные агенты еще не вышли на контакт. Большинство из них…

– Не могут установить активную вокс-связь и действуют в соответствии с последними полученными указаниями. Я в курсе, Пек.

Пек невозмутимо кивает в ответ на мягкий упрек. Омегон, как птица, склоняет голову набок, не отрывая взгляда от Первого капитана.

– Сомневаешься?

Пек кивает. Лучше сказать правду, ведь примарху не составит труда распознать ложь.

– Есть немного.

Омегон кивает и смотрит туда, где на экранах сенсориума видна область пространства рядом с Альфа-Легионом. Из варпа всё ещё выходят корабли, боевые и транспортные; их тысячи – больше, чем в первой волне Ферруса Мануса. Проследив за взглядом примарха, Пек видит, как появляется эскадрилья Повелителей Ночи.

– «А вот идут – взгляните! – дети смерти, одетые в кровавые лохмотья, ножи – улыбки их…» – тихо цитирует Омегон.

Пек знает, откуда эта строчка: это монолог оракула из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен. Он молча наблюдает.

– «Железо в их сердцах, железо – в душах…» – продолжает Омегон, когда в реальность врываются корабли Железных Воинов, стряхивая с корпусов остатки варп-света.

– «Обмануты, огнём ослеплены…»

Флоты Несущих Слово идут в авангарде формирующейся армады; их крупнейшие корабли растянулись в линию и ведут за собой меньшие суда, словно вестники впереди процессии.

– «И те, безликие, что ходят незаметно среди толпы на празднестве могильном. Таится дьявол в пустоте такой…»

Флот второй волны устремляется вперёд из точки перехода. Корабли не собираются в единую формацию. Времени нет. Каждая минута на счету. Некоторые корабли Восьмого легиона прилетели из глубин пустоты в одиночку. А боевые баржи Механикума так огромны, что движутся с тяжеловесной мощью целых городов, заброшенных в космос. Есть и отставшие, те, кого задержали или вывели из строя шторма, и не все они – тайные союзники Хоруса.

«Раптории» и «Чёрному Орлу» из Гвардии Ворона пришлось пробиваться сквозь шторма. Они прибыли на Исстван слишком поздно, чтобы присоединиться к основной части своего легиона, но теперь они здесь и идут в кильватере гранд-крейсеров Железных Воинов и Имперской армии. Три линейных корабля 589-й экспедиции Имперской армии – единственные, кто выжил после перехода с окраины Ультрамара.

Форрикс наблюдает за ними с сумрачного, без единого иллюминатора мостика «Железной крови».

– Ответить на их приветствия, – приказывает он. – Назначить на позиции под нашим командованием. Поближе к тылу. – Форрикс слушает, как выполняются его приказы. Они всегда допускали, что во второй волне будут присутствовать вражеские силы.

– Сообщение от Альфа-Легиона, – говорит вокс-офицер. – Отправитель идентифицирован как Первый капитан Инго Пек. Предлагает направить представителей на корабли Гвардии Ворона, присоединившиеся ко второй волне. У Двадцатого поблизости как раз есть контингент, если вдруг наши все заняты.

– Ну ещё бы, – бормочет Форрикс. Его так и тянет отказаться от предложения Пека, но он и сам уже подумывал о таких мерах, а Двадцатый легион в этом мастера.

– Передавай согласие, – говорит он. – Пусть поднимаются на борт, как только мы подойдём ближе.

Он снова сосредоточивается на главной задаче. Им необходимо очистить зону десантирования от кораблей первой волны. Кроме того, им нужно выстроить собственные корабли так, чтобы те готовы были взять на абордаж, вывести из строя или уничтожить все лояльные Императору суда на орбите. Никто не должен уйти. Расправа будет быстрой и безжалостной – в пустоте развернётся такая же резня, как и на земле. И для этого им потребуется невольное содействие своих жертв. Среди примархов, кажется, только Пертурабо, всегда берущий на себя нежелательные задачи, понял необходимость и сложность пустотного сражения как важного элемента всей операции. Поэтому координация десанта второй волны лежит на нём, а значит – на Форриксе. Он не в восторге от этой задачи. По правде говоря, ничто из того, что они здесь делают, не доставляет ему удовольствия. Как и многие деяния Железных Воинов, это просто мрачная необходимость.

– Установить связь со всеми командованиями флотов на орбите. Запросить текущую обстановку и отдать приказ о начале перегруппировки.

– Так точно, — раздаётся в ответ.

«Катура», что висит на низкой орбите над Исстваном, получает сообщение от Железных Воинов одновременно со всеми остальными кораблями. Адмирал Клэйв и его старший помощник наблюдают, как автоперья записывают требования и запросы Пертурабо.

– Нас бросает от одной железной воли к другой, – бормочет Джеменис себе под нос, пока пергамент выползает из консоли. На листе плотно выстраиваются строчки из кодовых наименований манёвров и временных интервалов. Адмирал Клэйв бросает на своего старшего офицера строгий взгляд. Поймав этот взгляд, Джеменис исправляется:

– Прошу прощения, адмирал, я выбрала неверный тон.

Клэйв кивает в ответ. По правде говоря, он согласен с Джеменис. Они почти дошли до завершающей стадии плана наступления Ферруса Мануса – операции настолько детальной и сложной, что удивительно, как до сих пор не произошло ни одной катастрофы. Теперь им предстоит повторить всё это в обратном порядке под командованием Железных Воинов. Конечно, никто, кроме Астартес и их примархов, не смог бы всего этого осуществить. Над Исстваном V так много пустотных судов, что Клэйву понадобился бы целый день, чтобы спланировать отход первой волны. Сделать это и одновременно начать высадку сил второй волны… это выше его сил. Он никому бы не позволил сказать, что элита юпитерианских пустотных войск – не профессионалы своего дела, но часть этого профессионализма – умение признать свои ограничения. У Железного Владыки и его командиров таких ограничений нет. Клэйв это знает и принимает, но все же у него такое чувство, что они – всего лишь детали, передаваемые от одной машины к другой.

И всё же лучше здесь, чем на земле.

Он вспоминает Астрею. От неё ничего не слышно с тех самых пор, как высадились главные силы.

– Передайте, что наша боевая группа подтверждает получение приказов от Железного Владыки, – говорит он. – Отдайте приказы в соответствии с рекомендациями Четвёртого легиона и запустите отсчёт для координации маневров.

– Есть, адмирал, – отвечает Джеменис. Приказы эхом разносятся по стратегиуму.

– Все корабли легионов завершили высадку? – спрашивает он.

– «Рожденный в пламени» только что подтвердил запуск последней единицы, – сообщает офицер. – Это примарх Восемнадцатого. Владыка Вулкан спускается.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ===

Кассиан смотрит вверх: в его торсе вращаются подшипники, фокусируются линзы сенсоров. Небо расчерчено огненными полосами от ракет, штурмовых судов и лазеров. Прошло уже тридцать минут, а высадка всё продолжается. Прямо над ним падает метеор. Это Вулкан. Кассиан знает это без всяких объяснений. Примарх выжидал, пока не настало время спуститься; точно так же кузнец медлит секунду перед тем, как ударить молотом.

Кассиан отводит взгляд от падающих десантных капсул. Гвардия Смерти покинула укрытия и люки, скрытые в стенах траншей. Они наступают, сомкнув ростовые щиты; дредноуты ведут огонь поверх их голов. Терминаторы месят ногами пыль, смешанную с кровью. Ещё больше осталось в траншеях, их сабатоны втаптывают в грязь мёртвых и умирающих людей. Плазменные лучи, болтерные снаряды и волкитные вспышки настигают Саламандр, попавших под перекрёстный огонь. Их броня сминается, плавится, взрывается изнутри.

Десантная капсула Вулкана приземляется в тридцати метрах от Кассиана и в десяти – от ближайшей траншеи, между клубками колючей проволоки и выступами пулемётных гнёзд. Мгновение она стоит неподвижно, словно обгоревший цветок со сложенными лепестками. Ближайшие Гвардейцы Смерти открывают по ней огонь. Болтерные снаряды, звякая, отскакивают от раскалённого металла. Затем двери с грохотом опускаются.

Кассиан не видит, как примарх выходит из десантной капсулы. Он видит только, как отлетает от неё размытый, будто в замедленной пикт-съёмке, силуэт терминатора Гвардии Смерти. Из вмятины, что секунду назад была его головой, тянется кровавый след. Падает ещё один; трескается металл, ломается керамит, и эти звуки ничуть не тише разрывов шрапнели.

Вулкан уже в десяти метрах от десантной капсулы, доставившей его на поверхность. Он в траншее Гвардии Смерти; нет, он мчится по траншее, и молот его опускается всё чаще и чаще. Из-за укрытия выскакивает Гвардеец Смерти с офицерским гребнем на шлеме, поднимая активированный силовой кулак. Вулкан хватает воина и вздёргивает его в воздух. А потом запускает огнемёты, установленные на запястье. Броня трескается от жара, и на мгновение офицер Гвардии Смерти превращается в воздетый к небесам факел. Потом Вулкан швыряет горящий труп в воинов, что всё ещё пытаются в него прицелиться.

Ещё несколько десантных капсул приземляются дугой вокруг позиции примарха, словно пули, выпущенные залпом в одну и ту же цель. Фигуры, что выходят из них, движутся с тяжеловесностью гор, решивших пойти погулять. Это не терминаторы из отделения Огненных Змиев. Это нечто другое – нечто более древнее, более редкое и ужасное. По сравнению с их массивной бронёй катафрактарии Гвардии Смерти словно съёживаются. Их встречают огнём роторных пушек, посверкивают и потрескивают пустотные щиты, но ничто из этого не замедляет их шага. Они идут навстречу огненному ливню. А потом они сами открывают огонь.

Кассиан видит, как от бронированных фигур исходят пульсирующие лучи. Видит ослепительную вспышку, когда они попадают в толпу легионеров.

Вспышка.

Огонь из других времён.

''«Ещё не время умирать, друг мой», – говорит Хорус, улыбаясь в свете…''

Кассиан вступает в пролом, который они вместе с примархом пробили в рядах Гвардии Смерти. Детонирует мина, и он тонет в грохоте взрыва.

Орас видит взрыв первой мины за два километра. Он пробирается сквозь лес из отработавших своё десантных капсул. Их теперь так много, что он не может разглядеть ни линию фронта, ни крепость. Ему еще не приходилось стрелять. Из врагов он видел только людей, и все они были мертвы. Тела и их части лежат в горящих лужах, свисают с краев траншей и огневых точек; броня расплавилась и въелась в плоть, с обугленных лиц ухмыляются белые зубы. В воздухе стоит зловоние топлёного жира и пригоревшего мяса.

Он видит взрыв и застывает на месте. Клубы какого-то светящегося вещества взмывают в воздух, из них льются струи яркой зеленовато-белой жидкости. Орас знает, что это такое: фосфекс, ненасытное пламя, пожиратель лживых империй. Как и многие виды ужаснейшего оружия, он появился в лабораториях военных алхимиков времен Долгой Ночи. Он жжёт, словно злоба во плоти. Он проедает камень и превращает доспехи в шлак. Это оружие устрашения, которое Империум использует для того, чтобы стирать с лица земли врагов, заслуживающих не просто поражения, но и уничтожения самой памяти о них. Орас делает нетвёрдый шаг. Часть его просто не может поверить тому, что говорят его чувства, тому, что делают их враги.

Потом взрывается вторая мина, третья, и визг пламени превращается в нарастающий вой. Проносится порыв ложного ветра – разгорающиеся пожары начинают втягивать воздух.

Орас бросается бежать. На него наползает дым, превращая всё вокруг в размытые пятна и нечёткие силуэты. Во мгле сверкают вспышки выстрелов. Разбитые линзы шлема рассыпают перед его глазами фрагментированные символы: тепловые вспышки, токсичные частицы, радиация. Сквозь дым пробивается вспышка белого пламени. Секундой позже раздаётся серия отрывистых взрывов. Затем – рёв. Земля сотрясается вновь и вновь. Орас едва не падает и хватается за опору десантной капсулы, чтобы удержать равновесие. На бронестекле визора мигает красный сигнал – предупреждение об угрозе.

Он оглядывается как раз вовремя.

Красный луч задевает его наплечник и попадает в борт десантной капсулы. Пласталь взрывается, превращаясь в пепел. Словно из-под земли, перед ним поднимается фигура. Это Астартес в грязно-белой броне, в шлеме с плужным забралом. Пока он корректирует прицел, вдоль ребристой задней части его оружия пульсирует красное свечение.

Орас не успевает подумать о том, что ему делать, не успевает даже заметить символ Гвардии Смерти на плече воина и молнии Единства, выгравированные на его грудной пластине. Болтерный снаряд врезается в лицо Гвардейца Смерти и взрывается. Его голова откидывается назад. Это должен быть смертельный выстрел, но Орас ещё ни разу не пробовал убить другого легионера. Одним снарядом такого врага не прикончишь. Гвардеец Смерти вздрагивает, выпрямляется и поворачивает к Орасу изуродованное лицо. Видна разодранная плоть, кости. Из рваной дыры на него злобно смотрит единственный глаз, крохотная чёрная точка зрачка.

Орас снова стреляет. Болты вспарывают броню. Он слышит собственный рёв, полный гнева, нежелания верить, ярости и раскаяния, всё время, пока добивает раненого Гвардейца Смерти.

На мгновение он застывает и переводит дыхание, подсчитывая, сколько патронов уже выпустил. Но додумать эту мысль он не успевает. Из проходов в траншеях перед ним выскакивают новые легионеры. Орас стреляет в первого, всаживает в него болты один за другим так, что тот теряет равновесие и валится на воина, что идёт вслед за ним. Орас наступает – только вперёд, к ним, в траншею. Он один, но пока и справа и слева его обступают земля и бетон, они с врагом равны.

Он продолжает стрелять. Ещё один Гвардеец Смерти бежит ему навстречу, пригнувшись, словно навстречу буре. Болтер Ораса сухо щёлкает: пусто. Он отшвыривает болтер, вытаскивает нож и бросается вперёд. Схватив воина за наплечник, он притягивает его к себе и вонзает клинок под подбородок шлема. Гвардеец Смерти дёргается у него в руках, нервная система и пучки фибромышц судорожно сокращаются. Используя нож, всаженный в череп врага, как рычаг, Орас швыряет труп в следующего Гвардейца Смерти. Это даёт ему лишнюю секунду. Он выхватывает оружие из рук трупа. Это болтер модели «Фобос», с тяжелой рамой.

Следующий Гвардеец Смерти так близко, что до него можно дотянуться рукой. Орас стреляет ему в лицо. Снаряд пробивает решётку забрала и взрывается внутри шлема. Осколки черепа и керамита разлетаются во все стороны. Ещё один труп. Ещё один легионер погиб от его руки. А он ещё живой. Почему-то – живой.

Болтерный снаряд разрывается по центру его грудной пластины. Теперь он сам отшатывается, спотыкается, дёргается от попаданий. Орас врезается в стену траншеи, отталкивается от неё, боль вспыхивает в левой руке, потом в груди. Ещё одно попадание. Кровь заливает глаза, зрение затуманивается. Он пытается встать, пытается разглядеть тех, кто вот-вот его убьёт.

И вдруг луч поражает ближайшего к нему Гвардейца Смерти. Мир заливает серебристо-серое свечение. На мгновение всё замирает.

И Гвардеец Смерти исчезает. Свет рассеивается, и одновременно испаряются плоть и броня. Орас чувствует, как его аугментированные глаза пригашают изображение: поле зрения пересекают яркие, похожие на шрамы следы. Он не вздрагивает – на это нет времени. Аннигиляция сопровождается громовым раскатом. Потом грохочет второй, третий раз. Орас моргает и поднимает свой краденый болтер.

– Спокойно, брат, – рокочет чей-то голос. В траншее не осталось Гвардейцев Смерти. Все они исчезли. Серебристый призрак одного из них, выжженный на сетчатке Ораса, всё ещё витает рядом. На стене траншеи остались белые ожоги. Орас поднимает взгляд. На бруствере стоят две огромные фигуры. Всё, что есть в их облике человеческого, скрыто доспехами. Из брони выступают проекторы силового поля, воздух вокруг них гудит и мерцает. Вокруг стволов их орудий проскакивают белые змейки энергии. Когда Орас смотрит на них, он чувствует, как болезненно вибрируют зубы в дёснах. Но это Саламандры, он узнаёт их по ярко-изумрудному лаку брони и огненным эмблемам.

– Твоё подразделение? – спрашивает один из гигантов.

Орас качает головой. Призрак исчезнувшего Гвардейца Смерти всё ещё парит поверх всего, что он видит.

– Погибло в ходе десантирования.

– Значит, ты с нами, брат, – говорит великан. – Пойдём, у нас ещё вся война впереди.

Орас смотрит на свой болтер. На рукоятке выбиты не черепа Гвардии Смерти, а молнии Единства. Он думает о воине, которого убил всего несколько мгновений назад. Целую вечность назад. Он служит в Восемнадцатом всего полдесятилетия. Когда его вторая жизнь только начиналась, ни о чём подобном он и не думал. Орас встряхивается и вылезает из траншеи. Фосфексное пламя светится сквозь туман и дым зеленовато-белой полосой. Он чувствует его запах сквозь треснувший шлем: сладкий и едкий, как горящая резина и рвота.

– Я – Тиамаст, – говорит тот же гигант в броне. – А это Ворт. – Он указывает на своего товарища.

– Ора…

Он не успевает договорить, потому что раздаётся громоподобный вой, который сотрясает воздух, перекрывая грохот взрывов. Орас резко оборачивается туда, откуда доносится звук, а тот не прекращается, становится всё оглушительнее, и к нему присоединяются всё новые вопли. Вой доносится со стороны Крепости.

– Богомашины, – роняет Тиамаст. – Магистр войны спустил с цепи своих титанов.

Джона Арукен чувствует, как «Сумеречный Жнец» содрогается, трубя в свой боевой рог. Братья и сёстры титана присоединяются к его кличу и ускоряют шаг.

– Держать темп, – каркает он, но титан уже двигается. Он отдал приказ через мысленный интерфейс секундой раньше. Вслух он произнёс его по привычке, не успел ещё приспособиться к своему новому состоянию. Раздаются беззвучные трели кода – подтверждения от модераторов.

Поле боя лежит перед ним, словно стол, накрытый для богов. Он видит, как пелена дыма стелется над южной зоной справа от него. Фосфексное пламя вьётся сквозь мглу, растёт, поглощая огонь, которым легион Вулкана залил траншеи. Перед ним множество целей. Пехотные формирования, каждое по несколько сотен человек, обломки сбитых десантных кораблей, танки и тени Рыцарей. Он чувствует, как орудия титана заполняются плазмой. Маркеры целей вспыхивают в прицелах кроваво-красным светом. «Сумеречный Жнец» рвётся вперед, выходит из линии.

– Отставить! – хрипло выкрикивает он, одновременно отдавая команду через нейроинтерфейс. «Сумеречный Жнец» не останавливается. Дух богомашины стар, а Джона командует ей слишком недавно. Он управлял этой огромной машиной лишь однажды, и то не в бою. Она сопротивляется его контролю. Где-то в глубине сознания Арукен уверен, что она его ненавидит.

«Ты слаб, – думает он. – Машина это чует».

Он ощущает, как содрогается корпус «Владыки войны», когда титан делает очередной шаг. Машина хочет идти быстрее, добраться наконец до врага и убивать.

– Отставить! – повторяет он, а затем посылает мысленный импульс через манифольд. <Отставить!>

Они не должны покидать своё место в строю. Во главе Легио Мортис шагает великий «Dies Irae», а все остальные машины – его придворные, что выстроились для защиты своего монарха. «Сумеречный Жнец» идёт по правую руку «Dies Irae», «Дыхание Грома» – по левую, словно почётный караул всесокрушающего императора. «Гончие» и «Ужасные волки» бегут впереди, а позади них, как свита, следуют «Разбойники» и менее уважаемые «Владыки войны». Рядом с ними развеваются знамена Рыцарских домов, их гигантские машины словно съежились по сравнению с идущими рядом богами. Все они ждали этого момента. Хорус обещал Мортису расплатиться смертью, и они пришли забрать своё.

Но «Сумеречный Жнец» не подчиняется.

– Тише, – хрипит Арукен. Он чувствует, как холодные иглы боли пронзают его нервы через нейроинтерфейс. Машина хочет сама выбрать добычу и сжечь её, хочет сделать это прямо сейчас и протестует против любых попыток сдержать этот инстинкт. Вот почему она наказывает Арукена болью и сопротивляется его приказам. Она ещё дальше выходит из строя.

<«Сумеречный Жнец», вы нарушаете построение манипулы. Немедленно вернитесь в строй>. – Этот ноосферный приказ приходит от самого «Dies Irae».

<Выполняю>, – отвечает Арукен, но в то же самое время он чувствует, что титан всё сильнее выбивается из курса, которым должен следовать.

– Подожди, – шипит он «Сумеречному Жнецу» и слышит умоляющие нотки в собственном голосе. В голове у него что-то гудит, как предсмертная возня насекомых или белый шум. Нервы словно горят холодным огнём.

Арукен – принцепс. Он занимает высокое положение в Легио и командует одной из его величайших машин. Об этом он мечтал всю жизнь. Он всё отдал за эту власть и престиж. Но то, что происходит с ним сейчас – не мечта, а реальность, и он чувствует, как его пожирает холодная ненависть. Машина терзает его болью, подстрекает сопротивляться, и Арукен понимает, что она собирается раздавить его. Неважно, сколько это займёт времени – она сокрушит его ум и волю и пожрёт то, что останется от сознания. И он её не остановит. Даже если он переживёт эту битву, «Сумеречный Жнец» будет отъедать от него по кусочку за каждое слияние и в конце концов сожрёт целиком. У него нет выбора. Он обрёк себя на погибель. Всё это проносится у него в мозгу в тот единственный мучительный момент, когда «Сумеречный Жнец» делает ещё один непокорный шаг.

– Прошу… – шелестит он.

Рядом с ними останавливается «Dies Irae». В пустотные щиты титана врезается ракета. Будь то опрометчивый выстрел или шальной снаряд – это первый поцелуй, которым битва приветствует богомашину.

<Пора жнецу скосить первый урожай>, – раздаётся ноосферный голос громадного титана.

«Dies Irae» разворачивает корпус. Сеть прицельных лучей исходит из крепостных башен на его плечах. Напруживаются поршни. Плазма устремляется по фокусирующим катушкам. Боевой рог трубит заупокойный плач, и титан наконец заговаривает своим истинным голосом.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ===

Ослепительно белый плазменный разряд прожигает небо над танком Орта и устремляется в район зоны высадки. Ни выстрела, ни взрыва от попадания Орт не слышит. У него своя война, и стреляют здесь в упор.

<Эскадрон «Белликоза» - машина потеряна…>

<«Холодное железо» подтверждает уничтожение цели…>

<Вижу цель…>

– Цель слева, основное орудие, один выстрел! – кричит он. Башня «Расемиона» вращается. Левый ствол стреляет. С грохотом отскакивает затвор. Выпадает раскалённая добела гильза. Охлаждающая жидкость льётся из форсунок на затвор и мгновенно превращается в пар, затем автоподатчик загружает в казённик новый снаряд и со щелчком закрывает затвор.

У Орта уже есть новая цель: данные поступили от «Кратоса» «Магна Витрикс» из эскадрона «Белликоза», что идёт на правом фланге. Он вводит координаты цели. Башня вращается, орудие выпускает очередной снаряд. На экране ауспика уже высветилась следующая цель, и башня вновь разворачивается, а орудия рявкают одновременно с тем, как из затвора вылетает гильза.

Вот уже шесть минут как они ведут огонь из стволов главного орудия поочередно. Это тактика, направленная на экономию скорости и боеприпасов: стрелять из одного ствола за раз, а не из обоих одновременно. Она эффективна, но недостаточно. Сейчас они в тени Крепости, прорываются сквозь линии укреплений, чтобы поддержать атаку Ферруса Мануса. Это не просто наступление. Наступлениями занимается XVIII легион на юге. А у Железных Рук – удар молота. Без пауз. Без отдыха. Они буквально ломят на врага, бросают ему вызов: хватит ли у него сил, чтобы их остановить?

<Боеспособность авангарда – семьдесят восемь процентов…>

<Когорты макроподдержки начинают бомбардировку…>

<Наступательная операция продолжается…>

Орт не видел примарха с самого начала сражения. Но он там. Феррус Манус – острие их атаки. Он, элита терминаторов и сотни боевых автоматонов Легио Кибернетика. Примарх – это движущая сила наступления, и его гнев придаёт им ярости.

<Вражеский огонь с левого фланга.>

<«Магна Витрикс» потерян.>

<Немедленно заполнить брешь в строю.>

Они непрерывно несут потери. За последние пятьдесят минут легион потерял столько же, сколько за любое сражение Великого крестового похода. Только в авангарде Орта погибла тридцать одна машина. Двадцать повреждены, но продолжают двигаться. Скоро закончатся боеприпасы. Но и враг терпит ущерб.

<Цель на левом фланге.>

<Готов стрелять по достижении оптимальной дистанции.>

Враг скоро ответит, и не только дальнобойным огнём. Легионы, засевшие в крепости, не пропустят их дальше. Им придётся вступить в бой. В этом, конечно же, и заключается цель штурма: вытащить этих ублюдков-предателей из-за стен и разгромить их.

<Отставить огонь.> Это Мардекс, наводчик главного орудия. Секундой позже «Расемион» клюёт носом и сползает в траншею. Это глубокое, облицованное скалобетоном сооружение, предназначенное быть ловушкой для техники и препятствием для пехоты. Гусеницы танка цепляются за противоположную стенку траншеи и тянут его вверх. «Расемион» достаточно массивен, чтобы выбраться из траншеи. Но пока он это делает, он уязвим.

<Враг приближается.>

Орт слышит, как резко разворачиваются спонсонные орудия. Четыре лазпушки поливают траншею огнём с каждой стороны, разряжая конденсаторы.

Враги приближаются: это киборги-таллаксы с чёрными как смоль металлическими телами. Их очень много. Орт вовремя переключается на внешние видеодатчики и видит, как луч лазпушки проходит сквозь группу таллаксов, превращая одного за другим в пар. Ещё больше киборгов устремляются вперед со всей скоростью, на какую способны их поршни. В корпус «Расемиона» врезаются энергетические заряды. Перед Ортом появляются данные о повреждениях.

<Целостность брони – шестьдесят восемь процентов.>

Лазпушки снова стреляют. Ревут двигатели, и нос «Расемиона» начинает задираться. Слишком медленно. Орт видит, как один из вражеских таллаксов приподнимается и наводит ствол своей фузеи на танк. В жерле оружия нарастает белый жар. Внешний обзор Орта застилает ослепительный свет: взрывается левый спонсон. Танк содрогается. Дисплей шлема заполняют красные предупреждающие руны, перекрывая поток боевых данных. Башня вращается – Мардекс пытается навести главное орудие, но враг слишком близко. «Расемион» в ловушке, словно штифт, застрявший в пазу. А гиганта, попавшего в ловушку, можно убить.

Орт протягивает руку и хватает болтер, закреплённый магнитным замком на стене командирской ячейки.

– Вытаскивай нас отсюда! – кричит Орт в вокс и бьёт кулаком по рычагу открывания люка над головой. Он начинает стрелять, ещё толком не поднявшись. Широкими очередями он косит приближающихся киборгов, заставляя их отойти назад. «Расемион» с трудом въезжает на стенку траншеи, гусеницы бешено вращаются. Задняя часть машины теперь находится на дне траншеи, корпус встал почти вертикально. Стоять на верхнем люке теперь невозможно, поэтому Орт висит, уцепившись сбоку. Он не прекращает стрелять.

С далёкого неба слышится оглушительный раскат взрыва. По краю траншеи хлещет ударная волна. Где-то рядом произошла перегрузка мощного плазменного реактора. Значит, погибла сверхтяжёлая машина. Таллаксы продолжают наступать и стрелять. Воздух вокруг Орта превращается в пылающую паутину. Гусеницы «Расемиона» снова прокручиваются о стенку траншеи, но затем крепко зацепляются. Танк взлетает вверх. Орт хватается за обод люка. Машина взмывает над краем траншеи, словно корабль на гребне штормовой волны.

Потом он приземляется. От удара Орт едва не соскальзывает с танка. Над ним высятся стены Крепости; кажется, они настолько близки, что их можно коснуться рукой. Из огневых точек и башен идёт непрекращающаяся стрельба. Вокруг него рвутся в огонь силы Железных Рук: боевые машины, фаланги пехоты, спидеры и ударные мотоциклы. До траншеи, через которую только что перебрался «Расемион», добегает команда прорыва и всаживает пули в оставшихся там таллаксов.

Он уже готов нырнуть обратно в башню, но вдруг видит силуэты, облачённые в пурпур и золото, что стоят поодиночке среди руин. Да, просто стоят, покачиваясь, словно бы они ошеломлены или без памяти. Есть в них что-то такое, что не даёт Орту отвести взгляда, и он смотрит на них, когда грохот боя прорезает новый звук. Это не рёв и не гул пушек. Это звук, который больше чем звук.

В двухстах метрах от него танк «Хищник» начинает разваливаться на части. Это не похоже на взрыв, скорее на какую-то странную дрожь. Между бронепластинами появляются широкие трещины. Заклёпки срываются одна за другой. На мгновение танк напоминает игрушку, которую трясли, пока не разошлись швы. Орт слышит визг, отдающийся в зубах болезненной вибрацией, и перестаёт понимать, реально ли то, что он видит и чувствует. И вдруг рывком возвращается в реальность, когда танк взрывается. Лицо обдаёт огнём.

Орт видит, как в зону сражения вступает всё больше фигур в броне всех оттенков пурпура и слоновой кости. Большая часть из них без шлемов, и свет беспрепятственно льётся на их лица. Безвекие глаза прикрыты выпуклыми линзами. Ртов не видно из-за снабжённых вокс-решётками устройств. Плоть их щёк и шей так и выпирает над горжетами доспехов. В руках они несут предметы, словно бы сделанные из кости и хрома, с прорезями в стволах. Вокруг некоторых змеятся трубки. Другие напоминают пушки с ленточным боепитанием, необъяснимым образом сросшиеся с громадными усилителями звука. И все блестят, будто покрытые слизью. Орт не знает, что это за существа, зато с уверенностью предполагает, кем они были раньше. Они были Детьми Императора.

– Нет… – слышит он собственный голос, хотя и не собирался произносить этого вслух. Сам он привык полагаться на чёткие действия, точные данные и присущую ему агрессивность. Предательство Хоруса, поступки Детей Императора – всё это вызвало в нём лишь одну реакцию: ярость. Такая ярость способна разнести вселенную в клочья, лишь бы добраться до того, что причиняет боль. Но здесь и сейчас, когда объект этой ярости прямо перед ним, он испытывает шок. То, что он видит – не просто лик предательства. Это нечто другое, нечто худшее.

Пока он смотрит, один из Детей Императора останавливается и оглядывается на него. На расстоянии сотен метров, сквозь дым и пламя, взгляды их встречаются. Существо поднимает оружие, что держит в руках. Дуло неведомой штуковины направлено на Орта. Он видит, что кожа на шее существа раздувается, как пузырь. Отдельные части странного оружия тоже начинают выпячиваться.

Орт ныряет в люк. Через бионический глаз поступает поток данных о боеготовности подразделения и ходе боя, но он не обращает на них внимания. Он торопливо вводит команды в устройство наведения. Башня разворачивается. Орт слышит стук – в казённик главного орудия поступает снаряд. Перед глазами у него стоит раздувающийся кожный мешок – как будто существо не прицеливается для выстрела, а набирает воздуха для крика. Главное орудие находит цель. Орт вдавливает палец в руну стрельбы, и в тот же момент гибельная волна звука обрушивается на корпус «Расемиона».

Выстрел «Разящего клинка» находит цель в тридцати шагах от Аппия Кальпурния. Светония Вула поглощает взрывом. Какая банальная смерть. Всего лишь один мощный взрыв – и воин Детей Императора разлетелся на молекулы. На мгновение Аппий Кальпурний позволяет себе всмотреться в картину уничтожения. Цвета ничем не отличаются от многих других, что испещряют поле битвы. Отзвуки взрывной волны тонут в фоновых гармониях. Вот чёрный, и красный, и грязно-оранжевый, а на вкус – горький пепел и жжёная резина. Аппий ощущает пульсацию глазами. Всё это… примитивно. Даже наивно. Есть над чем поработать.

Он стоит на груде трупов. Все они – люди. Солдаты, попавшие под ударную волну снаряда, что разорвался в бункере в тридцати метрах отсюда. Осколки не разорвали их на части. Огонь не опалил их. Они словно спят. О том, что они мертвы, можно догадаться лишь по тонким струйкам крови, стекающим из ушей. Войне стоило лишь хлопнуть в ладоши, и они погибли. Лопнули барабанные перепонки, и жизнь угасла, прежде чем они успели услышать убивший их звук. Какая жалость.

«Разящий клинок» Железных Рук медленно приближается к Кальпурнию. Перед тем, как дематериализоваться, Светонию Вулу удалось повредить машину. Его последний аккорд искривил левую гусеницу, и теперь она то и дело прокручивается вхолостую. Ещё до этого чьей-то атакой начисто оторвало левый спонсон. Как чудесно… На один бесконечный миг судорожные усилия танка завораживают Кальпурния. Его разум переполняется видениями насекомых с оторванными лапками, что пытаются добраться до укрытия, пока целы их панцири. Танк послужит великолепным центральным элементом для его следующей работы, но пока нужно подождать.

Он почти готов. Почти… ещё мгновение…

Фабий где-то рядом, роется в трупе легионера Железных Рук – далеко же бедняга забрался перед смертью. Аппий Кальпурний отвечает за то, чтобы апотекарий оставался в живых. Не то чтобы у него был выбор. И вот он здесь, на краю линии укреплений, в тени крепости. По счастливой случайности, это место как раз подходит для любования битвой. Лучшего он и сам не смог бы выбрать. Акустика просто восхитительна. Перед ним, словно сцена, расстилается выжженная земля. Железные Руки наступают: волны бронетехники, кучки воинов, щитовые фаланги и бегущие подразделения. Над головой багровое небо. Под ногами – могильно-серая пыль.

Его братья-какофоны тоже рядом. Бедный испарившийся Светоний Вул был лишь одним из них. Они пришли сюда за ним, Аппием. Он их дудочник, а они – его дети-скитальцы. Сейчас они беснуются, резвятся на сцене войны. Они поют свои дикие песни, разрывая гиперзвуком саму ткань мироздания, и исторгают диссонансы, что заполняют весь мир от земли до неба. Аппий видит, как Марций, Сула и Верито, неразлучная троица, поражают нескольких жертв радугой аккордов. Железные Руки наступают плечом к плечу за щитами, издавая лязг и грохот, болтерная стрельба отбивает глухой ритм. Марций, Сула и Верито сокрушают их. Сначала от них исходит волна, прогибающая щиты. Потом они переключают частоту, и дисгармонии несутся по гаммам вверх и вниз, разбивая линзы шлемов и ломая кости внутри доспехов. Скоро Железные Руки в своих панцирях превратятся в мясное пюре.

Аппий слышит Вонмаса, брата-терминатора, который не способен снять свою броню с того самого дня, как услышал музыку вечности. Терминатор шагает, позволяя пулям отскакивать от пластин брони. Он отвечает огнём, причём синхронизирует визг и рёв своей пушки с попаданиями в него самого. В его снарядах просверлены крохотные дырочки, так что они поют на лету. И ритм, и захлёбывающийся вой, с которым они проходят сквозь доспехи и впиваются в плоть, довольно приятны… Всё это довольно приятно. Только вот этого недостаточно. Аппий Кальпурний всё видит и слышит, но ничего не чувствует. А ему хочется чувствовать. Он должен чувствовать. И для этого ему нужна собственная песня.

Он поднимается на вершину холма из трупов. Инструмент у него в руках тихонько скулит. Провода и трубки внутри уже резонируют, предвосхищая всплеск звука. Вокруг яркие цвета и вспышки – прерывистый ритм плазменных разрядов, зудящий треск пушечных выстрелов. Они яркие, но должно быть ещё ярче.

Он достаточно наслушался и насмотрелся. Он ощутил и осознал, чего не хватает во всём этом гаме. Аппий Кальпурний делает глубокий вдох. По всей его шишковатой голове проскакивают искры. Он выпевает единственную ноту, которая пульсирует в воксе, и все Дети Императора, что находятся неподалёку, её слышат. Она визжит в их вокс-системах, вырывается из решёток шлемов. Они замирают. Содрогаются. Нота пронизывает их насквозь. Прожигает, вгрызается, взрывается в нервах. В этот единственный, блаженный миг все они испытывают одну и ту же агонию. Теперь они готовы.

Аппий Кальпурний выпускает наружу весь шум, что скопился у него в голове. Звук вырывается из оружия. Аппий его видит. Видит звуковые волны – колеблющиеся и изгибающиеся линии всех оттенков алого и изумрудного, которые скользят по земле, поднимая в воздух пыль. Волна поражает группу Железных Рук, проходит сквозь них, вибрирует в их броне и костях. Они не перестают стрелять, пока пальцы могут судорожно давить на спусковые крючки. Потом их броня взрывается – за секунду до того, как это происходит с их костями.

Аппий удерживает смертоносный аккорд, заставляет его прокатиться по земле и врезаться в корпус «Носорога» как раз в тот момент, когда тот делает рывок вперед. Он сосредотачивается. В передней броне машины появляется дыра. Керамитовая обшивка вспучивается вокруг пролома концентрическими кольцами. Затем взрываются двигатель и боеприпасы. Аппий обрывает аккорд, когда в воздух поднимается огненный гриб. Идеально.

Следом вступают остальные братья-какофоны. Взрываются ракеты и гранаты, испуская мерцающие вспышки фотонов. За ними следуют звуковые волны, и ослеплённые Железные Руки падают, взлетают в воздух или разлетаются на куски.

Аппий Кальпурний идёт, внимательно прислушиваясь к каждой ноте ощущений. Всё это принадлежит ему: звуковые волны, что крушат танки, глухие удары и визг от попаданий снарядов, блеск крови и шелковистый запах дыма от жарящейся плоти. Это музыка вечности, и она приходит в мир через него. Цвета так ярки, что он чувствует их на вкус – от неоново-оранжевого до горького сахара. Щекотка воздуха и брони на коже – как аромат цветов и чад погребальных костров. Все аспекты бытия сливаются воедино, и мир так оглушителен, что ему хочется умереть. Это почти всё, чего он только мог бы пожелать. Бездонная жажда в глубине его души с жадностью поглощает все ощущения. Он – какофония войны, и он же – её медиум. Сейчас ничто, кроме тишины, не может причинить ему боль.

Он обращает взгляд на остов «Разящего клинка» – тот всё ещё продвигается вперёд, сотрясаясь и упрямо отказываясь понять, что его роль теперь лишь в том, чтобы послужить финальной нотой этой симфонии.

«Расемион» дёргается назад. Привод заклинило. Перед левым глазом Орта пробегают предупреждения машинного духа. И спереди, и сбоку по нему хлещут накладывающиеся друг на друга волны ультра- и слышимого звука. Танк так трясётся, что вот-вот развалится на части. Орт не может думать и едва может двигаться. Всё пропало. Скоро он погибнет, так и не выполнив свой долг.

Но он должен бороться. Он связан клятвой, данной своему отцу и повелителю. Нельзя отступить, нельзя поддаться слабости; он должен бороться и карать. Нужно действовать.

Но он не может. Мышцы сведены судорогой. Он не может думать. Но он должен, нельзя сдаваться. Он тянет руку к консоли управления. Можно стрелять из орудий вслепую. Можно…

<Состояние ходовой части критическое.>

<Отказ вокс-связи.>

<Состояние брони критическое.>

Вибрация так сильна, что от панели перед ним отлетает заклёпка и со скоростью пули врезается в вокс-решётку его шлема. По металлу в нескольких миллиметрах от лица бежит трещина. Двигатель танка всё ещё работает, пытается сдвинуть его с места, как если бы рука водителя по-прежнему сжимала рычаги. Он слышит визг рвущейся гусеницы, а затем – тяжёлый лязг, когда звенья срываются с ведущих колёс. «Расемион» начинает крутиться вокруг своей оси на единственной оставшейся гусенице; перекрывающие друг друга не-звуковые волны не перестают сотрясать корпус. Их гул заставляет зубы Орта ныть, будто жужжание хирургической пилы. В глазах лопаются кровеносные сосуды. Металл башни растягивается, толстая броня истончается. Ему нужно…

Из крепления башни вылетают все заклёпки.

<Отказ главного орудия.>

Орт слышит скрежет терзаемого металла и понимает, что звук идёт из казённика главного орудия. Казённик вибрирует, словно задетый ложечкой хрустальный бокал, а внутри застрял снаряд. Орт с усилием тянется к рычагу открывания люка над головой. Это его настоящая рука, та, что должна быть слабее металла и шестерёнок. Но двигать железной рукой он не может. Он хватается за рычаг. На середине очередного круга «Расемион» задевает край бункера и опрокидывается набок. Казённик сплющивается.

<…ошибка ввода данных…>

Застрявший в казённике снаряд взрывается.

От «Разящего клинка» Железных Рук отделяется башня. Она несколько раз переворачивается в воздухе, подпрыгивая на столбе бьющего из корпуса пламени. Аппий Кальпурний любуется её полётом. Она порхает, как пёрышко, которое ветер уносит всё выше и выше в небо. Покинутый ею корпус взрывается, превращаясь в огненный шар, и только тогда башня начинает падать. Звук и свет такие громкие и яркие, что навсегда оставляют выжженные следы на его нервах. В эту секунду всё, что он может видеть и слышать – это смерть машины, буйное солнце её погибели. На мгновение он совершенно забывается: одинокий, застывший силуэт, такой беззащитный в море разрушения… Это изумительно.

На него накатывают отголоски взрыва. Он стоит и внимает им. Рядом падают снаряды. Мобильная артиллерия Железных Рук подтянулась к атакующим силам. Он долго вслушивается в ритм гулких ударов. Они напоминают ему шум дождя в лесу. Чудесно…

– Аппий, подойди ко мне. – Голос Фабия разрушает чары. Симфония ощущений снова отступает за невидимую преграду. Аппий с радостью почувствовал бы, как в нём зарождается ярость из-за похищенного наслаждения, но способность приходить в ярость у него тоже украли. Поэтому он просто отворачивается от созданной им пылающей сцены. Фабий стоит у подножия груды трупов. На лице его красные брызги, руки по локоть в крови. С пояса свисают колбы с геносеменем. Из их держателя вырываются облачка охлаждающего газа. Он нетерпеливо машет рукой. – Я сказал, подойди ко мне!

Аппий Кальпурний знает, что должен послушаться Фабия. Но он задаётся вопросом: а что будет, если он убьёт апотекария?

Фабий улыбается.

– Пойдём же, я хочу подобраться поближе к тому месту, где десятый примарх прорубается сквозь наши ряды. А тебе нужно сохранить мне жизнь.

На мгновение Аппий Кальпурний замирает. Затем он начинает спускаться по холму из трупов к Фабию. Аптекарь кивает, всё ещё улыбаясь, и поворачивается в сторону Крепости. Примерно в километре отсюда есть место, где пламя битвы напоминает озаряемый вспышками грозовой фронт. Фабий направляется туда, и Аппий Кальпурний идёт следом. Он посылает свой зов дудочника в вокс и в воздух. Братья-какофоны прекращают атаковать и присоединяются к ним.

 

=== ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ===

Малогарст наблюдает за тем, как Железные Руки прорываются сквозь боевые порядки Детей Императора. Он стоит на стене, защищённый несколькими слоями пустотных щитов. Отсюда он может окинуть взглядом пространство от края северной зоны до траншей Гвардии Смерти на юге, но даже зрение Астартес не позволяет ему разглядеть деталей. На таком расстоянии всё становится абстрактным. Стратегические инфоканалы справляются с трудом – слишком велики цифры, слишком быстро всё меняется. Вот почему Малогарст стоит на стене, прижав к глазам высокочувствительный магнокль. Он не видит Ферруса Мануса, но точно знает, где находится примарх Десятого – в середине блистающего молниями урагана выстрелов и взрывов. Эта лавина вспышек приближается с каждой секундой. Он уже сообщил обо всём Магистру Войны и получил ответ.

«Разобраться с ним – дело чести Фулгрима», – вот и всё, что сказал тогда Хорус. Никаких других войск в центральную зону направлено не будет. Остановить Железную Десятку – это действительно честь, и Третий легион прольёт ради неё свою собственную кровь. А возможно, это ещё и наказание, думает Малогарст. Фулгрим заплатит кровью своего легиона за то, что не смог привлечь Ферруса Мануса на сторону Магистра Войны.

Он обращает взгляд к северу. Над лабиринтом расщелин, оврагов и плато, простирающихся от северной окраины крепости до подножия гор, плывут клубы дыма. Малогарст замечает четвёрку чёрных штурмовиков, что пролетают над вершиной скалистого лабиринта. Он видит, как от чёрных крыльев отделяются ракеты, но не может разглядеть, где они упали. Есть что-то безмятежное в панораме этой части сражения.

Гвардия Ворона захватила бастионы внешней линии обороны и удерживала их, пока не очистила свои вокс-сети от следов акустической атаки. Первый бастион Коракс захватил лично, но теперь и примарх, и его воины покинули горные гнёзда и ушли в подземные туннели, ведущие к северной крепостной стене. Гвардии Ворона не по вкусу война на открытой местности, они предпочитают сражаться мелкими группами, во мраке и в тесноте, где скорость и блеск острых как бритва клинков значат больше, чем численное превосходство. Ударить, отступить и снова ударить – так Девятнадцатый поступал всегда, даже когда штурмовал непокорный мир силами целого легиона.

Малогарст открывает командный вокс-канал.

– Аксиманд, – говорит он.

Прежде, чем отвечает капитан Пятой роты, он слышит рёв двигателей, топот сабатонов и шум помех.

– Малогарст, мы заходим, – говорит Аксиманд. – Говори, что тебе надо, только быстро. – Он кивает Хар-галдеку, который подходит к «Носорогу». Его адъютант коротко переговаривает о чём-то с командиром машины и садится рядом с Аксимандом. Они движутся по пещерному туннелю к «Огненным вратам-56». Прожектора отбрасывают тени на голый каменный потолок. В темноте эхом отдаются звуки: гудит броня, кто-то выкрикивает приказы, кто-то вставляет в оружие магазины. В туннеле примерно треть Пятой роты; они принесли особые обеты и готовы убивать.

«Похоже, в твоей зоне действует Коракс», – сообщает Малогарст.

– Принято, – отвечает Аксиманд. Среди его воинов виднеются чёрные доспехи Катуланских Налётчиков. Аксиманд поведет в бой основные силы, но всей зоной командует Абаддон. Первая рота распределена по другим подразделениям. С Аксимандом идут пятьдесят элитных штурмовиков. И их командир.

– Передай Кривому: если хочет получить наилучшие боевые данные, пусть приходит и посмотрит на выстрелы вблизи! – раздаётся насмешливый голос с крыши чёрного «Носорога». Это Экаддон; он без шлема, пучок волос на макушке закручен в узел ради битвы. За спиной у него закреплён цепной меч, на поясе и груди — три силовых ножа. На черноте брони тут и там пересекаются серебристые отметки банд.

Аксиманд видит, что капитан Налётчиков улыбается.

– Стычка неизбежна, – говорит он в вокс-линк. – Буду держать тебя в курсе.

Он прерывает связь с Малогарстом.

Экаддон спрыгивает и протягивает Аксиманду серебряную монету. Это зеркальная монета – символ смерти из подземелий Хтонии. Сыны Хоруса – само воплощение имперского легиона: жестокие по необходимости, мудрые, когда это требуется, несущие просвещение и истину погружённой во мрак галактике. Это известно всем, но в реальности воины, определившие суть легиона, черпали свою культуру не от идеалов Единства, а от банд Хтонии. Кровь, плоть и образ мыслей легиона берут свое начало в катакомбах и мёртвых зонах этого мира, и они всё ещё живы, как в большом – например, некоторых офицеров по-старому зовут вождями, – так и в малом, вроде этой монеты, которую Экаддон держит между пальцами.

– На, положишь на глаза первому Ворону, которому выпустишь кишки. На случай, если у тебя своей нет.

Аксиманд не обращает внимания на монету.

– Боевое построение номер два, – говорит он лейтенанту, командующему когортой прорывников. Тот салютует кивком, шагает вперед и раздает приказы. Отделения со щитами выстраиваются в боевой порядок.

– Как хочешь, – говорит Экаддон и снова закрепляет монету на петле, свисающей с доспехов. Его холодная ухмылка не исчезает. – Эти ублюдки всё равно не стоят монеты. – Он надевает шлем, отворачивается и начинает отдавать приказы. Аксиманд идёт к выходу из туннеля, где пулемёты и прожектора стерегут пару взрывозащитных дверей. Рёв военных машин эхом отскакивает от каменных стен.

Это крайняя точка между зоной смерти в скальном лабиринте и самой Крепостью. Если Гвардейцы Ворона не могут сражаться в небесах, они предпочтут темноту и запутанные ходы этой зоны. Разведданные от Двадцатого подтвердили, что именно этим путём пошёл Коракс.

– Щит, – говорит Аксиманд, протягивая руку. Хар-галдек застёгивает ремни на его предплечье. Аксиманд ощущает вес щита, приподнимает его. – Приготовиться! – кричит он.

Рокочущий гул «Носорогов» нарастает, переходит в размеренный ритм. Коротко лязгает оружие – его проверяют в последний раз. Потом остаётся только гудение сотен работающих комплектов силовой брони, от которого ноют зубы. Аксиманд моргает; на мгновение он чувствует, будто падает, хотя не двигается с места. Он толком не спал с самого Исствана III. Каталептический узел то погружает его в частичный сон, то выводит из него, чтобы он мог хоть как-то выдержать. По крайней мере, так ему не нужно видеть сны.

Он обнажает меч.

– Уберите свет, – говорит он в вокс. Лучи прожекторов, освещавшие взрывозащитные двери, гаснут. Во тьме светятся лишь красные глазные линзы.

– Щиты! – кричит лейтенант в первых рядах. Аксиманд опускает меч и отводит его назад, держа щит близко к себе. Этот щит легче и меньше, чем осадные щиты прорывников; он создан для того, чтобы отражать удары клинков и выстрелы, пока легионер теснит противника.

''Клинок вонзается в живот… Кровь хлещет из раны и тут же испаряется в силовом поле его меча…''

На мгновение глаза застилают чёрные хлопья статики.

Он должен доказать, что в нём не ошиблись. Вот почему он здесь. И вот почему здесь Экаддон. Абаддон приставил вождя Налётчиков, чтобы тот следил за ним, Аксимандом –возможно, по указанию или совету Малогарста. Тревога витает в воздухе с самого Исствана III. Аксиманд знает это, он чувствует тревогу во взглядах братьев и в вопросительной интонации их приветствий. Они опасаются, что у него могут быть сомнения, что, несмотря на всё, он не до конца предан их делу.

У него есть сомнения, и он предан до конца. Верно и то, и другое. Ему не нравится то, что им предстоит сделать, но назад дороги нет. Ни чужие сомнения, ни собственные его не беспокоят; он может с ними жить. По крайней мере, он на это надеется. Больше всего его тревожит собственная уверенность: что-то приближается. Он чувствует это всякий раз, когда закрывает глаза. Чёрные хлопья статики и тихое, тяжелое дыхание. Словно волк крадётся по снегу на мягких лапах. Или словно кто-то жадно хватает ртом последние глотки воздуха, пока тьма заволакивает его глаза.

''Что-то повисло на его руке мёртвым грузом, кто-то вцепился в плечо и тянет, и он снова и снова бьёт мечом вниз…''

Шорох чёрной статики не оставляет его, хоть он и не спал последние несколько часов. Аксиманд не хочет знать, что это такое. Он не хочет спать. Он не хочет, чтобы шорох его настиг.

– Открывайте, – говорит он.

Один за другим отскакивают пневматические болты. Бум-бум-бум. Двери со скрипом начинают разъезжаться. Между их челюстями растёт полоса ещё более густой тьмы. Аксиманд ждёт. Дисплей его шлема окрашивает мрак в красный цвет. Во тьме кружат, скользят, как хищники, маркеры угроз.

Велика вероятность, что первый удар будет нанесён прямо сейчас, пока Сыны Хоруса теснятся в узком тёмном тоннеле. Они не знают точно, забрались ли отряды Гвардии Ворона так глубоко в лабиринт, но о том, что творится за этими дверями, ничего достоверно не известно.

Но никто не стреляет. Ничто не взрывается. Никакие мстительные тени не выскакивают из темноты.

– Пошли, – командует Аксиманд.

Лучи прожекторов Сынов Хоруса скользят по темным туннелям, отражаясь от вкраплений силикатных пород в стенах. Группа Гвардейцев Ворона торопливо заделывает просверленные в полу туннеля отверстия и убегает прочь. Каэдес Некс наблюдает за ними из расщелины в потолке. Они не подозревают о его присутствии, а он не планирует им сообщать. У них своё задание, у него – своё. Они входят в состав одной из передовых диверсионных групп в северной зоне, цель которой – выманить основные силы Сынов Хоруса и нанести им удар. Некс воспользуется плодами их трудов, но пойдёт своим путём.

Сыны Хоруса появляются в конце коридора. Тьму перед ними прорезают прожектора. Хорошо идут, отмечает про себя Некс. Один из воинов смотрит прямо на него, и на мгновение кажется, что красные глазные линзы вот-вот заметят притаившуюся фигуру. Потом он отводит глаза и проходит мимо. Теперь Некс видит свою цель: воина с мечом и щитом, ранг которого выдают алый гребень на шлеме и серебристый полумесяц, закрепленный на его наплечнике, как монета. Хорус Аксиманд. Маленький Хорус. Тот, чью жизнь Коракс желает отнять, прежде чем он навлечёт на себя ещё больше бесчестия. Некс преподнесёт своему повелителю этот дар.

По коридорам разносится вой гравициклов. Сыны Хоруса отбегают к стенам туннеля, поднимая оружие. Танк «Хищник» с рёвом тормозит и разворачивает орудийную башню. Звук гравициклов становится громче. Некс закрывает глаза и прислушивается. Он выжидает.

Из-за угла вылетает первый гравицикл. Грохочет пушка «Хищника», следом слышится металлический лязг обломков о скалы. Затем в зону обстрела выскакивают остальные гравициклы, раздаётся хрясть-и-стук гранат и шипение валящего клубами густого дыма. Теперь уж точно ничего не видно. Микрочастицы в дыму поглощают весь свет, что ещё остался.

Сыны Хоруса всё равно открывают огонь. Им и раньше приходилось сражаться и тренироваться в условиях нулевой видимости. Они простреливают коридор, шквал снарядов наполняет воздух шрапнелью. Ещё один гравицикл врезается в стену и превращается в туманный огненный шар. Двигатели остальных гравициклов дают перебой, когда седоки разворачивают их и мчатся обратно в туннель. Они выполнили свою задачу – не убить и даже не дезориентировать Сынов Хоруса, а остановить их именно в этом месте. Некс слышит, как по вокс-связи Гвардии Ворона шелестит команда: «Детонация».

Взрывается первая мина, заложенная в полу туннеля. Затем вторая и третья. Огонь вместе с взрывной волной проносятся по туннелю. Броня Сынов Хоруса разлетается вдребезги. Тела врезаются в стены. Вой возвращающихся гравициклов и рёв прыжковых ранцев мешаются с эхом: Гвардия Ворона возвращается из мрака и набрасывается на свою раненую добычу.

Собравшись в комок в своей расщелине, Некс чувствует, как взрывная волна громыхает сквозь него. Фибромышцы брони напрягаются, чтобы скомпенсировать удар. Момент настал. Пистолеты в руках. Он прыгает.

