});mw.loader.implement("user.tokens@0tffind",function($,jQuery,require,module){/*@nomin*/mw.user.tokens.set({"editToken":"+\\","patrolToken":"+\\","watchToken":"+\\","csrfToken":"+\\"}); });RLPAGEMODULES=["site","mediawiki.page.startup","mediawiki.page.ready","mediawiki.toc","mediawiki.searchSuggest","ext.visualEditor.desktopArticleTarget.init","ext.visualEditor.targetLoader","ext.eventLogging","ext.wikimediaEvents","ext.popups","skins.vector.js"];mw.loader.load(RLPAGEMODULES);});

Проклятие Пифоса / The Damnation of Pythos (роман)

Материал из Warpopedia

Содержание

1 Действующие лица

2 Пролог

3 Часть 1. Земля Обетованная

3.1 Первая глава. Шрамы / Пример для подражания / Одиночки

3.2 Вторая глава. Госпожа песни / Эпоха чудес / Зеленые земли

3.3 Третья глава. Шесть секунд / Неестественный отбор / Зов в глуши

3.4 Четвертая глава. Плацдарм / Нечего бояться / Синестезия

3.5 Пятая глава. Приз / Хамартия / Совершенство

3.6 Шестая глава. Философия на бойне / Обезглавливание / Креон

3.7 Седьмая глава. Дух времени / Заброшенный зал / Одиночество странствия

4 Часть вторая. Зубы и когти

4.1 Восьмая глава. Путешественники / Цена невинности / Милосердие

4.2 Девятая глава. Спасение в железе / Ске Врис / Бури

4.3 Десятая глава. Прикосновение божественного / Не крестовый поход / Разум

4.4 Одиннадцатая глава. Избранная земля / Под поверхностью / В поисках успокоения

4.5 Двенадцатая глава. Спуск / Машина / Потоп

4.6 Тринадцатая глава. Тщательный анализ / Огни веры / Танец

4.7 Четырнадцатая глава. Стягивающаяся петля / Тени против теней / Задание вслепую

4.8 Пятнадцатая глава. Рефрен / Причащение тайн / Неповиновение

4.9 Шестнадцатая глава. Гнев

5 Часть третья. Буйство полуночи

5.1 Семнадцатая глава. Подведение итогов / Чудо / Лики истины

5.2 Восемнадцатая глава. Жрец / Приношение даров / Пиршество всех душ

5.3 Девятнадцатая глава. Шахта / «Несгибаемый» / Сейчас

5.4 Двадцатая глава. Смерть дня / Рог изобилия / Барабанный бой

5.5 Двадцать первая глава. Послание / Буйство / Неудержимая сила

5.6 Двадцать вторая глава. Воскрешение / К башне / Свидетель

6 Эпилог

7 Послесловие

Действующие лица

Х легион, «Железные Руки»

Дурун Аттик, 111-я клановая рота, командир «Веритас Феррум»

Аул, сержант, 111-я клановая рота, временно исполняющий обязанности мастера ауспика «Веритас Феррум»

Антон Гальба, сержант, 111-я клановая рота

Кревтер, сержант, 111-я клановая рота

Даррас, сержант, 111-я клановая рота

Лацерт, сержант, 111-я клановая рота

Камн, технодесантник, 111-я клановая рота

Вект, апотекарий, 111-я клановая рота

Ахаик, боевой брат, 111-я клановая рота

Катигерн, боевой брат, 111-я клановая рота

Экдур, боевой брат, 111-я клановая рота

Энний, боевой брат, 111-я клановая рота

Эутропий, боевой брат, 111-я клановая рота

почитаемый Атракс, дредноут типа «Контемптор», 111-я клановая рота

Кхалиб, капитан

Сабин, капитан

Плиен, капитан

Ридия Эрефрен, госпожа астропатов

Бхалиф Страссны, навигатор

Йерун Каншелл, серв легиона

Агнесс Танаура, серв легиона

Георг Паэрт, серв легиона

XVIII легион, «Саламандры»

Кхи'дем, сержант 139-й роты

XIX легион, «Гвардия Ворона»

Инах Птеро, ветеран

Юдекс, боевой брат

III легион, «Дети Императора»

Клеос, капитан, хозяин «Каллидоры»

Курвал, древний

Колонисты Пифоса

Ци Рекх, верховный жрец

Ске Врис, жрица-новициат

Адептус Терра

Эмиль Джидда, астропат

Мехья Фогт, писец

Хельмар Гален, администратор

Пролог

Плоть милосердия. Кровь надежды. Раздробленные кости радости. Оно получит свое пиршество. Оно вкусит его. Клыки вгрызутся в хрящи. Когти почувствуют сладкий, исполненный отчаяния треск открывающихся ран. Скоро, очень скоро оно будет упиваться темным блаженством. Оно это знало.