По щиту Аксиманда скрежещут когти. Здесь Гвардейцы Ворона, налетают сквозь огонь и дым. Они так быстры и безжалостны, что часть его восхищается этой идеально спланированной и идеально осуществлённой атакой. В воздухе вспыхивают дуги молний, когда сталкиваются силовые поля. Аксиманд бьёт щитом, заносит меч для удара, и воин Гвардии Ворона снова взлетает в воздух. Справа негодующе рычит Хар-галдек: окружённые силовым полем когти вспарывают руку адъютанта от локтя до запястья.

– Вперёд! – кричит он в вокс. – Отрезайте их от туннеля! – Ударить и отступить, вот стиль Девятнадцатого. Они нанесли урон, посеяли хаос, но как только первый шок от атаки притупится, они намерены отойти, а этого Аксиманд не допустит. Они начали танец смерти с Сынами Хоруса, и уйти им уже не суждено.

Гвардеец Ворона снова налетает на него, норовя зацепить когтями. Аксиманд слегка опускает щит, позволяет легионеру увидеть отблеск красного глаза Гора, украшающего его грудь. Гвардеец Ворона отключает прыжковый ранец и в последний момент чуть отклоняется назад.

Аксиманд поднимает щит как раз в тот момент, когда сабатоны Гвардейца Ворона врезаются в него. От силы удара его встряхивает, но он уже устремляется вперед, впечатывает умбон щита в Гвардейца Ворона и отбрасывает его назад. Он наступает, снова и снова нанося удары, рука с мечом работает как поршень, кровь превращается в дым на одетой молнией стали. Кажется, он слышит за спиной холодный, прерывистый смешок чёрной статики. Он в последний раз вонзает клинок в Гвардейца Ворона, а затем отбрасывает труп ногой.

Туннель превратился в кипящий котёл дыма и огня, дульных вспышек и молний. Он видит блики на щитах прорывников, выстроившихся плечом к плечу поперёк туннеля, нацелив болтеры сквозь отверстия для стрельбы. Гвардейцы Ворона отступают тем же путём, каким и пришли. Их встречает стена болтерных снарядов.

– Кровь Хтонии! – кричит кто-то рядом, и Аксиманд видит, как мимо пробегает Экаддон с цепным мечом в одной руке и силовым ножом в другой. Аксиманд уже готов присоединиться к атаке. Но почему-то не шевелится. Внезапно он ощущает биение своих сердец, слышит шелест собственного дыхания в шлеме.

Он опускает глаза. Руку с мечом и грудь покрывает запекшаяся кровь.

– Сэр? – Вокруг него стоят воины, они не знают, что делать, не знают, что означает его неподвижность и молчание. Его командиры, его братья. Он здесь, в туннеле, в бою. Но в черноте, которая приходит, стоит ему моргнуть, что-то дышит. Аксиманд смотрит на обратившегося к нему воина и открывает рот, чтобы ответить.

В глаз воина влетает пуля и сносит всю переднюю часть лица. Аксиманд чувствует удар по щиту и оборачивается навстречу тени, что появляется из тьмы, словно призрак чёрной статики.

Некс перезаряжает пистолеты, прежде чем двинуться с места. Это занимает долю секунды. Он промахнулся. Аксиманд приподнял щит как раз в тот момент, когда Некс выстрелил, а теперь его окружает стража, они заслоняют его и стреляют туда, где, как они думают, находится Некс. Там его, конечно, нет. Он перебирается под укрытие горящего «Носорога». По пути Некс всаживает три пули в одного из воинов Аксимандовой стражи: две в корпус, чтобы остановить и заставить открыться, и одну в горло. Электро-заряд перегружает нервную систему трупа, и тот дёргается в конвульсивном танце, прежде чем упасть. Наконец Некс за «Носорогом». В металлический остов врезаются болтерные снаряды.

Перезарядка.

Двое Сынов Хоруса замечают его. Их броня чёрная – цвет элитной Первой роты. Они открывают огонь из болт-пистолетов и стреляют так точно, что попадают ему в плечо. Броня даёт трещину. Пуля входит в мышцу. Он отвечает огнём. По обойме в каждого – это излишество, но у него нет времени на то, чтобы прицелиться точнее. Снова перезарядка. В «Носорог», за которым он укрылся, всё ещё бьют снаряды, но угол обстрела изменился. Отряд Аксиманда переместился. Они приближаются.

Он убирает один из пистолетов в кобуру, достаёт гранату и подцепляет пальцем чеку. Закрывает глаза, на секунду прислушивается к ударам пуль, вскакивает, бросает гранату, и та, вращаясь, летит по дуге. Запал намеренно короткий. Граната взрывается в воздухе над приближающимся к нему отрядом. Некс обходит обломки «Носорога». Сыны Хоруса ошеломлены взрывом, и он дважды стреляет. Выстрел в рот одному – пуля пробивает решетку шлема и влетает в череп. Выстрел в горло другому – так низко, что пуля входит в мозг. Он отбегает в сторону, затрудняя ответный огонь. Свободной рукой он активирует генератор отражающего поля, установленный на запястье. Со щелчком возникает щит. В него тут же попадают. Мембрана щита вспыхивает. На языке привкус металла. Мелкие осколки барабанят по броне. Он стреляет в ответ. Опять дважды, быстро, чтобы ошеломить и дезориентировать врага. Сыны Хоруса снова наступают. Они хороши. Не атакуют поодиночке, не мешают друг другу. Шесть воинов как один окружают его, прикрывая друг друга, и приближаются. Как волки – да они когда-то и были волками. В туннеле всё ещё кипит большая битва. Некс выбирает одного из Сынов Хоруса. Это лейтенант с пучком волос на макушке, из левой руки течёт кровь. В другой руке меч. Клинок короткий и широкий, подсвеченный молнией и острый, как бритва. Некс бросается вперед и выпускает половину обоймы в верхнюю часть груди, шею и лицо лейтенанта. Он подхватывает падающий труп. На пару шагов тот служит ему щитом, а затем превращается в мёртвый груз. Некс бросает его и стреляет по широкой дуге, отгоняя врагов, освобождая себе пространство для того, чтобы увидеть Хоруса Аксиманда…

… метящего ему в голову.

Аксиманд чувствует, что удар его меча пришёлся точно в цель. В воздухе вспыхивает молния, когда отражающее поле Гвардейца Ворона поглощает силу удара. И всё же шлем врага раскалывается от глаза до подбородка. Аксиманд отступает, чтобы нанести еще один удар, но Гвардеец Ворона оказывается быстрее: он наступает с двумя пистолетами в руках, и дуло каждого напоминает чёрную монету смерти.

«Совсем как на Хтонии…»

Ему кажется, что он слышит смех Экаддона за спиной. Он поспешно поднимает щит, растянутые мышцы кричат от боли. В щит врезаются пули. Гвардеец Ворона бросает пистолет и хватается на верхнюю часть щита, пытается оттянуть его. Аксиманд наносит удар краем щита, будто топором. Гвардеец Ворона уклоняется и упирает пистолет Аксиманду в живот. Шансов нет. Ему не выжить. Это старый способ, каким в тёмных катакомбах убирали соперника из банды, чтобы тот никогда больше не смог подняться. Но Аксиманд здесь не умрёт. Он просто знает это непонятно откуда. Выставив перед собой меч, он устремляется вперёд. Остриё меча бьёт по руке Гвардейца Ворона и по оружию, пронзает их насквозь. Патрон в патроннике взрывается. И теперь очередь Аксиманда наступать и наносить удары, а Гвардеец Ворона падает, его отражающее поле перегружается, и в воздухе, и на руках Аксиманда снова кровь.

Он замирает, покачнувшись. Перед глазами чёрные хлопья статики. Он смотрит на свой меч.

''Тишина… Слышны только звуки дыхания. В темноте мелькают вспышки выстрелов. Курится дым. На лезвии меча запекается кровь.''

Он смотрит на Гвардейца Ворона, израненного, но ещё живого, смотрит ему в глаза сквозь трещину в лицевом щитке. Остриё Аксимандова меча приставлено к его горлу. Голубоватая аура отражающего поля то появляется, то исчезает. Чёрные глаза неподвижны.

– Ты не станешь сегодня моей смертью, – говорит Аксиманд. – Я стану твоей.

В глубине чёрных глаз убийцы что-то мерцает, в дыхании булькает кровь. Как статика.

Аксиманд отводит меч.

В туннеле раздается взрыв. Аксиманд резко поднимает голову. Ещё один оглушительный взрыв, и на этот раз он видит, как взрывается корпус «Носорога», а на фоне вспышки вырисовывается крылатая тень. На мгновение она, кажется, зависла в воздухе, и вот тень уже среди мертвецов и тех, кто скоро умрёт. Аксиманд делает к ней шаг, поднимая щит и меч. Он спит? Или в коме, истекает кровью на полу туннеля в реальности того сна, от которого пытался убежать? Смерть – как тень, но не за спиной, а перед ним. Кружится, рубит и размётывает воинов по холодному камню.

– Что ты делаешь, глупец?

Он резко поворачивает голову. Экаддон тянет его за плечо. Вокруг него воины, кто в зелёном, кто в чёрном. Они отступают, стреляя по тени, мечущейся во мраке.

– Отдай приказ об отступлении! Здесь Ворон!

Каэдес Некс ползёт сквозь темноту, а из него вытекает кровь. Быть может, он скоро умрёт, но чёрта с два он закроет глаза по собственной воле. Смерти придётся закрыть их за него. Сыны Хоруса отступают. За ними, как обломки, выброшенные штормом, остаются мёртвые и умирающие. В этих туннелях не осталось настоящей тьмы, везде вспышки выстрелов и гулкое эхо. Сам Коракс оттесняет остриё копья предателей обратно вглубь туннелей, к Крепости.

Некс чувствует, как на него накатывает волна оцепенения. Нет, с ним ещё не покончено. Не так быстро. Он осторожно подбирается к стене туннеля. Кровь льёт ручьём. Ему нужно оружие. На полу труп в чёрных доспехах, с пучком волос на макушке, весь в глифах банд. Некс подползает к нему. У трупа нет половины лица и большей части груди, зато есть болт-пистолет и два магазина к нему. Некс их забирает. С рукоятки пистолета на короткой цепочке свисает зеркальная монета. Он смотрит на нее и холодно улыбается. Потом снимает монету и бросает в кровавую яму, которая раньше была лицом трупа.

Резня в зоне высадки / Dropsite Massacre (роман)

2026-04-14T23:34:02Z

Praesagius: Добавлена глава 21.

{{В процессе
|Сейчас =21
|Всего =37}}
{{Книга
|Обложка =81MaubkX0nL._SL1500_.jpg
|Описание обложки =
|Автор = Джон Френч / John French
|Переводчик =Praesagius
|Редактор =
|Редактор2 =
|Редактор3 =
|Редактор4 =
|Издательство =Black Library
|Серия книг =[[Ересь Гора / Horus Heresy (серия)|Ересь Гора / Horus Heresy]]
|Сборник =
|Источник =
|Предыдущая книга =
|Следующая книга =
|Год издания =2025
}}==DRAMATIS PERSONAE==

'''Примархи'''

Фулгрим – Фениксиец

Рогал Дорн – Преторианец Терры

Хорус – магистр войны

Ангрон – Красный Ангел

Мортарион – Жнец

Корвус Коракс – Ворон

Феррус Манус – Горгон

Вулкан – Прометеец

Пертурабо – Железный Владыка

Лоргар Аврелиан – Уризен

Альфарий/Омегон – Гидра

'''Легионес Астартес'''

'''''III легион – Дети Императора'''''

Фабий – лейтенант-командующий, главный апотекарий

Аппий Кальпурний – оркестратор какофонов

'''''IV легион – Железные Воины'''''

Форрикс – первый капитан

Грелф – делегат

'''''VIII легион – Повелители Ночи'''''

Скаррикс – командир эскадрильи штурмовиков

'''''X легион – Железные Руки'''''

Кастрмен Орт – гастат-центурион клана Аверниев

'''''XII легион – Пожиратели Миров'''''

Кхарн – Кровавый, капитан Восьмой роты, советник примарха

Каргос – Плюющийся Кровью, апотекарий Восьмой роты

'''''XVI легион – Сыны Хоруса'''''

Абаддон – первый капитан

Малогарст – Кривой, советник Магистра Войны

Калус Экаддон – капитан Катуланских налетчиков

Хорус Аксиманд – капитан Пятой роты

'''''XVII легион – Несущие Слово'''''

Кор Фаэрон – первый капитан, магистр веры

'''''XVIII легион – Саламандры'''''

Кассий Дракос – Неупокоенный Дракон

Орас – легионер

Ксалиск – магистр запусков «Дракосиана»

Тиамаст – терминатор-сатурнин

Ворт – терминатор-сатурнин

'''''XIX легион – Гвардия Ворона'''''

Альварекс Маун – капитан-штурмовик, магистр десанта

Акронис – командир корабля «Ад Темпереста»

Псевдус Вес – лейтенант, пилот-прайм

Кэдес Некс – моритат-прайм, Кровавая Ворона

'''''XX легион – Альфа-Легион'''''

Инго Пек – первый капитан

Гесперид – легионер, офицер связи на корабле XVIII легиона «Дракосиан»

Экзодус – Тот-Кто-Есть-Множество

Корбеша – оперативник

Ада Кам Ли Хайсен – оперативник

'''Имперская Армия'''

Астрея – маршал когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Кенгрейс – заместитель командира когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, вспомогательная боевая группа «Новус Солар»

Клэйв – адмирал вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Джеменис – командир и исполнительный офицер на корабле «Катура»

'''Механикум'''

Сота-Нуль – посол генерала-фабрикатора Марса

'''Легио Титаникус'''

Джона Арукен – принцепс-глашатай «Сумеречного жнеца», Легио Мортис

'''Адептус Астра Телепатика'''

Армина Фел – астропат-адъютант Рогала Дорна

Каллус Зейн – главный астропат, приданный Корвусу Кораксу

'''Прочие'''

Малкадор – Сигиллит, регент Империума

Константин Вальдор – капитан-генерал Легио Кустодес

Дженеция Кроле – рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства

Торос – давинит, верховный жрец ложи Змеи.

''«Придите же, приблизьтесь и внемлите невзгодам, что предстанут перед вами,''

''Узрите принцев, что ступают важно, овеянные славой и шелками;''

''Им вслед бредут кровавые фигляры, мизинцы мертвецов вплетя в волосья.''

''Тут, поглядите, плакальщики воют – не видно лиц за сажею и пеплом.''

''Придите же, придите и смотрите, как на погосте мы проводим время!».''

::::::::::«Зов Жнеца» из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен.

==ЧАСТЬ ПЕРВАЯ==

'''ДЕКРЕТЫ О КАЗНИ'''

===ГЛАВА ПЕРВАЯ===

Призраки убивают друг друга. Вот поднимается болтер, широко ощерив пасть. Разрывные снаряды врезаются в грудь воина. Он падает, но достает цепным мечом до своего убийцы. Зубья вонзаются в керамит, вгрызаются глубоко. Но воин все равно падает, и новые болты впиваются в неподвижное тело. Убийца ставит ногу на грудь жертвы и делает контрольный выстрел, потом спокойно перезаряжает оружие. За ним в небо поднимается гриб взрыва. Воин замирает. Его призрачное изображение мерцает. Кровавые брызги на доспехах в свете гололита кажутся черными.

Изображение мигает и перефокусируется.

Появляется новый призрак. Он поднимает руку и взмахивает пальцами-когтями.

''– Твои летописцы говорят, ты хочешь увидеть войну, –'' произносит Хорус Луперкаль. ''– Что ж, она перед тобой.''

Позади него из пустоты падает тёмный дождь, устремляясь к изгибу планеты. Каждая капля дождя – боеголовка. От каждого взрыва расходятся волны тьмы. Крик поднимается над погибающим миром.

Голопроекция завершает свой кошмарный цикл, щелкают фокусирующие линзы. На мгновение воцаряются тьма и тишина. Потом жужжат моторчики проектора, и призраки снова начинают убивать друг друга.

– Довольно, — говорит Рогал Дорн. Гололитическое изображение застывает.

Дженеция Кроле, рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства, складывает пальцы под подбородком. Она ждет. За этими стенами Империум продолжает жить, ничего не подозревая. Но это не может длиться вечно. Когда откроются двери этой комнаты, все изменится. Но пока стены и тишина не дают этому будущему выйти наружу. Они находятся в Зале Форума Бастиона Бхаб. Зал погребен глубоко в граните старой крепости, что возвышается над сверкающей панорамой Императорского дворца на Терре. И башня, и зал – порождение войн, о которых человечество уже забыло. От них остались только камни. В зале нет окон, только одна дверь. Его стены голые, толщиной в несколько метров. В грядущие времена он станет Залом Военного Совета, Беллум Принципаль, местом, где каждое слово будет стоить жизней – тысяч, миллионов, бесчисленных миллиардов жизней. Кроле знает, что он вот-вот перейдёт из мечты прошлого во тьму будущего. Они все это знают. Их всех ждет та же участь.

По другим сторонам стола сидят еще трое: Константин Вальдор, капитан-генерал Легио Кустодес и главный телохранитель Императора; Рогал Дорн, примарх Седьмого легиона, Преторианец Терры; и Малкадор, самый выдающийся политик Империума и доверенное лицо Императора. Кроле знает их всех. Они о ней того же сказать не могут, и никто не может.

Рогал Дорн встает. Свет гололита превращает его броню в серебро, а лицо – в мрамор. Глядя на примарха, Кроле замечает, как рука его рефлекторно сжимается в кулак, а затем медленно расслабляется. Его сила в контроле. Двигается он или остается неподвижным, говорит или молчит, все это он делает преднамеренно.

Кроле закрывает глаза и потирает шею. Мышцы ноют. Давненько она ждет окончания этого совета.

– Нужно принять решение, – говорит Дорн.

Вальдор качает головой.

– Не этому совету решать, что должно произойти.

– С тех пор, как мы начали, дважды взошло и село солнце, – говорит Дорн, опираясь на стол. – Мы совещались и спорили. Если у нас нет решения, значит, мы зря потратили время, которого и так нет.

Вальдор смотрит ему в глаза, не выказывая никаких эмоций.

– Решение принято уже давно. Речь идет о том, чтобы мы смирились с неизбежным.

Кроле слышит легкое изменение в интонации Вальдора, которое означает, что под «нами» он подразумевает Дорна. Дорн тоже это понимает. Она видит, как глаза примарха блестят от сдерживаемого гнева.

– Тогда обсуждать больше нечего – мы ударим по Хорусу со всей силой и скоростью, на которые способны.

Вальдор хмурится. Кроле знает, что этот жест не случаен. Все, что делает капитан-генерал, он тоже делает намеренно. Лицо Дорна становится жестким. Их отношения нельзя назвать братскими или основанными на привязанности. Они уважают друг друга – как же иначе? Но они совершенно разные существа: оба благородны, оба созданы одним и тем же гением, но в лучшем случае они – дальние родственники. Один – мастер завоеваний, с умом, способным планировать, прозревать и осуществлять. Другой не задумывается о созидании, не стремится что-то построить, не обременен желанием оставить свой след во вселенной; он полностью сосредоточен на том, что уже сделано и что должно быть сделано.

– Почему Хорус взбунтовался?

– Цель его восстания… – начинает Дорн.

– Безумие, влияние ксеносов, изъян в творении вашего рода… Я говорю не о цели Хоруса, а о причине его поступков. И причина у него есть. Глубокая, почти бездонная. Его почтили титулом Магистра Войны не для того, чтобы потешить его самолюбие.

– Тебя беспокоит, что мы недостаточно хорошо его понимаем? – спрашивает Дорн.

– Нет, я боюсь, что он слишком хорошо понимает ''нас''. – Вальдор на пару секунд замолкает. – Я не солдат. – Он не притворяется и не скромничает. Кроле знает, что, вопреки своему титулу, Вальдор скорее принц, чем генерал. – Я охраняю. Я защищаю. Реакция в момент угрозы – основа моего ремесла. И именно это беспокоит меня превыше всего.

– И Хорус знает, как именно мы собираемся отреагировать, – говорит Дорн.

Вальдор кивает.

– Он знал, что не сможет держать восстание в секрете. Он это планировал. – Он смотрит на Дорна, будто сквозь прицел. – Ты бы так и сделал. — Вальдор откидывается назад, глядит на голо-призраки. — Хорус нажал на спуск, и пуля уже в полете, и он знает нас, вернее, знает тебя и твоих сородичей. Инстинкты, заложенные в тебе, – это и его инстинкты. Он знает, что мы собираемся действовать, и знает, как.

– Ты думаешь, у нас есть другой выход? – спрашивает Дорн.

– Нет, но я думаю, что нам следует еще раз спросить себя об этом.

– С какой целью?

– Потому что иногда самое важное, что мы можем сделать, — это задуматься, прежде чем отреагировать.

– Рогал прав, – говорит Малкадор.

Кроле смотрит на него. Все они на него смотрят. Старик сидит в своем кресле, выпрямившись. Посох в руке – единственный знак его положения и власти. На лице его такая смертельная усталость, какую нельзя объяснить ни возрастом, ни временем. Возможно, потому, что близость к Кроле и нуль-генераторы, обеспечивающие безопасность помещения, ослабляют его связь с варпом. А может, он просто был старым человеком еще до того, как стал кем-то другим.

– Он прав, старый друг, – говорит он Вальдору. – Хотя твоя осторожность вполне обоснована, и твой совет вполне уместен.

Малкадор проводит рукой в печеночных пятнах по волосам. Видят ли остальные, как он хрупок? – думает Кроле. Малкадор стряхивает задумчивость и начинает говорить тихим голосом, глядя в пространство. На мгновение Кроле задается вопросом, обращается ли он исключительно к ним или к кому-то еще.

– Этому нет прецедентов. Ни наказание Магнуса, ни осуждение Лоргара, ни предательства прошлого не могут с этим сравниться. Мы бороздим тёмные моря без звёзд и компаса… – Он поднимает глаза, смотрит на Кроле. Большинство с трудом выдерживают ее прямой взгляд, но не Малкадор. – Что-то вы помалкиваете, командующая, – замечает он.

«Это не должно бы вас удивлять», – показывает она жестами.

Малкадор смеется коротким, быстро затихающим смехом.

– Так что вы об этом скажете?

«Регент Императора приказывает мне высказаться?»

Малкадор кивает.

Кроле делает паузу, пальцы ее замирают. Остальные наблюдают и ждут.

«Все было решено еще тогда, когда пришла весть, – показывает она. – Приказ мог быть отдан несколько часов назад. Независимо от того, предвидел ли Хорус наш ответ, выбора нет. Вас гнетет не то, что необходимо действовать; вы не хотите верить, что Хорус – предатель, и что нам придется его убить. Его и многих других. Вы все верите, что у нас еще много возможностей, но их нет. Реакция, действие – это не те термины, которые верно описывают сложившееся положение».

– А какие же описывают его верно? – спрашивает Дорн.

«Никто не контролирует то, что сейчас происходит. Ни мы. Ни Хорус. – Кроле останавливается и смотрит на Малкадора. Давно уже она не выдавала таких длинных тирад на языке жестов. – Мы захвачены бурей. Не стоит надеяться, что, покрутив руль, мы изменим течение.

Малкадор кивает.

– Спасибо, – говорит он.

«Всегда пожалуйста».

Вальдор чуть улыбается. Лицо Дорна словно высечено из камня.

– Император благодарит вас за советы и за все, что от вас потребуется в грядущие дни, — говорит Малкадор, а затем устало улыбается. — И спасибо вам, друзья мои, от старика, которому не следовало бы желать такого утешения, — спасибо.

Малкадор встает. Все встают вместе с ним. Он воздевает кверху посох с набалдашником в виде орла, и произносит голосом не старика, но регента:

– Хоруса и его союзников встретит вся мощь Империума. Вся. Сейчас же. Пока все шире, круг за кругом не разошлось его предательство<ref>Аллюзия на стихотворение У. Б. Йейтса «Второе пришествие»: Turning and turning in the widening gyre, The falcon cannot hear the falconer; Things fall apart; the centre cannot hold… – Все шире — круг за кругом — ходит сокол, Не слыша, как его сокольник кличет; Все рушится, основа расшаталась… (пер. Г. М. Кружкова).</ref>. Он отринут от лица Императора, как и все, кто стоит с ним или помогает ему. – Он стучит посохом по каменному полу. – Сообщите всем, что такова воля и суд Императора. Да свершится по воле Его!

На мосту, соединяющем Бастион Бхаб с посадочной площадкой, тепло. Армина Фел, старший астропат на службе у Рогала Дорна, останавливается на полпути и опирается на колонну. Она делает вдох. Ветер пахнет пылью и химикатами, жарой и кухонным чадом – запахи Терры, переходящей изо дня в ночь. Глаза ее слепы, но в сознании она видит крошечные отголоски миллиардов жизней, наполняющих Императорский дворец. Здесь есть крупицы боли, пятнышки радости, искры обычного, мирского гнева. Все они так просты, так свободны от бремени вселенной, вращающейся вокруг них. Ей хотелось бы остаться и смотреть. Больше всего на свете.

Армина Фел чувствует приближение Преторианца еще до того, как тот ступает на мост. Он – как полуденное солнце, что ярко сияет на периферии ее мысленного зрения. Она остается на месте и ждет, пока он подойдет поближе.

– С вами все в порядке, госпожа? – спрашивает Рогал Дорн.

– Нет, – отвечает она. Удивительно, с какой легкостью правда слетает с ее губ. Армина Фел вздрагивает и прижимает ладонь к виску. Она должна лучше контролировать свои мысли. Должна. – Прошу прощения, повелитель.

– За что?

За слабость, хочется ей сказать, за желание, чтобы все, что происходит, оказалось сном.

– Я буду готова, – произносит она. – Мне просто нужно…

Он молчит. Армина Фел слышит, как скрипит каменная балюстрада, когда на нее опирается примарх.

– От этого не уйти, – наконец произносит он тихим, спокойным голосом, но с ноткой грусти, заставившей её вскинуть голову. – Не изгнать из сознания, не подавить силой разума.

– А себе вы дали тот же совет, повелитель? – спрашивает она смело, слишком смело, переходя черту, которую даже долгие годы службы не позволяют ей пересекать.

– Верно подмечено, – говорит он.

– Повелитель? – доносится с посадочной площадки на другом конце мостика голос Архама. Там ждут посадочный модуль и корабль сопровождения, их двигатели работают. Это не для Дорна, а для нее. – К полету готовы, ждем отправления.

Она слышит, как мурлычут сервоприводы доспехов, когда Дорн выпрямляется. Обращает к нему слепое лицо. Его образ пышет жаром, словно кузнечный горн.

– Возможно, вам хотелось бы, чтобы кто-то другой… – начинает он.

– Нет, – отрезает она, не давая Дорну договорить. Тот умолкает. – Нет, повелитель. – Она берет свой голос под контроль. – Вы поручили это мне. Воля ваша, я его и выполню.

– Благодарю вас, госпожа, – он отступает в сторону. Армина Фел ждет еще секунду, а затем направляется к ожидающему ее посадочному модулю. Архам рядом. Он будет охранять её до самого Города Зрения.

Она делает три шага и останавливается.

– Мой господин, – окликает она Дорна. Слышит, как он останавливается и оглядывается на нее. – Сообщение, которое я отправлю, нельзя закодировать для конкретного получателя. Его услышат все, кто может слышать и отвечать. – На секунду она замолкает. – Они тоже услышат его, эти... – слово дается ей с трудом, – предатели… тоже его услышат.

– Хорошо, – говорит Дорн. – Пусть знают, что возмездие близко.

Сегодня вечером в горе холодно. Армина Фел садится и подавляет дрожь. Улучает момент, чтобы поправить складку на мантии.

– Госпожа? – говорит кто-то. Это один из аколитов Горы, из тех, кто носит гранитно-черные одежды и кто десятилетиями учится ходить между астропатов, не беспокоя их. Его мысли так просты и тихи, что Армина Фел их едва слышит. Ни внутренних треволнений, ни образов, вспыхивающих на поверхности разума. Сдержанные, но мягкие, как снег, идущий над заснеженным полем. Армина Фел знает, что аколит протягивает ей чашку воды. Она берет чашку, отпивает глоток и возвращает ее. Безымянный аколит отходит, войлочные подошвы шуршат по камню почти неслышно.

Она в Первом Зале Хора в Городе Зрения. Вокруг ярусами, поднимающимися к куполообразному потолку, сидят ей подобные. Для того, что предстоит совершить, потребуется огромная сила. Сообщение, которое она отправит, изменит будущее. Оно исключительно важно. Даже если она больше ничего в своей жизни не сделает, но преуспеет в этом, то больше ничего и не потребуется.

Она не хочет этого делать.

Армина Фел сплетает пальцы в ритуальный знак. Закрывает глаза. Разворачивает в уме хранящиеся там астротелепатические энграммы. В ее мыслях расцветают образы и сенсорные паттерны. Она касается их, сосредотачивается, выбирает фрагменты снов, в мельчайших деталях которых содержится нужный смысл.

''Под лунным светом по снежной долине бежит волк, он бежит быстро, бесшумно. Из пасти капает кровь, капли как рубины, сверкают, катятся. Жар огня, горький привкус ярости в момент перед ударом. Медь на языке. Хныканье умирающего ребенка пополам с кашлем. Падающие рубины делят лунный свет на сложные геометрические фигуры: девятиугольники, треугольники, кривые, вычерченные согласно герметическим соотношениям. На горе сидят четыре стервятника, вытаскивают кишки из мертвых орлов. Один стервятник поднимает голову. Глаза его'' – ''серебряные полумесяцы на черном фоне, и когда он открывает окровавленный клюв, крик его похож на вой волка, что мчится по снегу, а из пасти его каплют кровавые рубины...''

Образы вертятся, толкаются в голове. Она плачет, кричит в тишине, дрожит, заглушая чувство, будто чьи-то когти впиваются ей в живот, заглушая горе, от которого тянет реветь навзрыд. Такова цена ее искусства. Ремесло астропата не только лишает их одного или нескольких чувств, не только высасывает из них жизнь и силу. Нет, Армина Фел не просто составляет послания, которые затем отправляет; каждое из них она должна прочувствовать. До мозга костей, до глубины души.

Работая, она черпает силу для своего сна из умов восьмидесяти и одного астропата, что сидят вокруг. Когда она вскрикивает от боли, все они как один раскрывают рты и издают немой крик. Их дыхание посверкивает инеем. Сердца бьются в одном ритме. Они подхватывают от Армины Фел нити мыслей и образов и сплетают их, словно диковинный ткацкий станок. Голубоватые молнии змеятся по кабелям, идущим к ее голове. Внезапно вспыхивает ослепительный свет. Астропаты отчаянно втягивают воздух, задыхаются, хотя их ничто не душит. Армина Фел не дышит. Ее слепые глаза закрыты, а в сознании извиваются, переплетаются, сливаются нити снов.

Армина Фел вдыхает всей душой.

Потом открывает слепые глаза. И отпускает сон на волю.
[[Категория:Ересь Гора / Horus Heresy]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
<references />

===ГЛАВА ВТОРАЯ===
Теперь послание в варпе.

Это место, где нет ни материи, ни измерений, ни границ. Нет здесь и законов, кроме тех, что правят снами. Его сущность – это мысли, чувства, нематериальный дух. В этой бесконечности нет ничего постоянного. Все потенциально. Все изменчиво. Человечество дало ему названия, заимствованные из привычных представлений: Великий океан, эмпирей, море душ. Но это океан только в том смысле, что течения его необозримы, а глубины бурлят штормами. Души здесь тоже есть, но это не мифический Аид и не место, где тени умерших обитают так же, как и при жизни. Варп – это души живых, а души живых – это варп. Измельченные, перемешанные, вываренные до костей, до сырых эмоций. Все и вся, кто испытывал гнев, кто страдал, надеялся и терял, – все здесь, разбросанные, растворившиеся в бездонных волнах энергии. Здесь беспечная мысль ребенка стоит больше, чем планета, на которой он живет. Стертый с лица земли город здесь – солнце, излучающее страдание, а жестокая идея – клыкастая пасть, что пожирает заплывающие в нее убеждения. Без конца и без края простирается варп – непостижимая, сводящая с ума клоака разума.

Послание опускается в эти глубины, всё ещё пылая огнём, который изверг его из разума Армины Фел. Глазами, которые на самом деле не глаза, за ним наблюдают существа. Это хищные твари, полные злобы и голода. В другое время они набросились бы на послание, растерзали бы его, вырывая смыслы по кусочку. Но сейчас они выжидают. Этому посланию – тому, что тонет в глубинах, яркому и ужасному, словно несчастливая звезда, которую закинули на небеса с земли – ему они дадут пройти.

Послание тонет.

Оно начинает кровоточить. Сон в его сердцевине пульсирует, и волна этой пульсации проходит по не-материи варпа. Она задевает умы психически одаренных, тех, кто не знает о своей одаренности. На Мендозеле, что на северном краю галактики, просыпается десятилетняя девочка и спрашивает у отца, почему ее пальцы все еще чувствуют снег из сна. В орбитальных жилых станциях Сатурна старик просыпается со вкусом потрохов во рту и ощущением перьев на коже. На планете Калт в поле, готовом к жатве, останавливается молодая женщина. На мгновение рассветное небо темнеет, земля вокруг неё покрывается снегом. Никто из них не знает, почему это происходит. Они даже не подозревают, что в их видениях и переживаниях есть какой-то смысл.

А потом оно проникает в умы астропатов, которые с самого начала штормов прислушивались в ожидании хоть обрывка фразы, хоть слова. Их сознания сосредотачиваются на этом сообщении. Их внутренние ощущения обостряются. Сон, что огнем извергли с Терры, вливается в них.

На военном корабле «Тень Императора» Каллус Зейн вздрагивает. Он сидит, скрестив ноги, на своем возвышении. Над его головой висит полусфера из серебра и хрусталя. Он уже давно ничего не слышал. Слишком давно.

Но теперь он что-то слышит.

Зейн концентрируется, вытягивает сообщение из эфира. Послание укладывается в его разуме. Сон, что Армина Фел создала на Терре, становится его сном. Он ощущает когти стервятника, видит, как кружатся символы, слышит ритм волчьего воя. Дрожит. Ловит ртом воздух. Бархатное одеяние пятнает кровь. Красное на зеленом. Он крепко держится за сон. Чувствует его тяжесть, его огненный жар.

Зейн посылает короткий телепатический приказ. Двое астропатов-помощников, что находятся вместе с ним в святилище, начинают готовить свои разумы к проверке его интерпретации. Ощущение за ощущением он начинает расшифровывать смысл своих переживаний. Внутри Адептус Астра Телепатика существуют условные обозначения для того, чтобы расшифровывать символы, преобразовывать их в понятия. Этот словарь, столь же сложный, сколь и оккультный, выходит за пределы языка. Расшифровка его смыслов больше всего похожа на интерпретацию музыки. Взаимное расположение символов, их движение, воздействие на реципиента – все эти факторы изменяют и усиливают значения. Внутри сообщения спрятаны ключи, крошечные виньетки, которые подсказывают расшифровщику, какую из множества знаковых систем использовать. Это настолько сложно, что отнимает годы жизни у астропатов. Каллус Зейн вот уже двенадцать лет служит главным астропатом примарха Коракса из XIX легиона. Он достиг вершины своего мастерства. Он сосредотачивается, перебирает, перетасовывает, оценивает. Его рука танцует по клавишам автокаллиграфа, встроенного в возвышение. Вращаются шестеренки. Алмазные перья гравируют слова на стали. Помощники завершают проверку.

+Проверено и завершено,+ отправляет первый.

+Подтверждаю. Уровень достоверности – неопровержимый.+

Автокаллиграф щелкает и гравирует последние слова.

Только тогда Зейна отпускает пережитый им кошмар.

Он открывает глаза. Зрачки сужаются до точек, хотя в святилище темно. В отличие от многих сородичей, после ритуала связывания душ он не потерял зрение. Вместо этого он лишился вкуса и обоняния, а левая рука больше ничего не чувствует.

Зейн глубоко вздыхает. Он не смотрит на стальной диск, на котором выгравировано сообщение. Проводит рукой по бритой голове, рука дрожит. Помощники трепещут. От них исходит тревога – нет, не тревога, неприкрытый страх. Каллус Зейн не может позволить себе бояться. Нет времени. Сейчас – нет. Он нажимает кнопку. В тишину врываются помехи, когда открывается вокс-канал.

– Каллус Зейн, главный астропат. Срочное сообщение. Получатель — лорд Коракс.

''– Приоритет?'' – спрашивает хриплый, заглушенный статикой голос саванта-связиста.

– Окклюзия, – говорит он. Следует пауза, которую заполняет шипение помех.

''– Запрашиваю подтверждение.''

– Окклюзия, – повторяет он. За все годы службы он ни разу не произносил эту кодовую фразу.

''– Приоритет «окклюзия» подтвержден. Ждите сопровождения.''

Канал закрывается. Скоро Зейну придется встать и дойти до дверей святилища. Гвардейцы Ворона уже в пути, вот-вот они окружат его и поведут по палубам «Тени Императора» туда, где бы ни находился примарх. Прямо сейчас открываются противовзрывные двери. Согласно протоколам безопасности, нужные коридоры перекроют и расчистят на сотни метров по обе стороны их маршрута. Если по пути он споткнётся, его понесут. Тот, кто попытается их остановить, умрёт. И всё потому, что он произнёс одно слово.

Он позволяет себе еще раз глубоко вздохнуть.

– Дерьмо, – произносит он с чувством.

Каллус Зейн вместе со своим эскортом Гвардейцев Ворона ждет, пока челнок опускается на палубу. Закрывается внешняя гермодверь, и в ангар врывается воздух. Двигатели челнока сбавляют обороты. Корабль преодолел путь от линии боевого соприкосновения на внешних границах системы Тетос-Гротон, выжимая полную мощность из своих двигателей. Рука Зейна тянется к закрывающей лицо дыхательной маске. Та прилегает слишком плотно. Он сомневается, сможет ли её снять. Потом удивляется, что вообще об этом думает. В руках у него табличка с сообщением. Он боится, что пальцы с поврежденными нервами подведут и он, сам того не заметив, уронит её. Он снова теребит маску и решает её расстегнуть. Воздух холодный, но дышать можно.

Больше в ангаре нет судов. «Тень Императора» – военный корабль класса «Глориана» длиной в несколько километров, с внутренним объемом, достаточным, чтобы вместить гору. На нем располагаются зоны с орудийными батареями, тысячи членов экипажа и столько же сервиторов. Некоторые ангары так велики, что могут вместить несколько эскадрилий штурмовых кораблей. Но Зейн стоит в отсеке, который используется для лихтеров техобслуживания и внутрифлотских челноков. Он незаметный. Уединенный. Зейн крепче сжимает в руках табличку с сообщением.

В носовой части «Грозового орла» откидывается аппарель, её края касаются палубы.

И появляется Коракс. Не спускается по аппарели, а возникает прямо перед ним. Серебристые лезвия крыльев сложены за спиной, на доспехах видны следы сражения, на левой щеке – капли крови. Зейн пытается успокоиться, но его органы чувств только что пережили основательную встряску. Глаза Коракса словно колодцы черноты на алебастровом фоне лица, и они прикованы к Зейну.

– Мой повелитель, – начинает Зейн, склоняя голову. Сопровождавшие его Гвардейцы Ворона смотрят вокруг, оружие наготове. Они отключили приемники аудиосигнала в своих доспехах, чтобы удержать в тайне информацию, которая перейдет от астропата к примарху. Вот только это невозможно. Как ты удержишь вселенную, что шатается на своей оси?

Коракс наклоняет голову, сам жест – немой вопрос. Зейн не сомневается, что Коракс уловил горе и страх в его дыхании и сердцебиении. Примарх знает, что случилось что-то ужасное. Другие спросили бы его об этом, возможно, даже вытянули бы из него слова уверениями или гневом. Но Коракс просто ждёт, наклонив голову и не сводя с Каллуса Зейна своих странных, чёрных на чёрном, глаз.

– Мой повелитель… – повторяет Зейн. Моргает и сглатывает комок в пересохшем горле. Не может он этого сказать. Передать послание – самое простое в ремесле астропата, и все же он не может вымолвить ни слова. Повелитель Воронов ждёт, наблюдает, терпеливый и неподвижный. Наконец Каллус Зейн протягивает гравированную табличку с сообщением. Символы и слова на ее поверхности — это шифрованная бессмыслица. Только человек, знающий соответствующие ключи и методы расшифровки, может осуществить нужные преобразования и раскрыть ее истинный смысл. У инфокузнеца Механикума этот процесс занял бы не менее десяти минут. Примарху же для этого понадобится один взгляд. Каллус Зейн видел такое и раньше.

Коракс берет табличку.

Зейн смотрит в пол. Не хочет он этого видеть. Ему стыдно. Как будто тем, что доставил это сообщение, он что-то разрушил, как будто он – соучастник злодеяния. Как будто этот момент – в каком-то смысле убийство.

– Нет. – Коракс говорит тихо, но Зейн все равно вздрагивает. – Нет…

Он вызывает в памяти краткое содержание сообщения, его суть, изложенную в нескольких строчках, чтобы объяснить последующие детали и приказы.

''Хорус и XVI легион восстали против Империума и Императора. Фулгрим, Ангрон и Мортарион с III, XII и XIV легионами последовали за Хорусом. Лояльные элементы этих легионов, как полагают, были уничтожены на Исстване III.''

Коракс опускает табличку.

– Это… – начинает он. – Это… – Он останавливается. Зейн знает, что примарх собирается спросить: не может ли это быть ошибкой, обманом или ложью? Но Коракс прочел удостоверяющие символы, выгравированные на послании. Он знает, что Зейн не стал бы сообщать ему такую новость, если бы не был уверен. Выхода нет. И нет пути назад. Невозможно отменить наступление этой новой реальности.

Коракс сжимает губы. Его лицо каменеет. Взгляд устремлён на что-то далёкое, видимое только ему. Он отворачивается, сложенные серебристые крылья горбом выступают над спиной.

Зейн отступает.

– «Ад Темпереста» находится на расстоянии быстрого перехода от Исствана, – говорит Коракс. Зейн останавливается. Примарх по-прежнему смотрит вдаль, но теперь его взгляд сфокусирован. Он только что извлек из памяти местоположение одного из сотен кораблей Легиона. – Отправьте им приказ на максимальной скорости направляться к системе Исстван. Пусть произведут тщательную разведку.

Каллус Зейн склоняет голову.

– Что им сказать, повелитель?

– Скажи все, – отвечает Коракс.

– Все, повелитель? – переспрашивает Зейн, не успев себя остановить.

Коракс смотрит на гравированную табличку у себя в руке. Моргает и кивает.

– Они должны знать, – говорит он.

«Ад Темпереста» выходит из варпа в ночь на краю системы Исстван. Это корабль ближней разведки класса «Симфалия», небольшой и быстрый, созданный для того, чтобы скользить сквозь пустоту, словно он – её часть, еще более чёрная тень среди черноты.

С мостика корабля капитан Акронис смотрит на мигающую на пикт-экранах точку - звезду системы Исстван.

– Все установки функционируют и готовы к запуску, – докладывает магистр систем.

– Щиты? – спрашивает Акронис.

– Полное покрытие.

– Запустить холодный режим и активировать сенсоры-просеиватели дальнего действия. Давайте-ка влезем к ним.

Гул систем корабля стихает до слабого гудения. Акронис ждет не шевелясь – такими неподвижными могут быть только Астартес. Он родился в Ржавых Отвалах на Сланце-Гамма. Тот мир научил его, что выживание, смертоносность и бдительность – это одно и то же. Он выживал один: никто не протянул ему руку, когда он упал в расщелину, ничей голос не вел его шаг за шагом сквозь токсичную метель, никто не встал рядом, когда пришли костяные пауки. Никто. Всегда был только он один.

Потом его нашел легион. Впервые он не был одинок. Ему протянули руку, позвали в новое будущее. Но и зов одиночества был силен, и он искал его даже в рядах Гвардии Ворона. Сначала в разведывательных подразделениях, в безмолвных смертельных битвах далеко за линией фронта. Затем на командном мостике одного из разведывательных кораблей легиона. Война как наблюдение. Война как тишина.

Сейчас он смотрит, как корабль все глубже проникает в сферу Исствана. Курс проложен к третьей планете системы. Для полного сканирования придётся выйти на орбиту, но сенсоры и ауспик уже тянутся вперёд, обследуя пустоту.

Проходят часы.

– Выходим на высокую орбиту Исствана III, – раздаётся сообщение. Акронис отвечает молчанием. – Никаких признаков активности в ближнем космосе. Начинаю орбитальное сканирование.

Проходит еще время, пока «Ад Темпереста» облетает планету.

– Первичный анализ планетарного тела, обозначенного как Исстван III, завершён, – сообщает один из членов команды сенсориума. – Начинаем уточнение данных.

При этих словах Акронис делает шаг вперёд.

– Покажите мне, — говорит он.

Это необычная просьба. В обязанности командира судна не входит просмотр данных первого сканирования. Если сравнивать с архаичными методами военной разведки, эти данные похожи на первые снимки, извлеченные из ванночки с химикатами – еще влажные, зернистые и совершенно непонятно что изображающие.

На экранах появляются образы, они мерцают и шипят. Прокручиваются потоки необработанных данных. Акронис смотрит, не моргая. Под броней он чувствует холод.

– Базовый анализ спектра указывает на множественные поверхностные детонации значительного количества макробоеприпасов, – говорит офицер сенсориума. – Степень загрязнения атмосферы указывает на глобальную огненную бурю. Масштаб – «Экстерминатус».

Слова офицера излишни; истина видна невооружённым глазом. По поверхности планеты проносятся серо-чёрные вихри. Изуродованная атмосфера порождает гигантские бури, в которых оранжевыми вспышками ветвятся молнии.

Это правда, думает он. Не ошибка, не обман, не недопонимание. Он собственными глазами видел истину там, на зернистом экране сенсора.

Команда сенсориума смирно ждет, положив руки на пульты управления.

– Завершайте сканирование, – наконец говорит Акронис. Он поворачивается к сервам-связистам. – И подготовьте первичные данные для передачи.

Несколько часов спустя корабль завершает третий виток вокруг третьей планеты Исствана и запускает двигатели. Обломки судов дрейфуют и по низкой, и по высокой орбитам, как сверкающий лабиринт, сквозь который крадется «Ад Темпереста». Они не обнаружили никаких признаков жизни, ни враждебных, ни иных. Убийцы скрылись. Остались только трупы.

– Увеличить диапазон сканирования сенсоров и расширить параметры, – командует Акронис.

Через час они начинают слышать призраков. Акронис прислушивается к искаженным звукам, к треску и шипению, доносящимся из динамиков. Это похоже на шум моря или на ветер, что гонит песок по голому камню. Иногда проскакивают гласные, обрывки согласных, потом исчезают.

– …г…

– А…

– …ну…

– …

– …

– …э…

Это остатки бури вокс-сигналов, что бушевала здесь между пустотными кораблями. В них нет никакого смысла, но это неважно. Это путь, кильватерный след, оставленный тысячами кораблей, что прошли здесь, постоянно переговариваясь друг с другом; это тропа, созданная эхом радиосигналов.

– За ними, – командует Акронис.

Сенсоры «Ад Темпересты» фиксируются на сигнальном следе. Корабль летит сквозь систему по дуге, используя гравитацию звезды. На мостике шипят вокс-призраки. След ведёт к пятой планете. Это не удивляет Акрониса. Исстван V, согласно записям крестового похода, частично пригоден для жизни. Если Магистр войны придержал резервные силы для обеспечения своего отступления, то Исстван V был бы лучшим местом для их размещения и перегруппировки перед дальнейшим выдвижением.

– Форма сигнального следа указывает на широкое рассредоточение кораблей, – поступает сообщение, когда «Ад Темпереста» снижает скорость и выходит на дальнюю орбиту пятой планеты. Кораблей поблизости от планеты или в зоне действия сенсоров нет. Акронис и не ожидал их найти. Корабли Магистра войны и его союзников давно уже вышли из системы, а затем ушли в варп. Благоразумнее не задерживаться на месте злодеяния. Теперь их флоты могут быть где угодно. Хитро… Акронис знает толк в такой войне. Ударить, раствориться в тенях, а затем ударить снова. Что ж, быстрого возмездия не будет. Не случится одной большой битвы, которая положит всему этому конец. Хорус сможет нанести удар в любой момент по своему усмотрению, а страх и неопределенность выполнят работу кораблей, орудий и мечей. Это будет жестокая война, думает Акронис. Долгая война.

– Энергетические сигнатуры на поверхности. – Голос серва заставляет Акрониса поднять глаза.

– Проверить, – резко приказывает он.

Руки мечутся по пульту управления, поскрипывают гермокостюмы.

– Подтверждаю.

– Подробнее!

– Множественные сигнатуры, соответствующие плазменным реакторам, генераторам, активному пустотному щиту. Местоположение – северная полусфера дельта, координаты пятьдесят два запятая девять пять четыре ноль на один запятая один пять пять ноль. Первоначальная приблизительная оценка – соответствует укреплениям и крупным стационарным силам. Рекомендован выход на высокую орбиту и переход к полномасштабному тактическому анализу.

– Так и сделайте, – отвечает Акронис. – Первичная идентификация?

– Вокс-просеиватели улавливают зашифрованные, но не экранированные сигналы. Шифровальные маркеры соответствуют командным шаблонам Третьего, Четырнадцатого, Двенадцатого и Шестнадцатого легионов.

Они не скрываются, думает Акронис. Он подходит к ряду пикт-мониторов и нажимает кнопки управления. Экраны шипят, мигают, и вот на него смотрит серо-чёрный изгиб Исствана V на фоне звёздного неба.

 

===ГЛАВА ТРЕТЬЯ===
Кхарн не отрывает взгляда от клочка открытого неба. Ветер, беспрестанно дующий в низине, прорвал прореху в серой облачной завесе. Небо Истваана V синеватое, как синяк, медленно переходящее в черноту. Нерешительно мерцают звёзды. Налетает порыв ветра. Пыль обжигает голую кожу левой руки, свисающей из-под одеяла из мешковины, которое он носит вместо плаща. Он слышит, как клацают его зубы. Он пытается остановить их, застывает на месте, но челюсть не перестает двигаться, а зубы – щелкать.

Щелк… Щелк…

Он смотрит на правую руку. Та неподвижна. Полностью. Он сгибает пальцы. Не двигаются. Он чувствует, как сгибает их, но пальцы не шевелятся.

Щелк-щелк…

Он смотрит вверх, и…

Щелк-щелк-щелк…

Он не смотрит вверх. Голова не поднялась.

Его челюсти щелк-щелк-щелкают, и он знает, к чему все идет. К основанию черепа, к тому месту, где засели Гвозди Мясника, будто зуб укусившего его чудовища.

Щелк-щелк-щелк!

Боль. Звенящая боль пленкой растекается по поверхности черепа, вся – ослепительные цвета и острые края. Он не может моргнуть. Он смотрит на правую руку, которая не двигается, в голове грохочут пневматические молотки, сквозь стучащие зубы течет слюна. Ему хочется взреветь – нет, он уже ревет, но только у себя в голове, и не может шевельнуться, не может выхватить сакс из-под плаща, не может сбросить этот… этот…

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк!

И все заканчивается. Как пришло, так и ушло.

На место боли приходит онемение, охватывает его так, что даже кажется, будто его кожа – это какая-то особая одежда, а не часть его самого. С подбородка свисает нить розовой слюны. Он шевелит рукой. Пальцы сжимаются в кулак. Он вытирает губы.

Гвозди затихли. От агонии до полной тишины за один удар сердца. Так они себя ведут с тех самых пор, как его вытащили из-под таранных шипов танка на Исстване III… С тех пор, как он очнулся на операционном столе и увидел презрительную ухмылку Каргоса, услышал фальшивый ритм сердцебиения сангвинарных насосов, почуял запахи крови и химикатов. Тогда он должен был умереть, и все же…

Он начинает передвигать ноги, идет. Походка у него хромающая, каждый шаг отдаёт болью от бедра до плеча. Все же он идет дальше. По словам Каргоса, улучшенная система подавления боли в его организме дала сбой. Пройдет ли это, апотекарий не сказал. А Кхарн не спрашивал.

Он всматривается в налетающий порывами ветер. От серого света Исствана осталось только неверное свечение вокруг восточных гор. За его спиной пустотные щиты, окружающие укрепления, шипят, когда ветер швыряет в них пыль. Он ненавидит это место. Это кладбище, эту чашу пыли, образуемую горами и скальными лабиринтами. Тридцать километров черного песка, перемежающегося плоскогорьями из черного камня. Эту пустошь. И все же Кхарн предпочитает этот вид тому, что увидел бы, если бы повернулся в другую сторону: остывший вулкан с сухими, растрескавшимися склонами, у подножия – руины. Эти руины заполняют низину там, где она сужается у подножия горы. Они созданы не людьми. Блоки черно-серого камня поднимаются до высоты титанов; сложенные из них конструкции можно назвать башнями и стенами. Пропорции у всех блоков разные, и Кхарн не может отделаться от мысли, что они были не столько установлены, сколько брошены – гигантские кубики, оставленные там, где упали. Остальные сторонники Хоруса называют это место Крепостью. Дети Императора и Механикум встроили в башни и стены орудия и генераторы щитов. Но Кхарну трудно видеть в этих стенах стены, а в башнях – башни. Поэтому он старается не смотреть на Крепость. От этого у него дергается челюсть.

– Я Кхарн. – Он останавливается в двух шагах от воина. Это Неркор, один из людей Кхарна. – Он тут проходил?

Воин кивает.

– Вон туда, – говорит Неркор. Кхарн смотрит, куда он показывает, и теперь видит фигуру, присевшую на одно колено.

На секунду Кхарн застывает на месте.

– Давно? – спрашивает он.

– С самого заката.

Кхарн хмыкает и бредет к Ангрону. Он знает, что примарх услышал его приближение и, скорее всего, давно учуял его дыхание и кровь в порывах ветра. Однако примарх не шевелится. Кхарн останавливается в пяти шагах от него. Ангрон по-прежнему не двигается. Кхарн чувствует, как кожа под плащом покрывается мурашками. Тишина – это предупреждение. Угасающий свет освещает только вмятины на доспехах Ангрона, следы от попаданий снарядов и рваные порезы от цепных клинков. С головы примарха ниспадает грива кабелей, соединенных с Гвоздями Мясника. В правой руке он держит горсть черного вулканического песка. К ней и прикован его взгляд.

– Он вас зовет, – говорит Кхарн.

Ангрон моргает, его лицо оживает.

– Кто? – Это слово вылетает из его рта низким рычанием – скорее угроза, чем вопрос.

– Хорус.

Примарх поворачивает голову. В сумерках его глаза словно колодцы черноты. Кхарн чувствует, как челюсть начинает дрожать. Он не отрывает взгляда от Ангрона.

''Рывок, размытое пятно доспехов и мускулов, блеск оскаленных зубов'' – ''и Кхарн падает в пыль, его тело снова искалечено, он задыхается и поднимает руку, чтобы отразить смертельный удар своего генетического отца.''

Никто не двигается. Ветер треплет край плаща Кхарна и пересыпает песок в руке Ангрона. Примарх обращает взгляд на сгущающуюся в чаше плато ночь.

– Круг в песке… – говорит Ангрон. – Скоро эта пыль напьется крови. Их и нашей. Здесь мы будем сражаться и истекать кровью, и они, и мы… Это будет бойня.

Кхарн ждет. Он чувствует, как сжимаются челюсти, зубы вот-вот готовы щелкнуть, но держит себя в руках. Усталость застилает его голову мутным, как синяк, туманом.

– Хорус… – начинает он снова.

– Они заслуживают смерти, – говорит Ангрон. Он все так же смотрит на меркнущий свет и на сгущающуюся чашу теней перед собой. – Все они. Все те, кто идёт сюда. Слепые глупцы. Они заслужили свой конец. Но это… – Он разжимает кулак. Ветер подхватывает песок и развевает его в наступающую ночь. Последние песчинки шуршат по доспехам Ангрона, который встаёт и шагает к Крепости.

Кхарн чувствует, как дрожит челюсть. Он хромает за своим примархом.

– Подло. — Слова Ангрона повисают в воздухе, окутанном голографической завесой.

Это помещение – одно из тех, что были переделаны вопреки неизвестному замыслу давно мертвых чужацких архитекторов. Формой оно отдаленно напоминает конус. У него одиннадцать стен. Все разной ширины. Кхарн замечает это каждый раз, когда заставляет себя сюда приходить. Не может не замечать. Эти детали зацепились за его сознание и не дают ему покоя. Установленное здесь оборудование – извивающиеся кабели, жужжание статики, мерцание дисплеев контрольных панелей, – все это успокаивает. По крайней мере, оно нормальное. Он двигает челюстью. С тех пор, как он вошёл в Крепость, думать все труднее. Правый бок болит. Он не мог сосредоточиться, пока шло совещание. Как будто его там не было. Пока не заговорил Ангрон.

– Это подло.

Вот теперь он здесь. В одной комнате с Ангроном, бросающим всем вызов. До этого момента примарх Пожирателей Миров не произнес ни слова. Говорил в основном Фулгрим, жестами призывая голо-изображения, накладывая детали оборонительных сооружений на боевые планы. Мортарион высказался кратко, во всяком случае, так кажется Кхарну. Хорус уступил слово Фениксийцу вскоре после начала собрания и не прерывал его, пока Фулгрим вволю мурлыкал, разглагольствовал и разъяснял. Сколько это продолжалось? Пять минут? Час? Больше? Кхарн знает, что Фениксиец выступил безупречно. Несмотря на туман в голове, он понимает, что теперь сможет вспомнить все детали исключительно благодаря тому, как их передал Фулгрим. Но ему всё равно. Он не хочет здесь находиться. Не в этой комнате. Не с туманом в голове, не с ощущением, что ему нужно постоянно проверять, не дёргаются ли пальцы.

В сумраке позади своих генетических отцов стоят другие Астартес. Кхарн их знает. Некоторые кивнули ему, когда он вошёл. Другие просто смотрели. Ему всё равно. Правый бок болит.

Но вот Ангрон заговорил, и его слова зажгли яркую искру в сером тумане, горящую, словно прометий. Кхарн что-то чувствует. Что-то звенит в основании черепа. Кажется, оно может причинить боль.

– Ты хочешь что-то добавить, брат? – спрашивает Фулгрим. Выражение его лица – сама безмятежность.

– Это подло, – повторяет Ангрон. Он рядом с гололитическим дисплеем. Предполагаемые места высадки атакующих обозначены красными метками. Красными, яркими… мигающими неоном… Кхарн моргает. Красный цвет виден даже сквозь веки. – Это предательство.

– Не сомневаюсь, что те, кто идет за нашими головами, с тобой охотно согласятся, – отвечает Фулгрим. – Но мы здесь именно для этого, Ангрон. Именно это нам и нужно сделать. Неужели тебе еще не очевидно? – Фулгрим бросает взгляд на Хоруса. Магистр войны не обращает на него внимания. Он смотрит на Ангрона. Все в комнате смотрят на Ангрона.

– Ты знаешь, как умирают? – спрашивает Ангрон, опираясь на край гололитического стола. Фулгрим ощетинивается, его улыбка превращается в презрительную усмешку. Ангрон не ждет ответа. – Ты чувствуешь, как приближается смерть. Знаешь, что она где-то там, прямо за горизонтом. Ты спишь и знаешь, что этот сон будет последним. Проснувшись, ты знаешь, что в последний раз открываешь глаза навстречу новому дню. Ты знаешь, что в следующий раз будешь спать под землей. Знаешь, что будет боль и кровь, и что другой воин отнимет у тебя жизнь, и что ты истечешь кровью под его победные крики. Ты знаешь всё это… и всё же ты встаёшь. Ты берёшь оружие, обращаешь лицо к небу и рычишь на своих убийц, призывая их подойти. Вот как умирает воин.

– Брат… – начинает Фулгрим.

– Ты мне не брат! – громоподобно ревет Ангрон. Кхарн чувствует, как полыхают Гвозди Мясника; его охватывает жгучая боль, туман в голове сменяется неоновым пожаром. Он тяжело дышит, глаза широко раскрыты и не мигают. – Нас никогда не связывали ни веревка, ни цепь, мы никогда не проливали кровь, чтобы другой мог жить. То, что течет в наших венах, ничего не стоит. Неужели тебе еще не очевидно? – Он тыкает пальцем в алые брызги на гололите. – Эти воины идут с нами сразиться. Они думают, что могут всех нас перебить, они восстали и взялись за оружие. Они готовы проливать кровь и умирать для того, чтобы поквитаться с нами. А ты собираешься всадить нож им в спину.

– И что ты желаешь сделать ради воинской чести? – спрашивает Фулгрим. – По-твоему, пять легионов, перешедших на нашу сторону, должны заявить о своей поддержке прямо сейчас, перед битвой?

– Да, – отвечает Ангрон. – Пусть они поднимут свои знамена и клинки, а мы – наши. Встретимся лицом к лицу, обреченные и непокорные.

– И всё, чего мы добьёмся таким безумием, – ещё больше потерь, – говорит Фулгрим. – Мы потеряем войска, которые понадобятся Магистру войны, да и нам всем, чтобы положить конец лживой тирании нашего отца.

– Всё, чего мы добьёмся… – Ангрон горько усмехается. – Все мы уже мертвы. Все, и легионеры, и смертные, которые за нами следуют. Под нашими лицами скалятся, ждут черепа. Сейчас или позже – это неважно. Важно лишь то, как мы встречаем смерть и даруем ее. А воины умирают от ран в грудь.

– А как же твои сыны, которых ты убил на Исстване III? – недоверчиво спрашивает Фулгрим. – Ты отправил их на поверхность вместе с остальными, они ничего не знали и не подозревали о том, что их ждёт.

– Вот что мне подарили мои сыны. – Ангрон так широко разводит руки, что звенят цепи и становятся видны свежие шрамы на его теле и доспехах. Он исподлобья смотрит на Фулгрима. – А твои?

– Здесь не Нуцерия, Ангрон, – хрипит Мортарион.

– Не Нуцерия… Везде – Нуцерия. В каждом клочке песка, на который скоро прольется кровь, в каждом круге войны. Не знаю, зачем здесь ты, но зачем я – знаю.

Губы Фулгрима снова изгибаются в презрительной усмешке.

– Хочешь сказать, из-за того, что отец не дал тебе погибнуть вместе с твоей бандой рабов, мы теперь должны отказаться от величайшего стратегического и тактического преимущества? – Он фыркает. – А я-то думал, что мы сражаемся ради более высокой цели, чем право глупцов похоронить себя на любимом клочке земли.

Ангрон бросается на него. Без подготовки, без напряжения перед рывком. Он просто был там – а теперь здесь. Топор свободно лежит в руке. Фулгрим с улыбкой ждёт удара...

Между ними встает Мортарион.

Сила, с которой Ангрон атакует, могла бы опрокинуть танк. Но Мортарион принимает удар непреклонно, твердо стоя на ногах. Улыбка Фулгрима – как солнце, глаза его – две сапфировых звезды. Его пальцы лежат на рукояти меча.

– Прошу тебя… – скалит зубы Фулгрим. – Прошу, брат, не останавливайся!

Ангрон застывает. Он не отступает, но стряхивает со своей груди руку Мортариона.

Кхарн моргает.

''Мгновение – и напрягаются мышцы, топор взлетает и опускается на грудь Повелителя Смерти. Раздается рев, вращаются зубья, искры летят с брони, кровь полубогов сеется в пыль. Фениксиец. Повелитель Смерти. Красный Ангел. Все бросаются навстречу братским клинкам. Все гибнут. Падают на черный песок, который вскоре пропитается кровью.''

Ангрон не двигается с места. Замер, как тигр перед прыжком.

– Они должны знать, что их ждет, – говорит он. – Воины заслуживают смерти от ран в грудь.

– Ты прав.

Ангрон оглядывается на звук голоса, Фулгрим тоже, и презрительная усмешка на его лице сменяется безмятежной улыбкой.

– Ты прав, брат мой, – повторяет Хорус. Лицо его мрачно. Он опирается на край гололитического стола. Синий свет проекции окутывает его холодом. – Они заслуживают лучшего. Это несправедливо – отправиться на честную войну и погибнуть от предательства. Они достойны другой судьбы. – Хорус кивает и смотрит вниз, на контуры Ургалльской низины, очерченные призрачным светом. Все в комнате жадно прислушиваются. – Но разве мы её недостойны? – Хорус поднимает глаза. Сначала его взгляд останавливается на Ангроне. – Мы пошли на войну за Императора и за Империум, которые аплодировали нам, пока мы умирали, которые осыпали нас почестями, пока мы преодолевали худшие из кошмаров. – Он переводит взгляд на Фулгрима, Мортариона, потом на других легионеров, стоящих в тени. – Все это была ложь. – Хорус закрывает глаза.

В голове зудит от неоновых помех, и все же Кхарн чувствует холод в животе, как бывает, когда ставишь ногу туда, где была твердая почва, а она проваливается в бездну. Хорус открывает глаза и тихим голосом произносит:

– Трупы, сваленные грудами в пыли, мертвецы, что прежде были верными сынами, павшие на земле, за которую сражались. Лишенные надежды на будущее. Окруженные ложью и вероломством. Преданные. Убитые. – Слова падают в пустоту, холодные и звенящие. – Вот какую судьбу готовил для нас отец. Для воинов ''всех'' легионов, для всех наших братьев. – Он протягивает руку в свет голопроекции. Элементы ландшафта и укрепления скользят сквозь его пальцы, как песок. – Кто бы ни вышел против нас здесь, умрет. Погибнет без малейшего шанса на победу. Они умрут не из-за своей слабости, а из-за лжи, в которой неспособны разувериться. И мы покончим с ними. Это не доставит нам удовольствия. И не принесет славы. Нет. Мы воюем против бойни, которая иначе ожидала бы нас всех. Это воинское милосердие.

Ангрон смотрит на Хоруса, и мышцы вокруг его глаз подергиваются от тика. Лицо Магистра войны спокойно. От всей его позы веет самоконтролем, властью и силой.

Затем Ангрон разворачивается и шагает к двери. Фулгрим делает шаг ему наперерез, поднимая руку в умиротворяющем жесте.

– Ангрон… – начинает Фениксиец.

– Уйди с моей дороги, ты, малодушный глупец!

Улыбка Фулгрима застывает, превращаясь в маску холодной красоты. Он отступает. Ангрон кривит губы и выходит из комнаты.

Малогарст провожает взглядом Ангрона, потом смотрит на Кхарна. Израненный капитан изучает свою правую руку. Щеку его дергает тик. На грубом плаще советника Ангрона виднеются красные пятна. Должно быть, кровь сочится между скобами, закрывающими раны. Говорят, шипы тарана пронзили его насквозь. Все равно что мертвый, он лежал там несколько дней – еще один труп в могильной грязи Исствана III. И все же вот он, ходит, выполняет свою работу, пусть и без доспехов. Сколько еще ран может выдержать сын раненого легиона? Кхарн смотрит, как по руке стекает капля крови. Повисает на кончике мизинца. Он вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на Малогарста. Что это в его глазах – боль? Хромая, он выходит вслед за Ангроном, и с каждым шагом на пол падают красные капли.

– Мы встретимся и снова обсудим это через шесть часов, — говорит Хорус в тишине.

Большая часть собравшихся уходит вскоре после того, как он произносит эти слова: сначала Мортарион и его свита, затем Дети Императора. Фулгрим останавливается рядом с Хорусом, склоняется к нему с серьезным выражением лица. Хорус кивает, затем братья-примархи кратко пожимают друг другу руки. Новый посол генерал-фабрикатора выплывает из комнаты, за ней тянется вереница адептов в пепельно-серых одеждах. Остаются только старшие офицеры легиона Сынов Хоруса. Они разговаривают, но такими тихими голосами, словно не хотят потревожить нечто хрупкое, неосязаемое. Магистр войны смотрит на Малогарста и взглядом указывает ему на дверь, в которую только что вышел Ангрон. Малогарст кивает; он все понял. Нужно кое-что сделать. Вот в чем проблема с войной, все равно – гражданской или обычной: ее успех или провал зависят от политики.

Малогарст поворачивается и оглядывает уменьшившуюся толпу, пока не находит того, кого ищет. Он пересекает зал, стуча клюкой по камню.

– Да, Мал? – спрашивает Эзекиль Абаддон, не оборачиваясь. Он опустился на одно колено на том месте, где прежде стоял Кхарн. Малогарст видит, как первый капитан макает керамитовый палец в одну из капель крови, что оставил Пожиратель Миров.

– Кхарн, – говорит Малогарст. Абаддон поднимает глаза, его взгляд становится острым. Он без слов понимает, что нужно Малогарсту. Он гораздо больше, чем просто убийца, и даже больше, чем генерал, думает Малогарст. Он стал бы отличным советником примарха, если бы не был так полезен как острие копья легиона.

– Ты и сам можешь с ним поговорить, – замечает Абаддон.

– Он меня не слишком жалует.

– Это так. – Абаддон выпрямляется, чёрная громада терминаторской брони превращает его в нависающую над Малогарстом тень. – Думаешь, если Ангрон захочет нарушить строй, Кхарн сможет его сдержать?

– Иногда приходится воевать сломанным оружием.

Абаддон кивает, но Малогарст видит, что этот жест вовсе не означает уступки.

– Я с ним поговорю. Я скажу, что то, что мы планируем здесь сделать, – это убийство ради выживания, ради Магистра войны, ради легионов. Это необходимо. И все же недостойно.

Малогарст медленно кивает.

– Ты так говоришь, будто сам в это веришь.

Абаддон пристально смотрит ему в глаза.

– А кто сказал, что нет?

Один за другим уходят остальные, пока не остаются только Хорус и Малогарст. Кажется, что в комнате становится еще тише. Гладкий камень стен, что эхом отзывался на голос Ангрона, теперь словно поглощает все звуки.

– Ты здесь таишься, как мрачный призрак, Мал, – говорит Хорус. Он все еще опирается на гололитический стол, взгляд его скользит по медленно вращающейся топографической карте Ургалльской низины. Он склоняет голову набок и нажимает на кнопку; теперь вращается только часть дисплея. Изображение обновляется в режиме реального времени: степень боеготовности подразделений, укреплений и линий обороны обозначается скоплениями изумрудных, янтарных и алых огоньков. Десятки тысяч легионеров, сотни тысяч солдат, миллионы тонн снаряжения – всё это представлено в виде рун и цифр.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Все трещит по швам.

Хорус поворачивается и глядит на него. Холодный свет отражается в его глазах, превращая их в серебро.

– Тогда нужно удержать его вместе, Мал. – Он снова смотрит на экран. – Ты послал Эзекиля к Кхарну. Хороший ход.

– Дело не только в этом.

– Правда? – спрашивает Хорус. Он говорит спокойно, непринуждённо, но Малогарст знает Хоруса и служит ему так давно, что различает в его голосе едва заметный оттенок напряжения.

– Наше общее согласие, баланс личных отношений, вопрос власти – все это выглядит шатко, и чем дольше мы здесь, тем больше угроз возникает и изнутри, и снаружи. Один спор, зашедший слишком далеко, одно перехваченное сообщение, одно непредвиденное обстоятельство – и победа ускользнет из рук.

– К этому все шло, – говорит Хорус. – Мы неизбежно должны были оказаться в этой точке, так или иначе. Не обязательно на этой планете, не обязательно именно с этими людьми или в этот момент, но… – Он указывает на проекцию. – Это должно было произойти. Сосредоточение, разрушение и резня во имя победы. Спроси у моего отца. Спроси у томов истории. Наши силы вполовину меньше тех, что нам противостоят. Этот баланс необходимо выровнять. На Сигнусе, на Калте и здесь, Мал. Здесь и сейчас. Мы используем все наши преимущества. Преуспеем здесь, и вопрос решен. – Хорус издает сухой смешок. – После этого нам останется только выиграть последующую войну.

Малогарст кивает. Он все это знает, но его работа – убедить Магистра войны подумать о том, о чем тот, возможно, предпочел бы не думать.

– Стратегия рассредоточения могла бы… – начинает он.

– Нет. – Это слово вылетает, как пуля. Хорус делает глубокий вдох и продолжает прежним, мягким голосом: – Нет, мы не распылим наши силы по варпу и пустоте. Я не собираюсь изводить и истощать Империум до полусмерти, Мал. Я хочу захватить его.

Малогарст снова кивает.

– Тогда мы возвращаемся к самому большому риску этой стратегии.

– Время, – говорит Хорус.

– Каждая секунда угрожает разоблачением ваших союзников, а единство наших сил...

– Трещит по швам, – заканчивает Хорус. – Согласен. Мы должны выяснить, насколько близка атака. Я поговорю с Альфарием. Пора давинитам выполнить свои обещания.

 

===ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ===
За время, прошедшее с прибытия на Исстван V, анклав давинитов изменился. Плотность теней, вкус воздуха – все стало… другим. Все прочие руины словно бы сопротивляются любым попыткам обжить их. Но эти… Малогарст чувствует, будто они превратились в нечто новое – сплав того, что было здесь прежде, и того, что принесли с собой давиниты.

Хорус входит и останавливается в трех шагах от открытой двери. Еще мгновение в воздухе звенят крики боли. Все жрецы и посвященные оборачиваются к Хорусу. Малогарст замечает, что они не кланяются. Они наблюдают. В бронзовых чашах колышется пламя. Он чувствует запах жжёных пряностей, горелой плоти и пота.

Один из жрецов выходит вперед. Малогарст его знает. Это Торос из Змеиной ложи – одной из воинских лож давинитов. Он очень высокий. Все члены Змеиной ложи высокие, но Торос выше всех. Глаза у него красные, зрачки – узкие чёрные щели.

– Тебе что-то нужно, великий Хорус, – говорит Торос. – Мы услышали. Мы подготовились…

Жрец отходит в сторону и указывает вглубь помещения. Там на возвышении сидит астропат. Обнаженный до пояса, он покачивается и что-то бормочет. Из раны его груди, откуда нож срезал узкую полоску кожи, течет кровь. Полоска окровавленной, бледной кожи лежит в бронзовой чаше. Рана имеет форму спирали.

Малогарст чувствует, как его лицо напрягается, когда он сдерживает инстинктивное желание выхватить оружие. Ох уж эти требования новой эпохи…

– Магистр войны благодарит вас, – говорит он. Хорус не отводит взгляда от раскачивающегося человека на возвышении, и Малогарст понимает, почему: Магистр войны знаком с астропатом, он лично получал и передавал через него сообщения и знает, что этот человек сохранил верность ему, в отличие от многих своих товарищей.

– Келаф? – произносит Хорус.

Голова астропата дергается, но, кроме этого, нет никаких признаков, что он услышал Магистра войны.

Хорус смотрит на Тороса.

– Он это переживет?

– Нет, – отвечает Торос.

Хорус глубоко вздыхает.

– Продолжайте.

Торос низко кланяется:

– Как пожелаете.

Двери закрываются. Малогарст чувствует, как по коже под доспехами пробегают мурашки. Воздух наполняется резким привкусом горечи. Свет ламп и костров в глубине залов тускнеет и гаснет. Крики становятся все громче, а затем затихают.

Торос подходит к Келафу и поднимает руку. На мгновение Малогарсту кажется, что в ней зажат нож, но потом он видит, что рука пуста. Аколит воздевает кверху чашу с кожей, срезанной с груди астропата. Келаф учащенно дышит и с каждым вздохом выдавливает слова:

– Глубоко! Вода… внизу. – Торос опускает руку в чашу. До Малогарста доносятся запахи жженого сахара и горячего металла. – Круг! Спираль! Водоворот… – Тени пульсируют в такт дыханию астропата. Торос поднимает кожу из чаши. Она мягкая, влажная. – Глубоко! Спираль! Вниз!

И Малогарст понимает, что звук раздается теперь у него в голове, и что он заставляет его сердца биться все сильнее.

И Торос переворачивает ладонь, и содранная полоска кожи поднимается с его ладони, извиваясь, источая кровавый дым, и сгорает, превращается в корчащийся комок тьмы.

И астропат выгибается, губы его раздвигаются, обнажая зубы, трещат позвонки. Черная спираль над ладонью Тороса – змея тьмы, извилистая дыра в никуда. Жрец шипит. Змея тьмы бросается вперед. Она впивается в ободранную грудь астропата и сворачивается в оставшейся от нее спиральной ране. Изо рта астропата вырывается крик.

Затем астропат замолкает и замирает. Опускает голову. Он больше не слеп. В глазницах блестят красные глаза. Щелевидные зрачки расширяются, оглядывая комнату. Они задерживаются на Малогарсте, и существо улыбается, обнажая зубы. Затем смотрит на Хоруса.

– Магистр войны… – Вслед за этим словом изо рта вылетают хлопья серого пепла. Голос похож на шорох сухой кожи и чешуек. Хорус выдерживает алый взгляд, потом смотрит на Тороса.

– Приказывай, и оно повинуется, – говорит жрец. Хорус снова смотрит в алые глаза.

– Я желаю говорить с моим братом Альфарием.

Келаф, или то, во что превратился Келаф, склоняет голову.

– Да будет так, – отвечает оно.

Оно делает глубокий вдох – в груди трещат ребра – и поднимается в воздух над возвышением. Глаза его закрыты, но за ними пляшет красное сияние.

Малогарст не понимает не-логики того, что происходит. Он знает о тотемах, отправленных их тайным союзникам с помощью Эреба и Семнадцатого легиона. Это разные мелочи: монета с неровными краями, капля янтаря, в которой заключен человеческий зуб, клочок мягкой ткани, похожей на шёлк, но не шёлковой. Все они были доставлены астропатам, разбросанным по Империуму. Мелочи. Царапины на коже вселенной. Но их оказалось достаточно, чтобы нарушить границы реальности. Он задается вопросом, что же происходит на другом конце этой связи, горит ли где-то другой астропат, отделенный от них бескрайней тьмой космоса, сжимая в руках тотем, который ему велели держать при себе.

То, что раньше было астропатом Келафом, открывает глаза.

– Брат, – раздается голос Альфария. – Ты желаешь поговорить.

На «Альфе» Инго Пек смотрит, как горит астропат. Кожа сходит с черепа, но рот все еще движется. Голосовые связки прогорели, поэтому голос Хоруса звучит хрипло, как последние слова человека, тонущего в собственной крови.

– Как они ударят и когда, – говорит Хорус, – вот от чего зависит победа. Этого нельзя оставлять на волю случая.

Альфарий смотрит не на пылающего астропата, а на собственного брата-близнеца, который прислонился к противоположной стене. Хорус думает, что говорит с одним примархом, но на самом деле разговаривает и с Альфарием, и с Омегоном. Те, кто не принадлежит к Альфа-Легиону, видят во главе его только одного сына Императора; существование одного из них надежно скрыто неотличимостью другого. Они – одно целое, разделенное на две части, они настолько близки по мыслям и внешнему виду, что могут одновременно вести беседу с Хорусом, и тот ни о чем не догадается.

Примархи обмениваются жестами-мыслями почти слишком быстро для Пека. Это танец стратегических идей, который разворачивается перед ним прямо сейчас, пока заживо горит затронутый варпом астропат, говорящий с ними голосом Хоруса.

– Неопределенность, хаос, незнание и тайны, — говорит Хорус. – Мы сейчас на твоей территории, брат, в зоне твоей ответственности. Ты веришь, что сможешь найти верный путь раньше, чем наш враг?

– Я не верю, – отвечает Альфарий. – Я знаю.

Хорус смеётся, и медленно обугливающийся астропат корчится в конвульсиях, когда этот звук вырывается из его горла.

– Конечно, я ошибся.

Омегон подает единственный знак: «осторожно!».

– Ситуация нестабильная, в ней множество переменных, это правда, – продолжает Альфарий вслух. – Рогал отправил весть о войне в вечную тьму и призвал к возмездию всех, кто её услышит. Он не знает ни того, кто в самом деле её услышал, ни того, кто может или захочет откликнуться.

– У него нет никакого плана, никакой сметы сил и материальных ресурсов, — продолжает Омегон. Пауза между словами двух примархов настолько невелика, что кажется, будто их произносит один и тот же человек. – Он знает, что вступил в войну. Знает, что у него есть небольшой шанс покончить со смутой, прежде чем она распространится, но всё остальное – неопределённость и зыбучие пески.

– Для него это неудобно, – говорит Альфарий.

– Но для нас это идеальная ситуация.

– Потому что только один фактор будет определять характер и скорость нападения...

– Кто из наших братьев первым захватит лидерство, – заканчивает Омегон.

Всего существует восемнадцать легионов. Четыре из них находятся вместе с Хорусом на поверхности Исствана V. Еще четыре – Железные Воины, Повелители Ночи, Несущие Слово и Альфа-Легион – тайно присягнули на верность его делу... Из девяти оставшихся легионов лишь немногие услышат призыв Дорна и откликнутся на него. Незнание, обман, истощённость и расстояние не позволят пяти из них принять участие в сражении. А легион Дорна привязан к Тронному миру. Остаются три легиона и их примархи: Железные Руки, Саламандры и Гвардия Ворона, под командованием Ферруса Мануса, Вулкана и Коракса. Все они так же отличаются друг от друга, как металл от огня или пера.

– Феррус, – говорит Хорус после короткой паузы.

«Нет. Слишком просто», – показывает жестами Омегон.

«Чем решительнее они нападут…»

«Тем выше будет неопределенность…»

«Тем выше будет процент потерь…»

«Взаимное уничтожение угрожает выживанию…»

«Но если расширить параметры…»

«Приемлемо…»

«Желательно…»

«Потенциально…»

Оба примарха останавливаются. Пек давно потерял нить их разговора – знаки словно бы передают только самую поверхностную суть мыслей, перетекающих друг в друга.

«Основная цель – это создание возможностей в будущем для неизвестных нам игроков и сил…»

«Согласен. Нам следует пересмотреть приоритеты».

«Остальное может колебаться в рамках произвольных параметров».

«Да. Взаимное влияние параметров миссии имеет место, но…»

«Да».

«Согласен».

– Все случится согласно вашему приказу, Магистр войны, — вслух говорит Омегон.

– Не сомневаюсь, брат, — отвечает Хорус. – Так и сделай.

Пламя, что бушевало в астропате, отступает. Тот пытается дышать, но легкие уже сгорели. Он сжимается в комок и дрожит. В его нервной системе еще хватает жизни для того, чтобы вытянуть руку. Со съежившейся плоти пальцев облезли ногти.

– Пек?

Это говорит Омегон. Оба примарха смотрят на своего первого капитана с одинаково вопросительным выражением лиц.

– Существуют средства для того, чтобы при необходимости прервать коммуникацию, – говорит он. В горле у него пересохло, у слюны привкус дыма. – Но условия для работы сложные.

Альфарий бросает взгляд на астропата, который вздрагивает в последний раз, а потом его тело неподвижно обмякает.

– Нет ничего такого, что нельзя было бы преодолеть или превратить в преимущество.

– Воистину, – говорит Пек.

– И, разумеется, он прав, – добавляет Омегон. – Я имею в виду Хоруса. Сейчас там царит хаос, и кто, кроме нас, к нему готов?

 

===ГЛАВА ПЯТАЯ===
– Повтори, – говорит Ада Кам Ли Хайсен продавщице спиртного, стоящей рядом с их столиком. Женщина наклоняется, в ее экзоскелете что-то щелкает, чтобы скомпенсировать вес чана на спине. Из серебристого носика, торчащего над ее левым плечом, в стакан Ады льется струйка индиговой жидкости. Ада замечает, что, наклонившись, женщина закрыла глаза. На ее веках вытатуированы свернувшиеся кольцами змеи.

– Примите воды Сатурналий из рук моих, – бормочет женщина и вытягивает бронзовую конечность, чтобы принять плату. Ада изо всех сил старается не моргнуть. Не запнуться.

Сатурналии…

Потом она берет себя в руки и ухмыляется Фергольгу:

– Ты платишь.

– Чего? – торговец давится своим напитком.

– Ты платишь, говорю.

– Я в прошлый раз платил, и до этого три раза, насколько я помню!

– Что свидетельствует о твоей щедрости, а также о способности и готовности помогать тем, кому повезло меньше.

– Я отказываюсь. – Фергольг складывает руки на груди и надувает губы в шутливом возмущении. Он на три стакана отстает от Ады, но пьян в два раза сильнее.

– А вот и нет, – говорит Ада, отпивая глоток индигового ликера. На вкус – металл и синтетические приправы, как будто кто-то, кто в жизни не пробовал ничего вкуснее трюмной жижи, использовал содержимое аптечки в качестве основы для того, что, по его мнению, было похоже на вкус мёда. На самом деле более чем вероятно, что именно таково происхождение вкуса синей жидкости. Едва ли кому-то на Гириденсе приходилось пробовать настоящий мед, но о нем могли рассказать летевшие транзитом через пустотный порт солдаты или ее коллеги-летописцы… Да, это она может себе представить – как один из них хлопает по барной стойке и требует добавить в напиток меда, а потом, перекрикивая шум, объясняет озадаченному бармену, что он имел в виду. Да, возможно, так оно и было – еще одно преступление против культуры, за которое несет ответственность орден Летописцев. Не из худших, впрочем. Есть ведь еще поэзия.

Сатурналии… Произнесенное женщиной слово всплывает в ее памяти, когда по телу бегут теплые мурашки от выпитого алкоголя. Скоро придется уходить. Жаль.

Она опускает стакан и оглядывается. В Конвергенции кипит жизнь, и, судя по всему, становится все оживленнее. Медленный поток людей обтекает центральное пространство. Владельцы торговых палаток выкрикивают цены. Густые облака дыма и пара поднимаются от прилавков с едой, где жарят мясо и варят зернокашу. Вечный смог – смесь кухонного дыма, пара и низкосортных наркоиспарений – стал еще гуще. Системы рециркуляции воздуха пустотной гавани не справлялись с вонью Конвергенции даже в лучшие времена, а сейчас, похоже, эти машины окончательно сдались.

Такие места есть на каждой пустотной станции, отсюда до самого Сола. Пропусти множество людей через один фильтр, и некоторые зацепятся: кто – на несколько часов, кто – на пару дней, а кто-то – на всю жизнь. И зацепляются они в таких местах, как Конвергенция. Она невелика, это просто развязка между четырьмя магистральными коридорами, проходящими сквозь сердце пустотного порта. Технически она должна быть пуста, чтобы можно было свободно перемещать грузы из доков в склады. Но на Гириденсе никто не хочет складировать большие грузы. Складирование подразумевает время и ожидание, а для пустотного порта класса примус, находящегося на крупном узле варп-маршрутов в самом центре галактического крестового похода, который по праву носит название «Великий», это не характерно. На Гириденсе грузы не залеживаются. И на склад не идут. Их перегружают с макротранспортников прямо на ожидающие боевые корабли так быстро, как только возможно. Гигантские объемы боеприпасов, пайков, оборудования, людей, недолюдей, Астартес и всего, что они привезли с собой, выгружаются и перегружаются в неумолимом машинном ритме. Таким образом, пространство, которое занимала Конвергенция, осталось неиспользованным, и, как все неиспользованное, оно нашло новое предназначение – или предназначение столь же древнее, как и человечество, в зависимости от того, как на это смотреть. Алкоголь, еда, всё дозволенное и недозволенное… и люди, бесконечное множество людей – всё это плещется и бурлит под закопченным и засаленным потолком.

Ада подносит стакан ко рту и опрокидывает всё залпом. Сначала жжение, потом химическая сладость… О да. То, что нужно.

Она протягивает стакан продавщице спиртного, которая все так же стоит рядом. Ждет.

Сатурналии…

– Повтори, – говорит Ада. – Он платит.

– Варпа с два я плачу!

Ада смотрит на него и хмурится.

– Нет, платишь. – Она поворачивается к продавщице. – Платит он.

– Ты невозможна, – бурчит Фергольг и отсчитывает монеты в серворуку продавщицы.

– Вот почему во мной так весело пить. – Индиговая жидкость льётся в стакан. – А вообще-то сделай мне два, и ему один налей.

Другая серворука извлекает из-за пояса продавщицы второй стакан.

– Невозможна… – Фергольг вздыхает и бросает еще несколько монет в протянутую руку. Каждый диск звякает о бронзовую ладонь. – Премного благодарен, – говорит он, когда продавщица наполняет его стакан и отходит.

– Работаешь сейчас над чем-то? – спрашивает он.

– Ага. Вот прямо сейчас, – отвечает она и опрокидывает первый стакан. Фергольг отпивает глоточек и передергивается.

– Честное слово, с каждым разом эта дрянь становится все хуже.

– Чем чаще ты приходишь, тем лучше они тебя запоминают и начинают за те же деньги наливать пойло похуже.

– Что, правда?

– Ну да! Свет Терры, разве твои хитрые торговые махинации не научили тебя самого замечать, когда тебя обманывают?

– А разве летописцы не должны хоть что-то…

– Да ради звёзд, заткнись уже!

– Хоть что-то писать или там рисовать? – Он отпивает еще глоток и опять вздрагивает. – Я просто хочу сказать, сколько ты уже здесь сидишь? В смысле, я плачу за выпивку уже как минимум…

– Девять месяцев и два дня. И ты это делаешь только потому, что тебе нравится тусоваться и не нравится пить одному.

– Это к делу не относится. Смотри, ты же настоящий… посвященный, или как там это у вас называется… летописец, да? Ты разве не должна быть на корабле, созерцать войну и писать?

– Я предпочитаю наблюдать жизнь под другим углом.

– Под таким? – Он поднимает стакан на уровень глаз.

– Не будь ты такой задницей. Я серьёзно. Вот она, война, прямо здесь, – она машет в сторону толп, движущихся по Конвергенции. – Вот в таких местах ты и залезаешь под шкуру Великого Крестового похода.

– Да? – спрашивает Фергольг, так задрав бровь, что еще немного – и та достанет до потолка.

– Да, – кивает она. – Все великие и достойные члены Ордена Летописцев кучей набиваются в корабли в надежде запечатлеть благородство Сынов Хоруса на монохромных пиктах или написать что-нибудь о том, как это прекрасно – с честью погибнуть, но тут все настоящее. Здесь вершится война, Фергольг. Воины, пули, продовольствие, администраторы, палубная команда, солдаты – всё проходит через этот порт.

– Ну уж не всё, галактика-то большая.

– И опять ты ведёшь себя как задница. Не в прямом смысле «всё», а в переносном. Мы в одном переходе от Ноктюрна. За один только последний месяц через порт прошла половина Восемнадцатого легиона. Топливо, продовольствие, связисты – огромный поток, устремляющийся на войну и обратно из купленных кровью миров.

Сатурналии…

– Это предисловие к твоему следующему произведению?

– Нет, просто вот эта штука за меня болтает. – Она стучит по стакану. – Кроме того, я не могу торопить события. Творчество — это вопрос времени, ты же знаешь. – Жидкость внутри стакана плещется по стенкам. – Все ты знаешь, иначе не сидел бы здесь, заключая сделки на миллиарды тонн варп знает чего и развлекаясь на нижних палубах.

– Недолго мне осталось здесь сидеть.

– А? – Она моргает, как будто не знает, что он сейчас скажет.

– Думаю, пора убираться отсюда. Семь часов назад отдали приказ об усилении мер безопасности. Высокий уровень. Здесь не так заметно, но как только войдёшь в любую другую зону, сама увидишь. Проверки, охрана на всех постах. Оружие, документы… полный фарс.

– И?

– Всем судам, не участвующим в Крестовом походе, приказано выйти из охранной зоны. Сторожевые корабли патрулируют периметр. Все военные суда курсируют в доки и из доков, выгружают свой гражданский контингент, загружают боеприпасы и продовольствие. Что-то произошло, или происходит прямо сейчас.

– Что? – спрашивает она.

Фергольг пожимает плечами.

– Не знаю. И знать не хочу, если честно.

В ответ она строит гримаску.

– Нет, правда, – говорит он. – Это всё кажется… ненормальным. Я знаю нескольких старших сотрудников отдела логистики порта, и они… Когда я попытался спросить, что происходит, и есть ли у меня хоть какой-то шанс вернуть часть команды со станции на мои корабли… Скажем так, тут что-то серьёзное.

– И ты тут не ради серьёзностей, – говорит она.

– Ну, в общем, да. Я тут ради денег и общества поэтов. – Он улыбается, но смотрит в свой стакан. – Я уберусь отсюда, как только смогу.

– Куда?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Возможно, в Солярные Марки. Или на Некромунду… Или в Ультрамар.

Она фыркает.

– Вижу, ты и впрямь на нервах.

Он кивает, лицо у него серьёзное.

– Если хочешь выбраться отсюда… В смысле, могу взять тебя с собой.

«Он добрый человек, – думает Ада. – Жаль, что вселенная вознаграждает за это только одним способом». Она качает головой:

– У меня здесь дела.

– Врёшь.

– Нет, правда, – говорит она. И это на самом деле так. Один из первых уроков, что она выучила в Легионе: лучше правда, чем ложь, потому что правду нельзя раскрыть, а ложь всегда угрожает тебя погубить.

Сатурналии… Слово, которое означает, что у нее много дел.

Фергольг оглядывает толпу. Из-за выпивки он даже не пытается скрыть презрение.

– Только посмотри на них. Половина – даже не летописцы, по крайней мере, не настоящие. Когда я впервые пришел сюда, я думал, что с ними будет интересно. Тут должны были побывать настоящие звёзды. Я хотел увидеть эти таланты, узнать, каково быть в их обществе…

– Ну и как? – спрашивает она. – Узнал?

Он моргает, не в силах сразу сфокусировать взгляд.

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Ты – единственный настоящий летописец из всех, кого я встретил. Большинство из этих… – Еще один широкий жест, от которого напиток плещется в стакане. – Просто дилетанты. Их даже не подпускают к зоне активных действий. Не знаю уж, как они сюда попали, но они почему-то думают, что несколько явно постановочных пиктов или случайные, недоделанные стишки делают их корифеями и титанами мысли, увековечивающими Великий Крестовый поход. Идиоты!

– Давай, выскажись, – говорит она. – Не стесняйся. Я знаю, тебе трудно отстаивать свою точку зрения, но сейчас можешь отвести душу.

– А я и не стесняюсь. Они ничего не привносят в просвещение человечества. Они – просто ил, который плещется в его трюмах, ни о чем, кроме себя, не заботится, ничего не делает, ничего не создаёт.

– Не говоря о присутствующих, разумеется…

– Само собой!

Ада улыбается.

– Что такое? – спрашивает он.

– Может, ты идиот, гедонист и отвратительный спекулянт, но, по крайней мере, не притворяешься.

Он моргает.

– Ты что, сейчас похвалила меня за честность?

– Вроде того.

– Ну, спасибо. Наверно.

– На здоровье. – Она опрокидывает третий стакан, встает и чувствует, что пошатывается.

– Уже уходишь?

– Ага, – говорит она и делает сравнительно уверенный шаг. – Я разве не говорила, что у меня полно работы? Вот, пора ей заняться.

– Ты что, не слушала, когда я рассказывал про меры безопасности? Ты до своей палубы полцикла будешь добираться.

– А вот и нет.

– И это если они тебя не увидят и не решат, что последнее, что им нужно, – это пьяная поэтесса, которая пять месяцев ничего не писала, и не посадят тебя на пару дней в камеру.

– Ничего подобного не случится.

Ада направляется к арочным дверям. Она замечает, что народу и вправду прибавилось. Толпа выросла по меньшей мере на семьдесят процентов. Большинство из них – бродяги, прихлебатели, которые цепляются к кораблям Крестового похода, как рыбы-лоцманы к морским левиафанам. Фергольг был прав: ближайшие к порту военные корабли, должно быть, массово сбрасывают балласт. Это означает приоритетный приказ, особые военные условия. Масштабные передвижения. Быстрые и срочные. Приглушенные голоса, торопливые шаги.

Сатурналии…

Что-то действительно важное.

Ада входит в состояние легкого транса. Ее усиленный метаболизм активируется и начинает выводить алкоголь из крови и органов. К тому времени, как она доходит до конца коридора, мир становится резким и чётким. Но она всё равно пошатывается. Никто на нее не смотрит. Никто не знает, никто не поймет, что значит слово, которое эхом повторяется у нее в голове.

Сатурналии…

Оно означает, что как бы ни обстояли дела, скоро всё станет намного хуже.

В двадцати семи минутах и пяти палубах от Конвергенции Ада бредёт к двоим портовым охранникам. Они стоят перед люком. Коридор шириной в четыре шага. С труб капает влага. Свет, исходящий от потрескавшихся люмен-полос, мигает из-за коротких замыканий. Она всё в тех же мешковатых штанах, рубашке и запачканной шали, что были на ней в Конвергенции. От неё несёт спиртным и кухонным дымом.

– Стоять!

Ада продолжает идти и попутно разглядывает охранников: оружие в руках, но не наготове, визоры гермошлемов подняты, потому что они не хотят нюхать собственную вонь, стоя на часах. Ай-яй-яй, какая расхлябанность. Совсем не готовы к неожиданностям. Что ж, ей это на руку…

– Стоять!

А вот им – нет.

Ада натыкается на стену, отталкивается от неё и падает на ближайшего охранника. Опытная, высококлассная служба безопасности не подпустила бы её так близко. Им следовало бы игнорировать её явное опьянение. Им следовало бы уже застрелить её. Но они этого не сделали. Они некомпетентны и совершенно не готовы к тому, что грядёт.

– Извините, – бормочет она, всем весом оседая на оружие охранника.

В коридоре больше никого нет. Рабочие пикт-камеры тоже отсутствуют. Только она и двое неудачников.

– Назад!

Охранник пытается её оттолкнуть. Хорошая идея, но поздновато. И он всё ещё не понимает, что происходит. Второй охранник орёт на неё, пытается оттащить. А должен бы поднять оружие и занять удобную позицию для стрельбы.

Она ухмыляется охраннику, на которого навалилась. Левой рукой хватает пряжку, удерживающую нагрудник его доспеха.

– Пошла…

Ада уходит вниз и перебрасывает его через голову. Вырывает у него оружие, когда он падает на пол. Хрустят пальцы. Воздух вылетает у него из лёгких прежде, чем он успевает закричать. А она уже на ногах, оружие охранника у плеча. Она стреляет. В руках у неё дробомёт, с прямоугольным стволом и коротким прикладом. Выстрел попадает второму охраннику в грудь и отбрасывает его обратно к стене. Она бросает взгляд на того, кто лежит на полу, и стреляет ему в лицо, прежде чем он успевает подняться, затем снова поднимает дробомёт, чтобы прострелить голову второму охраннику.

Никаких сирен. Никаких криков. Только внезапная тишина, пока расходится дым от выстрелов и растекается кровь.

Она бросает дробомёт и подходит к люку, который караулили охранники. Набирает код и открывает его. У неё есть ключи и коды от большей части гавани, и она составила карту забытых вентиляционных и энергетических каналов – девять месяцев прошли не зря. Ещё два месяца, и она украла бы амасек портового начальника, открыв винный шкафчик его собственным ключом. Ада закрепляет фраг-заряд на потолке коридора и прикрепляет тоненькие провода от чеки к обоим трупам.

Хаос. Не знаешь, что делать – твори хаос.

Затем она быстро пробирается через люк. Ее аугментации сейчас работают на полную мощность, обостряют восприятие, ускоряют кровообращение и работу мышц до уровня, превышающего возможности обычного человека. Теперь она одна, а это значит, что у неё есть больше свободы действий в выполнении задания – сейчас скорость и результат важнее, чем скрытность.

Она видит ещё один люк – в полу – и достает из-за пояса стаб-пистолет. К люку наверняка подведена сигнализация, которая предупредит техноадептов. Это не охранная сигнализация, а значит, по всему порту колокола не зазвонят, но как только люк откроется, в машинном зале, куда он ведёт, раздастся сигнал тревоги. А значит, времени оценить, с каким сопротивлением она может столкнуться, у неё не будет. Ну что ж…

Она рывком открывает люк и прыгает вниз.

Падать ей восемь метров: четыре по металлическому шесту, а потом четыре по воздуху. Обычному человеку такое падение не пережить. Но Легион усилил ее кости, точно так же как укрепил сердце и нарастил мышцы.

Она приземляется. Решётчатый пол проседает под ней.

Здесь должно быть три техноадепта – низших посвященных марсианского жречества, задача которых состоит в том, чтобы следить за работой машин. Но их не трое. Их четверо. И два вооруженных сервитора. Ситуация не идеальная.

Она стреляет сразу же, как только поднимается на ноги – по одному выстрелу из стаб-пистолета в каждого из трёх адептов в поле её зрения. Выстрелы направлены в грудь, и они скорее быстрые, чем точные. Но адепты без брони, и пули сбивают их с ног. В бой вступают сервиторы. Решётку пола в том месте, где приземлилась Ада, прошивают лазерные выстрелы. Последний адепт кричит что-то на машинном коде. Три пули в стрелявшего сервитора: одна в плечо, где оружие крепится к телу, затем две в голову. Он падает, корчится в конвульсиях, среди брызг крови пляшут искры. Второй сервитор разворачивается и наводит на неё прицел, блестя глазами-линзами. Он готовится к выстрелу. Ада стреляет раньше. Пуля попадает в дуло его оружия и взрезает ствол. Он взрывается.

Лазерный разряд бьёт Аду в плечо, отбрасывает её назад. Ещё один выстрел проходит над головой. У последнего адепта есть лазпистолет, и он стреляет, бормоча что-то на коде. Ада слышит панику в его голосе. Она стреляет два раза, в грудь и в голову. Поток машинного кода обрывается.

На палубе корчатся, умирая, сервиторы, на потолке пищит сигнализация. Ада перезаряжает оружие, удостоверяется, что все адепты и сервиторы мертвы, а потом забирается наверх и закрывает люк. Сигнализация замолкает. Ада спрыгивает вниз. Правая рука онемела. Она займется этим позже. Сейчас она оглядывается.

Машинный зал представляет собой сферу с одним люком в потолке и вторым – в полу. По стенам стелются, змеятся вокруг друг друга трубы. Одни толщиной в полметра, другие – с человеческий палец. Ритм механических вдохов и выдохов наполняет воздух низким «пшшш-бум». Это один из машинных залов, обслуживающих систему рециркуляции атмосферы. Не пункт управления, не само рециркуляционное оборудование. Даже самая некомпетентная служба безопасности понимает, что такие важные объекты, потенциальные стратегические цели, нужно как следует охранять. Но этот зал – не стратегическая цель. Это просто помещение для техобслуживания. Пары сервиторов для него довольно. И всё же через этот клубок труб проходит воздух, которым дышат десятки тысяч жителей Гириденса.

Ада убирает пистолет в кобуру и отцепляет от грязной шали патронташ с цилиндрами. Вздрагивает. Хотя аугментации и заставили рану онеметь, от плеча всё же исходят легкие уколы боли. Цилиндров восемь, каждый – размером с кулак. Они выглядят совсем безобидными. Ада натягивает дыхательную маску. Теперь всё, что она слышит – звук собственного дыхания. Затем она прикрепляет к затылку пси-глушитель. Он выглядит совершенно обычно – просто кусок черно-серого металла, огибающий основание черепа, с двумя выпуклыми узелками, что обхватывают кости за ушами. Металл гладкий и прохладный на ощупь. Ада не совсем уверена, что он создан людьми. Глушитель встаёт на место. Ада чувствует, как иглы пронзают её кожу и кости, как проникают в мозг. Её тошнит. Мир становится приглушённым, серым, словно из каждого ощущения пропадает какая-то важная часть. Это очень неприятно. Но всё же лучше, чем альтернатива.

Она находит нужные приточные клапаны. Вставляет цилиндры во все клапаны, и те начинают шипеть, впрыскивая своё содержимое в трубы. Ада ждёт, пока каждый из цилиндров не опустеет. Тогда она отсоединяет и убирает их, а затем выскальзывает через люк в полу. Она снова спешит. Нужно добраться до одного из действующих доков и осмотреть рану. Нужно успеть на шаттл, отправляющийся на один из боевых кораблей, прежде чем последствия того, что она сделала, развернутся во всю силу.

Газ достигает точки насыщения через сорок одну минуту. Он представляет собой дистиллят нескольких веществ – дарителя снов, призрачной пыли, листа откровения; все они прошли процесс алхимической возгонки до токсина, который эффективен даже в малейшей дозе. Все люди, кроме парий, имеют связь с варпом; их дух в том, другом царстве – не более чем крошечное пламя свечи. Токсины газа в единственное жуткое мгновение многократно усиливают эту связь. Это опаснейшее оружие, в Империуме оно запрещено. Его существование противоречит всему, ради чего ведётся Великий Крестовый поход – свободе от страха перед псайкерами, ведьмами и колдунами, правившими в темные века Старой Ночи.

Сатурналии… Мифическая ночь, когда мир вставал с ног на голову, законы отменялись, а на улицах бушевали беспорядки. Одно-единственное кодовое слово, которое продавщица спиртного шепнула Аде, вернуло к жизни ужасы Старой Ночи.

Всё начинается в главной командной рубке порта. Связисты и офицеры сенсориума склонились над пультами, воздух потрескивает от вокс-переговоров между отплывающими и швартующимися кораблями и шаттлами. Здесь было тесно еще до приказа об общем сборе. Теперь рубка до предела забита людьми. На всех постах ведётся двойное дежурство. Координаторы Великого Крестового похода ютятся рядом с начальниками доков. У дверей стоит охрана. Голоса у всех отрывистые, сосредоточенные, напряжённые.

Потом приходит смех. Первым принимается хохотать вокс-офицер. Дальше смех распространяется от одного человека к другому. Громкий, неистовый. Люди запрокидывают головы, широко раскрывают пронизанные красными венами глаза, шейные мышцы сдавливает спазмом, когда из глоток вырывается дикий хохот. Старший офицер выходит вперед. Он начинает кричать уже на втором шагу. Плоть сползает с него. Другой офицер приказывает, чтобы все перестали смеяться. Потом зажимает уши руками. Все как один, полдюжины людей рядом с ней подносят руки к вискам и раздавливают себе черепа. Охранник срывает шлем. Из его глаз и рта льётся белый огонь. Палуба и стены рядом с ним раскалены докрасна. Звучит сигнализация, но единственный звук, который имеет значение, — это смех.

Лишь небольшая частичка газа проникает в святилище астропатов, прежде чем оно герметично закрывается. Крохотная доза. Но её более чем достаточно. Она превращает астропатов в психическое воплощение апокалипсиса. Вся их подготовка и ментальный контроль рушатся от одного вдоха.

Один из астропатов в глубоком трансе вибрирует, словно натянутая струна арфы, а потом воспламеняется. Другой, уже горящий, взлетает в воздух. Кристальный венец взрывается над головой третьего. Осколки психонастроенного кристалла секут его голову и туловище. Его изрезанный скелет всё ещё кричит, пока плоть отваливается от него кусками чёрного желе. В воздухе формируются призрачные фигуры, исходящие глазами и ртами. Это кипящий гештальт последних мыслей астропатов, вулкан психической силы. Месиво боли, что прежде было хором астропатов, делает глубокий вдох. В близлежащих доках жизнь покидает людей. На кораблях, находящихся в сотнях километров от порта, члены экипажа теряют сознание, в мозгу каждого разрываются сосуды.

Ада Кам Ли Хайсен морщится, принимая управление от пилота пустотного шаттла. Мужчина уже бьется в конвульсиях. Сжимающий её череп пси-глушитель словно ледяной. Она направляет шаттл к одному из военных кораблей, стоящих на якоре вдали. У неё есть личность, в которую она может перевоплотиться, оказавшись на борту. Никто не станет слишком пристально её проверять после всего, что случилось. Какое-то время везде будет хаос, и солдат, попавший не на тот корабль, никого не насторожит. Ада гадает, выживет ли Фергольг. Она надеется на это; он добрый человек, но вселенная, в которой они живут, никогда не вознаграждает такие качества.

В святилище астропатов Гириденса измученные души хора издают последний безмолвный крик. Потом святилище пропадает. И занявший его место чёрный водоворот размётывает порт на части.

 

==ЧАСТЬ ВТОРАЯ==
РАЗЛАД И СПЛОЧЕНИЕ

===ГЛАВА ШЕСТАЯ===
Чьи-то глаза в варпе наблюдают, как Гириденс сгорает во вспышке безумия. Конечно, это не настоящие глаза, они не состоят из плоти, жидкости и нервов. Но они смотрят. Это глаза тварей, что рождаются из страхов и желаний. Послание, которое выкрикивают в волны варпа астропаты примарха Вулкана, доносится до тварей. Он получил сообщение Рогала Дорна. Вулкана всё ещё терзает пламя неверия, гнева и отрицания, но его недаром считают мудрейшим из примархов.

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы.''

Вместе с этим посланием он направляет призыв ко всем, кто его слышит: собраться на Бете Гармон, объединить силы, собрать информацию и разработать план. Они должны действовать сурово, но также и аккуратно. Примарх Саламандр призывает не к милосердию, а к добросовестности. Он – и пламя, и кузница, он олицетворяет и разрушение, и созидание. Его голос имеет вес среди всех армий Великого крестового похода. Будь он услышан, эти слова изменили бы мнение его братьев, но никто его не услышит, пока эта волна истории не схлынет.

Астропаты Гириденса должны были получить послание, усилить его и передать обратно в варп. Но Гириденс в огне, поэтому оно потихоньку угасает. Остатки его уносит течениями. Существа, что слушают и наблюдают из глубин варпа, видят, как послание тонет неуслышанным.

Но, хотя предостерегающие слова Вулкана исчезают втуне, по Великому Океану проплывают, пробегают рябью другие сообщения. Их десятки тысяч. Донесения о десятине, боевые приказы, послания исследователей с границ известного космоса, призывы о помощи и формальные сводки с миров, приведенных к Согласию. Это фоновый гул Империума и крестового похода, охватывающих миллиарды людей в миллионах миров. Даже предательство Хоруса не может остановить вращение колеса Империума. Должно пройти время, пока новая реальность изменит содержание и тон сообщений, пересекающих варп, и все голоса превратятся в крики отчаяния и ужаса. Но паника уже началась. В сообщениях встречаются отрицание и недоверие, гнев и клятвы верности. И вместе с ними – послания примархов. Разделённые тысячами световых лет, они пытаются примириться с новой реальностью. Их голоса – нить, ведущая в будущее.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX (Корвус Коракс) – X (Феррус Манус): Почему? Несомненно, мы должны задать этот вопрос. У восстания Хоруса должна быть причина – возможно, он порабощен ксеносуществом или попал под воздействие психоактивного фага времен Древней Ночи. Не могу поверить, что всё это случилось без причины.''

''X – XIX: Нет времени для вопросов или сомнений, брат. Это правда. Они восстали против Империума, против нас. Вот единственный факт, который чего-то стоит.''

''XIX – X: У меня нет сомнений, брат. В этом ты не можешь меня обвинить. Но вопросы никогда не бывают лишними.''

''X – XIX: Нет. Вопросы будем задавать позже. Сейчас нужно действовать. Всё это началось втайне, гнило и распространялось скрытно, но теперь это должно закончиться. Наш собственный брат ранил меня, и других ответов мне не нужно.''

''XIX – X: Я скорблю о тебе. Но не могу перестать думать об этом. Почему Хорус так поступил? В чем может быть причина? Если он попал под власть ксенотвари, то неужели мы сожжем больного за грех болезни?''

''X – XIX: Нет. Я повторяю: нет. Я видел это. Я это слышал. Никакая причина, никакие обстоятельства не оправдывают этого, как и не смягчают того, что мы должны сделать. Ты говоришь о болезни, об инопланетной инфекции, о том, что его разум не выдержал ранения на Давине. Но даже если врагом его сделали безумие или недуг, он всё так же остаётся врагом, и на его руках кровь его сыновей. Он был и остаётся Хорусом. Магистром войны. Избранным. Он должен был бороться с любым врагом до конца и умереть, но не сдаться. Он в ответе. Даже если причиной всему слабость, а не злая воля. Я не упущу момента. И не позволю узам плоти и крови сбить меня с пути.''