Оно верило.

А что для существа, подобного ему, значило верить? Что значило для вечной сущности быть в услужении могучих покровителей? Так много возможностей подумать над этими вопросами в потоке тающего времени и бурлящего пространства – вотчине богов. Так много возможностей изучить их формы, запутаться в их противоречиях, насладиться их порочностью.

Слишком много возможностей.

Его всегда одолевали нетерпение, потребность, голод. Их нельзя было насытить, нельзя было удовлетворить. Да и возможно ли это? Они были самой материей вихря, жилами бытия монстра. Хотя желания были всепоглощающими, они оставляли место для вопросов и размышлений, ибо они служили топливом для утоления нужд зверя. Они были точильным камнем для клинка его намерений.

Но что значило для него верить? Как такая концепция могла иметь смысл здесь, где сам смысл был замучен до смерти, и где существование кровожадных богов едва ли было вопросом веры? Вопрос был прост в выражении, но сложной и изощренной пыткой в своем воплощении.

Верить значило надеяться на обещание пира. Веровать в то, что время кормления грядет.

Пиршество начнется на этой планете. Барьеры, ограждавшие вселенную материи и плоти, были здесь особенно тонкими, и становились все слабее. Сущность давила на них, желание и неудовлетворение стягивались и переплетались, пока не стали рычанием. И этот рык разнесся по варпу и вонзился в разумы тех, кто был достаточно чутким, чтобы услышать его, принеся им ночные кошмары и доведя до безумия. Барьеры держались, но из последних сил.

Сознание существа впиталось в планету. Оно прошло над гладью воды, в которой охотились невообразимые левиафаны, и увидело, что этот мир хорош. Оно достигло земли, где природа стала карнавалом хищничества, и поняло, что это также хорошо. Оно узрело мир, не ведавший ничего, кроме клыков, мир, где сама жизнь существовала только для того, чтобы строить великое царство смертоубийства. Существо испытало нечто очень похожее на радость. Оно рассмеялось, и смех этот разлетелся по всей Галактике, по снам чувствительных, и те, кто начал кричать, больше не могли остановиться.

Его разум опутал змеиный мир. Оно странствовало по джунглям в бесконечной ночи. Оно воспаряло над горными хребтами, лишенными надежды, как мертвые звезды – света. Оно узнавало об опасностях, что таились здесь. Узнавало о перспективах, что убивали здесь. Оно поняло, что между ними нет никакой разницы. Оно стало свидетелем планеты, которая в своей чудовищности была достойным отражением самого варпа.

На протяжении целого дня и ночи существо наслаждалось концепцией дома.

Затем его охватило беспокойство. Просто смотреть было недостаточно. Его сводило с ума обладать целым материальным миром, холстом для творца боли, таким близким, но одновременно таким недостижимым. Где обещанное пиршество? Планета корчилась в хватке порожденного ею же ужаса. Это было существование плотоядного животного, хищного зверя. Но существо не числилось в списках приглашенных гостей. Оно могло только наблюдать. Более того, планете кое-чего не хватало, чтобы стать раем. Где разумная жизнь? Без разума не могло быть настоящей невинности, не могло быть настоящих жертв. Без жертв не было настоящего кошмара. Мир был громадным нереализованным потенциалом. Хотя существо верило и служило своим хозяевам верой и правдой, оно также было нетерпеливым. Оно решило оставить планету.

Но не сумело.

Существо попыталось было бороться, но силы, которым оно служило, велели ему прекратить. Они удержали его на месте, и к нему снизошло понимание. Его привели сюда не просто из-за обещания. Оно еще раз дотронулось до протертой завесы. Оно прочло течения варпа и вновь рассмеялось, и вновь взревело. Создание обрело такое нужное ему терпение. Планета была не более чем сценой. Актеры пока не взошли на нее, но скоро они появятся. Зверь будет ждать за кулисами, и его час пробьет. Оно шепотом вознесло хвалу.