''XIX – X: Мы не сойдем с пути, брат. Я с тобой. Но как ты не сдашься, так и я не отступлю. У нас одна цель, но гнев, каким бы праведным он не был, часто бывает слепым.''

''X – XIX: Я видел, что такое этот век предательства. Я не слеп.''

''Конец цепочки сообщений.''

Внизу, на тренировочной площадке в зоне Крепости, принадлежащей Пожирателям Миров, Кхарн словно бы слышит эхо голоса – далекое, неясное, оно отзывается в сущности его души. Он вздрагивает. На секунду ему кажется, что кто-то позвал его по имени. Затем он слышит шаги. Странно, что он не услышал их раньше. Крепость частенько проделывает такие трюки – крадёт звуки и образы, а возвращает их с запозданием. Тренировочная площадка не представляет собой ничего особенного, это всего лишь пространство среди чуждых стен. Её форма настолько близка к круглой, насколько позволяют углы Крепости. На полу – слой чёрного песка, наметённого ветром. Пожиратели Миров установили у стен стойки с оружием и подвесили люминосферы на протянутых под потолком тросах. Кхарн здесь с тех пор, как закончился совет, рассекает клинком воздух и старается не морщиться.

– Надеюсь, у тебя в руке меч. Это в твоих же интересах, – говорит он, когда шаги приближаются. Он узнаёт эти шаги. Кхарн тянется к рукояти топора, висящего на оружейной стойке. Рука замирает, не дотянувшись до рукояти. Пальцы онемели. Он стискивает зубы и слышит, как они щёлкают.

– Разумеется, – отвечает Абаддон. – Ты ведь не думаешь, что я какой-то варвар.

Кхарн с усилием принуждает челюсти открыться. На языке вкус горького металла, на губах – кровавая слюна. Рука оживает, он хватает топор, снимает его со стойки.

– Нет… – выговаривает он. Поворачивается, подволакивая ногу.

Абаддон стоит в восьми шагах. Первый капитан Сынов Хоруса облачен в черную одежду, кольчугу и плащ из волчьей шкуры. В руке он держит гладий; оружие свободно свисает у бедра.

Кхарн оглядывает его с головы до ног.

– Я думаю, что ты – хтонийское бандитское отребье.

Абаддон пожимает плечами.

– И то верно, – говорит он.

Кхарн хочет улыбнуться, но лицо перекашивает злобная усмешка. Он поворачивается к оружейной стойке, снимает железный щит, просовывает руку под кожаные ремни, ощущает его тяжесть. Абаддон выходит на середину площадки.

– Это боевой круг. Держись на расстоянии, если не хочешь попробовать клинка, — говорит Кхарн. Абаддон отвечает лишь взглядом. Кхарн делает пробный взмах топором. Он чувствует, как рука соскальзывает, когда он пытается изменить направление удара, и скрывает это за ещё одной ухмылкой. – Вижу, ты сбросил свою гору доспехов.

Абаддон снова пожимает плечами...

И проносится по песчаному кругу, с силой метя гладием Кхарну в живот. Меч попадает в железный щит. Топор Кхарна взмывает вверх. Мышцы плеча отвечают не сразу, и его контрудар рассекает пустое место там, где раньше был Абаддон. Первый капитан уже в пяти шагах, мягко ступает вокруг него, гладий у бедра.

– Ты стал медленным, – замечает Абаддон.

– Правда? – Кхарн молниеносно разворачивается и с размаху останавливает острие топора у шеи Абаддона.

Нет. Кхарн стоит, покачиваясь на месте, проверяя, сжимают ли еще пальцы рукоять топора. В голове пусто. Ни зудения Гвоздей, ни боли, будто прожигающей наружу путь через глаза, ни яростного крика. Ничего. Он – Кхарн, прозванный Кровавым, некогда один из Псов Войны, а ныне Пожиратель Миров, отмеченный красным, повязанный кровью. Он стоит лицом к лицу с воином, в руке его топор. Он должен что-то чувствовать. Но не чувствует ничего.

Абаддон указывает на него клинком.

– У тебя правая сторона запаздывает. – Острие указывает на топор Кхарна. – Держишь оружие неуверенно. – Теперь на щит. – Раньше ты не пользовался щитом, а сейчас взял. Ты перестал быть собой.

– Меньше слов, Сын Хоруса, – рычит Кхарн и делает выпад, держа щит наготове и поднимая его, чтобы отвести меч в сторону и рубануть топором в зазор. Но движется он вяло и холоден, как могила.

Абаддон отступает. Топор просвистывает мимо.

– Наступай! – выдавливает из себя Кхарн. Абаддон касается клинком левой стороны груди в знак приветствия и вкладывает его в ножны.

– Как ты смеешь! – произносит Кхарн, но, как и за последним ударом топора, за его словами ничего нет. С топором в руках он глядит на Абаддона. Глаза хтонийца — словно пулевые отверстия во тьме.

– Говорят, ты погиб на Исстване-Три, – произносит Абаддон.

Погиб… Да, погиб. Пронзён насквозь. Раздавлен. Последний глоток воздуха растрачен на яростный рёв, заглушенный собственной кровью. Алая бесконечность поглощает его. Захлёстывает и уносит алой волной, что обжигает, как расплавленный металл. Мертвые пальцы сжимают оружие. Гвозди наполняют его… покоем. Алостью. Смертью.

Но вот он здесь…

– Почти, – говорит Кхарн; он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Абаддон замолчал. Он идёт к оружейной стойке. Он хромает и даже не пытается это скрыть.

– Ты уже надевал доспехи?

– Доспехи для битвы, – говорит Кхарн, а затем презрительно кривит губы, хотя не чувствует презрения. – Мы ждём, когда наши жертвы сами к нам придут. Пока не будет битвы, мне доспехи не нужны.

Он рефлекторно сжимает правый кулак, почти ожидая, что ладонь не шевельнется. Но пальцы сгибаются. Его охватывает облегчение. Он понимает, о чём говорит Абаддон. Пучки фибромышц и системы силовой брони могли бы компенсировать его травмы, позволили бы ему двигаться свободно и выглядеть здоровым.

Здоровым.

Не калекой.

Не ходячим трупом.

– Что тебе нужно, Эзекиль? – Он выпускает щит из рук и возвращает топор на место.

– Ангрон.

Кхарн замирает, всё ещё касаясь древка топора.

Не «лорд Ангрон», не «твой отец», не «примарх XII легиона». Просто «Ангрон».

Краем глаза Кхарн видит Абаддона. Тот неподвижен. Готов к бою. Опасен. Кхарн чувствует лёгкое покалывание в основании шеи. Поднимает с пола щит.

– Хочешь оскорбить меня и моего генетического отца?

– Ты же знаешь, что нет.

Это правда. Ангрон ненавидит титулы, на которые имеет право по статусу.

– Чего ты от него хочешь?

– Он не может пойти против плана Магистра войны.

– Он здесь, рядом с Магистром войны, и готов умереть за его дело.

– Но не желает, чтобы битва прошла так, как она должна пройти.

– Он ничего не сделал, чтобы разрушить обман, за который вы все так уцепились.

– Но сделает, Кхарн. Даже если он пока не предупредил наших противников, он это сделает. Ты должен его удержать.

– Прямо-таки должен?

– Ты же не дурак. Ты знаешь, что…

Кхарн разворачивается и бросает щит, быстро и плавно, как метатель диска. Он не чувствует искры в груди, не слышит её рёва в черепе. Он просто движется, мышцы напрягаются в рывке, и железный круг, вращаясь, разрезает воздух. Без заминки, без сомнений, без колебаний. Алый. Огненно-алый. Раскаленная ярость.

Абаддон уклоняется. Это небольшое движение, но его достаточно.

И Кхарн налетает на него, врезается, руки сцеплены вместе, кулак нацелен в горло. На его висок обрушивается удар. Смертельные, убийственные удары. Ломающие кости. Перед глазами разлетаются чёрные звезды. Он бьёт и бьёт, разбивая костяшки пальцев о кольчугу. Он чувствует, как руки хватают запястья, как удары находят цель, но не понимает, бьёт он сам или его бьют. Для него существуют лишь острая радость высвобожденной силы, ярость и привкус меди и железа во рту, означающий, что у кого-то идёт кровь. В этот миг он снова жив. Не мёртв. Не подвешен между жизнью и смертью, как разделанная туша. Он больше не сломленный воин со стекающей с губ слюной, что бредёт по черному песку, неверными руками пытаясь поднять клинок.

В грудь врезается кулак. Отбрасывает назад. Кхарн вскидывает голову, встречается взглядом с этими глазами, похожими на дырки от пуль. Абаддон присел в боевой стойке, плащ его разорван, лицо в крови. Это лицо убийцы, тени, которая выследит тебя и уничтожит всё, что ты знал и любил. Это лицо смерти. Кхарну так мучительно хочется побежать ему навстречу и принять обещанный исход.

Он не двигается. Боль отступает, и вместе с ней угасает радостное пламя ярости. Кхарн сплевывает. Брызги крови попадают на звенья кольчуги, покрывающей грудь Абаддона. Кислота в слюне шипит, разъедая металл. Кхарн кивает. Кровь, что течёт изо рта и носа, уже начала сворачиваться.

Абаддон смотрит на него, оскалив зубы, его глаза сверкают жаждой убийства. Кхарн в ответ ухмыляется:

– Ну вот, наконец-то мы можем нормально поговорить.

Пару мгновений Абаддон не двигается. Кхарн сплёвывает кровь в собственную ладонь и протягивает её для воинского рукопожатия. Абаддон делает то же и стискивает руку Кхарна. Кислотная слюна жжёт кожу, но он только крепче сжимает ладонь. Потом отпускает.

– Ангрон… – начинает Абаддон.

– Я не могу его удержать. Не могу изменить ход его мыслей. Это всё равно что командовать рекой в половодье.

– Ты должен. Три легиона придут, чтобы убить нас. Их нужно устранить так быстро и решительно, как только возможно. По-другому нельзя, Кхарн.

– Разве? Обманывать или нет – это сознательный выбор. Хорус…

– Магистр войны.

– Хорус хочет солгать, чтобы получить преимущество, но оно ему ни к чему. Даже если те четыре легиона открыто объявят о том, что присоединяются к нам, это всё равно будет преимуществом, которое три легиона не смогут одолеть. Магистр войны победит в любом случае.

– Да, но какой ценой?

– Ценой резни, ценой моря крови, ценой целого поля черепов, наших и их, но такова будет цена в любом случае. Неважно, сейчас это случится или позже. Ангрон не ошибается, и я не ошибаюсь… – Согревшая его на миг ярость быстро угасает. Красное выцветает до серого… Он моргает и качает головой. – И я думаю, что ты это знаешь.

Абаддон не двигается и не отвечает.

Кхарн чувствует, как отвисает челюсть. Пальцы правой руки снова холодеют.

«Говорят, ты погиб на Исстване-Три…»

Щёлк! – закрывается рот.

– Всё уже решено, Кхарн, – говорит Абаддон. – Речь идёт о братстве, о том, кто мы такие, о легионах. Идеал одного воина не может быть важнее других.

– Но ведь именно поэтому мы здесь? Если мы не боремся за правду, зачем вообще поднимать клинок войны?

– Потому что мы правы, и Ангрон прав, но все это будет что-то значить, только если мы выиграем эту войну. Потому что иначе с таким же успехом мы можем просто переубивать друг друга прямо сейчас.

Кхарн кивает одновременно уклончиво и устало. В боку ноет. На секунду он закрывает глаза. Ждёт, пока что-то почувствует. Слышит, как Абаддон поворачивается, чтобы уйти.

– Я не могу носить броню, – говорит он. Слышно, как Абаддон останавливается. – Нейронные коннекторы не подсоединяются.

Он вспоминает, как в последний раз пытался облачиться в броню, как стоял в стороне от сервов и адептов, столпившихся вокруг панелей управления, как мёртвый груз доспехов тяготил его искалеченное тело, как керамит холодил кожу. Стоял, ничего не чувствуя, не в силах пошевелиться.

– Говорят, это из-за ранений и операций. Нервы повреждены.

Тишина. Никаких вопросов: а навсегда ли это, а не останется ли Кхарн навеки древней развалиной, беззубым псом в легионе, что превыше всего ценит умение воевать и достойно умирать…

Лучше бы его не нашли. Лучше бы он до конца умер на Исстване III. Все лучше, чем так.

Кхарн ждёт, но Абаддон ничего не говорит, а потом песок начинает поскрипывать под его шагами. Он уходит.

Кхарн не двигается с места. Ему придётся найти Ангрона и установить наблюдение за легионными вокс-модулями и астропатами. Абаддон прав, примарх будет действовать, даже если он сам ещё этого не знает. Он ничего не сможет с собой поделать. Кхарна удивляют собственные мысли. Был ли он таким раньше? До Гвоздей? Полуживым… Ходячим мертвецом… Он не помнит.

Он смотрит на топор, который только что повесил на оружейную стойку, затем снимает его и перекидывает кожаную перевязь через плечо. Кхарн шагает по песку прочь из круга, который уже впитал его кровь и кровь Абаддона.

Его братья опускают тела в чёрную пыль плато. Уже почти стемнело, но Кхарн не нашёл Ангрона, а набрёл только на эту мрачную подготовку к битве. Механикум просверлили отверстия в земле под углом. В каждом из них находится цилиндр, их жерла открыты, они готовы принять груз. Все тела облачены в терминаторские доспехи. Их броня похожа на лоскутное одеяло из пластин, покрытых всевозможными узорами шрамов. Броня принадлежит погибшим на Исстване III. Не все они были Пожирателями Миров. Кхарн тут и там видит заплатки пурпура III Легиона и наплечники с глазом Гора. На лаке – паутина трещин от пуль. Кое-где он выжжен до серого керамита. Тела подвесили к перекладинам на цепях, которые бренчат, пока их опускают в цилиндры. Доспехи заблокированы, так что поршни и пучки фибромышц, которые обычно помогают носителям двигаться, теперь удерживают тела неподвижными. Внутри этих оболочек они вполне живы.

Кхарн заглядывает в глазные линзы одного из комплектов брони. Ему приходит в голову, что воин внутри кричит. Он чувствует покалывание в пальцах.

– Что такое? – Голос Каргоса. Кхарн не поворачивается. Он не доставит Плюющемуся Кровью такого удовольствия. В конце концов, он Кхарн, прозванный Кровавым, советник примарха, Восьмой капитан в легионе, где это высшая должность. Кроме того, он не может. Даже если он и попытается повернуться к Каргосу, правый бок его не послушается.

Каргос останавливается рядом.

– Они в сознании? – спрашивает Кхарн. По крайней мере, он может указать подбородком в сторону разномастных терминаторов.

– Смотря что ты понимаешь под «сознанием», – пожимает плечами Каргос. – Они бодрствуют, разумеется, но для большинства из них уровень нейростимуляции и боли таков, что они едва способны мыслить. Нет, я бы не сказал, что они в сознании.

– Они наши братья, – говорит Кхарн. Эти слова он хотел прорычать, но получилось только прохрипеть. Голову заволакивает серая пелена. Застилает туманом. Всё в тумане. Он не заперт в броне, но окутан ничем. Он тонет, хоть и может дышать.

– И ты бы мог там оказаться, – замечает Каргос. – На Исстване-Три ты был как они.

Кхарн знает, о чём он говорит. Это те, кто слишком поддался Гвоздям и так и не пришёл в себя. Они впали в неистовство, стали неуправляемыми. Как он сам тогда под горящим небом.

Краем глаза он видит, что Каргос наклонил голову и смотрит на него. Он и без того чувствует, что челюсть отвисла.

– Паралич? Онемение? Сенсорная деградация?

Кхарн сжимает челюсти и с усилием поворачивает голову так, чтобы смотреть на апотекария.

– Нет. – Слово вырывается хриплым рыком.

Каргос приподнимает бровь.

– Как скажешь.

Кхарн знает, что должен разъяриться. Должен рявкнуть на него. Ударить. Но ничего не делает. Ему просто всё равно. Он хотел бы хоть что-то почувствовать. Хотел бы разозлиться. Не выходит.

Он оглядывается и видит, как на один из цилиндров опускается бронированный люк. Машина Механикум начинает засыпать его чёрным песком.

– Ангрон? – спрашивает он.

– В последний раз его видели на южной границе зоны, – пожимает плечами Каргос. Примарх не оставил приказаний. Легион сам готовится к битве.

Кхарн кивает. С юга они граничат с зоной Детей Императора.

– Проследи, чтобы за ним кто-то присматривал, – говорит он.

– Думаешь, он бросит вызов Третьему легиону? – похохатывает Каргос.

Кхарн вспоминает совет, и как Ангрон в мгновение ока пересек зал и почти набросился на Фулгрима, готовый убивать.

– Просто убедись, что мы знаем, где он, — бросает он.

– Как прикажете, капитан. – Каргос отдаёт честь, ударив себя кулаком в грудь. Формальность настолько очевидна, что выглядит издевательством. Кхарн ничего не чувствует, ему всё равно. Он уходит, стараясь не сбиться с шага, пока Каргос может его видеть.

 

===ГЛАВА СЕДЬМАЯ===
– Кхарн выслушал тебя? – спрашивает Малогарст.

– Да.

– А кровь – это последствия разговора?

– Он ведь Пожиратель Миров, – объясняет Абаддон.

Малогарст хмыкает. Потом поднимается на последнюю ступеньку и останавливается, чтобы оглядеть укрепления. Он видит искры термоядерных горелок и тени автоматонов Механикума, поднимающих на место секции взрывозащитной брони. Ночное небо освещают постоянные вспышки перезагружающихся пустотных щитов и пробные выстрелы артиллерийских батарей. Воздух потрескивает от напряжения.

– Установи повышенные меры безопасности для всех вокс-переговоров большой дальности и для астропатической связи.

Абаддон отвечает не сразу. Это его способ напомнить, что Малогарст не превосходит его по званию. Малогарст никого не превосходит по званию, но он – советник магистра войны, и нет никаких сомнений в том, от кого на самом деле исходит приказ. Абаддон об этом знает, как знает и о том, что магистр войны не может всё делать сам. Первый капитан подчиняется требованиям реальности, но он – сын своего отца, военачальник магистра войны, и полон соответствующей гордости. Малогарст вздыхает про себя. Гордость и честь! Сколь многие встали на сторону магистра войны из-за этих змей-близнецов! Что ж, скоро даже Император поймет, как опасно оставлять даже малейшие раны на самолюбии гнить.

– Прошу прощения, Эзекиль, – говорит он. – Думаю, было бы разумно иметь возможность в случае необходимости прервать связь.

– Уже сделано. Я отдал приказ, меры приняты.

Малогарст моргает. Он замечает, что в выражении лица Абаддона нет больше и следа уязвленной гордости.

«Меня только что оставили в дураках, – думает он. – Он хотел, чтобы я решил, что перешёл черту. Абаддон только что показал мне, что понимает ход моих мыслей, что всё под его контролем. Смертоносен и коварен».

– Скорей бы уж случилась эта битва, – говорит Абаддон. – Трудно выдерживать такое напряжение.

– Уже недолго осталось, – обещает Малогарст. – Но мы должны быть готовы.

Абаддон неопределённо кивает и уходит – у него достаточно своих дел.

Малогарст задерживается и ещё раз оглядывает чёрные пески. Батареи и пустотные щиты замолчали. Он видит вспышку в темноте и слышит двойной щелчок – выстрел из болтера и попадание. Должно быть, это один из патрулей прямо на краю зоны Пожирателей Миров. Но во что они стреляют? В ночи раздаётся вой. Затем его перекрывает раскат пробного выстрела.

«Всё трещит по швам», – сказал он Хорусу.

Что издало этот крик? На часового напало никем незамеченное доселе животное? Хотелось бы в это верить. Не стоит ему размышлять о таких вещах. Это всего лишь одна мелкая деталь среди множества дел, что не дают ему покоя. И всё же он медлит.

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал…»

Он встряхивается.

Времени слишком много и одновременно слишком мало. Нужно проверить оборонительные линии, и ещё это оружие, которое обещал Фулгрим.

Он бросает последний взгляд в ту сторону, откуда донеслись выстрел и крик, и снова спускается в Крепость.

Снаружи, на укрытом ночью плато, Аппий Кальпурний тащит за собой приношение. Свет и звук от батарей и прожекторов Крепости удручающе слабы.

Серость.

Всё вокруг серое. Тихое. Приглушенное. Он не может сосредоточиться.

В небо устремляется очередь снарядов, взрывается несколькими всплесками света и гаснет. На мгновение его нервы покалывает возбуждением. Потом возвращается серость. Он не хочет здесь оставаться. Хочет уйти от серости. Только поэтому он всё еще идет.

В движении нет ни цели, ни удовольствия.

Боль ушла. Тело её украло. Когда в него попал болт-снаряд Пожирателя Миров, когда он наполовину разорвал его шею, а осколки влетели в горжет, он почувствовал боль. Было приятно. Он по-настоящему её почувствовал. И всего лишь на мгновение он снова услышал песнь.

Он садится. Нет никакого смысла идти дальше. Аппий отпускает приношение, и оно валится на землю. Он кашляет и чувствует, как щелкает позвонок в искромсанной шее. Оттуда, где раньше была челюсть, выпадает что-то мокрое и округлое.

Нужно дойти до Фабия, чтобы… чтобы…

Серость. Тишина. Глухота.

Ничто.

Всё так…

Ему известно множество фактов. Бесконечное множество. Факт, что он ранен; что у него трещина в черепе; что нижней части лица у него больше нет; что его усовершенствованные трахея и гортань теперь больше напоминают пережёванное мясо. И он потерял оружие… Ах, нет, не потерял. Оно торчит из приношения. Да, правильно. Он воткнул его в ту часть, что прежде была ключицей, после того, как её распилил. По крайней мере, ему кажется, что он использовал своё оружие. Или всё же приношения?

Он убил Пожирателя Миров. Да, вот как всё было. Вот почему теперь он тащит за собой по песку голову и верхнюю часть груди Пожирателя Миров.

В тот момент, когда Пожиратель Миров выстрелил… Аппий увидел этот звук. Не вспышку, а сам звук. Грязно-зелёный и красный. Плазменно-оранжевый и ярко-голубой. Яркий! Такой яркий… Словно звездопад во тьме…

Но теперь всё тихо. Ни красного. Ни огненно-оранжевого. Ни калейдоскопа звуков, ни песни боли.

Пустота.

Серость.

Ему нужно вернуть песнь. Остальное неважно. Зачем жизнь, если ты её не чувствуешь? А он хочет чувствовать. Чувствовать всё. Нет смысла идти дальше. Но если он вернется, если отнесёт этот кусок Пожирателя Миров Фабию, тогда…

Что?

О чём он только что думал?

Серость.

Будто он под водой.

Будто не может дышать.

Так было не всегда, но мысли об этом не помогают, они не отводят пелену и не дают ощутить пальцами звук.

Честь, война, ранг, приказы, дисциплина, гордость – все эти вещи когда-то что-то значили. Но теперь они не значат ничего. Они не забыты, просто сделались незначительными по сравнению с той какофонией, что он испытал. Что за незабываемое ощущение то было – яркое, краткое, пронизывающее, словно игла! Он хочет снова её услышать.

Только бы добраться до Фабия…

Он встаёт и тащит своё приношение через пески к далёким огням крепостных стен. За ним впитывается в пыль кровь Пожирателя Миров.

Когда ветер меняется, Кхарн чует кровь. Это кровь Астартес. Он чувствует её вкус на языке. Внезапно он остро ощущает, что при нём только сакс и болт-пистолет. Ни вокс-гарнитуры, ни брони. Эту зону контролируют Пожиратели Миров, и всё же он чувствует себя как на вражеской территории. Он не видел патруля на последнем полукилометре. В плюс-минус пятидесяти метрах от того места, где он стоит, должен быть воин. А его нет. Только запах крови.

Ни часовые, ни патрульные не видели Ангрона. С тех пор, как они сюда прилетели, не прошло и ночи, чтобы примарх не стоял здесь в пыли и не смотрел в небеса. Но куда ещё он мог пойти? И что означает запах крови?

– Это Кхарн, – кричит он. – Покажись!

Никто не отвечает.

Ветер снова меняется, наполняя его ноздри металлической вонью дуговой сварки и жжёного песка. Дальше по плато находятся Механикум, они строят шахты для ракетных установок, вкапываются в землю. В чёрной чаше ночи мерцает сернисто-жёлтое свечение. Он ждёт, пока ветер не переменится и не появится запах крови. Когда тот приходит снова, он сильнее. Кхарн идёт на запах. Он чувствует, что его источник недалеко.

Это Харагрос. Сержанта Двенадцатой роты разрубили от плеча до рёбер. Голова и часть туловища отсутствуют. Кровь сочится из внутренностей в песок. В правой руке болтер. Кхарн разжимает мёртвые пальцы, забирает оружие и проверяет магазин. Перед смертью Харагрос сделал выстрел. Значит, тот, кто его убил, был достаточно крепок для того, чтобы выдержать как минимум один болтерный снаряд в упор. Кхарн видит по характеру раны, что разрез сделан силовым оружием. Это указывает на другого Астартес. Он идёт по кровавому следу, пока не становится ясно, куда он ведёт – на юг, а потом снова к Крепости.

Сейчас он должен что-то чувствовать: ярость, гнев, потребность действовать. Но он не чувствует ничего. Как бы ему ни хотелось. Только онемение. Оно всё хуже, и Кхарну всё чаще приходит в голову мысль, которая зародилась в нём после встречи с Абаддоном.

«А что, если я мёртв? Что, если я – всего лишь ходячий труп? Что, если та часть меня, которая была жива, и чувствовала, и сражалась, так и осталась висеть на таране танка, забытого на Исстване III?»

Он пытается не думать об этом. Нужно найти этого ублюдка Малогарста и сказать ему, что кто-то приполз из зоны Детей Императора и превратил одного из сынов Ангрона в кровавое месиво. Нужно сделать это до того, как обо всём узнает Ангрон и разберётся по-своему.

Малогарст идёт вдоль крепостной стены к югу. Он один, в руке – посох, символизирующий его должность, цепи с зеркальными монетами звякают на ходу о броню. С ним нет ни охраны, ни толпы лакеев. Так лучше. Еще до легиона, в короткой юности, проведенной в катакомбах Хтонии, он предпочитал бродить, думать и убивать в одиночку.

– Лорд-советник… – Воин из Двадцать Первой роты отдает Малогарсту честь, когда тот выходит из зоны Сынов Хоруса. Потолок здесь низкий, в проход выпирают плиты черного камня. С другой стороны взрывозащитной двери охраны нет. Его это не удивляет. Тут начинается зона Пожирателей Миров.

Он идёт дальше. Никого не видно. Воздух здесь какой-то другой – с ноткой металла и пыли. Он замечал похожие различия и в других зонах Крепости, как будто местность изменялась, отражая свойства тех, кто скрывался внутри. Кажется, будто слышен отдаленный звон оружия. Может, и правда слышен, а может, просто его мысли о кровавом Двенадцатом придали звукам реальность. Он давно понял, что такова уж Крепость – она играет с чувствами. Не раз он принимал за дверь то, что оказывалось иллюзией, созданной неправильными углами Крепости. Это место напоминает ему о глубоких ущельях Хтонии, где он едва не погиб многие годы назад, до того, как его забрал легион; в легендах говорилось, что там встречались жизнь и смерть, а мертвые говорили с тобой эхом твоего собственного голоса. И Крепость такая же. Другим это может внушать тревогу. Но для Малогарста в ней есть что-то знакомое – будто далёкий голос, зовущий домой.

Он проходит зону Пожирателей Миров и поднимается в Срединную Зону. Эту часть Крепости занимают смертные – полки вспомогательных войск и Имперской Армии под двойным командованием генералов Хацуа и Седет. Атмосфера снова меняется: по коридорам разносятся отрывистые приказы, топот ног, грохот ящиков с боеприпасами и оружейных разгрузок, запах человеческого пота и дыхания. Он замечает, что взрывозащитные двери, ведущие обратно в зону Пожирателей Миров, заперты и охраняются орудийными сервиторами. Те, кто живёт рядом с Пожирателями Миров, не хотят, чтобы соседи заходили, когда им вздумается.

– Вызвать генералов, повелитель? – спрашивает офицер Византийских Янычар, который стоит на посту у переходного пункта. Он высок, пересаженные мышцы придают массивность его фигуре, облаченной в белую панцирную броню оттенка кости; на шлеме око с клинком – знак его верности Магистру войны.

В ответ Малогарст качает головой. Он бросает взгляд на солдат, охраняющих взрывозащитные двери.

– Были инциденты? – спрашивает он.

Офицер секунду молчит, потом кивает.

– Мы потеряли несколько человек, – говорит он. Других объяснений Малогарсту не нужно.

«Контроль, – думает он. – Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё». Он идёт дальше; стук посоха вторит его шагам, звенят зеркальные монеты, в мозгу шелестят воспоминания о кланах, убивающих друг друга в хтонийской тьме.

«Так ли мы, Сыны Хоруса и Пожиратели Миров, отличаемся друг от друга? И те, и другие – дикари и убийцы, но контроль – вот в чём мы расходимся».

Офицер Янычаров догоняет его и передаёт цилиндр с посланием. У него высший командный уровень. Малогарст на ходу ломает печать и достаёт пластину с посланием.

«Я уверен, что нужный компонент для моего подарка найден. Он будет готов ещё до рассвета. Приходи и посмотри».

На ней шифр Фулгрима. Малогарст ломает пластину и идёт дальше.

 

===ГЛАВА ВОСЬМАЯ===
Аппий Кальпурний находится в комнате, полной яркого света и острых углов. Серость пропала. Он всё видит, всё чувствует: разноцветные жидкости, что струятся по трубкам, царапины на свисающей с потолка установке хирургеона, парящий в воздухе кровавый туман. Всё. Ощущения захлёстывают его чувства, перегружают нервы. Больно. О, как же это больно! И чудесно!

– Ах…

Кто-то появляется в поле зрения Кальпурния. Это старший апотекарий Фабий – с непокрытой головой, желтовато-белые волосы зализаны назад, открывая лисьи черты, чёрные глаза пристально смотрят на него. Кальпурний замечает, что по лицу Фабия дорожкой разбрызгалась кровь: она начинается в двух миллиметрах от края челюсти и кончается на восемь миллиметров ниже правого глаза. Каждая капелька – крохотный влажный рубин. Он мог бы часами любоваться на этот узор. Фабий проводит рукой по щеке, и кровь размазывается. Кальпурний пытается застонать от разочарования. Не выходит. Его внимание вот-вот переключится на что-то другое – возможно, на перчатки Фабия. Это не керамитовые перчатки воина, а мягкая псевдоплоть молочного цвета. На пальцах и в складках красные пятна. Это…

– Это уж слишком, – говорит Фабий, качая головой. Он снова заходит за спину Кальпурния. – С такой сенсорной перегрузкой ты просто не сможешь нормально функционировать. Допускаю, что тебе больше всего на свете хочется пускать слюни, глядя в бесконечность, но дело в том, что у тебя есть задача, и её нужно выполнить.

Кальпурний чувствует, что по его ощущениям проходит рябь, словно свет, цвета и звуки – это эластичная ткань, по которой кто-то провел пальцем. Потом всё становится удручающе стабильным. Прямо над собой и чуть левее он замечает зеркало. Оно расположено так, чтобы ловить отражение в другом зеркале, которое висит позади Кальпурния. В нём он видит, что делает Фабий. Видит собственный затылок. Точнее, место, где раньше был затылок. Передняя часть головы удерживается болтами в металлическом зажиме. Кожа с черепа оттянута и заколота сбоку. Задняя часть черепа лежит на серебряном подносе, словно фарфоровая чашечка. В зеркале отражается его обнаженный мозг. На серой поверхности видны раны – бритвенно-тонкие порезы и ожоги от лазерного скальпеля. Мозг утыкан серебристыми иглами. Паутинные провода ведут от них к невидимым механизмам. Фабий поднимает глаза от своей работы и улыбается ему.

– Так-то лучше, – говорит он. – Нам же нужна хоть какая-то ясность сознания, правильно?

Кальпурний не отвечает. Ему хочется вернуться в то гиперсенситивное состояние, в котором он был до этого. К яркому, насыщенному, бесконечному потоку ощущений… С самого откровения от ничего не желал более. С тех пор всё стало как будто бы серым, ни одно из ощущений даже близко не стоило внимания. Он хочет чувствовать снова, хочет упиваться шумом и красками жизни, хочет, чтобы они никогда не угасали. Вот почему он сюда пришёл. Вот почему он убил Пожирателя Миров и протащил кусок его трупа через пустыню – то была плата Фабию, чтобы апотекарий вернул ему способность ощущать. Чтобы он снова мог что-то чувствовать. Вот что ему обещали. Но апотекарий лишь дал ему прикоснуться к божественному, а потом отнял кубок от его губ.

«У нас был договор», – пытается он сказать, но рот почему-то не открывается.

Фабий прекращает поправлять то, что он поправлял, и нажимает пальцем на одну из игл, торчащих из мозга Кальпурния.

Боль. Великолепная, тошнотворная боль, ослепительная, как звезда.

Потом она исчезает.

– Ты пришёл сюда за исцелением, — говорит Фабий, — и именно его я тебе и обеспечу. Не из-за той кучи потрохов из Двенадцатого легиона, что ты притащил. Кстати, серьёзная травма туловища и волочение останков по пыльному плато не лучшим образом сказываются на сохранности геносемени или имплантатов для усиления агрессии, о которых я просил. Лучше бы ты принёс мне образец живым.

Фабий вздыхает и проводит рукой в перчатке по голове. Пальцы оставляют кровавые следы на желтовато-белых волосах.

– Тебе повезло. Лорд Фулгрим хочет, чтобы я сделал ему подарок для магистра войны, и этим подарком будешь ты. По крайней мере, таково моё намерение. К сожалению, потребности примарха и твои желания не в точности совпадают. Другими словами, в реальности произойдет не совсем то, чего ты желаешь. – Он фыркает. – Но разве с искусством не всегда так?

«Нет!» – мысленно кричит Кальпурний, но даже гнев как пыль на языке.

Фабий берёт металлическое блюдо. На нём лежит что-то острое, блестящее, похожее на жука из лезвий и хрома. Фабий подхватывает этот предмет двумя пальцами. Он улыбается, между зубами виднеется розовый кончик языка. Он вставляет устройство в мозг Кальпурния. Это не больно. Ничего не меняется.

– Ну вот, – говорит Фабий. Он смотрит на дисплей с жизненными показателями. – Ты ещё жив. Значит, первый этап процедуры прошёл успешно. Многие из моих предыдущих подопытных на этой стадии потерпели неудачу. То, что ты… эээ… перенёс её – это уже успех. У меня не так много времени для того, чтобы подготовить подарок лорда Фулгрима, а другого подходящего подопытного найти было бы непросто. – Он поворачивает регулятор на дисплее и улыбается тому, что видит. – Неважно, я уверен, что у тебя всё получится. С этого момента твой уровень умственных способностей будет выше, чем прежде. Ты сможешь рассуждать, а разве это не единственное, что отличает человека от животного? Однако ты по-прежнему будешь испытывать острую жажду сенсорных ощущений. С этим я ничего поделать не могу, но в твоем положении будут свои преимущества. Как только стимуляция достигнет определённого порога, ты обнаружишь, что ощущения одновременно усиливаются и изменяются. Со временем, думаю, ты это оценишь.

Кальпурний хочет двигаться. Кричать. Голос Фабия, ощущение удерживающих его зажимов и болтов – этого мало. Он жаждет. Он хочет утонуть в ощущениях.

– Ты поймёшь, что отличаешься от своих товарищей, – продолжает Фабий. Он смотрит куда-то в сторону, куда – Кальпурний не видит. Он жаждет ощутить горло апотекария в своих руках, сжать его, почувствовать хруст кости. Ему обещали не это. Ему обещали…

– Не сомневаюсь, что ты захочешь увидеть следующий этап своего возвышения, – говорит Фабий и нажимает кнопку. Зеркало сдвигается. Одно мгновение Аппию Кальпурнию виден только пол медицинского блока. Затем из зеркала на него глядит собственное лицо. Он понимает, почему не может закричать. Никакой зажим не удерживает его челюсть. У него просто нет челюсти. И рта нет. Только гладкая, туго натянутая кожа под носовыми отверстиями.

– Не волнуйся, – говорит Фабий.

Зеркало поворачивается, и теперь Кальпурний видит всё, что находится позади него – машины, перекачивающие жидкость по трубкам, странные волны, бегущие по пикт-экранам. И высокую, слишком высокую фигуру в графитово-черной мантии, которая смотрит на него тремя красными стеклянными глазами. С ней другие фигуры. Он не может понять, стоят они или парят в воздухе. Каждая держит по сегменту машины. Металл утыкан трансляционными шипами, как морской ёж – иглами.

– Подопытный готов, посол, – говорит Фабий Соте-Нуль. – Прошу, выполняйте вашу часть работы.

Во время того, что происходит дальше, Аппий Кальпурний не может кричать. Он может только смотреть.

Закончив, они оставляют его одного. В апотекарионе повисает глухая тишина, нарушаемая лишь тихим «шшш-бум» работающего кровяного насоса. Свет мигает в такт звуку.

Включился-выключился… Включился-выключился…

Кальпурний почти не замечает ни звука, ни света. Их ритм однообразен, а значит, не стоит его внимания. Он прислушивается только к шипению вокс-сети, потому что оно редко повторяется. Теперь он слышит все вокс-сигналы в Крепости и за её пределами. Это благодаря машинам, которые поместили в его мозг.

Он ждёт.

Нет никакого смысла двигаться или вообще что-то делать. Он сидит, как просидел уже один час, сорок четыре минуты и десять секунд. Течение времени легко отследить. Один из красных люмен-шаров мигает каждые 1,1 секунды. Он запомнил каждую заклепку, каждый угол, каждую деталь помещения. Он мог бы нарисовать по памяти каждый хим-цилиндр, каждый лабораторный штатив вплоть до малейших царапин и трещин в металле. Мог бы в подробностях записать каждую услышанную трансляцию. Приказы от командиров Сынов Хоруса, сообщения о готовности от резервов Гвардии Смерти, скороговорка кода от автоматических систем Механикум – всё это лишь песок, сыплющийся сквозь сито его разума.

Открывается дверь. Поршни издают очередное «бум-шшш». Керамит и резина скребут по камню – приближаются шаги. В поле зрения появляется Фабий. Он ставит на пол металлический контейнер. Кожух контейнера покрыт изморозью. Внутри что-то плещется, будто он наполнен жидкостью. Фабий смотрит на Кальпурния. Глаза у него черные. Мигающий люмен бросает на его лицо то красный отсвет, то тень.

– Вижу, ты хорошо адаптируешься. – Фабий двигает головой из стороны в сторону, словно змея, останавливаясь, чтобы проверить швы и заново пересаженные ткани. – Хорошо… Займёмся твоим дальнейшим возвышением.

«Что ты со мной сделал?» – хочет спросить Кальпурний, но у него больше нет ни рта, ни языка. Он дышит через трубки, которые идут от его торса к округлому шлему, заменившему череп. С каждым выдохом вся эта система негромко ухает и ахает.

– Я вознёс тебя выше, чем ты мог надеяться, Аппий, — говорит Фабий, словно услышав безмолвный вопрос Кальпурния. — Я спас тебя. Я тебя возвысил. Тут были бы уместны несколько слов благодарности, но боюсь, что тебе это не под силу.

Апотекарий отворачивается и наклоняется к контейнеру. По полу вокруг него расползся иней. Фабий поднимает крышку.

– Послушай…

Послушать? Кальпурний больше ничем и не занимается. С тех пор, как Сота-Нуль и Фабий закончили свои манипуляции, он только и делает, что слушает – болтовню по вокс-каналам, голоса, бег секунд. Слушает, не в силах остановиться. Слушает, не в силах вычленить смысл из услышанного. Слушает, хотя ему хочется кричать.

– Я должен объяснить тебе, кто ты и каковы наши отношения, — говорит Фабий. Он просовывает руку в перчатке в контейнер и берёт что-то, чего Кальпурний не видит. – Ты пришёл ко мне с рядом проблем, как физических, так и психологических и, возможно, духовных. Ты жаждал предельной гиперстимуляции чувств, страдая при этом от снижения способности к чувственному восприятию. Эти расстройства могли убить тебя или довести до состояния хуже смерти. Я тебя вылечил.

Фабий улыбается.

– Сейчас ты воспринимаешь мир с такой ясностью и достоверностью, о каких раньше мог только мечтать. Для обычного воина такой избыток чувственной информации малополезен, но, как я уже сказал, теперь ты – нечто большее, чем обычный воин. Думаю, ты уже заметил, что впитываешь каждый звук и каждое впечатление как старыми, так и новыми органами чувств. Так и должно быть, но это только половина твоего потенциала.

Апотекарий достаёт из контейнера какой-то предмет. У предмета есть шея, и рот, и широкое тело. Его пронизывают витые золотые и серебряные трубки. Рядом с рукоятками красуются костяные клавиши. Над отверстиями между костяными колками натянуты влажные, красные струны. С предмета свисают кабели. С него капает розовая жидкость, словно его только что вытащили из окровавленной утробы.

Фабий переворачивает инструмент. От этого движения вибрирует одна из струн. Апотекарий морщится и поднимает руку к затылку. Там свежие хирургические шрамы.

Кальпурний не замечает ни шрамов, ни реакции Фабия. Всё обострённое внимание легионера сосредоточено на инструменте с того самого момента, как его извлекли из контейнера. Он всё еще слышит ноту, которую издала струна. Этот звук не пробуждает в нём никаких чувств. Он не насыщает голодную пустоту внутри. Но он обещает это сделать. Обещает тем самым единственным звуком.

– Удивительная это вещь, хотя бы из-за того, как она действует на нейробиологию и владельца, и жертв, – говорит Фабий, переворачивая инструмент. – У меня есть рабочая гипотеза, что твоя проблема возникла из-за воздействия подобных устройств и их гармоник. Несомненно, именно этот инструмент был причиной деградации его предыдущего обладателя. – В костяные клавиши вросли кончики пальцев. Остальную часть руки кто-то отрезал. – Слияние оказалось для него смертельным, – говорит Фабий, переводя взгляд с инструмента на Кальпурния. – Но с тобой всё будет иначе. Тебе это устройство не повредит. Я об этом позаботился.

Он подходит к Кальпурнию, и его шаги заставляют вибрировать другую струну. Пальцы Кальпурния напрягаются. Что-то шевелится среди кабелей и трубок.

– Возьми, – говорит Фабий. Кальпурний протягивает руки и берет инструмент. Он хочет ударить по струнам и клавишам, чтобы раструбы-рты взвыли. Он хочет этого. Он должен это сделать!

Но не делает. Не может. Будто бы дыра появилась в основании его мозга, и все ощущения утекают в неё, не успев нахлынуть.

Как это жестоко!

Он держит инструмент и ждёт.

– Хорошо, – говорит Фабий. Он указывает на голову Кальпурния, с пальцев летят капли амниотической жидкости. – Вдобавок к твоим мультиспектральным сенсорным аугметациям Механикум и я снабдили тебя ингибитором импульсов. Импульсы сформируются только в том случае, если я им позволю. Проще говоря, Аппий, ты будешь действовать только с моего разрешения.

Кальпурний хочет убить его. Содрать кожу с его черепа. Заставить его кричать. Он не делает этого – не может. И мысль, и чувство исчезают так же быстро, как появляются. Он сидит. Он ждет. И внутренне рычит.

– Ты думаешь о том, чтобы меня убить, – говорит Фабий. – Хочу тебе сообщить, что твой сенсорный ингибитор связан с датчиками жизненных показателей у меня в черепе и в груди. Если я умру, вместе со мной исчезнет вероятность того, что ты когда-либо снова что-нибудь почувствуешь. Жажда ощущений, конечно, останется. Просто у тебя не будет надежды ее утолить.

Апотекарий начинает подключать кабели, свисающие с инструмента, к голове Кальпурния. В сознании легионера открываются новые горизонты ощущений. Он может почувствовать на вкус звук жидкости, капающей с инструмента на пол. Может услышать цвет темных стен. Каждая текстура – это цвет, а цвета – это шум. Он может раскрасить мир, заставить его вопить бесконечными оттенками. Он очень, очень хочет это сделать. Один аккорд, и пустота внутри утонет в какофонии.

Фабий отступает на шаг, глаза у него блестят, выражение лица удовлетворенное.

– Недолго осталось. Скоро ты закричишь.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТАЯ===
Малогарст поднимается на вершину башни над Срединной зоной. Пустотный щит в этом месте плотный, поэтому звёзды кажутся размазанными по ночному небу, как маслянистые искры. Он проходит мимо бомбард и турболазеров, упрятанных в свои бронированные укрытия. Повсюду солдаты: они смотрят с огневых платформ, спешат по мостикам, тащат заряды для лазпушек к огневым нишам. Он замечает форму семи разных полков. В Срединной зоне размещены закалённые в боях ветераны, первые, кто поклялся в верности Хорусу и ради него запятнал руки кровью. Они заслужили своё место в боевых порядках.

Раздаётся громкое «За императора Хоруса!», и они преклоняют колени, когда Малогарст проходит мимо. Он видит у солдат знаки новых воинских братств: пули, превращенные в зазубренные диски и украшенные эмблемами воронов, осколки костей на волосяных шнурках, железные змеи, обвивающие предплечья. Это тень перемен, происходящих в легионах магистра войны – смертные подражают своим повелителям. Он видит спираль, нарисованную на доспехах или выжженную на голой коже. Он вспоминает Тороса и давинитов в их зловонных пещерах, как они напевают там своим животным фетишам и вырезают спирали на коже астропатов. Между давинитами и войсками Имперской армии не было никаких контактов, Малогарст об этом позаботился. И все же вот она, спираль, смотрит на него с щек коленопреклоненных солдат. Словно она пробралась из темных подземелий в мысли этих людей. Словно она заразила воздух и тьму, словно пульсировала во снах, подстерегая за самой гранью видимости. Ему это не нравится. Это означает нечто, неподвластное его контролю.

Контроль… Снова он задаёт тот же вопрос, и снова сомневается. Всё ли под нашим контролем? Далеко не всё. И никогда не будет.

Он спускается с укреплений Срединной зоны. Солдаты-люди уступают место сервиторам, оснащённым бронепластинами и орудийными установками. Воздух гудит от статики и электро-тока. Он в зоне Мортиса. Эти пещеры проходят под всей Крепостью и соединяются с чревом потухшего вулкана, на котором она стоит. Их своды достигают сотен метров в высоту. В гулкую тьму отбрасывают белый свет лучи прожекторов и искры от сварочных горелок. Стены блестят от влаги.

Малогарст останавливается на мостике, подвешенном под потолком пещеры. Внизу в темноте рядами стоят фигуры. На мгновение из-за огромного пространства и странных углов стен они кажутся ему маленькими – сгорбленные, уродливые статуи, окутанные паутиной строительных лесов. Затем рядом с фигурами появляются более мелкие силуэты, которые выдают их истинный масштаб. Это титаны. Орудия торчат из их спин, свешиваются с плеч. Вдоль позвоночников идут генераторы пустотных щитов. Самый маленький титан-разведчик в пять раз выше человека. Они неподвижны, орудия остыли, реакторы находятся в цикле седации. И всё же воздух вокруг них наполнен яростью.

На его глазах искры от сварочного аппарата порождают недолговечную звезду под подбородком «Владыки войны». В резком свете видны красный, белый и чернильно-синий цвета его герба.

– Лорд Малогарст. – Из темноты на другом конце моста доносится голос. Он больше походит на шипение, порой заглушаемое всплесками помех.

– Они готовы выступить? – спрашивает Малогарст, не оборачиваясь.

– А разве похоже, что не готовы?

Малогарст чувствует, что говорящий остановился рядом с ним. Пальцы его вздрагивают: он подавляет инстинктивное желание сжать кулаки.

Легио Мортис – сила, способная разрушать миры. Они верны делу мятежа и нужны магистру войны для этой и всех будущих битв. А это значит, что Малогарст пока не может сбросить принцепса-геральда Арукена с моста и слушать его крики, пока тот падает.

– Тайны машины не входят в мою компетенцию, – осторожно отвечает он.

Слышится треск статического электричества – симуляция смеха или фырканья.

– Они готовы, – говорит Арукен. – Обряды, которые вы видите, проводят, чтобы успокоить их дух в ожидании.

– Хорошо, – говорит Малогарст. Он выпрямляется и устремляет взгляд на другой конец мостика, готовый двинуться дальше.

– Но если им и дальше не позволять выступить, спокойными они не останутся. Их придётся снова погрузить в глубокий сон, охладить реакторы, освободить трубопроводы от плазмы и зарядов.

– Почему? – спрашивает Малогарст.

– Потому что иначе они прямо здесь разорвут друг друга на части.

Теперь Малогарст смотрит на Арукена. Этот человек совершил великий подвиг в составе экипажа «Dies Irae» на Исстване III. Подвиг, который принёс ему не только командование боевым титаном, но и роль глашатая Легио Мортис. Он – связующее звено, через которое Легио взаимодействует с остальными силами магистра войны. Он – его голос. И, как и всё остальное, он изменился.

Малогарст помнит каждое виденное раньше лицо, каждый слышанный голос, каждого человека, которого он встречал. Он уже встречал Арукена, когда экипажи машин Мортиса представлялись магистру войны после его возвышения. Но то был другой Арукен, не тот, кто стоит сейчас перед ним на мостике. Истощённые конечности свисают с металлического каркаса. Тело и голова усеяны интерфейсными разъемами. По трубкам в хрустальные сосуды переливается жёлтая жидкость. Там, где раньше было лицо, теперь сухой, деформированный череп без кожи. Решетка динамика расположена между зубами Арукена, будто он ее кусает. От глазниц тянутся кабели к двум парящим серво-черепам. Но не от этого Малогарсту хочется всадить в принцепса пулю. Нет, это что-то другое, какой-то зуд за глазами и под кожей… такое ощущение, будто его щекочут усики и лапки насекомого.

– Нельзя разбудить зверя и держать его в цепях, советник, – говорит Арукен с ещё одним трескучим смешком. – Поскорее дайте нашим косам скосить урожай, или мы не выступим.

Малогарст испускает медленный вздох.

– Магистр войны просит вас сделать всё возможное, чтобы продлить это время.

Останки Арукена дёргаются на поддерживающем каркасе.

– Мы и без того делаем всё возможное. Но знайте, что вы этому причиной. Вы посеяли ветер… – Арукен отворачивается, прежде чем Малогарст успевает ответить, и уплывает с мостика. – Вы обещали жнецам, что они получат свою долю. Теперь пора исполнить обещание.

Малогарст снова смотрит на титанов, которые стоят так неподвижно, что сама эта неподвижность словно ревёт.

Малогарст приходит к южному краю зоны Мортис. Там, приветственно улыбаясь, его поджидает Фулгрим. Он один. Малогарст размышляет над этим на ходу. Мысли не приносят ему утешения.

– Тебя что-то беспокоит, Мал? – спрашивает Фулгрим.

Зона Третьего легиона тиха, но не безмолвна. Издали доносятся звуки. Даже в пустых коридорах слышатся крики, которые усиливаются, а потом резко обрываются. Мимолётный шелест переходит в в грохот сервотележек, перевозящих боеприпасы. Шепот в вокс-динамиках рассыпается смехом.

– Нет, повелитель, – отвечает Малогарст. И чувствует, как спины под доспехами, прямо над зажившей раной, что искалечила его тело, касаются чьи-то пальцы. Иногда такое случается – просто призрачные ощущения, вызванные повреждением нервов, – но на этот раз пальцы, ласкающие его шрамы, кажутся реальными, мягкими и теплыми. – Ноет старая рана, – говорит он.

– Ах, да, – понимающе кивает Фулгрим. Его лицо выглядит одновременно полным жизни и мертвенным. Новые драгоценности сверкают на его доспехах, усыпают щеки, словно застывшие слезы. Волосы ниспадают идеальной волной цвета слоновой кости. Но край алого плаща примарха потрепан, а на доспехах видны пятна, крошечные капельки – возможно, засохшей крови. – Знаешь, тебе нужно обратиться к Фабию. Этот мой сын весьма примечателен. Он прямо-таки творит чудеса!

– Со мной всё в порядке, повелитель, – говорит Малогарст.

– Разумеется, Мал. Разумеется. Ты – сама преданность долгу, всегда надёжен, никогда не жалуешься, хотя на тебе лежит такое бремя ответственности! Моему брату очень с тобой повезло.

– Вы мне льстите, повелитель.

– Всего лишь говорю правду. – Фулгрим единственный из всех примархов зовёт его Малом. Для остальных он – Малогарст, советник, посланник. Это предполагает близость, от которой Малогарст не может отказаться, но здесь и сейчас она так же нежеланна ему, как и призрачные пальцы, скользящие по спине. Малогарст идёт дальше, уродливая тень рядом с прекрасным примархом.

– Мы ещё не видели ни одного из ваших воинов, повелитель, – замечает он. – Где же они?

– Так вот что тебя беспокоит? – усмехается Фулгрим. – Полно, Мал, ты ведь не на парад пришёл! Но если хочешь, скажи лишь слово, и перед тобой выстроится половина батальона.

– Поступают сообщения о том, что в зоне Третьего легиона падает дисциплина. Другим легионам пришлось усилить позиции, оставшиеся без охраны. Механикум и вспомогательные войска легионов вынуждены были взять на себя большую часть работ по достройке укреплений.

На этом он останавливается и не добавляет подробностей о недостроенных редутах и оставленном валяться в пыли снаряжении, о воинах, бродящих по плато или часами разглядывающих стены ксеносской крепости. Есть и другие сообщения о том, чем занимается благородный Третий. Малогарста эти истории волнуют не так сильно, какими бы мерзкими они ни были.

– Чего ты добиваешься, Мал? – От слов и улыбки Фулгрима веет угрозой. Другой бы на этом остановился, но Малогарст – голос магистра войны.

– Я ничего не добиваюсь, повелитель. Я лишь хочу уверить магистра войны, что Третий легион будет боеспособен.

Фулгрим внезапно заступает дорогу и с высоты своего роста смотрит ему в лицо.

– Хоть раз я или мой легион подводили его? – рычит он. Его темные глаза пылают. Черты красивого лица внезапно становятся острыми и жестокими, как лезвие падающего меча.

Малогарст не отступает и не отводит глаз. Он опирается на свой посох.

– Ещё ни разу, – говорит он.

Маска ярости Фулгрима на мгновение застывает, а затем растворяется в безмятежности. Он отходит, улыбаясь.

– Прости меня. – Его голос мягок, но в шелковых словах теперь чувствуется нотка обиды. – Беспокоиться – это, несомненно, твой прямой долг, но другой на моём месте мог бы посчитать это оскорблением. Особенно если вспомнить о ''некоторых'', кто упорно ставит палки в колёса наших начинаний.

Малогарст не выказывает чувств.

– Не больше, чем мы ожидали.

– Ха! По-моему, нам следует ожидать гораздо большего. Что это будет за новая эра, если мы не научимся сдерживать наши низменные инстинкты? Всем им нужно больше стараться. Ты, возможно, не хочешь говорить плохо о моих братьях и союзниках, но, по правде говоря, они не годятся для того будущего Империума, что замыслил мой брат. Они слишком грубы, слишком примитивны, слишком несовершенны. Без них не обойтись, если надо устроить бойню, но едва ли они отдают себе отчёт, в каком хрупком равновесии сейчас всё находится.

Малогарст не отвечает. Фулгрим бросает на него взгляд и разражается смехом. Кристально-чистый звук отскакивает от каменных стен.

– Не волнуйся, Мал. Я не буду искушать тебя принять одну из сторон в этих утомительных склоках. Я хочу помочь тебе и нашему делу, вот и всё.

– Магистр войны признателен вам и высоко ценит всё, что вы делаете, – говорит Малогарст.

– Я знаю, – улыбается Фулгрим. – А ещё я знаю, что он видит всё происходящее здесь. И понимает, кто – истинная угроза всему, а кто трудится во имя высшего идеала.

– Именно так, повелитель.

Фулгрим кивает всё с той же улыбкой – белые зубы, блестящие глаза.

– Ангрон по-прежнему воет на пыль и звёзды, а его псы рычат на цепях. Будем надеяться, что они не сорвутся с поводка.

Малогарст отвечает не сразу. Этот разговор опасен, он чувствует это каждой клеточкой своего тела.

– Лорд Ангрон…

– Не послушает Кхарна. – Фулгрим качает головой, колышутся светлые волосы. – Даже если бы Кхарн не был полудохлым псом, ждущим, пока кто-нибудь не пристрелит его из жалости. Нет, Ангрон попытается разрушить эту восхитительную мизансцену, что мы создали. Он мечтает о благородном кровопролитии – как будто такое вообще возможно!

Малогарст некоторое время молчит, пытаясь подобрать слова.

– Были приняты определенные меры.

– Ну разумеется. Я прекрасно знаю, что вы ограничили доступ к трансорбитальному воксу и астропатической коммуникации для всех, кроме немногих избранных. – Он мельком улыбается, обнажая белоснежные зубы. – Так приятно, что мне и моему легиону доверили охранять важный вокс-узел... это действительно большая честь. Дело, которым мы сейчас занимаемся, тоже послужит мерой предосторожности, конечно, но не решит проблему в корне. Мой двенадцатый брат – сломленный человек, Красный Ангел, который никогда не найдет себе места в раю. Построй вокруг него стену, и он ее разрушит или погибнет. Или просто начнёт жечь и крушить все вокруг, пока не останется одна только стена...

– Вы так говорите, будто у этой проблемы нет решения.

– О, но решение есть, Мал. Просто моему брату не хочется его принимать.

– А вам хочется, повелитель?

Фулгрим смотрит на Малогарста. Тени от люмен-шаров подчеркивают совершенные черты его лица. Он улыбается яркой, лукавой улыбкой.

– Чего мне хочется или не хочется, не имеет значения. Важно только то, что решит магистр войны. – Он оглядывается на ведущий вперед коридор. – Вот поэтому я тебя и предупреждаю, Мал. В конце концов, ты ведь самый верный слуга моего брата, его голос, его тень. Он не может быть везде. Ему приходится разбираться с нашими братьями, а это уже само по себе испытание и бремя. Эту проблему решать тебе, и я уверен, что ты справишься. Но... если Ангрон снова поднимет на меня руку или будет угрожать тому, что я создал... Если это случится, я его убью. – Улыбка Фулгрима становится шире. – Его самого и его псов.

– Магистр войны будет…

– Он поймёт, Мал, и потом, до этого не дойдет. Ты ведь будешь крепко держать поводок, правда?

Впереди виднеется дверной проем. Он обозначен символами биологической опасности.

– А, вот мы и пришли!

Когда они подходят, дверь с шипением открывается. Изнутри выплывает холодный туман. Малогарст чувствует запах химикатов, крови и обожженной плоти. Перед ними появляется незнакомец. Он носит цвета и знаки отличия лейтенанта-командующего Третьего легиона, но с белым табардом апотекария. На табарде и доспехах видны свежие пятна крови. У него яркие чёрные глаза на тонком как клинок лице. Он преклоняет колено, когда Фулгрим приближается.

– Мой господин и покровитель, – произносит он.

– Встань, Фабий, – говорит Фулгрим. – Мы пришли посмотреть на твое последнее творение.

– Он функционирует? – спрашивает Малогарст. Он не отрывает взгляда от легионера, сидящего в центре помещения. Броня воина окрашена в темно-пурпурный цвет Третьего легиона. Серебряные трубки и полированные пластины закрывают отверстие в левой части торса. Малогарст видит, как в трубках булькает жидкость. Легионер держит в руках некое устройство, состоящее, кажется, из одних трубок, воздухозаборников и вытяжных отверстий. Малогарсту не хочется называть эту вещь оружием. Кое-какие части у неё влажные, блестящие и розовые. На неё неприятно смотреть, и находиться рядом тоже не очень приятно. Но больше всего не по себе ему от того, что находится у легионера выше шеи. На шлеме вздуваются складки чёрного углеродного волокна и хрома, торчат короткие антенны. Некоторые на вид острые, как бритва. По выпуклому металлу шлема без всякой симметрии или порядка рассыпаны отверстия и ямки. Всё лицо, кроме глаз, закрывает серебряная пластина. Глаза виднеются за стеклянными полусферами, безвекие и расфокусированные, с такими расширенными зрачками, что не различить ни радужек, ни белков.

– Уровень функциональности оценивается как начальный, – отвечает Сота-Нуль. Эмиссар Механикума появилась сразу же, как только они вошли в покои Фабия, словно откликнулась на сигнал, который никто не посылал. Она высока – настолько, что три красные линзы её глаз находятся на одном уровне со взглядом Малогарста. Сота-Нуль – недавно прибывший представитель Кельбора Хала, генерал-фабрикатора. Она и её господин жизненно важны для дела магистра войны, возможно, важнее даже, чем некоторые легионы и примархи. Механикум – это империя внутри Империума. Он контролирует и создаёт каждую военную машину, каждый компонент в каждой отрасли. Без него невозможно достигнуть победы. – Полная эффективность будет очевидна только в момент боевого соприкосновения или использования.

– Он, кажется, без сознания, – говорит Малогарст.

– Аппий Кальпурний сейчас занят, – поясняет Фабий. – Но я могу заверить вас и магистра войны, что он бодрствует, в сознании и готов к своему… дебюту.

Малогарст смотрит на главного апотекария. Ему не нравится этот человек: в его взгляде есть что-то змеиное, а в движениях рук – что-то паучье.

– И он один сможет расстроить всю вокс-связь атакующих? – спрашивает Малогарст.

– Вокс, астротелепатическая связь, координация войск, боевой дух – всё это деградирует и станет менее эффективным в бою, – отвечает Сота-Нуль. – Это первоочередная функция. Помимо неё, есть и тактические применения.

– Как я обещал моему брату, магистру войны, так и будет, – уверяет Фулгрим. – Надеюсь, ты от имени магистра войны оценишь мой новейший дар – одновременно и воина, и оружие. – Фулгрим придвигается ближе к неподвижному Кальпурнию. – Разве я не вверяю ему не только лояльность, но и самую плоть моих сыновей? – Он гладит Кальпурния по плечу, и тот покачивается, несмотря на всю легкость прикосновения. – Разве я не предугадываю нужд моего магистра войны и не удовлетворяю их?

– Магистр войны благодарен вам, лорд Фулгрим, – осторожно отвечает Малогарст.

– Конечно, благодарен, – соглашается Фулгрим, улыбаясь. – Не забывай об этом, как и о том, о чём мы говорили раньше, Мал. Не все годятся для будущего, которое мы строим. – Потом он отворачивается, лишая Малогарста своей улыбки и взгляда, и уходит. – Посол, – бросает он, проходя мимо Соты-Нуль. – Великолепная работа, – говорит он Фабию. Апотекарий кланяется.

Малогарст долго смотрит на неподвижную фигуру Аппия Кальпурния, прежде чем уйти.

В одиночестве он идёт к южной границе зоны Третьего легиона, пытаясь избавиться от ощущения, будто кто-то напевает ему на ухо. Это ощущение пропадает только когда он добирается до позиций Гвардии Смерти. Выходя из взрывозащитного люка в траншею, он принюхивается. В воздухе чувствуется какой-то привкус – сухой, напоминающий о хим-отходах и пыли. Стоящий на посту Гвардеец Смерти отдаёт честь, а затем проверяет, хорошо ли закрыт люк. Сейчас Малогарст находится в южной части Крепости и её обширных укреплений. Из всех зон здесь меньше всего надземных сооружений. Механикум прорыл под этой зоной туннели, а Гвардия Смерти выкопала на поверхности траншеи. Укрепления наверху соединяются с нижними туннелями шлюзовыми камерами. Шансы на то, что нападающие просто обрушат на них вирусную бомбардировку, невелики, но маловероятное не равно невозможному. Именно сюда они отступят как в случае вирусной атаки, так и во время неизбежного обстрела перед наземным штурмом. Мортарион может укрыть весь свой Легион и вспомогательные силы под землей, а затем в считанные минуты вывести их на поверхность.

Малогарст идёт вдоль траншеи. Гвардейцы Смерти преклоняют колени и прижимают к груди кулаки, когда он проходит мимо.

– За императора Хоруса! – выкрикивают они. Новая фраза, всё ещё непривычная уху. Малогарст проходит мимо. Глубина траншеи – три метра. Через каждые пять шагов из стен выступают контрфорсы. Они нужны для того, чтобы враг не мог простреливать траншею по всей длине. Резня будет локализована, ограничена. И всё же без резни не обойтись, и жертвой её падут не только идущие за ними враги. Как бы не ярился Ангрон из-за предательства, воины и солдаты, верные магистру войны, тоже погибнут. Убиты будут десятки тысяч – невысока цена за возможность устранить из войны три легиона. Малогарст не испытывает по этому поводу угрызений совести, как и из-за воинов, обращённых в пепел на Исстване III. Иногда цену просто нужно заплатить.

– За императора Хоруса, – говорит смертный офицер, когда Малогарст поднимается по ступеням на орудийную позицию. Тот бросает на офицера короткий взгляд. 16-й Хадашьянский, чёрная кольчуга надета поверх потрёпанных бронепластин и вулканизированного резинового комбинезона. На левую наплечную пластину по трафарету нанесен свежий знак Ока Гора. Малогарст уверен, что офицер погибнет до окончания этой операции. Потери среди всех вспомогательных подразделений будут очень высокими. Пока цела большая часть легиона, так тому и быть. Они ведут войну не ради сохранения жизней смертных. Смертные и так выживут. Эта война – за выживание легионов.

Он подходит к наблюдательному окошку. Перед ним до горизонта простирается серая пыль, освещенная звездным светом. Вдали виднеются клубки колючей проволоки и зубчатые очертания противотанковых заграждений. Он осмотрел всю Ургалльскую низину, от самых северных укреплений до этих южных траншей. Все осталось по-прежнему. Пустошь ожидает сражения.

– Как видишь, всё выполнено, – произносит кто-то за спиной.

Он напрягается. Адреналин выплескивается в кровь прежде чем он успевает подавить тревогу. Во рту пересыхает. Он осторожно поворачивается, понимая, что не сможет скрыть свою реакцию. В тени на краю огневой позиции стоит Мортарион. Между потрепанным краем капюшона и натянутым на лицо дыхательным аппаратом виднеются только глаза и полоска бледной, как у мертвеца, плоти. В трубках дыхательного аппарата примарха что-то булькает. Этот звук напоминает Малогарсту смешок.

– Инженерные работы на южной оконечности еще не завершены, – говорит Малогарст. Этот ответ должен дать ему время на размышление. Он не ожидал встретить здесь Мортариона, но эта встреча не может быть случайной. Примарх сам разыскал Малогарста. Значит, у него есть на это какая-то причина, какая-то цель. А это, в свою очередь, значит, что Малогарст в опасности. Мортарион – не безумный убийца, как Ангрон, и не столь непостоянен, как Фулгрим, и от этого опасность становится только серьезнее. Мортарион обладает такими терпением, самоконтролем и волей, что скорее разрушит весь мир, чем сдастся.

– Только в том случае, если на нас нападут в течение следующих двадцати часов, – говорит Мортарион. – Если нападут позже, то к этому времени все работы будут завершены. – Он не отрываясь смотрит на Малогарста. В трубках дыхательного аппарата клокочет газ. – Вы перегибаете палку с использованием давинитов и их сил.

Вот оно. Вот зачем он искал Малогарста. Он этого не скрывает. Не темнит, не ревёт в ярости. Он излагает суть дела с прямотой выстрела.

– С ними мы можем обойти ограничения астропатической связи.

– А ещё изменить состояние варпа вместе с Лоргаром и его кликой колдунов. Чтобы помочь проходу кораблей и передаче сообщений, которые дают нам преимущество.

– Всё это необходимо. Мы боремся с Империумом, бо̒льшая часть которого остаётся верной Императору. Даже если учитывать наших тайных союзников – а ведь не все они одинаково надежны, – нас превосходят числом. Давиниты дают нам возможность уравновесить чаши весов.

– И как же вы планируете использовать их силы?

Вот он, момент истины, думает Малогарст.

– Не трудись выкручиваться и повторять банальности о том, что нет никаких далеко идущих планов и что вы действуете только по суровой необходимости, – продолжает Мортарион. – Я и раньше видел, как правитель соблазняется силой невозможного и становится монстром и тираном.

– Магистр войны не монстр и не тиран, – возражает Малогарст.

– Ещё нет. И я не позволю ему в такого превратиться.

– Это можно расценить как угрозу.

– Ты же знаешь, что я не представляю угрозы ни для Хоруса, ни для его Империума. Я делал и делаю для него всё, что необходимо. Я не угрожаю, Малогарст, я предостерегаю. Не позволяй давинитской отраве распространиться. Не используй их сверх необходимости. Не слушай их обещаний и не принимай их даров. Устрани их.

Малогарст выдерживает взгляд Повелителя Смерти, пока еще один вздох клокочет в дыхательном аппарате. То, что сказано, не предназначается Хорусу, и Малогарст это знает. Послание предназначается самому Малогарсту: Повелитель Смерти видит, что вокруг тени магистра войны клубятся другие тени.

– А если я этого не сделаю? – спрашивает Малогарст.

Хриплый вздох, блеск в лихорадочно-ярких глазах.

– Ради моих убеждений я бросил вызов Императору, дважды поднимал восстание и послал на смерть недостойных сынов. Что может меня остановить, Кривой?

Мортарион отворачивается и исчезает в траншее.

Малогарст на мгновение обмякает, всем весом навалившись на посох.

«Всё трещит по швам».

«Тогда нужно удержать всё вместе, Мал».

«Мы слишком напряжены, нервы натянуты до предела, и с каждой секундой пружина закручивается всё сильнее». – Он смотрит на звёзды.

– Поторопись, Феррус. Мы больше не можем ждать.

 

===ГЛАВА ДЕСЯТАЯ===
Феррус Манус входит в погрузочные пещеры «Феррума». Свет сварочных горелок отражается в черной, словно отлитой из чугуна броне. Его серебристые глаза похожи на звезды. Кастрмен Орт поднимает глаза от своих боевых машин и глядит на приближающегося примарха. Все легионеры, техножрецы и сервы в пещере на мгновение замирают. По приказу Орта приготовления не должны прерываться, что бы не случилось, поэтому они подавляют инстинктивное желание отдать честь, поклониться или пасть ниц на палубу.

– Орт, – произносит примарх. Это и приветствие, и приказ. За ним идут другие. Вот Эразм Рууман и Верман Киб, аугметические протезы которого жужжат при каждом движении. На шаг позади – Кадм Белог, его позвоночник и шлем утыканы кибертургическими трансмиттерами. Парящие сервоустройства создают над всеми ними купол силового поля.

Орт присоединяется к группе, когда примарх проходит мимо. Он слышит потрескивание, когда силовое поле отделяет его от вокс-сети и обмена информацией. Теперь он изолирован от потока сигналов и данных, которые обычно проносятся у него перед глазами. Ни один внешний фактор или система не вмешаются в их разговор.

– Доложить обстановку, – говорит Феррус Манус.

– Разведка Девятнадцатого легиона подтверждает присутствие первого предателя, а также Третьего, Двенадцатого, Четырнадцатого и Шестнадцатого легионов на укрепленных позициях на поверхности Исствана V. Численность войск неизвестна и приблизительна, – отвечает Кадм Белог.

«Первый предатель. Новый эвфемизм, чтобы не упоминать имя Хоруса. – думает Орт. Он вздрагивает от не до конца пережитого потрясения. – Хорус предал Императора и Империум… невозможно».

Он берёт себя в руки.

Белог продолжает:

– Разведданные подтверждают, что часть каждого легиона предателей была уничтожена на Исстване III.

Перед ними открываются железные двери стратегиума «Феррума». Терминаторы и автоматоны с эмблемами легиона наблюдают за тем, как они проходят внутрь. Тут же активируются голопроекторы, встроенные в пол и потолок.

– Вывод: численность главных сил всех четырех легионов ниже оптимального уровня. Боевые корабли легионов-предателей на орбите Исствана V отсутствуют, в непосредственной близости от системы также не обнаружены.

В воздухе перед ними возникает сферическое изображение Исствана V.

– Помимо сил Механикума и Имперской армии, на призыв лорда Дорна откликнулись еще шесть легионов. Структура командования кампанией и командующий операцией пока не определены.

– Я беру командование на себя, – говорит Феррус. – Я сообщил об этом на Терру. Дорн от имени Императора утвердил мои полномочия. Никто их не оспаривал и не заявлял о своих правах. Я разберусь с этим делом.

Орт размышляет над словами своего примарха. Указания Терры ясны – использовать все силы и средства для того, чтобы подавить восстание Хоруса и привлечь его к ответственности. Главенство над этой операцией означает и главенство над всеми ресурсами. Феррус Манус теперь де-факто командует всеми вооруженными силами Империума. Все Железные Руки приходят к этому выводу практически одновременно, с точностью до наносекунды. Все молчат, и их молчание говорит само за себя. Они сейчас не на обычном сборе легионного командования. Им предстоит определить, как именно будет вестись война против бывшего магистра войны.

Феррус Манус не останавливается. Он обходит проекцию Исствана V, протягивает руку и вызывает из небытия вторичные изображения: планетную систему, ее местонахождение в Галактике, расположение сил легиона на звёздном диске. Вокруг изображений вращаются ореолы неполных данных.

«Столько неопределённости, – думает Орт. – Столько неясного».

– Есть один фактор, который необходимо учитывать прежде всего, – говорит Феррус, не переставая расхаживать по комнате. – Хорус, – роняет он, и в том, как примарх произносит имя брата, слышится удар молота.

Ум Орта цепенеет. Мысли его уносятся в пустоту, ранее подавленный шок внезапно берёт верх над расчётом и здравым смыслом.

«Магистр войны, самый блестящий из сынов, Луперкаль… Предатель, отступник, нарушитель клятв… Как это возможно? Как такое могло случиться?»

Он отгоняет эти мысли и возвращается в настоящее.

– Почему Хорус занял именно эту позицию? – спрашивает Феррус Манус.

Примарх продолжает расхаживать; его шаги словно подчеркивают каждую фразу, пока воины обдумывают заданный им вопрос.

Орт производит мысленный анализ. «Позиция следующая: противник окопался, выстроил укрепления, но не замаскировал их; основные силы сконцентрированы в одном месте, пустотные корабли отсутствуют».

– Хорус ничего не делает просто так, – говорит Феррус Манус. – Он не полагается на удачу, не ошибается. Он занял эту позицию намеренно.

– Он хочет закрепиться, – высказывается Рууман. – Чтобы их корабли могли быстро наносить удары по другим мирам, собирать припасы, создавать форпосты.

– Я так не думаю, и ты тоже, – бросает примарх. – Не трать наше время на бессмысленные предположения.

– Он подготовился к нападению, – говорит Орт.

Все смотрят на него. Орт нажимает на кнопку на наруче, и его перчатки превращаются в тактильные элементы управления голопроекцией. Он вращает основное изображение, как будто это плавающий на воде стеклянный шар. В фокус попадает Ургалльская низина. В голубом свете вырисовываются очертания макроукреплений; значки идентифицированных подразделений накладываются друг на друга. Индикаторы теплового и энергетического излучения парят над ними, словно застывшие на лету птицы.

– Он ждёт нас, – произносит Орт и делает жест, от которого Исстван V превращается в небольшой шарик. – Он хочет, чтобы мы пришли.

Феррус Манус кивает. Он все еще вышагивает по комнате, и в свете Исствана металл его глаз отливает призрачным серебром.

– Он считает, что может победить, – говорит примарх. – Он думает, что мы придем с гневом и отмщением, и он прав. Но Хорус знает, что даже гнев не делает нас глупцами. Сила, которой обладает Империум, способна сокрушить его многократно. Ни одна крепость не сможет ей противостоять. И всё же он хочет этого. Он хочет, чтобы мы пришли. Он рассчитывает не просто выжить, но победить. – Примарх делает паузу. – Почему?

– Он планирует перебросить силы для контратаки, как только мы окажемся на поверхности, – объясняет Орт. – Цель не в том, чтобы сдержать нас, а в том, чтобы уничтожить.

Феррус Манус снова кивает.

– Хорус всегда атакует. Даже когда кажется, что он обороняется.

– Вот почему нет кораблей, – вставляет Рууман. – Они где-то собираются, чтобы нас окружить.

– Но откуда взялись эти силы? – спрашивает Кадм Белог. – У нас нет информации о других мирах, присоединившихся к Хорусу.

– У него было время, – говорит примарх. Он просматривает изображения, разглядывает звёзды, из которых состоит диск галактики. – У него была вся власть магистра войны, довольно, чтобы заключать союзы и готовиться к предательству. Когда мы атакуем, появится его флот, и наши корабли и воины окажутся в ловушке между пустотными и наземными силами.

Орт переваривает новую информацию.

– Не зная численности контратакующих сил, мы не можем детально спланировать свои действия, – размышляет Кадм Белог. – Но если кораблей нет в системе, значит, они ждут где-то за пределами системы. Возможно, в режиме сниженной мощности.

– Или они уходили из системы и теперь возвращаются с приумноженными силами, – добавляет Рууман.

– Оба варианта возможны, и ни один не имеет значения, – говорит Феррус Манус. – Важно только решение.

– Массированные орбитальные бомбардировки, вплоть до применения оружия массового уничтожения, – предлагает Рууман.

– Не согласен, – возражает Кадм Белог. – Планета и без того практически мертва, к тому же они окопались и подготовились. Смертных мы, возможно, истребим, но легионеры выживут. Нам придётся потратить уйму времени на то, чтобы сравнять крепость с землей, а потом ещё нужно будет зайти внутрь и зачистить остатки. Кроме того, наш приказ – подавить восстание и доставить первого предателя на суд.

– Нужно атаковать, – говорит Орт. – Атаковать максимальными силами и как можно быстрее. Покончить с предателями на поверхности до того, как прибудут контратакующие войска. Потом развернуться и заняться ими.

Феррус Манус останавливается. Смотрит сквозь гололитические дисплеи на Орта. Серебристые глаза неподвижны, лицо невозмутимо. Орт чувствует, как давит на него взгляд примарха.

– Да, – подтверждает Феррус Манус.

– Для такой операции потребуется несколько легионов с приданными им основными силами Имперской армии и Механикума, – говорит Кадм Белог. – Действовать нужно будет согласованно, следуя единому плану боевых действий, который начнём выполнять в момент перехода в систему. Нам нужно знать расположение и состав имеющихся сил. Потребуется постоянная астропатическая координация.

Феррус Манус поднимает обнажённую металлическую руку, окунает её в гололитический свет. Пальцы касаются звёзд. Он сжимает руку в кулак, и изображения исчезают.

– Выполняйте, – произносит он.

Команда Ферруса Мануса расходится кругом, как волны по воде от брошенного камня. Она становится повелением, запечатленным в бинарном коде. Хоры астропатов «Феррума» получают приказ через свои устройства мыслеуправления. Большинство сейчас без сознания, отдыхают в наркотической коме, пока в их вены течет по трубкам питательная сыворотка. Приказ возвращает их в сознание раньше времени. Они начинают петь. Песнь их умов – как птичья перекличка в огромном лесу: они называют себя и ждут ответа. Астропаты, услышавшие зов, отвечают тем же. Хор Ферруса Мануса получает отклики и вводит информацию в инфопоток. Когитаторы и когнитивные кластеры вычислительного ядра «Феррума» обрабатывают эти данные и выводят их на астрокартографические модели. Это занимает несколько часов и отнимает жизни нескольких астропатов, однако в конце концов сеть запросов и ответов превращается в карту.

Карта заполняет стратегиум «Феррума» гололитическим светом. Вращающийся диск галактики усеян значками кораблей и флотов. Вот основные силы Железных Воинов, вот разрозненные флоты Гвардии Ворона, здесь – искорки обособленных от легионов экспедиционных флотов, а тьма над плоскостью галактики словно припорошена звёздной пылью – это одинокие корабли вольных торговцев. Всё изображение мерцает неопределенностью. Значки постоянно мигают, перемещаются, исчезают.

Феррус Манус смотрит, как формируется и меняется карта. Это чудо астропатического искусства и логики, слияние эфемерного и механического. Только он мог воплотить его в реальность, изготовить каждую шестеренку его механизма и собрать их воедино. Орт наблюдает вместе с ним.

Нет данных ни о главных силах Ультрамаринов, ни об основных соединениях Кровавых Ангелов. Флоты Белых Шрамов – лишь неясные призраки, разбросанные на огромных расстояниях. Но другие видны отчетливо: крупные формирования Железных Рук, Несущих Слово и разрозненные осколки Гвардии Ворона. Есть и неожиданности: твёрдые подтверждения местоположения и боеготовности от флотов Повелителей Ночи. И от Альфа-легиона тоже.

Феррус Манус не просто наблюдает, он отдает приказы тем, кого видит. Теперь от Горгона к его братьям и обратно поступают более подробные сообщения. Закодированные голоса примархов летят от звезды к звезде, и варп охвачен пламенем астропатических снов.

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVII (Лоргар) – X (Феррус Манус): Я отдаю моих сынов в твоё распоряжение, брат мой – кроме тех, кто отправился на Калт к Жиллиману. Сообщение с ними затруднено из-за эфирных штормов. Несмотря на это, я твёрдо верю, что мы хорошо послужим гневу Императора. Предательство не должно остаться неотмщённым. Верность Императору!''

''X – XVII: Лоргар, дай перечень всех имеющихся в наличии войск под твоим командованием.''

''X – XX (Альфарий): Сообщить о наличии/доступности элементов под прикрытием в Третьем, Двенадцатом, Четырнадцатом, Шестнадцатом легионах, подтвердить и активировать их.''

''XX – X: У нас нет агентов в их структурах. Все источники, вероятно, были ликвидированы до текущих событий. Некоторые агенты могут быть активны в окрестностях Исствана, но их перемещение и проникновение в установленных тобой временных рамках невозможно.''

''XVII – X: В моём первом сообщении содержится полный список всех доступных сил.''

''XIX (Корвус Коракс) – X: Феррус, нам нужно кое-что обсудить. Я не оспариваю твоих приказов; и я, и мой легион приложим все усилия, чтобы выполнить их до мелочей. Я с тобой, брат мой. Но есть вопросы, которые мы должны себе задать.''

''IV (Пертурабо) – X: Подтверждаю стратегический анализ. Мы выполним все приказы и боевые задачи. Железо к железу.''

''XVII – XIX: Об умеренности не может быть и речи. Причина не имеет значения. Есть только возмездие. Ибо те, кто поставил себя превыше света истины, навеки воссядут во тьме. Им уготована тропа пепла. Им уготован трон лжи. Не испить им ничего, кроме горечи, покуда не придет палач, дабы отнять у них чашу жизни. Се есть истина, и на словах передаю её вам. Верность Императору!''

''X – XX: Подтвердить и передать все данные, касающиеся любой активности кораблей в системах, расположенных вблизи Исствана.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – XIX: Судя по тому, как Хорус распределил свои силы, он хочет спровоцировать нас на атаку. Несомненно, он намерен нанести удар в тыл атакующих сил с помощью якобы отсутствующих военных кораблей. Бросаться прямо в подготовленную засаду – это безумие. Феррус должен это понять. Единственная стратегия, которая приведет нас к чему-то, кроме гигантских потерь – стратегия изоляции, блокады, ослабления и длительной осады. Я не настолько близок к Феррусу, чтобы заставить его отклониться от намеченного курса. Мы с тобой расходимся по многим вопросам, но я верю, что в этом ты со мной согласишься. Он тебя послушает – тебя или вас с Вулканом. Мы должны его остановить.''

''XIX – XX: Феррус осознает ситуацию, поверь мне. Мы не можем позволить событиям развиваться медленнее, единственный способ подавить восстание – покончить с ним прямо сейчас. И всё же я с тобой согласен, меня тоже тревожит, что он, возможно, не видит происходящее со всей ясностью. Предательство Фулгрима больно его ранило.''

''XX – XIX: Если у нас ещё есть возможность предотвратить это, то только сейчас. Я просто хочу спросить: даже если план Ферруса увенчается полным успехом, то что останется от тех, кто его осуществил? Что останется от нас?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XX – X: Я считаю план прямого нападения опасным по нескольким причинам. Стратегия сдерживания и блокады была бы более эффективной. Заставь Хоруса сдаться и приведи его и других к Трону в цепях. Тогда не останется никаких сомнений в том, что их убеждения ошибочны, а сила ничтожна. Казнь может обернуться как поражением, так и победой. Что, если Хорус падёт и в смерти своей превратится в идею, которая никогда не умрет? Сломай меч, и он разлетится на множество острых осколков.''

''X – XX: Нет. Мы будем действовать. Сейчас. Мы сожжем предателей дотла, а потом перероем пепел в поисках тех, кто мог бы последовать за ними. Без пощады, без колебаний, без передышки.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XVIII (Вулкан): Вулкан, брат мой, ты нам нужен. Нам нужна твоя мудрость. Я боюсь пыла Ферруса. Ты всегда умерял его железную душу, а теперь эта душа властвует не только над ним самим, но и над всеми нами, над всеми легионами. Эта кампания против Хоруса будет не просто наказанием, как раньше. Это будет резня, массовое убийство. Из тех, кто откликнулся на призыв, лишь немногие это понимают. Им не хватает сдержанности или дальновидности, чтобы понять, что способ, каким мы убиваем наших врагов, так же важен, как и сама причина. У меня нет ответов, и тени сомнений не покидают меня. Я вижу сны, каких не видел уже много лет, и в моих снах – только бездна ночи. Вулкан, если ты слышишь, ответь.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – XX: Я не получил ответа от Вулкана. Меня это тревожит, брат. Я провожу в жизнь приказы Ферруса, но опасаюсь того же, чего и ты. Мы движемся вперед, но с неохотой. Да и как может быть иначе в такие времена? У тебя есть догадки, почему Вулкан не отвечает? Что-то в тенях моих мыслей подсказывает мне, что с ним случилось несчастье.''

''XX – XIX: Подозревать злонамеренность и злосчастье – всё, что мы сейчас можем. Для таких страхов всегда есть почва. Могу только сказать, что у меня пока нет информации о том, что с Вулканом или его легионом случилась беда.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XIX – X: Где Вулкан и Восемнадцатый легион? Знает ли он, что случилось? Почему ни от него, ни от сынов огня ничего не слышно?''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция запоздавшего астропатического сообщения.''

''XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы. Мы должны собрать свои войска, объединить проницательность и мощь. Бета Гармон расположена так, что большая часть войск сможет до неё добраться и пополнить запасы при необходимости.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''X – XVIII: Всё уже решено, Вулкан. Время против нас. Наши собственные братья против нас. Раздумья нас ослабляют. Как и долгие совещания. Мы не можем и не будем ждать. Нам нужны твои воины и оружие, а не слова.''

''XVIII – X: Ты считаешь меня слабым, брат? Меня, который стоял рядом с тобой в горниле войны и бил по её наковальне раз за разом? Меня, который и сейчас призывает своих сынов на войну за правое дело? Не только ты один был предан. Предали и меня, и весь наш род, и всё человечество. Не думай, что только ты один достоин испытывать гнев или решать, как вершить правосудие. Ты командуешь. Я с этим не спорю и не буду спорить. Возможно, только ты способен справиться с этой задачей. Но я не буду следовать за тобой в послушном молчании. Хорус, Фулгрим, Мортарион – все они наши братья, и я этого не забуду. Я не забуду того, какими мы должны быть. И они тоже. И не пытайся заставить меня молчать. Не думай, что я уклонюсь от своего долга. Я не сделаю ни того, ни другого. Мы поговорим ещё раз, перед началом.''

''X – XVIII: Твои мудрость и сила превыше всяких сомнений. Я рад, что ты на моей стороне.''

''Конец цепочки сообщений.''

''Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.''

''XVIII – XIX: Твои слова предостережения пришли слишком поздно, чтобы что-то изменить, но, признаюсь, они не дают мне покоя. Я смотрю в пламя будущего и думаю: разумно ли колебаться, или мне просто не хочется признавать, что обстоятельства таковы, каковы они есть? Феррус сделал то, что мало кто из нас смог бы – молот обрушится на Хоруса и остальных, прежде чем они смогут превратить свое восстание в настоящую войну. Это закончится. Кровью и огнем, но это закончится. Чем больше я об этом думаю, тем больше задаюсь вопросом: не лучше ли для этого подходит натура Ферруса, чем наша? Ярость, чистая ярость – из-за смерти стольких людей и нарушенных клятв. Я тоже чувствую эту ярость. И мне хочется раздуть адское пламя. И, возможно, именно к этому голосу, к этому зову мне и следует прислушаться. Я хочу, чтобы они сгорели, Коракс. За то, что они сделали, и за то, что они заставили сделать нас. Я хочу, чтобы они сгорели. И я увижу, как они сгорят.''

''XIX – XVIII: Мы приняли решение, и я встану рядом с тобой на погребальном костре. Хотелось бы мне, чтобы всё было по-другому. Я никогда не смогу думать об этом иначе как о трагедии. Мы должны высказать свои сомнения в последний раз перед тем, как опустится карающий меч.''

''Конец цепочки сообщений.''

 

===ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ===
– Так значит, командование берёт на себя владыка Десятого…

Маршал когорты Астрея – Солнечная ауксилия, Сатурнийские Овны, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар» – бросает взгляд на адмирала Клэйва.

– И что вы об этом думаете? – спрашивает она, не сбавляя хода. Они направляются с мостика «Катуры» к командному пункту наземных боевых действий. Дистанции в восемь километров было бы вполне достаточно, чтобы оправдать использование одного из корабельных сервотранспортеров. Астрея шагает быстро, шлем под мышкой, оружие в кобуре, полевая броня подогнана и проверена. Адмирал Клэйв не отстаёт, его экзоскелет поскрипывает, подстраиваясь под её темп. За ними пыхтящим вымпелом тянется свита из палубных офицеров.

– Я думаю, – отвечает Клэйв, – что, как и на войне, действия важнее формальностей. Горгон вступил в бой и подавил все иные мнения о том, как должны развиваться события. Кто мог бы противостоять такому напору… аргументов?

Астрея оглядывается на стопку инфопланшетов в руках адмиральского вексиллы. Все экраны включены. На них прокручиваются данные, приказы и боевые протоколы.

– Вы что, потешаетесь над ситуацией, адмирал?

Клэйв приподнимает бровь. Его мясистое лицо выражает полнейшую невинность.

– Я ни над чем не способен потешаться, а особенно – над текущими обстоятельствами. – Он говорит серьёзным тоном, но в глазах его мелькают озорные искорки. Астрея не отвечает улыбкой.

Клэйв – ветеран крестового похода, сын Солнечной, доказавший свою полезность и исполнительность во многих Согласиях. Он входит в элиту юпитерианского флота, и это могло бы помешать их дружбе, но все разногласия давно развеялись в битвах благодаря победам и общим потерям. Он – единственный человек в боевой группе, над которым Астрея не имеет командования, и один из немногих ее настоящих друзей. Конечно, в этом есть риск: привязанность делает тебя уязвимым.

Она чувствует, как рука тянется к висящему у пояса металлическому цилиндру для посланий, и останавливает себя.

Позже. Потом у неё будет время развернуть пергамент с первым личным посланием, которое она получила за много лет. Она успела прочитать только начало. И даже это сейчас кажется роскошью. Нет времени, и столько всего нужно сделать.

Хорус Луперкаль – бунтарь и предатель…

Все они спешат действовать, не успев осознать, что произошло, все – люди, Астартес, даже примархи. В тоне сообщений и приказов слышится паника. Астрея чувствует, как паника зудит в мышцах. Всё летит в бездну неизвестности, где слишком много вопросов, слишком много вероятностей, о которых нужно поразмыслить, и слишком мало времени для поиска ответов. Так много дел и так мало времени, и минуты утекают, а будущее мчится им навстречу.

Каким будет это будущее? Как то, что сейчас происходит, повлияет на него?

– Новые приказы, командир, – говорит помощник, подстраиваясь под её шаг, чтобы передать еще один планшет с данными. Астрея видит на экране код приоритета: амарантовый уровень, предназначенный только для высшего командования крестового похода и линейного флота. Приказ зашифрован личной печатью примарха Ферруса.

Она вдруг понимает, что Клэйв замолчал. Адмирал хмурится, склонив голову набок. Видимо, прислушивается к вокс-сообщению, переданному через черепной имплант. Он мигает, кивает, потом делает неуклюжее глотательное движение – даёт субвокальный ответ.

– Что? – спрашивает Астрея, когда он оборачивается. Адмирал медленно втягивает воздух и выдыхает. Он ускоряет шаги, поршни экзоскелета щёлкают быстрее.

– Навигация показала, что при текущем состоянии варпа наша группа – одна из ближайших к системе Исствана. – Он на мгновение замолкает. – Нам приказано немедленно сделать переход и на максимальной скорости проследовать к сфере боевых действий. Мы будем в первой волне атакующих.

Астрея чувствует, как по коже пробегают мурашки. Клэйв уже отдаёт приказы по воксу, в его голосе нет и тени легкомысленности.

– Срочный приказ флоту: готовность к приоритетному варп-перемещению. Установить обратный отсчёт на три часа. По воле Императора.

«Слишком мало времени, а будущее уже мчится навстречу…»

Цилиндр с посланием звякает о доспехи, когда она ускоряет шаг. Позже. Сейчас нет времени.

<Проснись…>

''Кассиан идёт сквозь огонь. Он идёт… уже очень давно. Ноги его ступают по языку пламени. На горизонте – горы пепла. Тучи красны, как угли. Его обступает тепло, в воздухе запах дыма. Он не горит, хотя земля пылает.''

''Как долго он здесь? Как долго он бредёт один?''

''– Неужели мы состаримся на этой войне? – спрашивает Ульшвар. Доспехи его покрыты копотью и кровью. Разве он был тут? Он шёл рядом с Кассианом с тех пор, как… как… – Знаешь, а может, и состаримся!''

''– Ведь ты… – Кассиану трудно выговаривать слова, да еще и огненные стены с обеих сторон превратили дорогу в каньон. – Фаговый луч на Галиспе. Тебя… За несколько месяцев до… Но ведь ты…''

''– Похоже, смертельная рана оказалась не так уж страшна.''

''– И теперь ты здесь? – спрашивает Кассиан. – Я ошибся, ты не мёртв? Ты вернулся?''

''Ульшвар пожимает плечами и улыбается – точно так же, как перед их первой высадкой, перед тем, как впервые войти в огонь…''

<Проснись.>

''Кассиан смеётся от облегчения.''

''– Так что, ты думаешь, мы состаримся на этой войне? – повторяет Ульшвар. Наверно, он отстал от Кассиана – всего на шаг. Огненный каньон такой узкий. А разве раньше он был шире? Теперь Кассиан чувствует жар – такой, что может проесть кожу, расплавить плоть, обуглить кости.''

<Проснись. Мы призываем тебя проснуться.>

''Ему не хочется идти дальше. Пламя превратилось в туннель, языки огня лижут его. Он горит. Ему хочется обернуться и посмотреть на Ульшвара.''

''– Знаешь, может, мы и состаримся, – говорит Ульшвар. Кассиан слышит его, но не видит… не видит своего брата по легиону, не видит его за бронестеклом в медицинской колыбели, утыканного трубками, с качающими кровь насосами, с блестяще-чёрной некротизированной плотью, не слышит свиста и хрипа в его голосе, когда его брат и друг пытается что-то сказать в последний раз. – Почему бы и нет?''

<Кассиан Дракос, мы призываем тебя.>

''Огонь поглотил его. Он горит. Кости, кожа, кровь объяты пламенем. Его захлёстывает ослепительная боль, алая агония.''

<Проснись.>

Кассиан Дракос просыпается.

То, что осталось от мускулов, судорожно дергается в темноте саркофага. Он чувствует, что огонь никуда не делся, жжёт истерзанные останки. Его тело заключено в металл и оплетено кабелями, он слеп и глух, он тонет, и всё, что может – тянуться фантомными руками к несуществующей поверхности.

<Ты проснулся,> произносит в голове холодный, резкий голос. <Начинаю сенсорную интеграцию.>

Сначала ему даруют зрение: панорамный вид на зал, полный механизмов и закутанных в рясы техножрецов. Рядом с ним стоят воины в зелёных доспехах, их лица скрыты завесами из бронзовых цепей. Он смотрит вниз с высоты. На краю зала, подобно колоннам, льются струи расплавленного металла.

<В процессе…>

Его зрение двоится, умножается, превращается в калейдоскоп образов: череп ящера на стене, орудийные конечности в ложементах, цепи, удерживающие его саркофаг в воздухе. Он чувствует, как разум бунтует, пытаясь совместить все эти образы. Затем они сливаются воедино. Теперь он видит не только то, что находится перед ним, но и все вокруг.

<В процессе…>

Цепи опускают его саркофаг на шасси дредноута. Фиксируются крепления. Сервиторы подносят орудийные конечности. Вжикают болтовёрты. Техножрецы бормочут кодовые литании. Затем подключаются нейросоединения. Он разводит руки. Тупые, плоские пальцы расходятся в стороны. Он сжимает их в кулак. По залу разносится лязг. Теперь его наделят речью. Это всегда делается в последнюю очередь. Скорее всего, потому что никому не хочется слушать его крики, когда он просыпается.

Техножрецы преклоняют колени и прижимаются лбами к палубе.

– Зачем меня пробудили? – спрашивает он.

– С возвращением из пламени, – говорит один из воинов в зелёном. Он без шлема, в плаще и облачён в подобающее высокому званию и должности одеяние. – Лорд Дракос, я – Нумеон, советник Вулкана. Примарх призывает вас, повелитель.

''– Я хотел бы знать твоё мнение, Кассиан, – говорит Хорус.''

''– Моё мнение, что вы мне льстите, повелитель, – отвечает он.''

''Примарх разражается громовым смехом.''

''– Чуть-чуть, но в главном я честен. Окажешь мне такую любезность? Расскажи, что ты думаешь.''

''– Ваше пожелание для меня – фактически приказ…''

''– Да перестань! Как командующий Шестнадцатого легиона может приказывать командующему Восемнадцатого?''

''– По той простой причине, что командующий Шестнадцатого – сын Императора.''

''– Это правда, – признаёт Хорус. – Но ты не сможешь отделаться от меня с помощью подначек и уловок. Выкладывай своё мнение о плане сражения, как воин и как друг.''

''Секунда тишины.''

''– Не делайте этого.''

''– Почему? Что не так с планом?''

''– С ним всё в порядке. Он сработает. Просто мне кажется, что именно'' вам ''не нужно в нём участвовать. Он обойдется слишком дорого – в крови и в жизнях, их и наших.''

''– Вот как? Думаешь, я уязвим?''

''– Думаю, это вас недостойно. Думаю, единственный сын Императора должен показать нам, какой должна быть война, а не какова она есть. – Он делает паузу. – Думаю, вы и так это знаете.''

''Хорус кивает и легонько хлопает Кассиана по плечу.''

''– Спасибо, старый друг.''

– Кассиан? – окликает его Вулкан.

– Мой господин, – отзывается Кассиан. Неизвестно, сколько времени он провёл, погрузившись в воспоминания. Он снова осматривает комнату: в нишах гранитных стен теплится огонь горнов, рядом с примархом стоит Нумеон. Он жадно вбирает в себя впечатления… И всё же образ Хоруса мерцает рядом, словно прошлое существовало всего мгновение назад.

Неужели это происходит на самом деле? Вот бы всё оказалось сном, что приснился ему в полужизни… Ему так хочется в это поверить. Лучше так, чем…

Он замечает, как Нумеон бросает взгляд на Вулкана. Примарх не отвечает. Он невозмутимо смотрит на Кассиана.

– Ты знал Хоруса задолго до того, как я с ним познакомился, – говорит Вулкан. – Я приказал разбудить тебя, чтобы рассказать обо всём. Ты имеешь право знать.

Кассиан слышит, как воздух шипит в поршнях кулаков. Он еще спит? Может быть, лихорадка проникла в его забытьё и заставила переживать всё это?

– Я проснулся, чтобы служить легиону. Вот в чём моё предназначение. Что я могу сделать?

Вулкан грустно улыбается.

– Ты служишь этому легиону дольше меня, старый друг.

«Старый друг…»

«Ты думаешь, мы состаримся на этой войне?»

– Как ты хочешь послужить?

Он чувствует, как дергаются фантомные руки, слышит, как щёлкают поршни, что сжимают пальцы его кулаков.

– На поле битвы.

Вулкан кивает.

– Да будет так.

Кассиан Дракос не двигается с места. Всё замирает, как живая картина. Он до сих пор не уверен, что находится в реальности. Не то чтобы ему этого хотелось. Он надеется, что ещё спит, а когда проснётся, реальность будет совсем другой. Или что совсем не проснётся. Сейчас нужно что-то сказать. Он помнит, как был командующим легиона, Повелителем Восемнадцатого – давно, еще до того, как вернулся примарх. Вёл в бой воинов, сиживал за одним столом с властителями и с самим Императором.

– Нам должно отправиться к наковальне скорби, – говорит наконец Кассиан, – и в пламя войны.

 

===ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ===

На огромном корабле «Тень Императора» Альварекс Маун ожидает в сумрачных покоях примарха. От пола до сводчатого потолка поднимаются колонны. Над дверями расправляют каменные перья резные вороны. Пахнет каменной пылью и холодом. Слабый свет исходит только от люмен-полос, вмонтированных в стыки стен. Тишина заполняет комнаты от края до края. Обычно Маун ценит одиночество и тишину, как и все его сородичи. Но сейчас он предпочёл бы находиться среди палубной команды, или проверять системы перед запуском, или делать что угодно, лишь бы мысли были заняты. Лишь бы не стоять без дела.

Он заставляет себя сосредоточиться на хронометре в центре комнаты. Это доимперский хронометр высотой в два метра. Его кованый железный корпус украшен рельефными изображениями песочных часов, кос и черепов. Хрустальные панели позволяют рассмотреть его внутреннее устройство. Циферблат окружают два рельефных скелета: зубы оскалены в широких улыбках, в костлявых пальцах зажаты утекающие минуты и секунды.

– Альварекс.

Его имя слышится из тьмы за одной из колонн. Когда Коракс выступает оттуда, Маун чувствует, как по коже бегут мурашки. «Как долго он там стоял?» – думает Маун. Примарх смотрит на хронометр.

– Прошлое вещает нам о бренности настоящего, – говорит Коракс. Плечи его покрывает плащ из серых и чёрных перьев.

– О неизбежности смерти, – добавляет Маун. – О манящем зове могилы. «Каков ты сейчас, такими были и мы. Каковы мы сейчас, таким будешь и ты».

– Именно так, – подтверждает Коракс.

– Как будто нам нужно напоминание.

Коракс не продолжает разговор.

Маун ждёт. Он понимает, что примарх неспокоен. Маун вот уже шесть лет служит магистром десанта, он принимал участие в одиннадцати Согласиях. Из-за свой должности он так долго находился рядом с примархом, что научился распознавать оттенки его молчания.

– Мне придётся потребовать от тебя выполнения ещё одной задачи, Альварекс.

– Я слушаю, повелитель.

– Нужно будет десантировать весь легион с орбиты на поверхность, как только мы окажемся в сфере Исствана V.

– Весь легион?

Коракс кивает.

– В течение ста минут с момента прибытия на орбиту.

Маун медленно выдыхает и приглаживает рукой короткий хохолок волос. Потом качает головой. Это просто нелепо. Он уж думал, что вся дурость во вселенной иссякла, но, видно, где-то забил новый родник. Он откидывает голову назад и вполголоса высказывает парочку сокровенных мыслей на жаргоне бродячих лагерей Ионуса, где родился. Коракс ждёт, наблюдая за ним спокойными темными глазами.

– Это… Повелитель, это невозможно.

– И всё-таки ты уже начал обдумывать, как это сделать.

Маун снова качает головой. Другие примархи, да что там, большинство из них не потерпели бы от одного из своих командиров такого ответа на приказ. Многие примархи вообще не подпустили бы его к командованию. Но многие – не Ворон, и Маун знает, что Коракс не хочет подрезать ему крылья. Свободным в мыслях, быстрым в действиях, не обращающим внимания на риск, звание или условности – вот каким Маун был пилотом, и таким он остаётся сейчас.

– Да, – говорит Маун. – Это можно сделать. – Он не сообщает, как именно, не предупреждает о риске, связанном с высадкой более чем шестидесяти тысяч легионеров во враждебную зону в течение нескольких минут одновременно с двумя другими легионами. Пусть смертные страшатся риска, Астартес его приветствуют. – Такие приказы пришли от Десятого?

Коракс склоняет голову.

– Мы должны завершить эту операцию быстро. Каждая секунда на счету.

Помолчав, Маун спрашивает:

– Повелитель, вас что-то тревожит?

– Как же не тревожиться в такие времена? Как не ужасаться? Конечно, я встревожен.

– Нет, я имел в виду – у вас есть сомнения в том, что мы планируем сделать и как?

Коракс молча смотрит на хронометр, на ухмылки кривляющихся скелетов.

Его беспокоит что-то неуловимое, думает Маун, такое ощущение, когда кто-то будто бы дунет холодом в шею за секунду до того, как незамеченная ракета оторвёт тебе крыло. Такое не выскажешь. Не позволишь ему выползти наружу, чтобы сеять страх. Но и забыть об этом нельзя.

– У нас нет выбора, Альварекс, – говорит наконец Коракс. – Мы должны вступить в войну. Сейчас, как есть. Выбора нет.

– Я начну планировать высадку, – говорит Маун.

Коракс слегка склоняет голову.

– Благодарю тебя, сын мой.

Примерно километром ниже покоев Коракса Каэдес Некс скользит в темноте. Он – и охотник, и добыча. Это одна из тренировочных палуб. Лабиринт из коридоров, люков, дверей и ловушек. На полу валяются пустые гильзы и обломки боевых сервиторов, на стенах следы от пуль. Никто не расчищает и не ремонтирует эти помещения, мусор и разрушения от предыдущих учений скапливаются здесь, как падаль в гнезде хищной птицы. Другие Гвардейцы Ворона тоже здесь бывают, но для Некса это дом, а они – всего лишь гости. В коридорах он один. Все остальные его генетические сородичи готовятся к грядущим убийствам, строя планы, заряжая оружие, проверяя снаряжение. Некс же готовится единственно верным способом: он убивает.

По тренировочной палубе рыщет неизвестное количество боевых сервиторов в агрессивном режиме. Некс специально активировал у них только ингибиторы эмоций, оставив когнитивные способности в неприкосновенности. Это сервиторы высшего класса, ткани мозга и скорость обработки информации у них на высочайшем человеческом уровне. С самыми медлительными он уже разделался. Теперь оставшиеся охотятся на него. Они коварны, смертоносны и хитры, но прежде всего – терпеливы.

Но Некс тоже умеет выжидать.

Приближаясь к одному из коридоров, он слышит шум. Звук совсем тихий, он едва различим на фоне гула корабельных двигателей. Это аритмичный стук: кто-то осторожно переставляет металлические ноги по запылённому полу. Расстояние – двадцать метров. Некс застывает с пистолетами наготове. Из темноты за дверью снова доносится металлический стук. Потом скрип гидравлических поршней. Некс перемещает вес с одной ноги на другую, намеренно позволяя подошве проскрести по полу.

Стук прекращается.

А потом превращается в ускоряющееся цоканье: цок-цок-цок! Четырнадцать метров, десять, шесть…

Сервитор влетает в дверной проём. Он похож на насекомое, только вместо конечностей у него клинки, а вместо жала – автоматные стволы.

Некс стреляет. Две дульные вспышки разрывают тьму и тишину. Два электро-заряда попадают в цель и заливают коридор стробоскопическим светом. Сервитор бьётся в конвульсиях, руки-клинки и стволы молотят по полу; потом он вздрагивает в последний раз и замирает.

До него снова доносится металлический перестук, который затем затихает. В темноте за дверью есть еще один охотник.

Некс разворачивается в сторону коридора и активирует аварийный выключатель своей брони. Её системы полностью лишаются энергии. Пучки фибромышц остывают. Сервоприводы отключаются. Угольно-чёрный доспех повисает на нём мертвым грузом. Некс замирает, затаив дыхание. Он оттягивает спусковые крючки пистолетов так, чтобы те балансировали в точке удара. Одно крошечное движение, и пистолеты выстрелят. Нужно только, чтобы мишень оказалась под прицелом.

Второй охотник выжидает, оценивает ситуацию. Потом приходит в движение. Некс не носит шлема, но его глаза, чернее чёрного, всё видят даже в этой темноте. Из верхнего люка высовывается конечность-клинок. Охотник собирается двигаться не по полу, а по потолку. Некс не шевелится. Если он двинется, сервитор набросится на него и вполне может его достать, прежде чем легионер успеет выстрелить.

Звяк… Сервитор зацепляется остриём клинка за решётку, прикрывающую потолок коридора. За первой конечностью следует вторая, а затем и всё тело пролезает сквозь люк над дверью. Из торса высовывается изогнутая, как жало насекомого, орудийная установка. Сходятся и расходятся прицельные лучи. Сервитор снова движется вперед, ползёт по потолку. Чёрное отверстие ствола – в двух метрах от Некса. Сканирующий луч пробегает по его броне. Нужно, чтобы сервитор подошёл ближе. Ещё немного…

Другая конечность чуть сдвигается. Луч перескакивает с брони на лицо Некса. Останавливается. Орудийная установка резко поворачивается, один чёрный взгляд встречает другой.

Он стреляет. Из установки сервитора вылетает снаряд, но пуля Некса быстрее. Скрытый в ней электро-заряд перегружает нервную систему киборга. Тот теряет равновесие, и его последний выстрел из-за предсмертных судорог проходит мимо цели. Пока сервитор валится на пол, Некс всаживает ему еще одну пулю в позвоночник. Сервитор падает и замирает. Некс снова запускает системы брони и чувствует, как позвоночник покалывает, когда фибромышцы соединяются с нервами.

Он прислушивается, но слышит только тишину.

Тренировка завершена.

Это хорошая подготовка к охоте на Исстване V. Никто не просил его участвовать в атаке. И никто не попросит. Но никто и не станет ему мешать, как никто не ставит под сомнение его присутствие на «Тени Императора». Он здесь, потому что Коракс хочет, чтобы он был здесь, и этого достаточно. Нет никакого прямого приказа или распоряжения, это всегда было и остаётся фактом, который никто не обсуждает. Так же, как и то, что Коракс хочет, чтобы он участвовал в операции.

Некс уже изучил разведданные с «Ад Темпереста». В основном его интересовали особенности и типы местности и условия окружающей среды – роза ветров, циклы дня и ночи, система траншей и, вероятно, туннелей, построенная врагом. Полигон для резни. Помимо всего этого, он обращал внимание только на цели, которые нужно обнаружить, на потенциальных жертв, которых нужно уничтожить. Он решил, что сосредоточится на высшем командном звене Сынов Хоруса: Хорус Аксиманд, Фальк Кибре, возможно, Малогарст – хотя вряд ли кривой советник окажется на передовой. Он не составляет подробных планов, отчасти потому, что любой план обречен превратиться в весьма приблизительный плод фантазии, а отчасти потому, что это не соответствует его стилю работы.

Он убийца. И был убийцей с тех пор, как себя помнит. Убийство считают преступлением, но оно было и остаётся необходимостью. Чтобы жить, нужно дышать. Чтобы выжить, приходится убивать. Так он и поступает. Дело не в удовольствии, не в гордости и не в гневе. Просто так уж обстоят дела. Люди причиняют тебе вред – ты их убиваешь. Люди причиняют вред другим – ты их убиваешь. Некоторым людям лучше бы не рождаться, и их ты тоже убиваешь. Всё просто. Странно, что кому-то это непонятно. Люди могут не соглашаться с этой истиной, только если они считают жизнь по сути своей священной. Но, очевидно, это не так. Иначе разве жизни растрачивались бы с такой легкостью? В шахтах Киавара жили тысячи людей, и все они были убиты: трудом, пылью, превращавшей их слюну в чёрную пену, ударами надсмотрщиков, голодом. Нет, жизнь не священна. Ты её создаешь и отнимаешь, чтобы защитить себя. Убивая, ты просто сам выбираешь, кому умереть, вместо того чтобы предоставить это случаю. Коракс понимает это, всегда понимал, и вот почему Некс на борту «Тени Императора», и вот почему он знает, что отправится на Исстван V. Он – Кровавая Ворона, Тот, Кто Выбирает Павших; для этого он существует.

Позади он слышит щелчок. Призрачный луч целеуказателя скользит в темноте и касается его щеки чуть ниже левого глаза. Ещё один боевой сервитор свисает с потолка прямо в дверном проёме. Должно быть, он пришёл вместе с киборгом, которого Некс только что убил, синхронизируя свои шаги с шагами товарища так, чтобы казалось, что явился только один. Умно.

Коридор заполняется рёвом выстрелов. Темноту прорезают оранжевые вспышки. Пули попадают в плоть, пробивают кости, взрываются в теле.

Некс машинально перезаряжает пистолеты. С потолка в проходе свисают останки боевого сервитора, конечности-клинки всё еще цепляются за решётку. Из глубоких ран в его торсе капают кровь и масло. Некс проходит мимо. Корабль скоро выйдет из варпа. По каналам связи раздаются приказы о боевой готовности.

Некс готов. Он будет убивать.

«Тень Императора» плывёт сквозь варп. Вслед за ним тянутся сотни кораблей. Это корабли XIX легиона и вспомогательных войск – стая пустотных убийц цвета воронова крыла. Рядом с ними идут корабли XVIII и X легионов, баржи Механикума и линкоры Имперской армии. Все они сходятся в одной точке, их пути сплетаются друг с другом, как нити на веретене. Вместе их удерживают сообщения астропатов и мастерство навигаторов. Собрать такой флот в варпе – это подвиг навигации, который уже обошелся соединенным силам в несколько кораблей и экипажей. Фрегаты остались кружить вслепую, когда их навигаторы погибли от переутомления; крейсеры попали в коварные течения, пытаясь преодолеть штормовые волны, чтобы добраться до своих собратьев. Нет времени на корректировки: когда они совершат переход, их будут отделять друг от друга считанные минуты. Им нужно попасть в одну точку в один и тот же момент времени, или они будут потеряны. Варп-око каждого навигатора смотрит только вперед, выискивая знак, который выведет их на верный путь.

Когда Ургалльская низина оказывается на невидимой стороне Исствана V, «Ад Темпереста» перемещается. Включаются маневровые двигатели. Корпус разворачивается так, что нос корабля оказывается направлен в бездну. Затем реакторы в недрах корабля выходят на полную мощность. В пустоту бьют огненные конусы. Корабль начинает ускоряться. В окулярном куполе «Ад Темпереста» навигатор уже широко раскрыла глаза и смотрит из своего пузыря бронированного стекла. Она видит одновременно и реальность, и варп за ее пределами. Ее губы непрерывно шевелятся, шепча:

– Двенадцать к седьмому из пятого. Десятый дом закрыт. Девять в четвёртом и лазурное дерево…

Она ищет точку на границе между имматериумом и реальностью, где варп-двигатели корабля смогут пробить дыру. Так глубоко внутри системы с её планетами и гравитационными колодцами это опасно. Очень опасно. Корабль может разорвать на части, флот будет потерян, и всё это – в одно мгновение. Даже в самых критических ситуациях большинство кораблей не выходят в варп рядом с планетами. Но именно это собирается сделать «Ад Темпереста».

– Седьмой не закрыт. Слепые к солнцу, и всё же временно девять к девяти…

И это только первое из смертельно опасных действий. Роль «Ад Темпереста» заключается не только в сборе разведданных; он – проводник. Он проникает в системы, собирает данные, а затем создает навигационный маяк для основных сил флота. Он делал это много раз. Но не так глубоко внутри системы.

– Луна – драгоценность в первом, но не в третьем. Поворот на пять с заминкой...

В системе Исствана сейчас почти нет разумных существ. Это помогает. Обычно их сознания создают в варпе пузыри искажений. Вокруг планетных систем, где обитают миллиарды людей, варп необычайно коварен. Но Исстван мёртв, и только призрачные вопли убитых населяют волны.

– Агат невзрачен, за исключением три поворот на пять…

Навигатор всматривается, ищет, рассчитывает. То, что она видит – не истинный варп. Никто не может увидеть его и остаться в живых или в здравом уме. Как и все из её рода, она может воспринимать варп с помощью третьего глаза, но то, что она видит – это всего лишь визуальная метафора. У каждого навигатора она своя. Один видит варп как джунгли с бесчисленными тропками, другой – как бесконечные пересекающиеся чёрно-белые плоскости. Навигатор «Ад Темпереста» воспринимает варп как грани драгоценных камней, что сталкиваются и сливаются друг с другом.

На мостике серв-офицер оборачивается к Акронису.

– Варп-двигатели в полной готовности.

Акронис кивает. Открывает вокс-канал.

– Запуск варп-двигателей начнётся по вашей команде, навигатор.

Навигатор не отвечает. Её пальцы и так на кнопках управления переходом.

– Десять лун к полуночи поворот на пять. Зимнее солнце в топазе…

И вот она видит. Она видит точку, где плоскости драгоценных камней чуть расходятся, и наступает ясность и тишина. Она сжимает губы и активирует варп-двигатели.

В пустоте появляется дыра.

«Ад Темпереста» погружается в не-бесконечность варпа. В этот момент астропат корабля мысленно кричит.

В варпе навигаторы «Феррума» видят зов астропата как луч душевного пламени. Они вычисляют точку, откуда донесся крик, и устремляются к ней. Раздаются вопли их собственных астропатов, и всё больше кораблей выходят на тот же курс: «Тень Императора», «Катура», «Рождённый в пламени», и с ними их братья и сёстры.

«Феррум» вырывается из ночи в реальность. Остальные корабли один за другим следуют за ним. Сотни кораблей, за которыми тянется кильватерный след из призрачного света и пси-инея. За ними колышутся обрывки прорванной реальности – многоцветные рваные раны на фоне тьмы. Вот Великая эскадра Братства Вороньей Звезды – двадцать пять канонерок цвета воронёной стали. Вот макро-транспортники с отвесными бортами, которые везут военные машины Легио Атарус. Вот братья «Инфернус Новум» и «Вулканис Примус» в цветах Саламандр, выбрасывающие струи горящего газа, так что пламя окутывает их корпуса. Во главе идут флагманы легионов, их двигатели от ускорения раскалены добела.

Как только корабли выходят в пустоту, они начинают обмениваться сигналами. В варпе связь между ними ограничивалась астропатическими сообщениями. Теперь голоса, изображения и данные могут передаваться свободно. Пространство между кораблями заполняют потоки вокс-трафика. Туда-сюда проносятся приказы – командующие флотов координируют перемещения судов. Боевые приказы и отчёты о готовности текут рекой. И через всю эту разноголосицу проходит одна фраза, произнесенная адмиралом Клэйвом в момент, когда «Катура» вышла из варпа:

«Всем, кто слышит: это вспомогательная боевая группа «Новус Солар». Мы вступаем в войну. Фиделитас Империалис!»

 

===ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ===
– Фиделитас Империалис… – каркают вокс-репродукторы, подвешенные над столом в стратегиуме крепости рядом с Ургалльской низиной.

– Это они? – спрашивает Хорус Аксиманд. Капитан Пятой роты смотрит на Малогарста, подняв брови.

– Вокс дальнего действия уловил облако их сигналов сразу же, как только мы зафиксировали переход, – отвечает Малогарст. – Это они. Они здесь.

– Наконец-то, – рычит Фальк Кибре и издаёт смешок, который никто не подхватывает. – Глупцы идут на бойню. Они не подозревают, что мы знаем их шифры благодаря Двадцатому, не знают, что мы их слышим, не знают, что их ждет. – Он оглядывается вокруг с выражением лица, предвещающим боевую ярость.

– Фиделитас Империалис… – повторяет Хорус Луперкаль, и в его голосе нет и следа от радости Кибре. – Кто же тогда мы, сыны мои и братья? – Он поднимает глаза. Шум стихает. Здесь собрались все. Весь Морниваль, весь командный состав Шестнадцатого легиона, все капитаны и командиры рот – Кэл Экаддон, Граэль Ноктюа, Кэл-герадак, Кастий Третий и Аргонис. Здесь Мортарион и его ближайшее окружение, высокопоставленные офицеры Механикума и вспомогательных войск и Кхарн с элитой Пожирателей Миров. Все они смотрят на магистра войны, склонившегося над столом стратегиума.

«Планировал ли он это?» – думает Малогарст. Конечно, планировал. Общее собрание командования созвали сразу же после того, как атакующий флот перешел в реальный космос. Ни перехват сигнала, ни этот момент не были случайностью.

– Послушайте, сыны мои, послушайте же слова тех, кто пришёл убить нас! Вы их знаете. Все мы их знаем. Все мы связаны узами крови и вместе проливали эту кровь на полях сражений. Разве они не братья нам? Разве они не наши сородичи, с которыми мы прошли сквозь огонь и смерть, которых мы считали лучшими и вернейшими товарищами?

Хорус оглядывает своих сынов, смотрит им в глаза.

– Абаддон, разве Нерок из Восемнадцатого не спас тебе жизнь на Герише? Ултано, разве эти крылья у тебя на шее – не подарок от Девятнадцатого? Разве не были мы когда-то единым целым, братством воинов? А теперь мы разобщены. – Он кладет ладонь на поверхность стола. – Фиделитас Империалис… Верность Империуму. А мы, те, кто проливал с ними кровь, кто испил из той же горькой чаши, чтобы создать этот Империум – кто же тогда мы?

Он сжимает кулак и ударяет по столу. Слышится треск.

– Трайторис максимус… Величайшие предатели. Предатели – хотя это нас предали. Предатели, ибо мы готовы сражаться, чтобы защитить истинный Империум. Мы платим за то, что поняли первыми: Император – вот истинная угроза для Империума!

Его слова находят отклик. Гнев отзывается в сердцах Сынов Хоруса. Малогарст чувствует, как он дрожью проходит по венам. Каждый из Сынов Хоруса снова превращается в волка – собранного, готового убивать. Их глаза устремлены на отца. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит тише.

– Трайторис максимус, сыны мои – вот кем они нас считают, и эти слова они высекут на надгробных камнях, которые поставят на наших могилах.

Хорус качает головой, сжав зубы; чёрные глаза сверкают гневом. В толпе зарождается ропот.

– Но мы верны высшему идеалу! Мы свято верим в будущее, основанное на истине, свободное от лжи, в которой мы родились…

Раздаются одобрительные возгласы.

– Мы – это будущее! Мы – его создатели и его воины!

Кулаки ударяют о нагрудные пластины, ропот сменяется ликованием.

– Мы положим конец империи лжи!

Теперь они ревут. Ревут так, что их крики эхом отражаются от холодного камня.

– Луперкаль! Луперкаль! Луперкаль Император!

Хорус смотрит на своих воинов с непроницаемым выражением лица.

Среди всего этого шума Малогарст не сразу замечает движение у входа. Он видит, как один из стоящих на страже юстаэринцев пытается преградить кому-то вход и тут же отлетает в сторону.

– Брат!

Это звучит достаточно громко, чтобы перекрыть восторженные возгласы.

В комнату врывается Ангрон. Его глаза широко раскрыты, зубы оскалены. Толпа воинов расступается перед ним, их словно отталкивает исходящая от него ярость.

– Ты думаешь, что можешь заткнуть мне рот! – кричит Ангрон.

Малогарст делает шаг вперед: он ищет Кхарна. Лучшие воины юстаэринцев и Морниваль уже рядом с Хорусом. Только сам магистр войны не шевелится. Он смотрит, как Красный Ангел надвигается на него.

– Ты затыкаешь мне рот. Машинные жрецы подчинили себе внеатмосферные вокс-системы. – Взгляд Ангрона останавливается на Малогарсте. – Твой кривой прихвостень забрал наших легионных астропатов.

– Они нам нужны, – говорит Малогарст.

Прежде чем он успевает заметить движение, Ангрон уже на расстоянии клинка.

– Ещё одно слово, и оно станет последним, калека. Может, твоих омерзительных питомцев и надо кормить ведьмами, но давай не будем притворяться, что ты не получаешь двойную выгоду!

– Я не могу позволить тебе разрушить наши планы, Ангрон, – говорит Хорус спокойным голосом, который мог бы превратить воздух в лёд.

– Ты не смеешь сажать меня на цепь!

– Нельзя их предупреждать. Нельзя отправлять сигналы. Я же говорил. Я же объяснял.

– А нужно – действовать! – Внезапный крик – как удар топором, уничтожающий последние остатки спокойствия. – Честь не требует объяснений. Мне не нужно иного права или иной истины.

– Говоришь как тиран и сын тирана, – хрипло произносит Мортарион, останавливаясь между словами, чтобы втянуть воздух. Повелитель Смерти выходит из тени, так что три примарха образуют треугольник с Ангроном во главе острого угла. – Ты ведёшь себя, как эгоистичный ребенок, Ангрон. Ты не согласен с нами и поэтому хочешь разрушить всё созданное нами. Мы все поплатимся за твое представление о том, что правильно. Ты убьёшь и нас, и наших воинов – не ради их идеалов, а ради своих. Совсем как наш отец.

На мгновение Малогарсту кажется, что Ангрон вот-вот бросится на брата, как было с Фулгримом. Но Красный Ангел не двигается. Он просто смотрит, как завороженный, как зверь, получивший удар между глаз. Повелитель Смерти поворачивается к нему спиной, склоняет голову перед Хорусом и уходит. Хорус смотрит на Ангрона. Малогарст понимает, что магистр войны выжидает. Выбирает слова, думает, что сказать. И нужно ли вообще что-то говорить.

Лицо Ангрона передергивается, затем он тоже отворачивается и уходит. Собравшиеся офицеры Хоруса смотрят ему вслед.

– Кхарн! – кричит Малогарст и, хромая, направляется к советнику примарха. Тот не двинулся с места. Кхарн открывает и закрывает рот, плечи его дергаются, словно он не может дышать. Он смотрит на Малогарста невидящим взглядом. Затем проталкивается сквозь толпу Пожирателей Миров и Сынов Хоруса, а вслед ему летят крики.

Щёлк-щёлк!

Кхарн дошёл до двери, ведущей из Крепости на чёрные пески плато, и пытается хоть что-то выговорить. Дверь охраняет солдат-человек.

– Ангрон… – выдавливает Кхарн.

Щёлк-щёлк!

Солдат качает головой, то ли не понимая, то ли притворяясь, что не понимает. Кхарну всё равно. Он хватает человека за шею и поднимает так, что его израненное лицо оказывается в считанных сантиметрах от лица смертного.

– Ангрон… Где? – выдавливает он. Смертный трясётся в его хватке, но всё же указывает на юг. Туда, где находятся линии обороны перед зоной боевого командования III легиона. Кхарн отбрасывает человека в сторону и слышит, как тот кричит от боли. Он выходит наружу, подволакивая ногу, с отвисшей челюстью. Огни Крепости мерцают позади, беззвучно насмехаясь над ним. Он сосредотачивает взгляд на горизонте и тащится вперед.

Следовать за Ангроном нетрудно. Надо всего лишь идти за трупами. Он чует их раньше, чем видит: внутренности и кишечная жидкость, затем фрагменты сервиторов, адептов Механикума, растерзанные и брошенные трупы смертных солдат, сапог с оторванной ногой внутри, разрубленный пополам череп. Искромсанный кусок мяса, нафаршированный обломками металла. Никто не стрелял. Оружие, что он находит, холодное. У них не было времени снять предохранители. Кровь ещё тёплая.

Он переваливается через бруствер в одну из внешних траншей. Со стрелковой ступени свисают обрывки мяса и кожи. Отрубленная голова и часть плеча покачиваются на портупее, зацепившейся за траншейную распорку. Выстрелов, на которые он мог бы идти, по-прежнему нет. Кхарн тяжело дышит, стараясь двигаться быстрее.

Куда направляется Ангрон? Чего он хочет добиться? Не надеется же он прорваться сквозь центральные линии обороны и – что дальше? Пробиться к вокс-узлу? Предупредить флот Ферруса о том, что у них за спиной враги? Вокс-узел находится точно в середине крепости. Добраться до него изнутри невозможно – придётся драться со всеми Сынами Хоруса и половиной Детей Императора. Но и снаружи к нему тоже не подобраться. До стен два километра траншей и редутов.

Он останавливается.

И вспоминает, сколько времени провёл здесь Ангрон, пересыпая между пальцами песок, вглядываясь в звёзды, в горную гряду, будто бы размышляя о былом.

Будто бы.

Хоть он и охвачен яростью, озлоблен, сломлен предательством и утратой, он по-прежнему остается примархом, чей ум и сама сущность созданы для войны. Кхарн вспоминает, каким бывал взгляд примарха на военных советах: словно он где-то далеко, словно ничего не видит. Его разум поврежден, но он всё ещё способен воспринимать информацию с первого взгляда. Кхарн думает о том, что видел Ангрон, когда взирал на Крепость.

Ему хочется выругаться, но сведённая судорогой челюсть не слушается.

Он пытается бежать, ноги заплетаются, вокруг клубится пыль, и тут по всей Крепости начинают выть сирены. Кхарн бросает взгляд наверх, и ему кажется, что на небосводе появились новые звёзды. Он выплёвывает проклятие и спешит дальше.

«Тень Императора» сияет среди ложных звёзд исстванского неба, двигатели на полной мощности несут её сквозь пустоту. Входя в покои Коракса, Альварекс Маун чувствует, как вибрирует палуба.

– Они знают, что мы здесь, – говорит Коракс прежде, чем Маун успевает что-то сказать. Тишина, что раньше заполняла покои, исчезла. Серебристый свет отбрасывает чёрные тени. От колонн эхом отражаются голоса: одни прерываются помехами, другие хрипят сиплым басом. Это записи дальних перехватов из зоны высадки – неразборчивые, с кусками нерасшифрованного кода, они накладываются друг на друга, шипят. На мгновение Маун вспоминает ветры Нелвара, великой крепости-гнезда, которую легион построил на его родной планете. Там можно стоять на стартовых площадках над облаками и слышать, как меняется ветер, прислушиваться к его голосу.

– Понимаешь? – спрашивает Коракс.

– Да.

Примарх стоит спиной к Мауну в столбе серебристого света, чёрные волосы ниспадают на обнажённые плечи. Он наполовину облачен в доспехи. Части брони и оружие висят на стойке перед ним. Обычно для того, чтобы вооружить и экипировать легионера, не говоря уже о примархе, требуется сервомеханизм и полдюжины смертных, но сейчас Коракс один и сам прикрепляет каждую пластину на место.

– Мы готовы к высадке, – говорит Маун. – Я…

Он замолкает. Шум голосов в воксе, который до этого медленно нарастал, резко обрывается, и в покоях воцаряется тишина. Её нарушает только тиканье больших часов в центре комнаты. Коракс выпрямляется и делает глубокий вдох, расправляя плечи.

– Останься, – просит он. Маун моргает, пытаясь угадать, что сейчас произойдёт.

– Повелитель…

– Мне понадобится свидетель, Альварекс, и, судя по всему, судьба избрала свидетелем именно тебя.

– Что… – начинает он.

– Я слишком долго откладывал этот разговор, но больше с ним тянуть нельзя.

– ''Вокс-связь установлена, лорд Коракс,'' – раздается прерывающийся от помех голос женщины-серва. Она подключена к одному из вокс-ретрансляторов намного выше, на командном мостике, но кажется, будто её голос исходит из-под земли, словно шёпот камня. Коракс берёт пластину брони, устанавливает на место и нажимает на кнопку. С потолка опускается серворука с болтовёртом. Слышится тихое жужжание. Коракс берёт другую пластину.

– Соединяйте, – говорит он. – Начинаем сеанс.

Сначала слышно потрескивание, неритмичные всплески механических звуков, а потом появляются призраки. Их серые черты едва намечены в неверном гололитическом свете. Обе огромные фигуры кажутся ещё больше из-за доспехов. Маун ощущает их присутствие даже в голопроекции – по коже бегут мурашки, во рту пересыхает.

''– Рад встрече, братья,'' – произносит Вулкан. Глаза его светятся на призрачном лице. Феррус Манус чуть опускает подбородок, едва заметно подтверждая, что и он рад встрече. Он смотрит на что-то, недоступное взглядам остальных. Прикрепленные к его спине механические конечности вытягиваются и сгибаются, нажимают на кнопки, протягивают инфопланшеты, чтобы Феррус мог на них взглянуть. Смотреть на него – все равно что наблюдать за вращающимися шестернями больших черных часов: вечно в движении, зубцы безостановочно проворачиваются и цепляются друг за друга.

Пауза затягивается.

Феррус быстро взглядывает на экран – мелькает проблеск серебра.

''– Мы практически завершили подготовку к штурму. Как только закончим, начнётся обратный отсчёт. Я буду передавать всю новую информацию напрямую вам и вашему командному составу по мере необходимости.''

Вулкан не шевельнулся, но даже по гололитическому изображению видно, сколько ярости в этой неподвижности. Коракс склоняет голову, лица обоих братьев отражаются в его чёрных глазах.

– Брат, – говорит он осторожно.

Феррус Манус не отрывается от трёх планшетов, данные на которых одновременно просматривает.

– Феррус… – окликает его Коракс, складывая руки на груди. На этот раз он вознаграждён взглядом серебристых глаз.

''– Твой разведывательный корабль и его экипаж заслуживают поощрения, –'' говорит Горгон. Затем шестерни его внимания снова обращаются к инфопланшетам. ''– Если у вас появились какие-то новые соображения о нашей цели теперь, когда мы в системе, я готов их выслушать.''

Коракс бросает взгляд на призрачное изображение Вулкана.

''– Нам нужно поговорить, Феррус, –'' вступает Вулкан.

''– Высадку авангарда обсуждать уже поздно, –'' возражает Феррус Манус. ''– Если только ты хочешь внести самые минимальные изменения. Мы можем обсудить десант основных сил, там возможны более масштабные изменения, но предложить их нужно сейчас, а привести в действие – в течение четырнадцати минут.''

''– Я не о высадке хочу поговорить, брат, – терпеливо объясняет Вулкан.''

''– Всё остальное неважно.''

– Кроме одного вопроса, который мы должны задать еще раз, – говорит Коракс тихим и спокойным голосом. – Стоит ли нам это делать?

Теперь Феррус Манус поднимает голову. Его взгляд предвещает бурю.

К тому времени, как Кхарн добирается до замаскированного входа в туннель, огни приближающегося флота скрываются за облаками. Бронированные двери туннеля открыты. Этот вход, скрытый в лабиринте траншей, спроектирован так, чтобы быть незаметным. Он предназначен для внезапной вылазки в гущу вражеских войск в будущем, когда эта зона будет захвачена. Сам туннель спускается вниз и проходит под чёрными песками к основанию Крепости. Стены его состоят из сплавленной скальной породы и песчаного стекла. Они блестят в свете мигающих аварийных огней. Двери застопорились, не успев закрыться; на рычагах запорного механизма всё ещё лежат руки мертвеца. Воют сирены, но не из-за Кхарна с Ангроном. Они воют, потому что там, во тьме, в систему вошли вражеские корабли. Враг у ворот.

«Ангрон знал», – думает Кхарн. Он был готов. Ждал в засаде, как тигр.

Кхарн идёт дальше по туннелю. Теперь он под стенами, в Крепости. Вокруг лежат рассеченные пополам тела Детей Императора. Кхарн ковыляет вперед, забрызгивая лодыжки кровью. Он держит руку на рукояти сакса, но как это поможет, если его атакуют прямо сейчас? Он не чувствует правой руки. Челюсть клацает, хватает воздух. Почему он жив? Почему он здесь?

Он слышит, как за углом по коридору отдаётся рёв цепного топора. По стенам идут толстые кабели. Кхарн чувствует покалывание статического электричества. Это один из узлов связи. По этим когитаторам и подключенным к ним сигнальным кабелям передаётся информация от одних зон Крепости к другим. Если их уничтожить, половина сил обороны ослепнет и оглохнет. Но Ангрон пришёл сюда не за этим, и не поэтому он прорубил свой путь сквозь ряды Детей Императора. Он хочет отправить сообщение.

Кхарн поворачивает за угол и видит своего примарха. Вокруг валяются трупы. Должно быть, Дети Императора, но они в таком состоянии, что об этом остаётся только догадываться. Ангрон горбится, подёргивая плечами. Спереди он весь залит кровью. Кхарн видит, что дверь в вокс-узел находится прямо за примархом. Она всё ещё закрыта. Мигают оранжево-жёлтые тревожные огни. Воют сирены. Челюсть Кхарна щёлкает им в такт.

Примарх тянется к двери.

– Ангрон, – зовёт Кхарн, но выходит только тихий всхлип.

Мигают жёлтые огни. Челюсть Кхарна хватает воздух. Онемелые пальцы сжимают рукоять клинка. Глаза Ангрона блестят отражённым светом. Он стоит неподвижно.

– Кхарн, – говорит он.

– Не… надо…, – выговаривает Кхарн. Каждое слово даётся ему ценой огромного усилия. – Не делай этого.

Ангрон смотрит на него.

В следующий момент Кхарн летит кувырком.

Во рту вкус крови. Это его кровь. Он летит, под ним проносится пол туннеля. Потом он врезается в стену. Хрустят, ломаясь заново, едва сросшиеся кости.

Его ударили. Ангрон ударил его. Один-единственный раз, тыльной стороной ладони. Небрежная демонстрация силы. Кхарн падает на землю, и от удара из горла вылетает ещё один сгусток крови. Он лежит в пыли. Изо рта течёт кровь. Челюсть клацает, хватая воздух, правой руки он не чувствует. Оживает цепной топор. Кхарн видит бесформенную красную тень, что несётся к нему – такую же видели Дети Императора за секунду до того, как превратиться в кучу окровавленного мяса на полу туннеля. Цепной топор встречается с его саксом. Каким-то образом он ухитрился вытащить клинок и блокировать опускающийся топор Ангрона. Он чувствует, как ярость покусывает основание черепа, покалывает онемевшие пальцы.

Ангрон нависает над ним. Зубья цепного топора визжат, проворачиваясь в силовом поле Кхарнова клинка. Примарх оскаливается.

– Как ты смеешь! – рычит он, и цепной топор придвигается ближе к лицу Кхарна. Он осознаёт, что примарх сдерживается. Ангрон мог бы разнести его клинок на куски, мог бы зарубить его десяток раз за то время, которое потребовалось бы ему, чтобы вздохнуть. Но не стал. Это одновременно и проявление сострадания, и оскорбление.

– Ты – бессильная тень самого себя, едва способная поднять клинок, и всё же ты пытаешься заковать меня в цепи!

– Однако он поднял клинок, – раздаётся новый голос. Он спокоен, и всё же в нём чувствуется сила штормового ветра. – И если тебя сковывают цепи, то только мои.

Ангрон встаёт и оборачивается. Бронированная дверь в конце коридора открыта. Хорус Луперкаль выходит вперёд. Он в доспехах. С плеч, укрытых волчьей шкурой, ниспадает алый плащ. В руках он держит Сокрушитель Миров. Остановившись, Хорус опускает навершие булавы на пол. Он смотрит на Ангрона; лицо его спокойно, взгляд твёрд.

– Не выйдет, брат, – произносит он. – Никто не предупредит Ферруса и его союзников. Этого не будет.

Два примарха смотрят друг другу в глаза.

– Так нельзя, – рычит Ангрон. Его пальцы сжимаются на рукоятях цепных топоров.

– Я слушал, Ангрон, – отрезает Хорус. – Я объяснял. Но в конечном счёте слова ничего не значат. Нужно действовать.

Кхарн чувствует, как в животе сжимается холодный комок, и ему кажется, будто на лице Ангрона мелькает удивление.

– Хорус… – начинает Ангрон.

– Ни слова больше, брат.

Хорус поднимает Сокрушитель Миров над головой, а потом с силой бьёт его навершием в пол. Звук удара раскатывается в пульсирующей оранжевым светом тьме подобно удару грома.

Ангрон втягивает воздух.

Потом мир погружается в бешеную круговерть боя.

 

===ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ===
Вопрос Коракса теряется в тишине. Маун замирает на месте. Серворуки Ферруса тоже застывают на середине движения. Он пристально смотрит на Коракса. Гнев в его взгляде так силён, что Маун чувствует его, словно физический удар. Ворон не шевелится; чёрные глаза встречают взгляд призрачно-серебряных.

''– А ты считаешь, нам следует бездельничать? –'' интересуется Феррус

– Я считаю, нам нужно поговорить о том, что мы ''уже'' делаем, – отвечает Коракс.

''– Хватит разговоров.''

– Не было никаких разговоров, – говорит Коракс. – Были астротелепатические сообщения, воззвания, планы, но мы ничего не обсуждали.

''– Всё, что нужно знать, уже известно. Всё, что нужно сказать, уже сказано. Остаётся лишь сделать то, что необходимо.''

– Но так ли это необходимо? – терпеливо спрашивает Коракс.

''– Это наш долг!''

– Но почему?

''– Потому что так приказал Император…''

– Император приказал положить конец восстанию Хоруса, а не…

''– Потому что они предали всех нас!''

– …а не перебить всех, кто с ним связан, Феррус.

''– Потому что они должны умереть! –'' Феррус Манус тяжело дышит, ноздри его раздуваются, грудь и плечи ходят ходуном, он сотрясается от ярости.

– Это будет не приведение к Согласию и не война за просвещение, – говорит Коракс. – Это будет резня. Так почему же не подобает нам задуматься над совершением такого деяния? Скажи мне, Феррус!

''– Потому что мы правы! Потому что они сами навлекли это на себя!''

– Десять дней назад они были нашими братьями. Этого не изменят слова, что десять дней носились между звёздами. Они всё ещё наши братья.

''– Нет! –'' громогласно ревёт Феррус. Коракс всё так же неподвижен, он смотрит в глаза призрачному образу. Феррус качает головой. Когда он снова начинает говорить, голос его тих. ''– Они нам не братья. Я это видел. Я это слышал. Я это знаю. Тех, кого мы знали, больше не существует. Нет им прощения. Нечего тут думать.''

''– Самообладание есть мудрость, – напоминает Вулкан, и каждое его слово – будто катящийся с горы валун.''

''– Вы опять заводите этот разговор? Именно сейчас? –'' Феррус озирается, взглядывая то на Коракса, то на Вулкана. ''– Слабость отравляет нас. Я не позволю…''

– Ты выслушаешь нас, брат!

Это произносит Коракс. Его слова эхом отдаются во мраке зала. Маун чувствует, как по коже пробегает дрожь, словно его доспехи заледенели внутри. Коракс выдерживает взгляд Ферруса Мануса.

– Ты будешь слушать, – повторяет он, и голос его снова спокоен. – А мы будем говорить. И здесь мы решим, какое будущее нам суждено.

Феррус не отвечает ни словом, ни жестом. В своей неподвижности он исходит яростью.

– Если мы это сделаем, пути назад не будет, – осторожно говорит Коракс. – Придёт конец всему, чем мы были, всему, чем был Крестовый поход, всему, к чему стремился Империум. Всё это умрёт здесь, Феррус, на Исстване V. Никогда ещё не случалось такого восстания, не было столь великой причины для праведного возмездия.

''– Император приказал… –'' снова начинает Феррус.

– Положить конец восстанию, заставить Хоруса ответить за его преступления, сделать так, чтобы это безумие закончилось, не успев распространиться. Никто не говорит о прощении. Мы должны действовать. Но только от нас зависит, останется ли что-нибудь от разрушенной Хорусом мечты. Неужели мы должны поступить именно так? Неужели мы утопим наше братство в крови и оставим будущему наследие резни?

На мгновение Маун думает, что Феррус Манус ответит гневным рыком, но, когда примарх начинает говорить, его голос похож на низкий гул катящегося железа.

''– Четыре легиона, –'' говорит он. ''– Сотни тысяч уже мертвы. Трупы их собственных братьев превращаются в прах на планете, которую они отравили и сожгли. Четыре флотилии кораблей готовы напасть на нас с тыла, как только мы вступим в сражение. Что из всего этого побуждает тебя к сдержанности?''

''– Причина, Феррус, –'' отвечает Вулкан. ''– Фулгрим попытался переманить тебя на свою сторону, напал на тебя и бежал. Как ты сам сказал, только ты один видел лицо этого восстания. Но можешь ли ты объяснить, почему Фулгрим перешёл на их сторону? Почему это сделал Хорус – Хорус Луперкаль, найденный первым, первый среди равных?''

''– Это неважно.''

''– Важно,'' – настаивает Вулкан. ''– Сколько бы ты ни возражал. Причина всегда важна, иначе какой смысл во всём, что мы делаем?''

Маун наблюдает за Феррусом Манусом. На секунду ему вспоминаются Пожиратели Миров и Железные Руки, с которыми он летал в небесах Вракса. В Пожирателях Миров, без сомнения, чувствовалась ярость, но это была ярость битвы, которая приходит, когда один воин должен пролить кровь другого и рискнуть собственной жизнью. А вот Железные Руки сражались не с яростью, а с гневом – чистым, сосредоточенным гневом, который они обуздали и использовали подобно генератору в машине. Первые были свирепы, но вторые ужасали.

''– Так скажи мне, что, по-твоему, мы должны делать, –'' говорит Феррус, и Маун слышит гнев, клокочущий под тонким слоем железного самоконтроля.

''– Ждать, – отвечает Вулкан. – Окружить и установить блокаду.''

''– А дальше? Предложить условия? Ждать капитуляции? Это Хорус! И Мортарион, и все прочие. Думаешь, они капитулируют? Думаешь, они не подготовились к осаде, также как и к нападению? Их корабли возвращаются. Ты слышал рапорты. Они собирают силы либо для прорыва блокады, либо для удара нам в спину во время штурма. Мы должны атаковать, и атаковать сейчас. Время не терпит.''

– И это единственная причина, брат? – спрашивает Коракс.

Феррус смотрит на него.

''– На что ты намекаешь?''

''– В твоих словах есть мудрость, –'' говорит Вулкан. ''– Твоя проницательность и стратегическое мышление не вызывают сомнений. Но сейчас в тебе говорит не только стратег. Как и во всех нас.''

Взгляд Ферруса мечется между двумя примархами. На лице его затравленное выражение.

– Для тебя это не просто война, – говорит Коракс. – Это личное.

Кхарн всю жизнь провёл на войне. Он видел все её грани: кровавый, изувеченный ужас поля битвы, усеянного трупами, которые оставили иссыхать под чужим солнцем; хрупкое мужество солдата, бегущего в огонь, чтобы добраться до товарища. Он знает, что легионер Астартес в бою – это нечто за пределами понимания большинства людей. Это заметно по их глазам: «трансчеловеческий ужас», как некоторые называют это ощущение – осознание того, что рядом с тобой существо, способное убить тебя мгновенно, что ты заглядываешь за предел смертоносности и видишь простирающуюся на ним бездну. Кхарн это видел. Он читал об этом чувстве в описаниях летописцев. Он даже пытался его себе представить, но никогда не получалось. Но в тот момент, когда Ангрон и Хорус сходятся вместе, он, возможно, его ощущает.

Визжат зубья цепных топоров. От сотрясающих ударов с доспехов и оружия сыплются искры. Быстрота и ярость примархов превосходят всякое воображение. Хорус наступает, всегда наступает, нанося удар за ударом. А Ангрон наносит ответные удары под всеми возможными углами, топоры зацепляют булаву Хоруса, тянут ее вниз, ищут брешь в обороне.

Это нельзя назвать боем. «Бой» - слишком незначительное слово. А то, что происходит сейчас – это война. Вся сила армий, все мёртвые миры и обречённые мечты живут сейчас в этом кругу сверкающей стали.

Булава Хоруса опускается. Ангрон поднимает оба топора. Крутящиеся цепи зацепляются за рукоять Сокрушителя Миров. Слюдяные зубья вгрызаются в адамантиновое древко. Хорус отступает. Ангрон рычит, выкатив глаза. Он выбрасывает вперед ногу и попадает Хорусу в грудь. Алый глаз на груди магистра войны разбивается. Осколки красного хрусталя летят во все стороны. Ангрон издаёт рёв и замахивается. Хорус принимает удар рукоятью булавы, разворачивает её и навершием наносит удар Ангрону. Броня идёт трещинами. Ангрон восстанавливает равновесие, подняв топоры. Хорус стоит неподвижно, сжав зубы, глаза его – две чёрные, как ночь, дыры.

– Почему… никогда… нет выбора? – ревёт Ангрон.

– Нам выбора не дали, Ангрон, – отвечает рычанием Хорус, в глазах его пылает гнев. – Мы его завоёвываем. Мы делаем выбор кровью и клинком. Так сделай же свой!

Ангрон снова издаёт рёв. В нём столько же боли, сколько и ярости. Он наносит рубящий удар. Кхарн не просто видит удары своего примарха, он их чувствует. Он их знает. Это смертельные удары, какими обмениваются нуцерийские бойцы на топорах: так рубит воин, готовый умереть и забрать противника с собой. Правым топором – слева направо, обухом в грудь. Это чтобы укусить, выбить из равновесия. А теперь второй удар, левым – по голове, в то время как противник наносит контрудар. И двое воинов падают. Их верёвки перерезаны, честь и кровь мешаются в песке. Сейчас мир станет алым. Всему придёт багровый, кровавый конец. Кхарн чувствует, как онемелые пальцы охватывает раскалённая добела боль, а визг Гвоздей прожигает серый туман в голове.

Удар Ангрона не достигает цели.

Хорус отпускает рукоять Сокрушителя Миров. Булава падает. Хорус ловит один из Ангроновых топоров за древко. Затем опускаются когти другой руки. Кхарн не заметил, как развернулись лезвия. Они перерезают цепь, скрепляющую топор с запястьем Ангрона, Хорус вырывает оружие из хватки брата и наносит ему ответный удар. Цепной топор встречает лезвие собрата. Слюдяные зубья впиваются друг в друга. Визжат цепи. Сокрушитель Миров ударяется об пол.

Это тупик. Но не совсем. Скорее, Хорус демонстрирует, что мог бы уже закончить бой, мог бы завершить его смертельным ударом, но предпочёл вместо этого забрать оружие самого Ангрона.

Хорус придвигается к Ангрону, глядя на него сквозь скрещенные клинки.

– Так что ты выбираешь, брат?

– Я хочу убить его, Феррус, – убеждает Коракс. – Мне хочется убить их всех. За то, что они сделали, за то, что они украли, за мои воспоминания о них, которые навсегда останутся всего лишь прологом. Вот за что я хочу их убить. Но не из-за стыда.

Феррус Манус не смотрит ни на Вулкана, ни на Коракса.

''– Не смей… –'' начинает он.

– Они ошиблись, – говорит Коракс. – Не смогли понять, какой ты брат, какой ты сын. Не смогли верно оценить того, кто сейчас стоит рядом со мной. Того, кто всегда был верен и никогда не предаст.

''– Но они-то так думали, –'' выдавливает примарх Железной Десятки и поднимает взгляд на братьев. Теперь в нём нет гнева. В нём нет ничего. Его взгляд – словно открытая рана. ''– Они думали, что я поддержу их.''

''– Они ошибались, –'' говорит Вулкан. ''– Но, чтобы смыть эту ошибку, реки крови не нужны.''

Феррус смотрит на Вулкана.

''– А тебе они предлагали пойти против отца? –'' Он поворачивается к Кораксу. ''– Или тебе? Что, если они знали меня лучше, чем я сам себя знаю? Что, если часть меня хотела к ним прислушаться?''

– Нет в тебе такой части, – уверяет Коракс. – И не было.

Горгон закрывает глаза. Шестерни машины на миг останавливаются. Ничто не движется. Никто не поддерживает непрерывный ход войны. Есть только изнеможение, боль и тишина.

''– Спасибо вам, –'' говорит наконец Феррус. ''– Спасибо, братья. Я… –'' Слова застревают у него в горле, и он только качает головой. ''– Но другого выхода нет.''

Он смотрит на Вулкана''.''

''– Позиции ясны, расчёты определённы. Если бы я мог, я передал бы командование тебе, и пусть твоя мудрость нашла бы для нас выход. Но сейчас нет места для сдержанности, и нет времени медлить. Мы колеблемся – и Хорус побеждает. Мы выжидаем – и Хорус побеждает. Если хоть часть мятежников выживет, мира не будет. Ни сейчас, никогда. Междоусобная война до конца времен. –'' Он смотрит на Коракса. ''– Мы должны сделать это – сейчас.''

Маун слышит, как тикает механизм больших часов; теперь это единственный звук в зале.

''– Скажите мне, если я неправ, –'' говорит Феррус, и в его тихом голосе больше силы, чем в гневном громыхании. ''– Скажите, что есть другой путь, который не ставит всё под угрозу. Это ведь Хорус, братья мои.''

Маун пытается угадать, что скажет его примарх, но в то же время он это чувствует, как чувствует падающий самолёт, который изо всех сил сопротивляется силе притяжения.

– Я не вижу другого пути, – признаётся Коракс. – По крайней мере, с теми данными, что нам известны.

''– И нет времени на то, чтобы узнать больше, –'' продолжает Феррус, ''– и наш единственный путь – это путь смерти, резни и огня. Вы спросили меня, должны ли мы поступить именно так, и я говорю вам: да. Именно так мы и должны поступить.''

– Я задал этот вопрос не потому, что сомневался в тебе, брат, – говорит Коракс, – но из-за того, что, сказать по правде, больше всего на свете мне хочется оказаться подальше отсюда. Чтобы все мы оказались где-нибудь подальше. Чтобы всё это оказалось дурным сном, который развеялся бы, как дым, после пробуждения.

Коракс отворачивается от проекций. В сумраке, пока он снимает со стойки оружие, его лётный ранец походит на сложенные вороньи крылья. Он не видит, как Феррус прижимает кулак к груди в знак признательности, и как Вулкан склоняет голову.

– Начнём же, – говорит Коракс. – Сделаем то, что до́лжно.

– Я не сдамся! – грохочет Ангрон. – Давай! Руби! Покончим с этим!

– Нет. – Хорус отступает, опускает топор и бросает его на пол. Зубья со скрежетом проворачиваются, а потом замирают. Коридор снова погружается в тишину. Даже сирены стихли. – Нет, брат. – В словах Хоруса слышится жалость.

«Нет!» – кричит что-то в голове Кхарна. Лучше убить, чем пожалеть.

Ангрон всё еще сжимает в руке второй цепной топор. Всё так же вращаются зубья. Но ярость в его глазах сменяется опустошённостью.

«Пустота… Серый туман… Истерзанный воин, которому не позволено умереть».

– Твоя война ещё не окончена, брат, – тихо говорит Хорус.

Ангрон закрывает глаза.

– Почему?

– Потому что для этого мы созданы. Потому что такими создал нас Он. Потому что именно Он наложил на тебя ту единственную цепь, которой ты скован. И есть только один способ разорвать её.

Зубья цепного топора останавливаются.

– Мы должны были сражаться с честью. Мы не хотели стать такими, как Он.

Хорус кивает.

– У нас не было выбора. Он отнял его.

Ангрон снова закрывает глаза. Ссутулив плечи, он опускает голову.

– Мы были созданы для того, чтобы жить и убивать не ради себя, а ради другой, высшей цели. В этом у нас нет выбора, брат. Эта цепь сковывает нас всех. Ты не найдешь свободы в собственной смерти. Но, возможно, найдешь ее в смерти нашего отца.

– Возможно… – Этот голос принадлежит не военачальнику. Ангрон говорит тихо, как человек, который пережил боль, агонию и утрату, перешедшие в ярость, а потом – в крайнюю усталость. – Кровавый путь приведёт меня туда…

Хорус кивает.

– Нет другого пути, брат, и никогда не было.

В этот момент Кхарн что-то чувствует. Не пламя ярости и не прилив боли. Что-то холодное, будто кусок льда застрял в груди.

Ангрон подходит ко второму цепному топору и поднимает его. Он выпрямляется и начинает наматывать на запястье оборванную цепь.

– Тогда начнём.

 

==ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ==
ПЛАНЕТАРНЫЙ УДАР
 

===ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ===

Первые выстрелы битвы звучат за миллионы километров от Исствана V. Огонь ведут корабли первой волны десантного флота. Тысячи торпед, каждая – величиной с жилблок, летят впереди кораблей. Им потребуется несколько часов, чтобы достичь цели.

Магистр войны отвечает спустя несколько секунд. По всему Ургалльскому плато разворачиваются мобильные пусковые установки. В баки трансатмосферных ракет вливается топливо. Нажаты руны активации. Ауспикаторные комплексы намечают цели в приближающемся флоте. Техножрецы в серо-черных одеждах, обслуживающие запуск первой ракеты, бормочут молитвы над боеголовкой. У основания ракеты вспыхивает огонь, дым и пламя вырываются оттуда клубами. Отстреливаются фермы-опоры. Ракета начинает подниматься, сначала медленно, затем всё быстрее – огненный кулак, устремленный в небеса. Происходит ещё один пуск, затем ещё, и вот ракета за ракетой расчерчивают небо. Чаша низины превращается в море раскалённого газа и пыли. Из бункеров, разбросанных по краю низины, выезжают макроперевозчики. На их платформах лежат новые ракеты. Рядом идут толпы людей, которые тянут цепи и обрызгивают ракеты и машины маслом и кровью; их серо-черные одежды загораются от ракетных выхлопов. Горя, они кричат что-то на ломаном коде.

Над укреплениями Крепости мгновенно активируются пустотные щиты. Отряды солдат спешат вниз, в темноту. Легионеры из Гвардии Смерти и Сынов Хоруса покрикивают на них со стрелковых ступеней, веля поторапливаться; воют сирены, смыкаются над огневыми позициями взрывозащитные купола.

Малогарст наблюдает за всем этим с башни в северной зоне. Он видит, как техноадепты в последний раз проверяют генераторы щитов и спешат вниз. Малогарст не идёт за ними. Он покинет поверхность одним из последних. Воздух отдаёт металлом и гарью. Взлетающие ракеты окрашивают небо в красный цвет. Он смотрит сквозь радужную плёнку пустотных щитов ввысь, где, как неверные звёзды, светятся и мерцают приближающиеся корабли. Как ни странно, он спокоен. Теперь все приготовления, все планы и расчёты отошли на второй план. Враг здесь. Назад дороги нет. Все произойдет так, как должно.

Еще одна ракета взмывает в небо. Одно мгновение Малогарст смотрит на неё, а затем поднимает свой посох. Звенят цепи, свисающие с бронзового глаза. Он с силой ударяет древком посоха в пол. Заостренный конец впивается в металлическую решетку платформы. Малогарст отпускает дрожащий посох. Он обнажает свой меч – многие забывают, что он его носит. Клинок иссечён хтонийскими метками убийств. Малогарст поднимает его, направляя острие в небо.

Он позволяет себе улыбнуться.

– Приходите за нами, – говорит он.

Орт смотрит на точки света, покрывающие поверхность Исствана V. Сейчас он подключен к своей боевой машине: все каналы связи активны, все элементы управления работают. Он чувствует ярость «Расемиона», как свою собственную, и старается сконцентрировать мысли и гнев в одной точке. Орт наблюдает по пикт-каналу за сервами, отсоединяющими топливопроводы от «Грозовых птиц», которые доставят легион на поверхность. Исстван V приближается, он растёт на увеличенном изображении, которое передают датчики «Феррума». Орт может видеть укрепления и вспышки от запусков ракет. В тени крепостных стен уже светятся красные метки, обозначающие зону высадки и первые цели.

Его «Разящий клинок» зафиксирован в подвесном устройстве под ведущим штурмовым кораблём. Двадцать других транспортов висят в своих пусковых ложементах. Каждый из них способен перевозить роту или эскадрон бронетехники. Свет на пусковой палубе мигает красным, затем гаснет. В инфоканале Орта мерцает маркер.

– Все подразделения готовы, – сообщает Орт по командному воксу. – Клинок обнажён. Fidelitas Imperator.

Палуба пускового отсека раскрывается. Атмосфера устремляется в пустоту.

''– Клинок обнажён,'' – раздаётся в ответ.

Орт чувствует, как шум его мыслей на мгновение затихает. Это Феррус Манус говорит по общему воксу, стоя во мраке своего штурмового корабля. Рядом с ним, должно быть, элита клана Аверниев, облаченная в терминаторскую броню, в шлемах, с оружием в руках. Орт почти может их видеть, а вместе с ними – лицо примарха, его сверкающие руки и глаза, которые окрасило в красный цвет пламя запусков.

– Fidelitas Imperator, – произносит примарх Железных Рук. – Да падёт клинок.

Над Ургалльским плато рассветает. Ветер, что дует с гор, прогнал облака с небес. На тёмном куполе над головой видны звёзды. На укреплениях всё тихо. Слышится электрическое потрескивание пустотных щитов. В воздухе висит пыль. Мобильные пусковые установки выпустили весь свой заряд по приближающемуся флоту. Обгорелые фермы поскрипывают на ветру. Полумёртвый фанатик Механикума в сгоревших одеждах цепляется за одну из платформ, плача бессмысленным кодом. Всё затихло, словно остановившись для вдоха.

Стоя на крепостной стене, Сота-Нуль видит, как падают первые бомбы: короткая вспышка в атмосфере, потом – яркий огненный шар, когда испаряется внешняя оболочка, потом –серебристая линия, словно сброшенный с небес кинжал, что движется быстрее звука. Она наблюдает. Она производит расчёты. В этом мгновении есть покой.

Удар.

Вспышка.

Затем раскатистый рокот сверхзвукового полета сливается с грохотом взрыва.

Бомба попадает точно в центр Крепости над самыми высокими укреплениями. Это «убийца городов». От удара образуется полусфера плазмы. Ослепительно яркая плазма вырывается наружу, на её фоне разлетаются и детонируют суббоеприпасы. Грохочут раскаты взрывов, один за другим, словно барабанный бой. Пустотные щиты рушатся. Небо над Крепостью застилает пламенем.

Сота-Нуль невозмутимо продолжает наблюдать: её глазные линзы приглушают яркий свет. Генераторы пустотных щитов уже перезапустились. Жгучая ярость взрыва остаётся вдали, её надёжно удерживают энергетические поля. Атакующие, конечно, это предвидели. Их разведданные выше всех похвал. Никто и не ожидал, что этот первый удар нанесёт сколько-нибудь серьёзный ущерб. Это всего лишь символический жест, огненный трубный глас, возвещающий об их намерениях. Сота-Нуль высоко оценивает этот жест. Она позволяет эмоциональным данным проникнуть в мозг. Как ей довелось узнать, эмоции – это не недостаток. Это источник силы. И сейчас она ощущает восторг.

Она переключается на вид с сенсоров на дальней стороне крепостных стен, за пределами зоны поражения. Время словно замедляется. Наверху проходит границу атмосферы целый шквал снарядов. Сота-Нуль рассчитывает вектор каждой боеголовки и отправляет команду на запуск.

Орудийные установки на крепостных стенах открывают огонь. Тьму поглощают звёздные вспышки – торпеды поражают боеголовки до того, как те найдут цель. Но чтобы остановить ливень, а не просто проредить его, этого недостаточно. Купол щитов поражает вторая боеголовка. Затем в одну секунду в цель попадает сразу пятьдесят торпед. Теперь вокруг только грохот, ослепительно белый свет и грибообразные клубы пламени, поднимающиеся по всей Крепости. Пустотные щиты вспыхивают, рушатся и снова восстанавливаются. И всё так же несётся с небес огненный шквал.

Одна боеголовка взрывается в пыльной равнине за пределами крепостных укреплений. Это сейсмическая бомба, нацеленная на участок голой земли. Размером она не меньше линейного титана, с заостренным кончиком и короткими тупыми стабилизаторами. Она углубляется в пыль, затем в скалу под ней, и детонирует. Взрываются гравигенераторы и дополнительные заряды. По почве и скальному основанию прокатываются ударные волны. Плато вспучивается, будто поверхность моря. Ракетные платформы опрокидываются. Линии окопов перекорёживает. Бункеры проваливаются в открывшиеся трещины.

Мелта-боеприпас поражает один из пиков горного хребта на краю низины. Вершина плавится и стекает по склонам раскалёнными реками. Орудийные позиции у подножия горы тонут в огне и жидком камне.

Над всем плато взрывающиеся в воздухе боеприпасы выбрасывают из своих корпусов миллионы бомб меньшего калибра. Суббоеприпасы вращаются в полёте, как семена-крылатки, и поют. Они взрываются в метре над землёй. Стабилизаторы и корпуса становятся шрапнелью. Последних технофанатиков, что ещё цепляются за пусковые платформы, разрывает в клочья.

Затем достигают высоты детонации инферно-бомбы. В каждой – десять тысяч литров прометия. Они взрываются и воспламеняются. Расцветают и падают шары жидкого пламени, покрывая землю раскалённым саваном. В небеса взмывают огненные столбы, встречая авангард, спускающийся в преисподнюю.

– Запуск.

Это слово словно толкает Альварекса Мауна вперед. Запускаются двигатели штурмового корабля. Инерция вдавливает его в кресло. В иллюминаторах мелькают двери ангара. Потом – мгновение тьмы и блеск звёзд. Ненадолго кажется, что он совсем один. В его мире есть только шум двигателей и писк приборов. На секунду наступает совершенный покой. Потом он разворачивает корабль, и всё поле зрения перед кокпитом заполняет Исстван V. На дисплее шлема появляются отметки, обозначающие целевую зону на поверхности планеты, но Мауну они не нужны. Он и так всё видит. Даже на самой границе космоса видна огненная буря.

У Мауна вырывается короткий смешок. Он не может сдержаться. На душе у него тяжело из-за предстоящей резни, но сейчас он чувствует прилив радости. Он возглавляет крупнейший десант в истории!

– Всем авиакрыльям подготовиться к высадке, – передаёт он по воксу, и первые крылья Гвардии Ворона направляются к поверхности, обгоняя снаряды и торпеды. Штурмовые корабли с чёрными корпусами летят стаями, сперва те, что поменьше – «Грозовые орлы» и «Громовые ястребы», за ними – огромные тёмные крылья «Грозовых птиц».

Из днищ судов сыплются десантные корабли, их огоньки похожи на рой светлячков. Десантные капсулы, как кометы, оставляют за собой алые следы в атмосфере планеты. Индикаторы ауспика выглядят как калейдоскоп предупреждений о сближении.

– А это может оказаться непростой задачей, – говорит Псевдус Вес с кресла первого пилота. В его голосе не больше волнения, чем если бы он рассуждал о погоде. Маун знает, что это максимум эмоций, которые пилот способен проявить: он всегда спокоен, всегда здраво мыслит, летит ли он с отказавшими двигателями и половиной крыла или только что сбил двух неприятелей.

Мимо проносится ракета с поверхности, бесшумная в вакууме. Внизу «Штормовой орёл» разлетается на части в облаке огня. По обшивке кокпита стучат осколки. Рядом вакуум прорезает лаз-луч. На мгновение всё, что видит Маун, затемняется. Индикатор высоты мигает желтым. Маун активирует внутренний вокс.

– Статус полёта – жёлтый, – говорит он. – Приготовьтесь.

– ''Готов,'' – слышит он голос Коракса. Примарх, должно быть, стоит в отсеке для экипажа, ноги примагничены к палубе. Рядом с ним – Тёмные Фурии, черные крылья сложены за спиной, молниевые когти убраны.

Под ними взрывается ещё один корабль. Внезапно вся пустота оказывается охвачена огнём. Вес резко уводит корабль в сторону от облака обломков.

– Всем авиакрыльям пикировать и разойтись в стороны, – командует Маун, пока Вес кренит корабль вправо и включает двигатели на максимальную тягу. От жара при входе в атмосферу крылья окутывают языки пламени. Фюзеляж трясёт.

Маун бросает взгляд направо. Изгиб планеты делит обзор напополам. Он видит рассеянные огоньки готовых к высадке кораблей Саламандр. Десантные капсулы сыплются из них, словно огненные семена.

Кассиан Дракос не чувствует, как стартует его десантная капсула. Он вообще ничего не чувствует. Ни как отпускает фиксатор, ни как включаются двигатели. Он знает, что падает, только по бегущим цифрам на краю поля зрения. Снаружи – пламя, жар, сквозь которые проносится десантная капсула, вонзаясь в атмосферу Исствана V. Должно быть, вовсю палит зенитная артиллерия – взрываются снаряды, ракеты мчатся к целям. Грохот, огонь, мигающие в отсеках штурмового корабля индикаторы готовности, рёв двигателей. Всё несётся сквозь пламя.

Но не здесь.

Здесь только амниотический покой.

Кассиан чувствует, что его мысли скачут.

Он летит? Капсула стартовала?

Да, высота снижается.

Падение. Вниз, в огонь. Как пуля, вылетевшая из корабля в цель.

Цифры высоты расплываются. Он ощущает активное оружие в своих кулаках. Поршни и шестерни. Ему хочется закрыть глаза, но это невозможно. У него больше нет глаз. Их выжгли и вырвали…

''– Что ты там делал, старый друг?'' – улыбается ему Хорус.

Он открывает рот, чтобы ответить. Но рта тоже нет. Только подключенный к машине череп, плавающий в жидкости.

''– Так ты думаешь, мы состаримся на этой войне?''

Включаются тормозные двигатели капсулы. Кассиан узнаёт об этом, потому что поршни в его конечностях поглощают силу удара. Одно мгновение он не понимает, где находится.

На краю его поля зрения видны цифры. Они уменьшаются. Убывают. Да, он в десантной капсуле. Он падает на Исстван V. В первой волне атаки Саламандр. Ему предстоит столкнуться с Хорусом. Не с тем, кого он знал раньше, а с предателем, каким он стал сейчас.

''– Ты сжёг дотла моё прошлое, – говорит он воспоминанию о Хорусе. У него нет рта, поэтому слова звучат только в его сознании. – Ты растоптал его и бросил в огонь. Почему, Хорус? Чего ты добиваешься?''

''Почему?'' Вопрос остаётся без ответа. Единственный вопрос, который важен, но ответ на него ничего не изменит.

''Я собираюсь сразиться с тобой, старый друг. В последний раз.''

Звучит сигнал, предупреждающий о столкновении. Высота стремительно снижается.

''Последний десант. Последний набег с огнём и железом.''

Десантная капсула приземляется. Она ударяется о землю под углом и катится по черной пыли, вращаясь, как детский волчок. Двери-лепестки откидываются и впиваются в землю. Капсула содрогается и тормозит. На миг машинное зрение Кассиана затуманивается. Он ничего не слышит. Затем активируются слуховые системы. Вокруг грохочут взрывы, раздается стрельба.

Над ним высится Крепость. Её окутывает пламя. Над башнями мерцают пустотные щиты. Всё небо поглотил пульсирующий оранжево-красный дым. Размыкаются удерживающие его магнитные фиксаторы. Он делает шаг, другой. Вокруг падают другие десантные капсулы. От некоторых ещё до столкновения с землёй немного осталось. Кассиан видит среди огня оторванные конечности, разбитую броню, кровь. Одна капсула благополучно приземляется в двадцати шагах от него. Двери с грохотом откидываются. С боевых позиций между ними и Крепостью открывают огонь. Выходящих из капсулы Саламандр косят трассирующие снаряды, их броня сминается, как бумага под ливнем.

''Хорус, что ты наделал?''

Кассиан смещает поле зрения и видит, откуда ведётся огонь. Это турель, встроенная в бруствер траншеи. Саркофаг звякает от попаданий. Позади него выжившие Саламандры из ближайшей десантной капсулы продвигаются вперед, используя его громаду в качестве укрытия. Он включает внешние динамики.

– За Единство! За истину! За Императора! – Старый боевой клич, который звучал, когда Империум ещё не вышел за пределы системы Сол. Но это не имеет значения. Ближайшие к Кассиану Саламандры подхватывают клич и выкрикивают его в горящее небо.

Кассиан бежит к турели. Ещё больше снарядов рикошетит от саркофага. Он видит стволы роторной пушки, торчащие из бруствера. Они раскалены докрасна. Рядом с ним бегут Саламандры, стреляют, издают боевые кличи. Кассиан их не слышит. Всё заглушает дождь снарядов.

Он на бегу врезается в турель, своей массой пробивает бетонную стену, не сбавляя скорости. Кулак находит роторную пушку и вырывает ее из крепления. Снаряды в автоподатчике детонируют.

Когда он отбрасывает турель в сторону, с неё скатываются останки орудийного расчёта. В траншее есть ещё солдаты. Это смертные, одетые в кольчуги и напичканные аугметикой, их окуляры светятся из-под краёв шлемов. Возможно, они стреляют. Кассиан этого не ощущает – он не чувствует ничего, кроме гнева. Он активирует встроенные в кулаки огнемёты, и солдаты тонут в огне.

Кассиан перешагивает через траншею. Над ним возвышается Крепость, а небеса горят, совсем как в его снах.

 

===ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ===

Когда транспорт, несущий «Расемион», пролетает над вершинами гор, Орт видит, как Саламандры открывают огонь. Рядом с ними летит эскадрилья перехватчиков «Ксифон» и «Огненных птиц». Они идут на низкой сверхзвуковой скорости, их пилоты и экипажи подвергаются таким перегрузкам, какие убили бы простых смертных. Назначенная им зона высадки находится в центральном секторе атаки, в тени Крепости.

Один из перехватчиков сбивает ракета, и он превращается в огненный шар. Визуальный сенсор, передающий изображение на дисплей Орта, приглушает вспышку. «Огненные птицы» открывают огонь. Ракеты устремляются к целям. Орудийные установки, вращаясь, поливают снарядами зенитные батареи на внешних стенах. Огонь противника ослабевает.

Транспорт Орта опускается всё ниже. Земля в двадцати метрах. На дисплее появляются данные о готовности. Он видит зону высадки. Над ними возвышается Крепость. Её стены – как отвесные скалы из чёрного камня. Он видит мерцание пустотного щита, по которому непрерывно бьют снаряды и турболазерные лучи. Из-под края щита горящими струями вырываются плазма и пламя взрывов. Вдоль крепостных стен мелькают вспышки – орудия открывают огонь. Штурмовые корабли сопровождения переводят прицелы, и на стены и башни обрушивается ливень ракет и снарядов. Они летят так низко, что стреляют не вниз, а вверх, под край щита. Орту кажется, что гусеницы танка вот-вот коснутся земли. Так оно и есть.

– Всем подразделениям, – говорит он по воксу, – запустить двигатели, оружие к бою.

Двигатели «Расемиона» оживают. Гусеницы «Разящего клинка» приходят в движение, прокручиваются в воздухе. Он и все остальные танки батальона по-прежнему закреплены в ложементах под транспортами.

Ещё ниже. Транспорты уменьшают скорость и открывают закрылки. Перехватчики и штурмовые корабли отделяются и уходят. Один из транспортов и «Огненная птица» взрываются. Показатель боевой мощи батальона снижается. Весь массивный корпус «Расемиона» вибрирует.

– Обороты двигателя в оптимальном диапазоне, – говорит водитель «Разящего клинка».

Они в пяти метрах от серых песков Исствана V. Фиксаторы ложемента разжимаются. Танк падает…

Мгновение тишины – ни вибрации, ни шума двигателей.

Затем они приземляются. Тонны брони и оружия врезаются в поверхность Исствана V. Гусеницы взрывают землю, в воздух вздымается пыль, и «Расемион» рвётся вперед. В его прицеле уже виднеются боевые машины в цветах Детей Императора – слоновой кости и пурпуре. Они прячутся за насыпями, и над землей видны только их башни и основные орудия. Противник уже ведёт огонь. «Расемион» дрожит от ударов, но это не бронебойные снаряды или энергетические лучи, это снаряды для автопушек и тяжелых болтеров, а огонь ведут модификации «Хищника» и «Сикарана», вооружённые и оптимизированные для быстрой передислокации и уничтожения пехоты и лёгкой техники. Но батальон Орта не лёгкий. Он будто удар молота. Один за другим танки высаживаются вслед за «Расемионом» и образуют стрелу во главе с «Разящим клинком» Орта – тысячи тонн брони и разрушительной силы врезаются в линии противника. В один из транспортов в воздухе попадают три ракеты. Фюзеляж и груз транспорта, кувыркаясь, падают на землю, а затем взрываются боеприпасы и топливо. Штурмовые корабли сопровождения выпускают ракеты по позициям Детей Императора. Вокруг всё громыхает и горит, ревут машины.

– Сосредоточить огонь на обнаруженных целях, – передаёт по воксу Орт. – Построение клином, скорость на максимум.

«Расемион» открывает огонь из главного орудия. Секунду спустя к нему присоединяются орудия танков, которые уже находятся на земле. Их огонь сходится в одной точке – на одиноком «Сикаране», притаившемся за насыпью из серой земли. Танк исчезает, просто разлетается на осколки. Насыпь, за которой он укрывался, взлетает в воздух, когда фугасные снаряды пробивают её насквозь.

– Разгоняемся, – говорит Орт, и водитель «Расемиона» кричит что-то в знак согласия. Следующие за ним танки подъезжают ближе, продолжая стрелять, чтобы расширить брешь в линиях противника. «Разящий клинок» врезается в эту брешь и пробивает насыпь насквозь, проезжает по обломкам уничтоженного «Сикарана» и спрыгивает с другой стороны. – Рассредоточиться вдоль линии. Уничтожайте всех без разбора.

Танковый клин Железных Рук вливается в брешь вслед за машиной Орта. Они расходятся в стороны и мчатся вдоль рядов окопавшихся танков III легиона, обстреливая их заднюю броню. Один за другим неприятельские танки взрываются.

<Пехота готовится к высадке.>

С момента планетарного удара прошло меньше минуты. Слишком медленно. Батальон Орта должен сформировать плацдарм глубоко в тылу врага, чтобы туда могла высадиться пехота. Над ними уже снижаются штурмовые корабли и десантные капсулы. Огонь противника на этом участке должен ослабеть не менее чем на пятьдесят процентов, прежде чем они приземлятся.

– Цель – укрепления впереди, нейтрализовать, – говорит Орт за секунду до того, как из рядов дотов, вырытых между ними и стенами крепости, раздаются первые выстрелы. От массированного ракетного обстрела содрогается земля. Воздух пронзают ракеты и лаз-лучи. «Расемион» не обращает внимания на попадания ракет и снарядов, как кулачный боец, легко переносящий шквал ударов. Ничто из этого не способно повредить ему или его товарищам. Вот почему Орт идет впереди с тяжелой бронетехникой. Этот участок линий Детей Императора построен для отражения пехотных атак с орбиты, уничтожения транспортов и десантных капсул. Он не готов к сокрушительному удару сверхтяжелых боевых машин.

И всё же им нужно продвигаться быстрее.

<Пехота готовится к высадке.>

«Расемион» стреляет из обоих стволов главного орудия. От отдачи его передняя часть резко подпрыгивает на ходу. Оба снаряда попадают в двухъярусный бастион, пробивают скалобетон и взрываются внутри. Крыша бастиона взлетает, словно шляпа, застигнутая штормом. Когда весь батальон Орта открывает огонь, на линию укреплений обрушивается мощная стена энергии и взрывов.

<Эффективность огня противника оценивается в 45% от оптимальной и снижается.>

<Начинается высадка пехоты.>

Вдруг перед «Расемионом» падает снаряд. Это сейсмический боеприпас, предназначенный взрываться под землей и сотрясать её, как кулак разъярённого бога. «Расемион» сворачивает как раз вовремя, но следующая за ним машина продолжает движение, когда пыль на мгновение становится словно бы жидкой. Танк проваливается, гусеницы проворачиваются в воздухе, пока он тонет в серой пыли. Ещё одно копьё раскалённого света приходит сверху, и ещё один танк превращается в огненный шар. Это стреляют главные орудия на крепостных стенах. Время истекло. Враг наконец отреагировал на высадку бронетехники, перенаправив орудия с главных стен, способные нанести ущерб Орту и его машинам.

– Переназначаю приоритетные цели, – командует Орт, обозначая цели по мере поступления данных с датчиков «Расемиона». – Обстрелять орудийные позиции на главных стенах.

В то время как Орт передаёт приказ, в линию укреплений врезается первая десантная капсула Железных Рук.

– Огонь! – кричит наводчик главного орудия, и «Расемион» содрогается от отдачи.

Снаряды «Расемиона» попадают в башню в двухстах метрах от Соты-Нуль. Это чистое попадание двумя снарядами из главного орудия, и башня взрывается. Стены и крыша разлетаются вдребезги.

Сота-Нуль на своей собственной башне ощущает ударную волну через секунду. Одеяния взмётывает порывом ветра. Окружающее её силовое поле искрит. Она не двигается с места. Черные танки X легиона уже в тени крепости. Это впечатляет. А теперь подлетают десантные капсулы и боевые корабли. Они уже так близко, что находятся ниже края щитов, защищающих стены крепости от орбитальной бомбардировки.

Небо над плато внезапно темнеет от десантных капсул и штурмовых кораблей. Они сыплются, словно дождь. На миг она позволяет себе ощутить благоговение. Эмоция пробирает ледяным холодом. Будто зарождение страха. Она фиксирует это ощущение, а затем отгоняет его. Количество снижающихся десантных транспортов почти достаточно. Время пришло.

Сота-Нуль запускает заранее подготовленную кодовую команду. Та передаётся по ноосферному каналу связи к вокс-мачте, а затем – к горам. И тогда машины, засевшие в пещерах и расщелинах, пробуждаются и начинают карабкаться наружу, к свету. С их панцирей сыплются пыль и осколки сланца, когда они наконец выбираются на раскалённый склон горы. Они пробыли там несколько дней, вгрызаясь в горные породы лазерными челюстями и оснащёнными поршнями когтями. Это совершенно новые существа, первые машинные дети Нового Механикума. Их сотни – чёрных, блестящих. Они начинают стрекотать, перекликаясь друг с другом; этот звук напоминает то ли скрежет ножей, то ли статику в воксе. Металлические когти впиваются в землю. Поршни опускаются. Металлические панцири раздвигаются. Из них выплескивается черное масло. К небу вытягиваются орудийные модули. Орудия сверкают латунью, сталью, хромом. Они рычат, заглатывая снаряды, и воют, накапливая энергию для выстрелов. Стеклянные глаза устремляются на чёрные десантные капсулы и штурмовые корабли, что сыплются с небес. Взоры машин сужаются. И затем пасти их орудий издают оглушительный рык.

Раздаётся несколько глухих ударов.

Маун чувствует, как зенитные снаряды поражают крылья. Штурмовой корабль дрожит.

– Попадание в крылья, – сообщает Вес абсолютно спокойным тоном.

– Во имя Терры, откуда это? – кричит Маун.

– Со стороны гор, большое количество боевых машин, – отвечает Вес.

Маун поворачивает голову и смотрит через стекло фонаря. В поле зрения появляются идентификационные значки. Он видит чёрную волну насекомоподобных машин, что вылупились из-под гор. Машины обстреливают его колонну, сбивая в воздухе боевые корабли. На краю светятся цифры, которые всё уменьшаются с тех пор, как они вошли в атмосферу.

824 – именно столько судов вылетело в авангарде XIX легиона. Восемьсот двадцать четыре корабля должны были добраться до планеты, в идеале – неповрежденными и так быстро, как только возможно.

819.

– Пресечь огонь с поверхности, – говорит Маун в вокс.

''– Так точно, командующий,'' – эхом приходит ответ.

Ударные истребители расходятся в стороны, чтобы захватить наземные цели.

815.

Всё небо, от границы космоса до поверхности, исчерчено огненными полосами. Снижающиеся корабли авангарда похожи на тысячи чёрных листьев, попавших в торнадо.

798.

– Мы слишком много теряем, – рычит он, – слишком много!

Эскадрильи ударных истребителей наносят стремительный удар. Среди машин, выползающих из горных склонов, взрываются бомбы и ракеты. Поток зенитного огня ослабевает. Но это всего лишь короткая передышка. Маун видит, как ещё больше чёрных, как жучиные панцири, машин выбираются из-под камня и занимают места тех, что были уничтожены бомбардировкой. Пилоты Девятнадцатого пользуются моментом и покрывают максимально возможное расстояние до высоты десантирования, пока ещё больше машин не выползло на свет и не начало по ним стрелять.

– Схема «Ястреб»! Снижаемся по схеме «Ястреб»! – кричит он в вокс. Ему не нужно кричать – он уже отправил заблаговременно заданный приказ, и теперь тот мигает на панелях управления всех летательных аппаратов авангарда. Но Маун всё равно кричит.

791.

«Слишком много, слишком много». Маун проклинает Ферруса Мануса, проклинает предателей, проклинает тот факт, что он знал об этом заранее, проклинает то, что у него нет выбора.

Штурмовой корабль выполняет переворот и резко пикирует. Рядом с ним и над ним то же самое делают остальные корабли первой волны.

– Мощность на двигатели, – говорит Вес, по-прежнему сохраняя полное спокойствие. Он выжимает рычаг тяги до максимума. Корабль ревёт. Весь обзор заполняет горящая земля. Маун видит Крепость, видит огненный вал, катящийся по ее пустотным щитам. Кажется, она так близко, что можно дотронуться рукой. Но на самом деле она слишком, слишком далеко.

784.

– Мы должны доставить примарха на точку десантирования, – говорит он.

– Вас понял, – сухо отвечает Вес и опускает нос штурмового корабля, переходя в пике. Весь авангард XIX легиона выполняет манёвр вслед за ними – синхронно, будто стая ворон.

 

===ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ===

Аппий Кальпурний смотрит на склонившего голову Фабия. Из горжета брони в ухо апотекария что-то шепчет вокс.

''«…активируй его».''

Это Малогарст. Кальпурний знает; он слышит, что говорит кривой советник. Он слышит всё.

– Отлично, – отвечает Фабий.

Кальпурний ждёт. Шум вливается в него – непрерывный, за гранью слышимости, какофония на всех длинах волн. Он видит шум в цвете. Сигналы, приходящие с расстояния в километры, размалёвывают мир багрянцем. Отголоски попаданий снарядов дрожат синим. Предсмертные крики – золотые звёзды. Мурашки по коже отдаются во рту вкусом сахара. Всё это — шум, океан ощущений, яркий и яростный. Но что-то в голове мешает ему занять свое место в этом великолепном мире.

Фабий поднимает руку и откидывает белые волосы с правого уха. Там видны свежие скобы, которые стягивают аккуратную рану вокруг металлического штифта. Кожа вокруг раны воспалена. Фабий касается штифта. Слышен щелчок. Фабий моргает и качает головой.

– Неприятно, – говорит он. – Но необходимо, если учесть то, чем ты скоро займешься.

Кальпурний не отвечает.

Фабий наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Апотекарий улыбается. Он всегда улыбается.

– Перед тобой скоро откроется новый мир, новая эпоха, Аппий Кальпурний. Все те грубые излишества, которым ты раньше предавался, покажутся тебе ничем. Понимаешь, причина твоего недавнего недуга – жажда чрезмерной стимуляции. Ты пассивно принимаешь то, что даёт тебе Вселенная, и просишь ещё. Ты сидел в зрительном зале, Аппий, и хотел, чтобы пьесу играли громче, чтобы она воздействовала на твои чувства, чтобы она никогда не прекращалась. Но теперь этому конец. – Фабий выпрямляется и нажимает на кнопку. Кальпурний чувствует, как в его голове что-то высвобождается. – Больше тебе не придётся искать желаемого. Теперь ты можешь его создавать.

Его переполняет шум. Все эти голоса и сигналы. Все эти звуки и волны. Все эти помехи и колебания. Все они вливаются в него. Нет… не вливаются. Он их вдыхает.

– Ты больше не зритель. Ты – оркестратор, – говорит Фабий.

Аппий Кальпурний встаёт. Инструмент в его руках – теперь часть его самого. Инструмент постанывает, вздыхает. Кальпурний пошатывается. Всё вокруг такое живое, яркое и чёткое, что пробирает до костей. Ему нужно разделить с кем-то этот момент. Он чувствует на себе взгляд Фабия. У Кальпурния нет больше ни горла, ни рта, ни собственного голоса, чтобы говорить, петь и кричать. И всё же кричать он может. И он кричит.

От его крика Крепость содрогается. Звук распространяется по воздуху, металлу и камню. Вблизи от его источника, в лаборатории Фабия, умирают сервиторы и люди. Хрустят позвоночники. Разрываются кровеносные сосуды. Из-за мышечных спазмов ломаются кости. Сбои в нервной системе заставляют умирающих дёргаться, словно в танце. Воины III легиона спотыкаются, кровь льётся у них из ушей, заполняет рты.

Крик летит дальше, скачет по волнам вокс-сигналов и по проводам, раздаётся из динамиков.

Соте-Нуль требуется три секунды, чтобы активировать компенсаторы сигнала, которые её последователи установили в основных вокс-ретрансляторах. Три секунды, в течение которых на экранах пляшут обрывки кода, титаны Легио Мортис сотрясаются в своих лесах и лопаются барабанные перепонки сотен смертных операторов.

В своих покоях, задрапированных шелками и человеческой кожей, Фулгрим снимает со стойки мечи и слышит крик, с которым Аппий Кальпурний перерождается к новой жизни. На его губах появляется тонкая улыбка. Он начинает напевать в унисон с этим звуком.

Те из Детей Императора, кто изменился подобно Аппию Кальпурнию, тоже слышат в крике песнь. Они возвысились. Они больше не те воины, какими были когда-то. Теперь они – какофоны, рабы тёмной песни, что убивает, и звука, что разрушает. На шеях у них шевелятся жабры, в глотках раздуваются наполненные газом пузыри. Они подхватывают оружие – болтеры, снаряды которых завывают на лету и взрываются в алом фортиссимо, пушки со свирельными стволами и широкогорлые орудия-трубы. Они ревут и улюлюкают, внося свои собственные обертоны в половодье шума и диссонансов. Они содрогаются и трепещут от восторга, а потом устремляются к источнику этой новой песни.

Какофония накатывает на Альварекса Мауна мгновением раньше, чем зенитный огонь настигает его корабль.

Три глухих удара. Снизу, попадание в фюзеляж. Корабль вибрирует. Маун не обращает внимания. По правде говоря, он едва осознаёт, что его подбили. Невыносимый вопль льётся из вокса в уши, заполняет шлем, распирает череп. Во рту вкус желчи. На дисплее шлема – ничего, кроме мешанины ослепительных цветов.

– Нет, нет, нет! – кричит он, срывает с головы шлем и отбрасывает его в сторону, но какофония продолжает литься из динамиков. За фонарём корабля кувыркается небо. Воют сирены. Мигают красным аварийные сигналы. Управление… двигатели… высота… Вес обмяк в кресле.

Ещё несколько попаданий в фюзеляж. Маун пытается дотянуться до рычага управления. Пальцы онемели. Он не может сжать их на рычаге.

Высота… Вражеский огонь… Ещё немного, и корабль свалится в неуправляемый штопор. Глаза застилают чёрные пятна и цветные звёзды, и всё ещё звучит в голове эхо того вопля.

– Капитан!

Этот голос. Маун его знает, этот голос, что почти перекрывает какофонию. Рядом что-то взрывается. Обломки барабанят по фонарю. В стекле появляются трещины.

– Альварекс. – На плечо ложится чья-то ладонь. Его имя звучит тихо – много тише того завывания, что терзает его нервы. И всё же Маун его слышит. И… ему становится спокойнее. Коракс, его отец, стоит за спиной. – Берись за рычаги, сын мой.

Руки Мауна на рычагах. Перегрузка вжимает его в кресло. Оба сердца бешено колотятся. Но теперь он управляет кораблём. Вращение замедляется. Инерция, грозившая вдавить его кости в броню, ослабевает. Несколько аварийных сигналов гаснет. Он тяжело дышит. Перед кораблем грохочет взрыв. По фонарю стучит шрапнель. Маун резко вводит корабль в крен.

– Начинай высадку, – говорит Коракс. – Открывай двери. На прыжок отвожу шестьдесят секунд. Как только мы высадимся, спускай остальную часть наших сил и возвращайся на позиции.

– Повелитель, – начинает Маун, – это атака по всей группировке. Без вокса…

– Это атака по всему фронту, – спокойно поправляет Коракс, неподвижный, точно подёрнутая льдом вода. – Мы без связи. И не только мы.

Весь театр боевых действий без связи… Нет, вполне возможно произвести боевую высадку без обычных средств коммуникации. Но только не в таком масштабе. Их просто уничтожат…

– Вот это скопление антенн, – указывает Коракс. Маун видит множество металлических прутьев и тарелок, натыканных среди примитивных башенок. – Нам туда. Отсчёт до высадки – шестьдесят секунд. – Коракс отворачивается к люку.

– Повелитель… – Слова сами вылетают изо рта, и Маун не успевает их остановить. – Что вы хотите сделать?

Коракс отвечает не сразу.

– Несомненно, они защитили свои собственные коммуникации от… от того, чем бы ни была эта атака, – говорит он наконец. – Если мы доберемся до этих систем, то сможем их захватить. А значит, сможем восстановить связь.

Маун смеётся. Он отрезан от своих, связи нет, и всё же он смеётся. Сколько времени потребовалось примарху для того, чтобы превратить катастрофу в возможность для атаки? Секунда, две – не больше.

– Есть, повелитель, – отчеканивает он. – Готовьтесь к боевому десантированию. – Он не добавляет, что они ещё не дотянули до расчётной высоты, что в небе полным-полно огня и что они отклонились от заданных параметров сброса почти на километр.

Маун жмёт на кнопки. В носовой части корабля начинают открываться штурмовые аппарели. Отъезжают боковые двери. Сквозь корпус корабля проносится ветер. Двигатели ревут, борясь с сопротивлением воздуха. Примарх и воины его свиты стоят со сложенными за спиной серебристыми крыльями, их сабатоны примагничены к полу. Вокруг них вспыхивают взрывы. Коракс пригнулся у носовой аппарели.

Вот теперь они в действительно опасной ситуации. Большинство военных доктрин Легионес Астартес предписывают, что во время десантирования штурмовой корабль должен оставаться в горизонтальном положении. В то же время большинство доктрин считают десантирование с такой высоты и в таких условиях прямой дорогой к катастрофе. Но Гвардия Ворона – это другое дело. Небо – их дом, их стихия в войне.

Маун выключает двигатели. С грохотом выдвигаются щитки воздушных тормозов. Корабль практически останавливается в воздухе, и Маун запускает посадочные двигатели в режиме обратной тяги. Задняя часть корабля резко поднимается вверх, нос направлен к земле. На мгновение он парит в точке равновесия между силами инерции и гравитации, словно кинжал, балансирующий на острие.

Коракс прыгает. За ним – его свита, тридцать угольно-чёрных фигур камнем падают вниз. Затем Маун чувствует, как натягивается аркан гравитации. Он одновременно отключает реверс тяги на тормозных двигателях и запускает основные. Нос корабля задирается вверх. Под ним падают Коракс и его свита – вниз головой, руки плотно прижаты к телу. Стальные перья их крыльев слегка меняют угол, направляя их в полёте. Вокс-связи у них нет, но она им и не нужна. Они следуют за примархом, и потом, им уже приходилось тренироваться в прыжках без вокса. Они могли бы прыгнуть с границы космоса, с отключенной связью и сенсорами, и всё равно найти своего повелителя. Внизу из каньонов и с горных вершин им навстречу поднимаются башни бастионов. Вспыхивают оболочки окружающих Крепость пустотных щитов – бомбардировка продолжается. Если на этой скорости они ударятся о щиты, от них не останется и пылинки. В пятидесяти метрах от купола щита они расправляют крылья. Серебристые лезвия перьев ловят воздушные потоки. Прыжковые ранцы изрыгают огонь.

На стене под скоплением антенн сержант Горделлон из Сынов Хоруса поднимает глаза и успевает увидеть вспышку пламени на опускающихся крыльях.

Горделлон – ветеран. Не какая-то там восходящая звезда, а воин, прошедший через сражения и проявивший достаточно способностей к командованию, чтобы вести в бой отделение своих братьев. Он родился на Хтонии и гордится этим, как гордится цепями зеркальных монет и метками убийств на мече, который носит за спиной. Шлем он надевает, только когда это совершенно необходимо. Лучше глядеть на мир собственными глазами и чувствовать, как ветер играет его стянутыми в узел вождя волосами. Его отделение тяжеловооружённой огневой поддержки относится к Пятой роте и несёт на плечах автопушки. Другие зовут их чернорабочими, но Горделлон много повидал на своем веку и знает, что война требует многих умений. Их ремесло – сеять опустошение. Они уничтожают врага на расстоянии, превращая цели в кровь и пыль. Скорострельность, максимальное покрытие секторов огня, синхронизация стрельбы – все это и многие другие навыки стали для них второй натурой. Они могут разнести в клочья армию обычных людей, прежде чем та успеет приблизиться настолько, чтобы открыть ответный огонь. Они могут запускать снаряды по крутой траектории и поражать невидимые цели или уязвимую верхнюю броню боевых машин. Или же они могут заполнить небо осколочными снарядами и сбить в воздухе низколетящий штурмовик.

Главные орудия обороны сосредоточены на крупных целях, находящихся на плато или высоко в атмосфере, но под крепостными стенами кишмя кишат более мелкие цели: десантные капсулы, штурмовые отряды с прыжковыми ранцами, скиммеры, гравициклы. Горделлон и его братья отряжены их уничтожать. Первые патроны уже в затворах. В их глазах мерцают красные отблески рун целеуказания. Горделлон готов отдать приказ открыть огонь. И вдруг он видит вспышку пламени и смерть, спускающуюся с небес.

– Нас атакуют! – кричит он и поднимает ствол оружия. Он видит пламя прыжковых ранцев, видит металлические крылья, подобные ореолу серебряных мечей. Их атакует Гвардия Ворона в своей чёрной, как сажа, броне. Воин из его отделения стреляет. Выстрелы проходят ниже цели. Горделлон, не обращая внимания на руны, прицеливается и выпускает очередь снарядов. Он стреляет инстинктивно, на глазок, но десятки лет тренировок и сражений дают о себе знать. Он попадает в цель. Один из Гвардейцев Ворона превращается в месиво из окровавленного мяса и искорёженной брони. Горделлон переводит прицел.

Слишком поздно.

Гвардия Ворона уже на крепостной стене. Сверкают бритвенно-острые когти и крылья, взлетают брызги крови, на стрелковую ступень вываливаются кишки, и один из братьев Горделлона падает, сжимая в руках автопушку с начисто отхваченным стволом, а другого поднимает в воздух неизвестная сила. Так взрослый человек мог бы поднять куклу. Поднимает – и сбрасывает со стены, и вслед за трупом тянется кровавая дорожка.

И тот, кто его сбросил, кто в одно мгновение убил трёх братьев из отряда Горделлона, поворачивается к нему с когтями наготове. И нет, это не воин Гвардии Ворона смотрит ему в глаза. Это сама Смерть прилетела за ним на серебряных крыльях.

Он стреляет. Снова инстинкт. Работает память фибромышц и живых мускулов. Это выстрел почти в упор, на расстоянии максимум в двенадцать метров – обычного человека сбила бы с ног и содрала бы кожу с костей одна только дульная вспышка и давление. На таком расстоянии единственный снаряд разорвал бы огрина напополам. Очередь превратила бы легионера в груду керамитовых осколков и кровавой каши.

Но Смерть не умирает. Смерть парит в воздухе, взмыв над снарядами Горделлона в тот же миг, как они вылетели из ствола. Над ним распахиваются серебристые крылья. Он видит острия когтей, а затем, в последнее мгновение – льющийся на плато за крепостными стенами дождь из огня и железа.

После этого он не видит ничего.

 

===ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ===

Астрея высаживается на поверхность с главными силами. Ей приходилось бывать в первых волнах. Несколько раз. Заатмосферный десант, штурм крепости, пустотная атака… От них у неё остались шрамы, штифты и воспоминания. Она выжила, она видела победу. На своей шкуре она узнала разницу между авангардом и главными силами: первое – это ад, а второе – самоубийство, как говорят старые солдаты. Авангард десантируется прямо на головы врага. Главные же силы – это следующая волна, несметная масса войск, призванная продвигаться вперед и усиливать наступление. Вот что такое Астрея и её солдаты: полмиллиона вооружённых людей, которым предстоит высадиться в двух зонах за несколько километров от вражеских укреплений и занять территорию, зачищенную авангардом Астартес. В обычных обстоятельствах всё это заняло бы один день.

Но сейчас они в таких обстоятельствах, которые никак нельзя назвать обычными.

Главные силы. Вторые в очереди. Но единственная разница между авангардом и главными силами сейчас – в этих нескольких километрах и в том, что их шаттлы и посадочные модули входят в атмосферу после авангарда. Всего лишь через несколько минут.

– Командир!

Она не слышит.

Нет, на самом-то деле она всё слышит. Даже слишком много всего. Кто-то блюёт. Ревут сирены. Рычат двигатели. Что-то горит. Повсюду дым. Такой густой пластековый дым, какой бывает, когда провода горят внутри защитных кожухов. Пальцами она чувствует заклёпки и царапины на металле. Она падает. Где же…

– Командир!

Кто-то кричит ей прямо в ухо. Так близко, что она вздрагивает. Так близко, что она вскидывает голову и сосредотачивается. Это Кенгрейс, её заместитель. Визор его шлема поднят. Из носа и из уголка одного глаза течёт кровь. Между шлемом и щекой торчат оборванные провода. Это от вокс-системы. Он их выдрал. Она поднимает руку к горжету собственной брони и тоже нащупывает провода.

Теперь она вспоминает. Там был какой-то громкий звук, какой-то вопль. А потом она упала – нервы, казалось, горели огнём, голова разламывалась от шума.

Она кивает Кенгрейсу. Больше ни на что времени нет. Её штабной взвод и офицеры либо валяются на палубе, либо скорчились у стен, либо стоят, прижав руки к ушам. Она слышит вопль, что всё еще раздаётся в их шлемах. Из соседнего отсека доносятся крики.

У них внушительных размеров посадочный модуль с вместительным грузовым трюмом, разделённым на отсеки. Вместе с ними здесь девяносто солдат и шесть машин. Вероятно, внутренняя связь в подразделении потеряна. Должно быть, все пострадали так же, как она, и сейчас ошеломлены, полуслепы и глухи. Неизвестно, есть ли у них внешняя связь. Неизвестно, направлена ли атака на них одних или на всю группировку войск, или на весь театр боевых действий, оглушая всех, кто находится на земле и в воздухе. Да ничего неизвестно. Во время любой другой высадки все эти вещи имели бы критически важное значение. Но эта высадка – не любая, и есть одно обстоятельство, которое сейчас важнее всего. До приземления в их зоне осталось – точнее, оставалось – пять минут. И они всё ещё в воздухе.

Палуба кренится. Астрея хватается за решётку ящика с оборудованием.

– В рубку экипажа! – кричит она, хватается за прикрепленные к стене поручни и начинает карабкаться. Кенгрейс вслед за ней пролезает в люк наверху. Они оказываются в коридоре, проходящем по всей длине корабля и ведущем в рубку. Мигают красные сигнальные огни. Дверь рубки закрыта. Воздух дрожит от рёва двигателей. Кенгрейс принимается колотить в дверь. Астрея отталкивает его в сторону и ищет кнопку разблокировки замка.

– Если эта атака вывела из строя все системы... – начинает он.

– Заткнись, – отрезает Астрея и нащупывает свой командирский жезл, что свисает с пояса на металлическом карабине. Рука невзначай касается болтающегося рядом цилиндра с письмом. Она думает о свёрнутом внутри тубуса пергаменте, о письме, которое так долго до нее добиралось и которое она так и не дочитала до конца. А теперь…

Она одёргивает себя, вытаскивает жезл, вставляет его навершие в механизм аварийного открытия двери и поворачивает. Замок сначала не поддаётся, но потом в нём что-то лязгает. Дверь приоткрывается, и Кенгрейс распахивает её во всю ширь. Астрея проходит внутрь.

Их встречает дуло пистолета, который держит один из членов экипажа.

– Свои! – кричит Астрея. Кенгрейс уже пригибает руку незадачливого пилота к палубе. Они что, решили, будто атака идёт изнутри? Хотя вообще-то в этом нет ничего невозможного.

В рубке трое членов экипажа – пилот, офицер посадки и запасной пилот. В сознании только двое. Третий обмяк на ремнях безопасности. Астрея замечает, что вокс-шума здесь нет. Все без шлемов. Из ушей офицера посадки течёт кровь. Сквозь фонарь она видит…

– Свет дерьмового Единства! — чертыхается Кенгрейс. Мимо них пролетает десантный корабль. Он довольно крупный, из тех, что вмещают пятьсот солдат. Он летит прямо вниз, носом вперед: работающие двигатели толкают его прямо в объятия гравитации.

– Статус! – кричит Астрея, с трудом переводя взгляд на лица экипажа.

– Полёт стабильный, – орёт в ответ пилот. Его круглое лицо украшают ритуальные ожоги, полученные во время инициации в военный клан кадиши. Такого трудно вывести из себя. Это хорошо. – Приборы исправны. Управление функционирует. Вокс отключен. Сигнальная и локационная системы работают с перебоями. – Он улыбается, показывая зубы, инкрустированные серебряными молниями. – Мы летим, но не можем поддерживать связь, и единственный наш способ узнать, что где находится – выглядывать в окошко.

– Сколько до высадки? – спрашивает она.

– Что? – Это тот член экипажа, что направлял на них оружие. Он моложе, тяжело дышит, глаза как блюдца от страха. – Отменяйте! Отменяйте высадку, мы идём вслепую!

– Тихо! – командует она. Резко, громко. И повторяет: – Время до высадки?

– Три минуты, если снова начнём процедуру.

Три минуты…

– Мы над нашей зоной?

– Приборы не работают! – Опять тот, напуганный. – Они постоянно искажают показатели.

– Ну так смотри глазами! – требует она. – Давай, мне нужны визуальные данные.

Запасной пилот моргает. Астрея видит, что он подумывает запротестовать, но когда люди в панике, они, как правило, предпочитают знакомые действия неизвестности.

– Есть, маршал! – выкрикивает он, бросается в обзорную кабину под рубкой, прижимает лицо к визиру и начинает крутить фокусировочные колёсики. – По моей оценке, мы отклонились от зоны высадки на три-пять километров.

Три-пять километров… Это нехорошо.

– Продолжайте посадку, – говорит она. – У вас есть ракетницы?

Пилот кивает.

– Тогда запустите пару вверх прямо сейчас и продолжайте стрелять. Цвет красный, интервал – десять секунд.

– Есть, – отвечает пилот.

– Командир? – вопросительно произносит Кенгрейс.

– Сигнальные цепочки, – объясняет Астрея. Он кивает. Это старая практика, с помощью которой указывают направление движения там, где показания приборов сильно искажаются. Верхняя колонна видит ракеты и запускает свои собственные по мере снижения. Таким образом, каждое судно в колонне просто следует за огнями в нужную зону.

– Через три минуты выводим людей. Кенгрейс, пройдите по отсекам. Пусть все подразделения будут наготове. Вокс пока не включаем. Только визуальные сигналы и чёткие приказы, выполняйте.

Он салютует ей – кулак к груди.

Астрея отдаёт приказ с уверенностью, которой не чувствует, но это необходимо. Так работает её разум, так её учили. В критической ситуации она не опускает руки, а действует – сначала одно, потом другое, потом третье, и так далее, пока не закончится эта высадка, эта битва, эта война, а потом… Она ловит себя на том, что снова думает о письме, которое висит у неё на поясе – наполовину прочитанном, наполовину ждущем… того, что будет дальше.

– Свет Терры! – кричит запасной пилот из обзорной кабины. – Манёвр, манёвр, сейчас же очистить воздушный коридор!

Пилот резко крутит штурвал. Их посадочный модуль тяжело заваливается вбок. А под ними, на плато Ургалльской низины, взрывается тот самый пролетевший мимо них десантный корабль.

В четырёх километрах от зоны высадки Солнечной ауксилии Орас из Саламандр поднимает голову и видит, как над землёй вспучивается огненное грозовое облако. Оно разбухает, становится всё выше и выше, превращается из раскалённо-жёлтого в чёрно-красное. Земля содрогается от удара. Взрыв задевает многие подразделения: людей сбивает с ног, машины подпрыгивают, как лодки на волнах бурного моря. Орас видит, как в огненном облаке сгорают тысячи тонн горючих материалов, видит вспышки плазменных боеприпасов и взрывы двигателей. Тысячи восходят на костёр.

Орас вздрагивает и отворачивается. Он один. Должно быть, на поверхность высадились тысячи его братьев и вдобавок тысячи Железных Рук и Гвардейцев Ворона, не говоря уже о людских полках. И враги здесь, наверное, тоже ещё остались. Но почему-то он совсем один. Прошло всего лишь две минуты с тех пор, как он выбрался из штурмового корабля. Корабль разорвало пополам от крыла до крыла, и оба обломка горели, падая в пыль. Орасу удалось остаться в сознании даже после крушения. Химический огонь выжег лак с левой стороны его брони. Других выживших не оказалось. Только останки воинов, которые поднялись на борт вместе с ним.

Орас снова пробует включить связь. Вокс пищит, а потом выходит из строя.

Один…

Он видит вражескую крепость и падающие с неба десантные капсулы. Проверяет свой болтер и боеприпасы. Линзы шлема треснули. Бессмысленно мигает счетчик патронов на дисплее. Он смотрит на верхний патрон в магазине. На латуни выбит оттиск орла.

«Как до такого дошло?» – думает он. Ударная волна от падения десантного корабля поднимает вокруг него пыль и грязь. Он заряжает магазин. Болтер наготове. Совсем один, Орас идёт к огненному горизонту.

Кассиан стоит на краю горящего мира. У его ног лежит полная огня траншея. Из траншеи пытаются выбраться люди. Их руки – это обугленные кости, похожие на клешни. В подсумке одного взрывается граната.

Саламандры уже прорвали три основные линии траншей. На поверхность высадилось достаточно бронетехники, чтобы поддерживать тактические и штурмовые отряды. Над передним краем наступления жужжат скиммеры, обстреливая линии обороны тяжелым болтерным огнём и поражая блокпосты мелта-лучами. Но вглубь они не идут – по крайней мере, пока. Сопротивление, которое солдаты противника оказали в окопах и бастионах, трудно назвать иначе как жалким. Большинство этих укреплений находятся вне пустотного щита. Занимающие их отряды пытаются защититься от бомбардировок с помощью земляных валов, мешков с песком и бетона. Но этого явно недостаточно. К тому же они – обычные люди. В ходе наступления Саламандры видели огневые позиции, на которых не осталось никого из живых – только тела убитых взрывной волной. По большей части враги медлительны, оглушены или отягощены слоями брони, которая бессильна остановить болтерный снаряд или поток жидкого пламени. Кассиан их не жалеет. Они оказались не на той стороне истории. Пусть горят.

«Что ты наделал, Хорус?»

– Отряд готов к наступлению, Древний! – кричит воин неподалеку. Капитан или кто-то ещё из среднего офицерского состава. Кассиан не знает ни должности, ни имени воина.

– Ждём, – отвечает он. Его внешние динамики работают на полную мощность, чтобы перекрывать грохот. После вокс-атаки они передают команды только голосом. По фронтальной броне Кассиана стучит очередь пуль. Он смотрит туда, откуда они прилетели, и успевает увидеть, как из спидера «Дротик» вылетает ракета и взрывается на краю дальней траншеи. Стук пуль прекращается.

– Огонь становится интенсивнее, – говорит офицер. Ко’Орхек? Так его зовут? Столько имён… и все они – прах, все унесёт палящий ветер времени. – Если они подтянут более тяжелое вооружение или будут контратаковать...

– Не будут, – отрезает Кассиан. – Удерживать позицию.

– Есть, Древний, – отзывается офицер. Кассиан слышит, как по цепочке передают приказ:

– Есть удерживать позицию!

– Есть удерживать позицию!

На местности находится не менее нескольких десятков других офицеров легиона. Но никто из них не оспаривает приказ. У Кассиана нет формального звания, но его слово может остановить гусеницы танков и заставить его младших братьев открыть стрельбу. Древний… да, это он – воин из другого времени, пробудившийся в мире, который он не узнаёт и не хочет узнавать. Слишком много в этой атаке зависит от скорости и напора. Да и чего ещё ждать от отца Десятого легиона? Наступать, давить, уничтожать, сминать, сокрушать, снова и снова наносить удары, как бьющий без остановки молот. Но война – это не только напор. Обдуманность, контроль, сдержанность – вот что должно быть на первом месте. И только потом приходит огонь. Если они продолжат наступать, Саламандры продвинутся слишком глубоко в траншеи противника. Как и при любой атаке, передний край вытянется вперёд, словно палец, бессильный схватить добычу. Этого и хочет враг. В этой зоне высадились более пяти тысяч Саламандр, и они всё ещё не встретили ни одного легионера. Это не случайность. Окопы и укрепления – как трясина, и они для того и нужны, чтобы их затянуть. Но Саламандры не клюнут на эту приманку. Они будут выжидать, и пусть пули сыплются на них, как холодный дождь – на жаркий костёр.

– Готовы выступить по вашей команде, Древний, – говорит офицер.

– Ждём, – только и отвечает Кассиан.

Долго ждать не придётся. Нужно, чтобы успели высадиться новые силы, чтобы они продвинулись вперед и пополнили их ряды. И потом, что такое ещё одна минута? Ещё одна частичка пепла… ещё один осколок прошлого, что падает в плавильную печь и там сгорает…

«Как мы дошли до этого, старый друг?»

Проходят минуты, а пули всё стучат по его железной коже, и всё прибывают войска.

Пора. Теперь пора.

– Сыны пламени, вперёд! – кричит он и делает первый шаг, слыша, как разносится боевым кличем по рядам его приказ:

– Вперёд!

– Вперёд!

– Вперёд!

Далеко к северу Каэдес Некс удерживается на рампе десантного корабля «Тёмное крыло», пока тот огибает груду каменных глыб. Пилот сбавляет обороты и запускает маневровые двигатели. Корабль на мгновение зависает метрах в десяти над растрескавшейся скальной плитой. Некс спрыгивает и приземляется на плоский выступ. Он выпрямляется, а затем ловко перемахивает через край глубокой расщелины, корабль же снова взмывает в небо. Некс бросает мимолетный взгляд на вражескую крепость. Гору, у подножия которой она расположена, почти скрывает облако огня и дыма от орбитальной бомбардировки. На стенах то и дело поблёскивают пустотные щиты и вспышки выстрелов орудийных установок. От самой северной стены Некса отделяют пять километров скалистого плоскогорья. Тут и там вздымаются каменные утёсы; местность изрезана лабиринтами трещин и узких каньонов. Плоскогорье доходит до самых стен и создаёт естественную преграду для массированных атак, более эффективную, чем любые траншеи. Лабиринт уходит вглубь. Под ним идут подземные туннели и каверны, соединённые с расщелинами и трещинами. Враг считает это место превосходным полигоном для резни. Что ж, Некс не против.

Он видит, как один из легионных кораблей пролетает над плоскогорьем и сбрасывает бомбы в каньон пошире. Мгновением позже в воздух поднимаются клубы огня и дыма. Это инферно-боеприпасы, которые предназначены для разрушения вражеских укреплений, расположенных в верхних частях лабиринта. Он слышит жужжание – эскадрилья гравициклов и спидеров пролетает над пиками, а затем скрывается в расщелине каньона. Это предвестники остальных подразделений Гвардии Ворона, которые позже войдут в лабиринт с востока. К тому времени, как они доберутся до этого места, Некс уже углубится далеко во тьму. Он пробирается сквозь тени, сквозь узкие расселины, где единственный источник света – извилистая трещина высоко над головой. Рев битвы становится все слабее, и наконец Некс скорее чувствует его, чем слышит – не более чем дрожь в скалах или шепот в воздухе.

Когда он находит первых врагов, вокруг почти полная темнота. Это смертные – тяжеловооружённый отряд, который устроил засаду в стене расщелины и превратил узкий проход в смертельную ловушку. Ловушка всем хороша, да и отряд неплох для обычных людей, но даже со своими инфракрасными визорами и приборами ночного видения они не замечают Некса, пока тот не оказывается среди них. В убийстве этих людей нет никакого престижа, но они стоят у него на пути. Нужно экономить патроны, поэтому он устраняет первого голыми руками, а потом разворачивает его тяжёлый болтер и косит остальных. Шум его не волнует. У них не было времени позвать на помощь, а даже если бы и было, всё равно Некс исчезает раньше, чем кровь успевает стечь в трещины между камнями.

Он идёт дальше. Со всех сторон его обступает камень; тьма сгущается. Он надевает шлем, и приборы усиливают его собственное острое зрение. Командный вокс легиона шепчет ему на ухо голосами, шипящими из-за помех от туннелей и скал.

Вскоре он находит первых Сынов Хоруса. Их двое – пара передовых наблюдателей, что проверяют заложенные в потолке туннеля мины. Нексу не обязательно их убивать, он вполне мог бы обойти их стороной, но… ему не хочется. Он ждёт в нише в стенке туннеля, только-только вне зоны видимости их визоров, и прокручивает в голове всю сцену убийства вплоть до каждого движения мышц. Потом он пинает камешек, и тот кувыркается по туннелю. Сыны Хоруса вскидывают головы, и он простреливает одному глазную линзу. Это бесшумная пуля с газовым движком и ртутным наконечником. Она с мягким стуком проходит сквозь линзу и превращает голову внутри шлема в кровавое месиво. Убитый падает; его товарищ оборачивается. Тогда Некс выскальзывает из темноты, быстрый, как тень, и вонзает ему клинок между шейными позвонками. Сын Хоруса падает, истекая кровью, но он ещё жив. Некс простреливает ему обе руки, чтобы легионер не смог причинить никакого вреда. Окровавленный, тот корчится у его ног, не в силах закричать из-за перерезанных голосовых связок. Некс приседает рядом с ним, снимает свой шлем, а затем его. Глаза легионера широко раскрыты; он не может видеть Некса, но Некс видит его превосходно. Раненый хрипит, захлёбываясь кровью, и дёргается. Некс надевает его шлем и слушает вокс-переговоры предателей, пока легионер окончательно не истекает кровью и его сердца не отказывают. Это оказывается весьма полезно.

Большая часть Сынов Хоруса всё еще сидит в Крепости за потайными дверями, соединёнными с системой туннелей. Гвардия Ворона намеревается выманить врага в лабиринт скал и туннелей, но и Сыны Хоруса хотят заманить их туда и контратаковать. Некс полагает, что в этой контратаке примут участие старшие командиры Сынов Хоруса.

Он снимает чужой шлем и снова надевает свой. Вражеские переговоры сменяются шёпотами его собственного легиона. Где-то там его братья тоже продвигаются вперёд, но пока что Некс один в своих охотничьих угодьях. Его это вполне устраивает. Он оставляет шлем усопшего легионера Сынов Хоруса рядом с его трупом, а потом исчезает во тьме, лежащей под миром.

В нескольких километрах к югу от скального лабиринта танки батальона Орта накрывает огонь.

– Не сбавлять темп, — рычит он в батальонный вокс. Он уже отправил эту команду в виде цифрового приказа, но слова придают ей реальность. Возможно, эта потребность в голосе, в звуке – всего лишь слабость плоти, но он всё равно выговаривает эти слова вслух. Нельзя сбавлять темп, нельзя замедляться. Где-то впереди, глубоко в тылу врага, Феррус Манус и его когорта вступили в бой. Орт должен до них добраться. Он делает всё, чтобы выполнить свой долг. Они проникли глубоко за линии обороны Детей Императора. За ними тянется след из разрушений и огня, а впереди ждёт адское пламя.

Над ними пролетает пара «Огненных птиц»: стучат носовые пушки, двигатели работают на полную мощность, удерживая корабли в воздухе, пока те сбрасывают бомбы. Что-то огромное взрывается как раз за пределами дальности сенсоров Орта. Вспыхивает пузырь плазмы. На краю ударной волны в воздух взмывают тела и обломки техники. Грохочут вторичные взрывы.

Метрах в двадцати от «Расемиона» падает макроснаряд. «Разящий клинок» подпрыгивает от взрывной волны. Еще один снаряд падает сзади, прямо перед «Кратосом», и тяжёлый танк переворачивается, будто монетка, которую кто-то поддел пальцем. Ещё одна причина стремиться вперёд – сейчас скорость помогает им выжить.

<Пехота с правого фланга>, приходит от командира идущего за ним танка.

Орт и сам видит, что из транспортов выскакивают Дети Императора. Они несут тяжелые лазпушки и ракетные установки – такое оружие представляет угрозу. Ауспик «Расемиона» насчитывает двадцать девять легионеров: угроза серьёзная.

<Приоритетная цель>, передает он. Спонсонные и основные орудия «Расемиона» разворачиваются и открывают огонь одновременно с Детьми Императора. Снаряды и ракеты встречаются в воздухе.

<Машина потеряна…>

<Машина потеряна…>

<Цель уничтожена…>

<Машина потеряна…>

«Расемион» попадает в метель осколков.

Визуальные системы Орта дают сбой. Он не видит ни целей, ни горящих танков, оставшихся позади.

– Не сбавлять темп! – кричит он.

Высоко в небе над сражающимися Железными Руками корабль Мауна совершает крутой поворот, проходя почти впритирку к склону потухшего вулкана. Позади него пляшут взрывы зенитных снарядов. Он выжимает дроссель до упора и резко набирает высоту за мгновение до того, как вражеские дальномеры успевают зафиксировать цель. За ним следуют три штурмовых корабля и два штурмовика. Теперь они набирают высоту, описывая широкую спираль вокруг колонны кораблей, всё ещё спускающихся с орбиты.

– Выходим на стабильный круг, – говорит он в вокс. Приходят ответы – хоть и отрывистые, искажённые шквалами помех, но всё-таки приходят. Связь работает. Вокс функционирует по всей зоне – не идеально, не так, как положено, но после того, как Коракс захватил первый узел, снова идёт чистый сигнал. Железные Руки начали фильтрацию сигнала и установили на плато несколько защищённых узлов связи. Ослабевшие было нити контроля натягиваются вновь.

– Управление на тебе, брат, – говорит Маун Весу. Пилот лишь кивает. Вес пришёл в себя всего лишь две минуты назад. Он не может говорить и общается жестами, кивками и покачиваниями головы. Маун не уверен, что Вес готов вести корабль, но сейчас у него нет другого выбора, кроме как довериться брату. Он – магистр десанта, а десант продолжается.

Десантные корабли и «Грозовые птицы» высаживают в северной части Ургалльской впадины множество подразделений: тяжелую бронетехнику, капитулы воинов, батальоны скоростных машин и скиммеров. Суда освобождаются от груза и возвращаются на орбиту. Во время вокс-атаки они понесли большие потери. Слишком большие. И всё же план выполняется. Без вокс-связи подразделения Гвардии Ворона в зоне боевых действий вернулись к простейшим операциям: приземлиться, поразить цели, взлететь и уйти. Маун подобрал выживших из своего крыла и собирается кружить над зонами высадки, чтобы обеспечивать наблюдение.

Корабль кренится. Маун смотрит вниз через фонарь кабины. Знакомый шум двигателей звенит в ушах, отдаётся дрожью в костях. Мир остаётся внизу, а Маун парит над ним, как ястреб в полёте, как дух воздуха, отделившийся от земли.

Он видит крепость предателей, возвышающуюся у подножия вулкана. Укрепления простираются на несколько километров. Человеческий разум никогда не смог бы выдумать такие линии стен. Они скорее напоминают узоры паразитического коралла. Стены закругляются, образовывая внутренние дворы, а затем расходятся в стороны или закручиваются, упираются сами в себя без всякого смысла. Над ними поднимаются ступенчатые башни. Рядом видны нагромождения каких-то зданий – возможно, когда-то это были большие жилые кварталы. Надстройки, сделанные предателями, легко отличить. Они тянутся вдоль стен, венчают башни. Тут и там виднеются пусковые установки и орудийные позиции. Строения проглядывают сквозь оболочку пустотных щитов, словно город, утонувший в загрязненной нефтью воде. По поверхности щитов стекает огонь, а под ней потрескивают молнии.

Корабль Мауна замыкает свой первый круг. Маун смотрит на юг, на лабиринт траншей, что начинается от нижних стен Крепости. На первый взгляд кажется, будто внешние линии траншей заросли лесом. Землю загромождают останки сотен десантных капсул. Над ними клубится дым из траншей. Саламандры наступают, гоня перед собой огненный вихрь. Это тысячи пеших воинов: основная часть их кораблей приземляется только сейчас, чтобы усилить пехотный штурм бронетехникой и механизированными подразделениями.

Каждый участок фронта точно отражает тот способ ведения войны, который предпочитает каждый легион. Девятнадцатый уже вонзил когти во врага, остальные дышат им в спину. Десятый наносит удары по противнику, не обращая внимания на потери, словно бы их и не было. Восемнадцатый накатывает, как поток лавы – неумолимый, всепоглощающий.

Корабль Мауна выравнивается, а потом начинает набирать высоту. К нему и его собратьям устремляются потоки зенитного огня. Затем они ныряют в облака. Земли больше не видно. Над ними нависает линкор «Клятва Тенебраэля». Он запускает маневровые двигатели, чтобы выйти из атмосферы. Под ним ещё спускаются к зоне десантирования последние грузы, а над ним нетерпеливо дожидается своей очереди корабль Саламандр «Дракосиан». То же повторяется по всему небесному простору. Сотни кораблей меняются местами, чтобы сбросить десантные суда в бурлящий внизу огненный котёл. Маун видит, как «Дракосиан» включает стабилизирующие двигатели, и из его чрева появляются новые десантные корабли.

 

===ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ===

– Запуск!

– Ответ отрицательный, – бубнит сервитор.

– Глаза героев! – чертыхается Ксалиск.

– Ответ отрицательный, – повторяет сервитор. – «Глаза героев» – неизвестный параметр команды.

Ксалиск сжимает зубы, чтобы снова не выругаться. «Дракосиан» всего десять секунд как в режиме боевого десантирования, а уже возникла проблема. Он видит, в чём дело: заклинило фиксирующий болт на пусковом ложементе корабля.

– Эй, вы! – кричит он троице техноадептов, склонившихся над консолью. Они что-то жужжат друг другу на машинном языке. – Разберитесь с этой штукой!

Один из адептов поднимает на него взгляд. Фокусировочные кольца вокруг его глазных линз вращаются.

– Шшшшт… прз-шл? – говорит он, или, по крайней мере, это так звучит. Ксалиск не имеет ни малейшего представления. Его назначили магистром четыре недели назад, а до этого он был воином XVIII легиона одиннадцать десятилетий. Он праздновал победы и терпел лишения, смеялся и горевал на полях сражений и у могильных курганов. Война дала ему всё: цель, братство, устремления, почести. Но она многое и отняла. Она забрала его быстроту и ловкость, дав взамен механическую неуклюжесть. Она унесла сотни братьев и товарищей. А теперь эта мерзость, эта пародия на восстание отняла у него идею Хоруса как образца имперского просвещения и обратила её в ничто. Это приводит Ксалиска в бешенство. И раньше бывало, что легионы подвергались наказанию – взять хоть Повелителей Ночи, Несущих Слово или Тысячу Сынов. У Пожирателей Миров столько же отметок об Имперском порицании, сколько и победных лавров. История Легионес Астартес – это уж точно не история совершенства. Даже его собственный легион, известный своей умеренностью, был таким не всегда, и смертная ярость всё ещё тлеет где-то в глубинах их душ. Так уж сложилось, но у них были великие истины, те цели и идеалы, к которым все они стремились и которых добивались. Но теперь идеалам конец. Разве смогут они видеть в себе нечто большее, чем просто мясников, после этой резни?

– Высвободите эту штуку! – кричит он. Десантный корабль раскачивается в своём ложементе. Адепты двигают рукоятки на консоли. Жёлтые сигнальные лампочки проблёскивают красным. Как только откроются люки, с палубы улетучится весь воздух. К тому моменту он уже наденет шлем, но до тех пор лицо останется открытым. Ему нужно кричать. Эти десантные корабли – последний элемент первого этапа атаки. Им нужно начинать спуск прямо сейчас.

Один из техноадептов крутит рукоятку. Ложемент десантного корабля скособочивается. Зубцы крепления по-прежнему зажаты. Поршни ходят ходуном. Что-то вот-вот сломается.

– Драконьи зубы, – шипит Ксалиск. – Сюда смотрите, идиоты! – Он показывает на крепление и на болт, не дающий ему раскрыться. Пергаментная бирка, которая на нём обычно висит, сейчас отсутствует. Адепты снимают помеченные детали перед запуском, но только если бирки находятся на своём месте. Они по-прежнему не смотрят туда, куда указывает Ксалиск. Крепление ходит туда-сюда. Адепты жужжат на своем кодовом языке, не переставая дёргать рукоятки на консоли. Индикатор готовности к запуску загорается красным.

Ксалиск громко, от всей души чертыхается, бежит к десантному кораблю и запрыгивает на крыло. Оно смещается под его весом. Ксалиск теперь тяжелее, чем раньше, тяжелее и медленнее. Исчезла грация фехтовальщика, который был лучшим в своей роте на протяжении десятилетия. Ноги из поршней и железа, правая рука, двигающаяся с помощью шестерёнок, и кисть с короткими, тупыми пальцами – вот какой он теперь: громоздкий и неповоротливый, как большой сервитор.

Он топает вдоль крыла и хватает штифт, удерживающий крепление. Металлическая рука крепко сжимается. Теперь адепты его заметили. Они переговариваются, показывают на него пальцами. Кажется, им не нравится то, что он делает. Сигнальные огни в стартовом отсеке мигают, а затем загораются красным. Открывается люк, встроенный в палубу под десантным кораблём. Через расширяющееся отверстие с визгом начинает вырываться атмосфера. Ксалиск хватается свободной рукой за стойку, напрягается и вытаскивает фиксирующий штифт. Десантное судно уходит у него из-под ног и вылетает через стартовый люк, через красный свет, в пустоту.

Бионическая рука крепко сжимается, принимая на себя его вес. На мгновение он зависает над пропастью. Под ним виднеются выхлопы двигателей десантных капсул и штурмовых судов, а ещё ниже – купол планеты. Пузырь огня и дыма ясно выделяется на её серо-чёрной поверхности. Так далеко. Так долго падать.

Из люка уходят последние остатки атмосферы. Техноадепты скрючились на палубе, ухватившись за что попало. Ксалиск отпускает металлический штифт в пустоту, фиксирует бионическую руку на стойке, а другой рукой нахлобучивает шлем. Как только тот прилегает к горжету, Ксалиск слышит гвалт вокс-сигналов. Что-то случилось.

''– Собираешься десантироваться прямо отсюда?'' – раздаётся по закрытому вокс-каналу. Ксалиск отрывает взгляд от пропасти. Рядом со пусковой установкой стоит воин в доспехах жемчужно-голубого цвета.

– Да вот не придумал ничего получше, чтобы от тебя избавиться, – отвечает он.

Адепты снова на ногах и деятельно двигают рукоятками. Люк в полу закрывается. Ксалиск подпрыгивает и приземляется как раз в тот момент, когда исчезает последний кусочек вида на Исстван V. Воздушные форсунки начинают заполнять пусковой отсек атмосферой. Воин в голубом уже снял шлем. Лицо его ничем не отличается от лиц большинства его братьев по легиону. На левой щеке извивается трёхголовая гидра, челюсти одной из голов сцепились вокруг глазницы.

– Похоже, твой план не сработал, – говорит он.

– Как всегда, – Ксалиск снимает шлем, широко улыбается и стискивает руку Альфа-легионера. Его зовут Гесперид, и последние три года он прикреплён к «Дракосиану» и его воинству. Обмен воинами и даже целыми подразделениями – традиция столь же старая, как и сами легионы, хотя Альфа-Легион никогда не выказывал особенной охоты в ней участвовать; но Вулкан, вечный примиритель, отправил Почётную роту служить под командованием Альфария в кампании на Нитрексе, а XX легион ответил взаимностью, отправив своих воинов служить вместе с Саламандрами. Гесперид – один из таких воинов. Другие легионы, возможно, сочли бы оскорблением появление одного легионера в то время, как другие легионы обменивались между собой целыми подразделениями или даже ротами. Сначала Ксалиск так и считал, но время и пережитые вместе испытания развеяли эти сомнения. Гесперид был рядом с Ксалиском в ту долгую зиму, когда они осаждали Каспидор. Именно проницательность Альфа-легионера спасла их от коварства рабовладельцев Вортиса, и именно он был среди воинов, которые отнесли Ксалиска за линию фронта после того, как он едва не погиб при взрыве эльдарского термоядерного заряда.

– Флот второй волны начал переход, – говорит Гесперид. Ксалиск теперь и сам видит, что на дисплее его шлема мерцают символы оповещений.

– Твой легион уже здесь? – спрашивает Ксалиск.

Гесперид кивает.

– Но я останусь на «Дракосиане» и буду координировать высадку.

– То есть ты собираешься убедиться, что мы вовремя уберемся с дороги и обеспечим твоим братьям эффектный выход?

Гесперид едва заметно пожимает плечами.

– Командование первой волны по большей части уже на земле, так что ошибки в координации вполне вероятны.

– Ну, тогда хорошо, что у нас есть ты.

– И правда, – говорит Гесперид с улыбкой.

– У тебя уже есть вокс-связь с флотом? Они, должно быть, установили связь, как только переместились первые корабли…

– Легион всегда действует на опережение, пока другие ждут.

– Это верно, но мы, другие, хотя бы не ходим с такими самодовольными рожами.

Гесперид не обращает внимания на подколку. Он оглядывает пустой ангар.

– Все подразделения развернули?

– Наши – да. Теперь корабль уйдёт на внешнюю орбиту и наступит очередь перевозчиков титанов и больших транспортов с войсками.

– А потом опять сюда, чтобы принять на борт тех, кто вернётся с поверхности? – спрашивает Гесперид.

Ксалиск хмурится. Гесперид был на всех совещаниях перед началом кампании, но сейчас он проверяет детали, которые ему и так известны или которые он может увидеть собственными глазами. Как воин, который перед штурмом возится с механизмом болтера, проверяя всё просто ради самой проверки. Это на него не похоже. Ксалиск задумывается: а что именно было в тех первых сигналах, поступивших от флота Альфа-Легиона? Из всех легионов у Двадцатого больше всех возможностей в плане сбора информации. Может быть, они обнаружили какой-то тактический фактор, о котором не хотят сообщать? Альфа-Легион всегда подозревали в том, что секреты они ценят выше братства. Ксалиск отгоняет недостойную мысль. У всех есть свои секреты, даже у Саламандр.

– У твоего легиона есть какие-то опасения?

Гесперид качает головой.

– Ничего существенного, – говорит он. На мгновение он хмурится, а потом грустно улыбается. – Просто мы любим ясность и точность.

– Источник на борту корабля XVIII легиона «Дракосиан» подтверждает, что находится на месте и готов действовать. Параметры миссии принял. – Магистр связи поднимает взгляд от приборов. Инго Пек кивает ему и оборачивается к Омегону. Примарх в доспехах, лицо уже скрыто шлемом. Чешуя, покрывающая поверхность брони, слегка меняет направление света, так что взгляд скорее скользит по ней, чем фокусируется. Лоргар созвал совет, и Альфарий должен явиться. Отправится ли один из примархов или оба на войну под этим именем, Пек не знает. Они не сказали, а у него нет причин спрашивать.

– Восемьдесят два процента оперативников на связи. Остальные агенты еще не вышли на контакт. Большинство из них…

– Не могут установить активную вокс-связь и действуют в соответствии с последними полученными указаниями. Я в курсе, Пек.

Пек невозмутимо кивает в ответ на мягкий упрек. Омегон, как птица, склоняет голову набок, не отрывая взгляда от Первого капитана.

– Сомневаешься?

Пек кивает. Лучше сказать правду, ведь примарху не составит труда распознать ложь.

– Есть немного.

Омегон кивает и смотрит туда, где на экранах сенсориума видна область пространства рядом с Альфа-Легионом. Из варпа всё ещё выходят корабли, боевые и транспортные; их тысячи – больше, чем в первой волне Ферруса Мануса. Проследив за взглядом примарха, Пек видит, как появляется эскадрилья Повелителей Ночи.

– «А вот идут – взгляните! – дети смерти, одетые в кровавые лохмотья, ножи – улыбки их…» – тихо цитирует Омегон.

Пек знает, откуда эта строчка: это монолог оракула из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен. Он молча наблюдает.

– «Железо в их сердцах, железо – в душах…» – продолжает Омегон, когда в реальность врываются корабли Железных Воинов, стряхивая с корпусов остатки варп-света.

– «Обмануты, огнём ослеплены…»

Флоты Несущих Слово идут в авангарде формирующейся армады; их крупнейшие корабли растянулись в линию и ведут за собой меньшие суда, словно вестники впереди процессии.

– «И те, безликие, что ходят незаметно среди толпы на празднестве могильном. Таится дьявол в пустоте такой…»

Флот второй волны устремляется вперёд из точки перехода. Корабли не собираются в единую формацию. Времени нет. Каждая минута на счету. Некоторые корабли Восьмого легиона прилетели из глубин пустоты в одиночку. А боевые баржи Механикума так огромны, что движутся с тяжеловесной мощью целых городов, заброшенных в космос. Есть и отставшие, те, кого задержали или вывели из строя шторма, и не все они – тайные союзники Хоруса.

«Раптории» и «Чёрному Орлу» из Гвардии Ворона пришлось пробиваться сквозь шторма. Они прибыли на Исстван слишком поздно, чтобы присоединиться к основной части своего легиона, но теперь они здесь и идут в кильватере гранд-крейсеров Железных Воинов и Имперской армии. Три линейных корабля 589-й экспедиции Имперской армии – единственные, кто выжил после перехода с окраины Ультрамара.

Форрикс наблюдает за ними с сумрачного, без единого иллюминатора мостика «Железной крови».

– Ответить на их приветствия, – приказывает он. – Назначить на позиции под нашим командованием. Поближе к тылу. – Форрикс слушает, как выполняются его приказы. Они всегда допускали, что во второй волне будут присутствовать вражеские силы.

– Сообщение от Альфа-Легиона, – говорит вокс-офицер. – Отправитель идентифицирован как Первый капитан Инго Пек. Предлагает направить представителей на корабли Гвардии Ворона, присоединившиеся ко второй волне. У Двадцатого поблизости как раз есть контингент, если вдруг наши все заняты.

– Ну ещё бы, – бормочет Форрикс. Его так и тянет отказаться от предложения Пека, но он и сам уже подумывал о таких мерах, а Двадцатый легион в этом мастера.

– Передавай согласие, – говорит он. – Пусть поднимаются на борт, как только мы подойдём ближе.

Он снова сосредоточивается на главной задаче. Им необходимо очистить зону десантирования от кораблей первой волны. Кроме того, им нужно выстроить собственные корабли так, чтобы те готовы были взять на абордаж, вывести из строя или уничтожить все лояльные Императору суда на орбите. Никто не должен уйти. Расправа будет быстрой и безжалостной – в пустоте развернётся такая же резня, как и на земле. И для этого им потребуется невольное содействие своих жертв. Среди примархов, кажется, только Пертурабо, всегда берущий на себя нежелательные задачи, понял необходимость и сложность пустотного сражения как важного элемента всей операции. Поэтому координация десанта второй волны лежит на нём, а значит – на Форриксе. Он не в восторге от этой задачи. По правде говоря, ничто из того, что они здесь делают, не доставляет ему удовольствия. Как и многие деяния Железных Воинов, это просто мрачная необходимость.

– Установить связь со всеми командованиями флотов на орбите. Запросить текущую обстановку и отдать приказ о начале перегруппировки.

– Так точно, — раздаётся в ответ.

«Катура», что висит на низкой орбите над Исстваном, получает сообщение от Железных Воинов одновременно со всеми остальными кораблями. Адмирал Клэйв и его старший помощник наблюдают, как автоперья записывают требования и запросы Пертурабо.

– Нас бросает от одной железной воли к другой, – бормочет Джеменис себе под нос, пока пергамент выползает из консоли. На листе плотно выстраиваются строчки из кодовых наименований манёвров и временных интервалов. Адмирал Клэйв бросает на своего старшего офицера строгий взгляд. Поймав этот взгляд, Джеменис исправляется:

– Прошу прощения, адмирал, я выбрала неверный тон.

Клэйв кивает в ответ. По правде говоря, он согласен с Джеменис. Они почти дошли до завершающей стадии плана наступления Ферруса Мануса – операции настолько детальной и сложной, что удивительно, как до сих пор не произошло ни одной катастрофы. Теперь им предстоит повторить всё это в обратном порядке под командованием Железных Воинов. Конечно, никто, кроме Астартес и их примархов, не смог бы всего этого осуществить. Над Исстваном V так много пустотных судов, что Клэйву понадобился бы целый день, чтобы спланировать отход первой волны. Сделать это и одновременно начать высадку сил второй волны… это выше его сил. Он никому бы не позволил сказать, что элита юпитерианских пустотных войск – не профессионалы своего дела, но часть этого профессионализма – умение признать свои ограничения. У Железного Владыки и его командиров таких ограничений нет. Клэйв это знает и принимает, но все же у него такое чувство, что они – всего лишь детали, передаваемые от одной машины к другой.

И всё же лучше здесь, чем на земле.

Он вспоминает Астрею. От неё ничего не слышно с тех самых пор, как высадились главные силы.

– Передайте, что наша боевая группа подтверждает получение приказов от Железного Владыки, – говорит он. – Отдайте приказы в соответствии с рекомендациями Четвёртого легиона и запустите отсчёт для координации маневров.

– Есть, адмирал, – отвечает Джеменис. Приказы эхом разносятся по стратегиуму.

– Все корабли легионов завершили высадку? – спрашивает он.

– «Рожденный в пламени» только что подтвердил запуск последней единицы, – сообщает офицер. – Это примарх Восемнадцатого. Владыка Вулкан спускается.

 

===ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ===

Кассиан смотрит вверх: в его торсе вращаются подшипники, фокусируются линзы сенсоров. Небо расчерчено огненными полосами от ракет, штурмовых судов и лазеров. Прошло уже тридцать минут, а высадка всё продолжается. Прямо над ним падает метеор. Это Вулкан. Кассиан знает это без всяких объяснений. Примарх выжидал, пока не настало время спуститься; точно так же кузнец медлит секунду перед тем, как ударить молотом.

Кассиан отводит взгляд от падающих десантных капсул. Гвардия Смерти покинула укрытия и люки, скрытые в стенах траншей. Они наступают, сомкнув ростовые щиты; дредноуты ведут огонь поверх их голов. Терминаторы месят ногами пыль, смешанную с кровью. Ещё больше осталось в траншеях, их сабатоны втаптывают в грязь мёртвых и умирающих людей. Плазменные лучи, болтерные снаряды и волкитные вспышки настигают Саламандр, попавших под перекрёстный огонь. Их броня сминается, плавится, взрывается изнутри.

Десантная капсула Вулкана приземляется в тридцати метрах от Кассиана и в десяти – от ближайшей траншеи, между клубками колючей проволоки и выступами пулемётных гнёзд. Мгновение она стоит неподвижно, словно обгоревший цветок со сложенными лепестками. Ближайшие Гвардейцы Смерти открывают по ней огонь. Болтерные снаряды, звякая, отскакивают от раскалённого металла. Затем двери с грохотом опускаются.

Кассиан не видит, как примарх выходит из десантной капсулы. Он видит только, как отлетает от неё размытый, будто в замедленной пикт-съёмке, силуэт терминатора Гвардии Смерти. Из вмятины, что секунду назад была его головой, тянется кровавый след. Падает ещё один; трескается металл, ломается керамит, и эти звуки ничуть не тише разрывов шрапнели.

Вулкан уже в десяти метрах от десантной капсулы, доставившей его на поверхность. Он в траншее Гвардии Смерти; нет, он мчится по траншее, и молот его опускается всё чаще и чаще. Из-за укрытия выскакивает Гвардеец Смерти с офицерским гребнем на шлеме, поднимая активированный силовой кулак. Вулкан хватает воина и вздёргивает его в воздух. А потом запускает огнемёты, установленные на запястье. Броня трескается от жара, и на мгновение офицер Гвардии Смерти превращается в воздетый к небесам факел. Потом Вулкан швыряет горящий труп в воинов, что всё ещё пытаются в него прицелиться.

Ещё несколько десантных капсул приземляются дугой вокруг позиции примарха, словно пули, выпущенные залпом в одну и ту же цель. Фигуры, что выходят из них, движутся с тяжеловесностью гор, решивших пойти погулять. Это не терминаторы из отделения Огненных Змиев. Это нечто другое – нечто более древнее, более редкое и ужасное. По сравнению с их массивной бронёй катафрактарии Гвардии Смерти словно съёживаются. Их встречают огнём роторных пушек, посверкивают и потрескивают пустотные щиты, но ничто из этого не замедляет их шага. Они идут навстречу огненному ливню. А потом они сами открывают огонь.

Кассиан видит, как от бронированных фигур исходят пульсирующие лучи. Видит ослепительную вспышку, когда они попадают в толпу легионеров.

Вспышка.

Огонь из других времён.

''«Ещё не время умирать, друг мой», – говорит Хорус, улыбаясь в свете…''

Кассиан вступает в пролом, который они вместе с примархом пробили в рядах Гвардии Смерти. Детонирует мина, и он тонет в грохоте взрыва.

Орас видит взрыв первой мины за два километра. Он пробирается сквозь лес из отработавших своё десантных капсул. Их теперь так много, что он не может разглядеть ни линию фронта, ни крепость. Ему еще не приходилось стрелять. Из врагов он видел только людей, и все они были мертвы. Тела и их части лежат в горящих лужах, свисают с краев траншей и огневых точек; броня расплавилась и въелась в плоть, с обугленных лиц ухмыляются белые зубы. В воздухе стоит зловоние топлёного жира и пригоревшего мяса.

Он видит взрыв и застывает на месте. Клубы какого-то светящегося вещества взмывают в воздух, из них льются струи яркой зеленовато-белой жидкости. Орас знает, что это такое: фосфекс, ненасытное пламя, пожиратель лживых империй. Как и многие виды ужаснейшего оружия, он появился в лабораториях военных алхимиков времен Долгой Ночи. Он жжёт, словно злоба во плоти. Он проедает камень и превращает доспехи в шлак. Это оружие устрашения, которое Империум использует для того, чтобы стирать с лица земли врагов, заслуживающих не просто поражения, но и уничтожения самой памяти о них. Орас делает нетвёрдый шаг. Часть его просто не может поверить тому, что говорят его чувства, тому, что делают их враги.

Потом взрывается вторая мина, третья, и визг пламени превращается в нарастающий вой. Проносится порыв ложного ветра – разгорающиеся пожары начинают втягивать воздух.

Орас бросается бежать. На него наползает дым, превращая всё вокруг в размытые пятна и нечёткие силуэты. Во мгле сверкают вспышки выстрелов. Разбитые линзы шлема рассыпают перед его глазами фрагментированные символы: тепловые вспышки, токсичные частицы, радиация. Сквозь дым пробивается вспышка белого пламени. Секундой позже раздаётся серия отрывистых взрывов. Затем – рёв. Земля сотрясается вновь и вновь. Орас едва не падает и хватается за опору десантной капсулы, чтобы удержать равновесие. На бронестекле визора мигает красный сигнал – предупреждение об угрозе.

Он оглядывается как раз вовремя.

Красный луч задевает его наплечник и попадает в борт десантной капсулы. Пласталь взрывается, превращаясь в пепел. Словно из-под земли, перед ним поднимается фигура. Это Астартес в грязно-белой броне, в шлеме с плужным забралом. Пока он корректирует прицел, вдоль ребристой задней части его оружия пульсирует красное свечение.

Орас не успевает подумать о том, что ему делать, не успевает даже заметить символ Гвардии Смерти на плече воина и молнии Единства, выгравированные на его грудной пластине. Болтерный снаряд врезается в лицо Гвардейца Смерти и взрывается. Его голова откидывается назад. Это должен быть смертельный выстрел, но Орас ещё ни разу не пробовал убить другого легионера. Одним снарядом такого врага не прикончишь. Гвардеец Смерти вздрагивает, выпрямляется и поворачивает к Орасу изуродованное лицо. Видна разодранная плоть, кости. Из рваной дыры на него злобно смотрит единственный глаз, крохотная чёрная точка зрачка.

Орас снова стреляет. Болты вспарывают броню. Он слышит собственный рёв, полный гнева, нежелания верить, ярости и раскаяния, всё время, пока добивает раненого Гвардейца Смерти.

На мгновение он застывает и переводит дыхание, подсчитывая, сколько патронов уже выпустил. Но додумать эту мысль он не успевает. Из проходов в траншеях перед ним выскакивают новые легионеры. Орас стреляет в первого, всаживает в него болты один за другим так, что тот теряет равновесие и валится на воина, что идёт вслед за ним. Орас наступает – только вперёд, к ним, в траншею. Он один, но пока и справа и слева его обступают земля и бетон, они с врагом равны.

Он продолжает стрелять. Ещё один Гвардеец Смерти бежит ему навстречу, пригнувшись, словно навстречу буре. Болтер Ораса сухо щёлкает: пусто. Он отшвыривает болтер, вытаскивает нож и бросается вперёд. Схватив воина за наплечник, он притягивает его к себе и вонзает клинок под подбородок шлема. Гвардеец Смерти дёргается у него в руках, нервная система и пучки фибромышц судорожно сокращаются. Используя нож, всаженный в череп врага, как рычаг, Орас швыряет труп в следующего Гвардейца Смерти. Это даёт ему лишнюю секунду. Он выхватывает оружие из рук трупа. Это болтер модели «Фобос», с тяжелой рамой.

Следующий Гвардеец Смерти так близко, что до него можно дотянуться рукой. Орас стреляет ему в лицо. Снаряд пробивает решётку забрала и взрывается внутри шлема. Осколки черепа и керамита разлетаются во все стороны. Ещё один труп. Ещё один легионер погиб от его руки. А он ещё живой. Почему-то – живой.

Болтерный снаряд разрывается по центру его грудной пластины. Теперь он сам отшатывается, спотыкается, дёргается от попаданий. Орас врезается в стену траншеи, отталкивается от неё, боль вспыхивает в левой руке, потом в груди. Ещё одно попадание. Кровь заливает глаза, зрение затуманивается. Он пытается встать, пытается разглядеть тех, кто вот-вот его убьёт.

И вдруг луч поражает ближайшего к нему Гвардейца Смерти. Мир заливает серебристо-серое свечение. На мгновение всё замирает.

И Гвардеец Смерти исчезает. Свет рассеивается, и одновременно испаряются плоть и броня. Орас чувствует, как его аугментированные глаза пригашают изображение: поле зрения пересекают яркие, похожие на шрамы следы. Он не вздрагивает – на это нет времени. Аннигиляция сопровождается громовым раскатом. Потом грохочет второй, третий раз. Орас моргает и поднимает свой краденый болтер.

– Спокойно, брат, – рокочет чей-то голос. В траншее не осталось Гвардейцев Смерти. Все они исчезли. Серебристый призрак одного из них, выжженный на сетчатке Ораса, всё ещё витает рядом. На стене траншеи остались белые ожоги. Орас поднимает взгляд. На бруствере стоят две огромные фигуры. Всё, что есть в их облике человеческого, скрыто доспехами. Из брони выступают проекторы силового поля, воздух вокруг них гудит и мерцает. Вокруг стволов их орудий проскакивают белые змейки энергии. Когда Орас смотрит на них, он чувствует, как болезненно вибрируют зубы в дёснах. Но это Саламандры, он узнаёт их по ярко-изумрудному лаку брони и огненным эмблемам.

– Твоё подразделение? – спрашивает один из гигантов.

Орас качает головой. Призрак исчезнувшего Гвардейца Смерти всё ещё парит поверх всего, что он видит.

– Погибло в ходе десантирования.

– Значит, ты с нами, брат, – говорит великан. – Пойдём, у нас ещё вся война впереди.

Орас смотрит на свой болтер. На рукоятке выбиты не черепа Гвардии Смерти, а молнии Единства. Он думает о воине, которого убил всего несколько мгновений назад. Целую вечность назад. Он служит в Восемнадцатом всего полдесятилетия. Когда его вторая жизнь только начиналась, ни о чём подобном он и не думал. Орас встряхивается и вылезает из траншеи. Фосфексное пламя светится сквозь туман и дым зеленовато-белой полосой. Он чувствует его запах сквозь треснувший шлем: сладкий и едкий, как горящая резина и рвота.

– Я – Тиамаст, – говорит тот же гигант в броне. – А это Ворт. – Он указывает на своего товарища.

– Ора…

Он не успевает договорить, потому что раздаётся громоподобный вой, который сотрясает воздух, перекрывая грохот взрывов. Орас резко оборачивается туда, откуда доносится звук, а тот не прекращается, становится всё оглушительнее, и к нему присоединяются всё новые вопли. Вой доносится со стороны Крепости.

– Богомашины, – роняет Тиамаст. – Магистр войны спустил с цепи своих титанов.

Джона Арукен чувствует, как «Сумеречный Жнец» содрогается, трубя в свой боевой рог. Братья и сёстры титана присоединяются к его кличу и ускоряют шаг.

– Держать темп, – каркает он, но титан уже двигается. Он отдал приказ через мысленный интерфейс секундой раньше. Вслух он произнёс его по привычке, не успел ещё приспособиться к своему новому состоянию. Раздаются беззвучные трели кода – подтверждения от модераторов.

Поле боя лежит перед ним, словно стол, накрытый для богов. Он видит, как пелена дыма стелется над южной зоной справа от него. Фосфексное пламя вьётся сквозь мглу, растёт, поглощая огонь, которым легион Вулкана залил траншеи. Перед ним множество целей. Пехотные формирования, каждое по несколько сотен человек, обломки сбитых десантных кораблей, танки и тени Рыцарей. Он чувствует, как орудия титана заполняются плазмой. Маркеры целей вспыхивают в прицелах кроваво-красным светом. «Сумеречный Жнец» рвётся вперед, выходит из линии.

– Отставить! – хрипло выкрикивает он, одновременно отдавая команду через нейроинтерфейс. «Сумеречный Жнец» не останавливается. Дух богомашины стар, а Джона командует ей слишком недавно. Он управлял этой огромной машиной лишь однажды, и то не в бою. Она сопротивляется его контролю. Где-то в глубине сознания Арукен уверен, что она его ненавидит.

«Ты слаб, – думает он. – Машина это чует».

Он ощущает, как содрогается корпус «Владыки войны», когда титан делает очередной шаг. Машина хочет идти быстрее, добраться наконец до врага и убивать.

– Отставить! – повторяет он, а затем посылает мысленный импульс через манифольд. <Отставить!>

Они не должны покидать своё место в строю. Во главе Легио Мортис шагает великий «Dies Irae», а все остальные машины – его придворные, что выстроились для защиты своего монарха. «Сумеречный Жнец» идёт по правую руку «Dies Irae», «Дыхание Грома» – по левую, словно почётный караул всесокрушающего императора. «Гончие» и «Ужасные волки» бегут впереди, а позади них, как свита, следуют «Разбойники» и менее уважаемые «Владыки войны». Рядом с ними развеваются знамена Рыцарских домов, их гигантские машины словно съежились по сравнению с идущими рядом богами. Все они ждали этого момента. Хорус обещал Мортису расплатиться смертью, и они пришли забрать своё.

Но «Сумеречный Жнец» не подчиняется.

– Тише, – хрипит Арукен. Он чувствует, как холодные иглы боли пронзают его нервы через нейроинтерфейс. Машина хочет сама выбрать добычу и сжечь её, хочет сделать это прямо сейчас и протестует против любых попыток сдержать этот инстинкт. Вот почему она наказывает Арукена болью и сопротивляется его приказам. Она ещё дальше выходит из строя.

<«Сумеречный Жнец», вы нарушаете построение манипулы. Немедленно вернитесь в строй>. – Этот ноосферный приказ приходит от самого «Dies Irae».

<Выполняю>, – отвечает Арукен, но в то же самое время он чувствует, что титан всё сильнее выбивается из курса, которым должен следовать.

– Подожди, – шипит он «Сумеречному Жнецу» и слышит умоляющие нотки в собственном голосе. В голове у него что-то гудит, как предсмертная возня насекомых или белый шум. Нервы словно горят холодным огнём.

Арукен – принцепс. Он занимает высокое положение в Легио и командует одной из его величайших машин. Об этом он мечтал всю жизнь. Он всё отдал за эту власть и престиж. Но то, что происходит с ним сейчас – не мечта, а реальность, и он чувствует, как его пожирает холодная ненависть. Машина терзает его болью, подстрекает сопротивляться, и Арукен понимает, что она собирается раздавить его. Неважно, сколько это займёт времени – она сокрушит его ум и волю и пожрёт то, что останется от сознания. И он её не остановит. Даже если он переживёт эту битву, «Сумеречный Жнец» будет отъедать от него по кусочку за каждое слияние и в конце концов сожрёт целиком. У него нет выбора. Он обрёк себя на погибель. Всё это проносится у него в мозгу в тот единственный мучительный момент, когда «Сумеречный Жнец» делает ещё один непокорный шаг.

– Прошу… – шелестит он.

Рядом с ними останавливается «Dies Irae». В пустотные щиты титана врезается ракета. Будь то опрометчивый выстрел или шальной снаряд – это первый поцелуй, которым битва приветствует богомашину.

<Пора жнецу скосить первый урожай>, – раздаётся ноосферный голос громадного титана.

«Dies Irae» разворачивает корпус. Сеть прицельных лучей исходит из крепостных башен на его плечах. Напруживаются поршни. Плазма устремляется по фокусирующим катушкам. Боевой рог трубит заупокойный плач, и титан наконец заговаривает своим истинным голосом.

 

=== ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ===

Ослепительно белый плазменный разряд прожигает небо над танком Орта и устремляется в район зоны высадки. Ни выстрела, ни взрыва от попадания Орт не слышит. У него своя война, и стреляют здесь в упор.

<Эскадрон «Белликоза» - машина потеряна…>

<«Холодное железо» подтверждает уничтожение цели…>

<Вижу цель…>

– Цель слева, основное орудие, один выстрел! – кричит он. Башня «Расемиона» вращается. Левый ствол стреляет. С грохотом отскакивает затвор. Выпадает раскалённая добела гильза. Охлаждающая жидкость льётся из форсунок на затвор и мгновенно превращается в пар, затем автоподатчик загружает в казённик новый снаряд и со щелчком закрывает затвор.

У Орта уже есть новая цель: данные поступили от «Кратоса» «Магна Витрикс» из эскадрона «Белликоза», что идёт на правом фланге. Он вводит координаты цели. Башня вращается, орудие выпускает очередной снаряд. На экране ауспика уже высветилась следующая цель, и башня вновь разворачивается, а орудия рявкают одновременно с тем, как из затвора вылетает гильза.

Вот уже шесть минут как они ведут огонь из стволов главного орудия поочередно. Это тактика, направленная на экономию скорости и боеприпасов: стрелять из одного ствола за раз, а не из обоих одновременно. Она эффективна, но недостаточно. Сейчас они в тени Крепости, прорываются сквозь линии укреплений, чтобы поддержать атаку Ферруса Мануса. Это не просто наступление. Наступлениями занимается XVIII легион на юге. А у Железных Рук – удар молота. Без пауз. Без отдыха. Они буквально ломят на врага, бросают ему вызов: хватит ли у него сил, чтобы их остановить?

<Боеспособность авангарда – семьдесят восемь процентов…>

<Когорты макроподдержки начинают бомбардировку…>

<Наступательная операция продолжается…>

Орт не видел примарха с самого начала сражения. Но он там. Феррус Манус – острие их атаки. Он, элита терминаторов и сотни боевых автоматонов Легио Кибернетика. Примарх – это движущая сила наступления, и его гнев придаёт им ярости.

<Вражеский огонь с левого фланга.>

<«Магна Витрикс» потерян.>

<Немедленно заполнить брешь в строю.>

Они непрерывно несут потери. За последние пятьдесят минут легион потерял столько же, сколько за любое сражение Великого крестового похода. Только в авангарде Орта погибла тридцать одна машина. Двадцать повреждены, но продолжают двигаться. Скоро закончатся боеприпасы. Но и враг терпит ущерб.

<Цель на левом фланге.>

<Готов стрелять по достижении оптимальной дистанции.>

Враг скоро ответит, и не только дальнобойным огнём. Легионы, засевшие в крепости, не пропустят их дальше. Им придётся вступить в бой. В этом, конечно же, и заключается цель штурма: вытащить этих ублюдков-предателей из-за стен и разгромить их.

<Отставить огонь.> Это Мардекс, наводчик главного орудия. Секундой позже «Расемион» клюёт носом и сползает в траншею. Это глубокое, облицованное скалобетоном сооружение, предназначенное быть ловушкой для техники и препятствием для пехоты. Гусеницы танка цепляются за противоположную стенку траншеи и тянут его вверх. «Расемион» достаточно массивен, чтобы выбраться из траншеи. Но пока он это делает, он уязвим.

<Враг приближается.>

Орт слышит, как резко разворачиваются спонсонные орудия. Четыре лазпушки поливают траншею огнём с каждой стороны, разряжая конденсаторы.

Враги приближаются: это киборги-таллаксы с чёрными как смоль металлическими телами. Их очень много. Орт вовремя переключается на внешние видеодатчики и видит, как луч лазпушки проходит сквозь группу таллаксов, превращая одного за другим в пар. Ещё больше киборгов устремляются вперед со всей скоростью, на какую способны их поршни. В корпус «Расемиона» врезаются энергетические заряды. Перед Ортом появляются данные о повреждениях.

<Целостность брони – шестьдесят восемь процентов.>

Лазпушки снова стреляют. Ревут двигатели, и нос «Расемиона» начинает задираться. Слишком медленно. Орт видит, как один из вражеских таллаксов приподнимается и наводит ствол своей фузеи на танк. В жерле оружия нарастает белый жар. Внешний обзор Орта застилает ослепительный свет: взрывается левый спонсон. Танк содрогается. Дисплей шлема заполняют красные предупреждающие руны, перекрывая поток боевых данных. Башня вращается – Мардекс пытается навести главное орудие, но враг слишком близко. «Расемион» в ловушке, словно штифт, застрявший в пазу. А гиганта, попавшего в ловушку, можно убить.

Орт протягивает руку и хватает болтер, закреплённый магнитным замком на стене командирской ячейки.

– Вытаскивай нас отсюда! – кричит Орт в вокс и бьёт кулаком по рычагу открывания люка над головой. Он начинает стрелять, ещё толком не поднявшись. Широкими очередями он косит приближающихся киборгов, заставляя их отойти назад. «Расемион» с трудом въезжает на стенку траншеи, гусеницы бешено вращаются. Задняя часть машины теперь находится на дне траншеи, корпус встал почти вертикально. Стоять на верхнем люке теперь невозможно, поэтому Орт висит, уцепившись сбоку. Он не прекращает стрелять.

С далёкого неба слышится оглушительный раскат взрыва. По краю траншеи хлещет ударная волна. Где-то рядом произошла перегрузка мощного плазменного реактора. Значит, погибла сверхтяжёлая машина. Таллаксы продолжают наступать и стрелять. Воздух вокруг Орта превращается в пылающую паутину. Гусеницы «Расемиона» снова прокручиваются о стенку траншеи, но затем крепко зацепляются. Танк взлетает вверх. Орт хватается за обод люка. Машина взмывает над краем траншеи, словно корабль на гребне штормовой волны.

Потом он приземляется. От удара Орт едва не соскальзывает с танка. Над ним высятся стены Крепости; кажется, они настолько близки, что их можно коснуться рукой. Из огневых точек и башен идёт непрекращающаяся стрельба. Вокруг него рвутся в огонь силы Железных Рук: боевые машины, фаланги пехоты, спидеры и ударные мотоциклы. До траншеи, через которую только что перебрался «Расемион», добегает команда прорыва и всаживает пули в оставшихся там таллаксов.

Он уже готов нырнуть обратно в башню, но вдруг видит силуэты, облачённые в пурпур и золото, что стоят поодиночке среди руин. Да, просто стоят, покачиваясь, словно бы они ошеломлены или без памяти. Есть в них что-то такое, что не даёт Орту отвести взгляда, и он смотрит на них, когда грохот боя прорезает новый звук. Это не рёв и не гул пушек. Это звук, который больше чем звук.

В двухстах метрах от него танк «Хищник» начинает разваливаться на части. Это не похоже на взрыв, скорее на какую-то странную дрожь. Между бронепластинами появляются широкие трещины. Заклёпки срываются одна за другой. На мгновение танк напоминает игрушку, которую трясли, пока не разошлись швы. Орт слышит визг, отдающийся в зубах болезненной вибрацией, и перестаёт понимать, реально ли то, что он видит и чувствует. И вдруг рывком возвращается в реальность, когда танк взрывается. Лицо обдаёт огнём.

Орт видит, как в зону сражения вступает всё больше фигур в броне всех оттенков пурпура и слоновой кости. Большая часть из них без шлемов, и свет беспрепятственно льётся на их лица. Безвекие глаза прикрыты выпуклыми линзами. Ртов не видно из-за снабжённых вокс-решётками устройств. Плоть их щёк и шей так и выпирает над горжетами доспехов. В руках они несут предметы, словно бы сделанные из кости и хрома, с прорезями в стволах. Вокруг некоторых змеятся трубки. Другие напоминают пушки с ленточным боепитанием, необъяснимым образом сросшиеся с громадными усилителями звука. И все блестят, будто покрытые слизью. Орт не знает, что это за существа, зато с уверенностью предполагает, кем они были раньше. Они были Детьми Императора.

– Нет… – слышит он собственный голос, хотя и не собирался произносить этого вслух. Сам он привык полагаться на чёткие действия, точные данные и присущую ему агрессивность. Предательство Хоруса, поступки Детей Императора – всё это вызвало в нём лишь одну реакцию: ярость. Такая ярость способна разнести вселенную в клочья, лишь бы добраться до того, что причиняет боль. Но здесь и сейчас, когда объект этой ярости прямо перед ним, он испытывает шок. То, что он видит – не просто лик предательства. Это нечто другое, нечто худшее.

Пока он смотрит, один из Детей Императора останавливается и оглядывается на него. На расстоянии сотен метров, сквозь дым и пламя, взгляды их встречаются. Существо поднимает оружие, что держит в руках. Дуло неведомой штуковины направлено на Орта. Он видит, что кожа на шее существа раздувается, как пузырь. Отдельные части странного оружия тоже начинают выпячиваться.

Орт ныряет в люк. Через бионический глаз поступает поток данных о боеготовности подразделения и ходе боя, но он не обращает на них внимания. Он торопливо вводит команды в устройство наведения. Башня разворачивается. Орт слышит стук – в казённик главного орудия поступает снаряд. Перед глазами у него стоит раздувающийся кожный мешок – как будто существо не прицеливается для выстрела, а набирает воздуха для крика. Главное орудие находит цель. Орт вдавливает палец в руну стрельбы, и в тот же момент гибельная волна звука обрушивается на корпус «Расемиона».

Выстрел «Разящего клинка» находит цель в тридцати шагах от Аппия Кальпурния. Светония Вула поглощает взрывом. Какая банальная смерть. Всего лишь один мощный взрыв – и воин Детей Императора разлетелся на молекулы. На мгновение Аппий Кальпурний позволяет себе всмотреться в картину уничтожения. Цвета ничем не отличаются от многих других, что испещряют поле битвы. Отзвуки взрывной волны тонут в фоновых гармониях. Вот чёрный, и красный, и грязно-оранжевый, а на вкус – горький пепел и жжёная резина. Аппий ощущает пульсацию глазами. Всё это… примитивно. Даже наивно. Есть над чем поработать.

Он стоит на груде трупов. Все они – люди. Солдаты, попавшие под ударную волну снаряда, что разорвался в бункере в тридцати метрах отсюда. Осколки не разорвали их на части. Огонь не опалил их. Они словно спят. О том, что они мертвы, можно догадаться лишь по тонким струйкам крови, стекающим из ушей. Войне стоило лишь хлопнуть в ладоши, и они погибли. Лопнули барабанные перепонки, и жизнь угасла, прежде чем они успели услышать убивший их звук. Какая жалость.

«Разящий клинок» Железных Рук медленно приближается к Кальпурнию. Перед тем, как дематериализоваться, Светонию Вулу удалось повредить машину. Его последний аккорд искривил левую гусеницу, и теперь она то и дело прокручивается вхолостую. Ещё до этого чьей-то атакой начисто оторвало левый спонсон. Как чудесно… На один бесконечный миг судорожные усилия танка завораживают Кальпурния. Его разум переполняется видениями насекомых с оторванными лапками, что пытаются добраться до укрытия, пока целы их панцири. Танк послужит великолепным центральным элементом для его следующей работы, но пока нужно подождать.

Он почти готов. Почти… ещё мгновение…

Фабий где-то рядом, роется в трупе легионера Железных Рук – далеко же бедняга забрался перед смертью. Аппий Кальпурний отвечает за то, чтобы апотекарий оставался в живых. Не то чтобы у него был выбор. И вот он здесь, на краю линии укреплений, в тени крепости. По счастливой случайности, это место как раз подходит для любования битвой. Лучшего он и сам не смог бы выбрать. Акустика просто восхитительна. Перед ним, словно сцена, расстилается выжженная земля. Железные Руки наступают: волны бронетехники, кучки воинов, щитовые фаланги и бегущие подразделения. Над головой багровое небо. Под ногами – могильно-серая пыль.

Его братья-какофоны тоже рядом. Бедный испарившийся Светоний Вул был лишь одним из них. Они пришли сюда за ним, Аппием. Он их дудочник, а они – его дети-скитальцы. Сейчас они беснуются, резвятся на сцене войны. Они поют свои дикие песни, разрывая гиперзвуком саму ткань мироздания, и исторгают диссонансы, что заполняют весь мир от земли до неба. Аппий видит, как Марций, Сула и Верито, неразлучная троица, поражают нескольких жертв радугой аккордов. Железные Руки наступают плечом к плечу за щитами, издавая лязг и грохот, болтерная стрельба отбивает глухой ритм. Марций, Сула и Верито сокрушают их. Сначала от них исходит волна, прогибающая щиты. Потом они переключают частоту, и дисгармонии несутся по гаммам вверх и вниз, разбивая линзы шлемов и ломая кости внутри доспехов. Скоро Железные Руки в своих панцирях превратятся в мясное пюре.

Аппий слышит Вонмаса, брата-терминатора, который не способен снять свою броню с того самого дня, как услышал музыку вечности. Терминатор шагает, позволяя пулям отскакивать от пластин брони. Он отвечает огнём, причём синхронизирует визг и рёв своей пушки с попаданиями в него самого. В его снарядах просверлены крохотные дырочки, так что они поют на лету. И ритм, и захлёбывающийся вой, с которым они проходят сквозь доспехи и впиваются в плоть, довольно приятны… Всё это довольно приятно. Только вот этого недостаточно. Аппий Кальпурний всё видит и слышит, но ничего не чувствует. А ему хочется чувствовать. Он должен чувствовать. И для этого ему нужна собственная песня.

Он поднимается на вершину холма из трупов. Инструмент у него в руках тихонько скулит. Провода и трубки внутри уже резонируют, предвосхищая всплеск звука. Вокруг яркие цвета и вспышки – прерывистый ритм плазменных разрядов, зудящий треск пушечных выстрелов. Они яркие, но должно быть ещё ярче.

Он достаточно наслушался и насмотрелся. Он ощутил и осознал, чего не хватает во всём этом гаме. Аппий Кальпурний делает глубокий вдох. По всей его шишковатой голове проскакивают искры. Он выпевает единственную ноту, которая пульсирует в воксе, и все Дети Императора, что находятся неподалёку, её слышат. Она визжит в их вокс-системах, вырывается из решёток шлемов. Они замирают. Содрогаются. Нота пронизывает их насквозь. Прожигает, вгрызается, взрывается в нервах. В этот единственный, блаженный миг все они испытывают одну и ту же агонию. Теперь они готовы.

Аппий Кальпурний выпускает наружу весь шум, что скопился у него в голове. Звук вырывается из оружия. Аппий его видит. Видит звуковые волны – колеблющиеся и изгибающиеся линии всех оттенков алого и изумрудного, которые скользят по земле, поднимая в воздух пыль. Волна поражает группу Железных Рук, проходит сквозь них, вибрирует в их броне и костях. Они не перестают стрелять, пока пальцы могут судорожно давить на спусковые крючки. Потом их броня взрывается – за секунду до того, как это происходит с их костями.

Аппий удерживает смертоносный аккорд, заставляет его прокатиться по земле и врезаться в корпус «Носорога» как раз в тот момент, когда тот делает рывок вперед. Он сосредотачивается. В передней броне машины появляется дыра. Керамитовая обшивка вспучивается вокруг пролома концентрическими кольцами. Затем взрываются двигатель и боеприпасы. Аппий обрывает аккорд, когда в воздух поднимается огненный гриб. Идеально.

Следом вступают остальные братья-какофоны. Взрываются ракеты и гранаты, испуская мерцающие вспышки фотонов. За ними следуют звуковые волны, и ослеплённые Железные Руки падают, взлетают в воздух или разлетаются на куски.

Аппий Кальпурний идёт, внимательно прислушиваясь к каждой ноте ощущений. Всё это принадлежит ему: звуковые волны, что крушат танки, глухие удары и визг от попаданий снарядов, блеск крови и шелковистый запах дыма от жарящейся плоти. Это музыка вечности, и она приходит в мир через него. Цвета так ярки, что он чувствует их на вкус – от неоново-оранжевого до горького сахара. Щекотка воздуха и брони на коже – как аромат цветов и чад погребальных костров. Все аспекты бытия сливаются воедино, и мир так оглушителен, что ему хочется умереть. Это почти всё, чего он только мог бы пожелать. Бездонная жажда в глубине его души с жадностью поглощает все ощущения. Он – какофония войны, и он же – её медиум. Сейчас ничто, кроме тишины, не может причинить ему боль.

Он обращает взгляд на остов «Разящего клинка» – тот всё ещё продвигается вперёд, сотрясаясь и упрямо отказываясь понять, что его роль теперь лишь в том, чтобы послужить финальной нотой этой симфонии.

«Расемион» дёргается назад. Привод заклинило. Перед левым глазом Орта пробегают предупреждения машинного духа. И спереди, и сбоку по нему хлещут накладывающиеся друг на друга волны ультра- и слышимого звука. Танк так трясётся, что вот-вот развалится на части. Орт не может думать и едва может двигаться. Всё пропало. Скоро он погибнет, так и не выполнив свой долг.

Но он должен бороться. Он связан клятвой, данной своему отцу и повелителю. Нельзя отступить, нельзя поддаться слабости; он должен бороться и карать. Нужно действовать.

Но он не может. Мышцы сведены судорогой. Он не может думать. Но он должен, нельзя сдаваться. Он тянет руку к консоли управления. Можно стрелять из орудий вслепую. Можно…

<Состояние ходовой части критическое.>

<Отказ вокс-связи.>

<Состояние брони критическое.>

Вибрация так сильна, что от панели перед ним отлетает заклёпка и со скоростью пули врезается в вокс-решётку его шлема. По металлу в нескольких миллиметрах от лица бежит трещина. Двигатель танка всё ещё работает, пытается сдвинуть его с места, как если бы рука водителя по-прежнему сжимала рычаги. Он слышит визг рвущейся гусеницы, а затем – тяжёлый лязг, когда звенья срываются с ведущих колёс. «Расемион» начинает крутиться вокруг своей оси на единственной оставшейся гусенице; перекрывающие друг друга не-звуковые волны не перестают сотрясать корпус. Их гул заставляет зубы Орта ныть, будто жужжание хирургической пилы. В глазах лопаются кровеносные сосуды. Металл башни растягивается, толстая броня истончается. Ему нужно…

Из крепления башни вылетают все заклёпки.

<Отказ главного орудия.>

Орт слышит скрежет терзаемого металла и понимает, что звук идёт из казённика главного орудия. Казённик вибрирует, словно задетый ложечкой хрустальный бокал, а внутри застрял снаряд. Орт с усилием тянется к рычагу открывания люка над головой. Это его настоящая рука, та, что должна быть слабее металла и шестерёнок. Но двигать железной рукой он не может. Он хватается за рычаг. На середине очередного круга «Расемион» задевает край бункера и опрокидывается набок. Казённик сплющивается.

<…ошибка ввода данных…>

Застрявший в казённике снаряд взрывается.

От «Разящего клинка» Железных Рук отделяется башня. Она несколько раз переворачивается в воздухе, подпрыгивая на столбе бьющего из корпуса пламени. Аппий Кальпурний любуется её полётом. Она порхает, как пёрышко, которое ветер уносит всё выше и выше в небо. Покинутый ею корпус взрывается, превращаясь в огненный шар, и только тогда башня начинает падать. Звук и свет такие громкие и яркие, что навсегда оставляют выжженные следы на его нервах. В эту секунду всё, что он может видеть и слышать – это смерть машины, буйное солнце её погибели. На мгновение он совершенно забывается: одинокий, застывший силуэт, такой беззащитный в море разрушения… Это изумительно.

На него накатывают отголоски взрыва. Он стоит и внимает им. Рядом падают снаряды. Мобильная артиллерия Железных Рук подтянулась к атакующим силам. Он долго вслушивается в ритм гулких ударов. Они напоминают ему шум дождя в лесу. Чудесно…

– Аппий, подойди ко мне. – Голос Фабия разрушает чары. Симфония ощущений снова отступает за невидимую преграду. Аппий с радостью почувствовал бы, как в нём зарождается ярость из-за похищенного наслаждения, но способность приходить в ярость у него тоже украли. Поэтому он просто отворачивается от созданной им пылающей сцены. Фабий стоит у подножия груды трупов. На лице его красные брызги, руки по локоть в крови. С пояса свисают колбы с геносеменем. Из их держателя вырываются облачка охлаждающего газа. Он нетерпеливо машет рукой. – Я сказал, подойди ко мне!

Аппий Кальпурний знает, что должен послушаться Фабия. Но он задаётся вопросом: а что будет, если он убьёт апотекария?

Фабий улыбается.

– Пойдём же, я хочу подобраться поближе к тому месту, где десятый примарх прорубается сквозь наши ряды. А тебе нужно сохранить мне жизнь.

На мгновение Аппий Кальпурний замирает. Затем он начинает спускаться по холму из трупов к Фабию. Аптекарь кивает, всё ещё улыбаясь, и поворачивается в сторону Крепости. Примерно в километре отсюда есть место, где пламя битвы напоминает озаряемый вспышками грозовой фронт. Фабий направляется туда, и Аппий Кальпурний идёт следом. Он посылает свой зов дудочника в вокс и в воздух. Братья-какофоны прекращают атаковать и присоединяются к ним.