Отовсюду послышались ответные шепоты – его собратья слетелись сюда, чтобы исполнить веление, чтобы поклоняться, чтобы присоединиться к пиру. Момент близился. Момент, когда они наконец освободятся, дабы нести свою истекающую слюной истину вопящей Галактике. Они рвались вперед, желая вкусить плоти реальности. Шепоты накладывались, стремление подпитывало стремление, пока имматериум не задрожал от эха неутолимого голода.

Зверь приказал им умолкнуть. Оно ощутило, что грядет нечто судьбоносное. Оно отвернулось от планеты. Казалось, существо смотрит из глубин колодца, ибо этот мир стал узилищем, сила притяжения судьбы крепко удерживала зверя, дабы тот сумел исполнить свою роль. Оно напрягло пределы восприятия материального мира. И на самой границе понимания и сознания оно уловило движение, подобное мухе, которая коснулась дальних краев паутины.

Они сдержали обещание. Звезды были правы.

Кто-то приближался.

Часть 1. Земля Обетованная

Первая глава. Шрамы / Пример для подражания / Одиночки

– Шрамы бывают лишь у плоти, – сказал однажды Дурун Аттик. – Они – признак слабой ткани, которая легко рвется и плохо поддается починке. Если плоть рубцевата, ее надлежит удалить и заменить более подходящим материалом.

«Считает ли он так до сих пор?» – задавался вопросом Антон Гальба.

Эту речь, как он помнил, капитан произнес после кампании против Диаспорекса, в те последние дни иллюзий, когда тень измены уже легла на Империум, но Железные Руки еще думали, будто сражаются на стороне Детей Императора, что они среди братьев. Та битва оставила немало ран. Больше всего досталось «Железному кулаку», но и ударный крейсер «Веритас Феррум» не вышел из боя без единой царапины. Залп из энергетических орудий попал ему в мостик. Жизненно-важные системы продолжали функционировать, но Аттик, незыблемо восседавший на командном троне, получил обширные ожоги кожи.

Корабль отремонтировали. Как и Аттика. Казалось, он пришел не из апотекариона, а из кузницы. На нем не осталось шрамов. Равно как и плоти. Вот когда он произнес ту памятную речь. Гальба, имевший немало рубцов на лице, которое по большей части еще оставалось настоящим, понимал – Аттик говорил в метафорическом смысле, предаваясь гиперболизации в качестве награды за победу. У «Железного кулака» также остались свои клейма ожогов после сражения, но со временем от них избавятся. Это Аттик и имел в виду.

Так они все полагали.

А затем была кампания на Каллинедесе. И предательство. Разгром флота. Темный час Х легиона.

Так они все полагали.

Но Каллинедес был не более чем прологом. Его название вытеснили из пантеона позора. Кто вспоминал о Каллинедесе-4 после Исствана-5?

Исстван. Слово было шипением и клинком, приставленным к позвоночнику. Это был ядовитый свист, который никогда не стихнет. Это была рана, что будет гноиться, пока в Галактике не погаснут последние звезды.

Это был шрам. Не поверхностный, оставшийся после зажившей раны. Он был глубоким, местом боли, что никогда пройдет, гнева, что никогда не угаснет.

«Это слабость? – спросил Гальба у Аттика из воспоминаний. – Как мы удалим эту изорванную плоть? Рана ведь в самих наших душах».

Он оглянулся на своего капитана.

Аттик, сложив руки на груди, стоял за кафедрой перед командным троном. Он был неподвижен, неотрывно следя за фронтальным окном. На его лице не читалось никаких эмоций. Их не было со времен Кароллиской системы и сражения против Диаспорекса. С помощью аугметической реконструкции Аттику заменили большую часть черепа. Из всех воинов 111-й роты он был ближе всего к полному превращению в машину. Гальба знал, что внутри металлической оболочки капитана продолжала течь кровь и биться сердца. Но внешность его была такой же темно-серой, как доспехи легиона. Его профиль оставался человеческим, но лишенным характерных черт, обезличенным. Теперь Аттик походил скорее на железную скульптуру, нежели на живое существо: несгибаемый, беспощадный, холодный.

Но внутри него остался гнев. Гальба, столь же недвижимый, как и капитан, ощущал его ярость, и не только потому, что у него в крови кипела та самая ненависть. Левый глаз Аттика был органическим. Гальба не знал, зачем он сохранил его. Утратив либо заменив так много плоти, почему капитан оставил напоминание о ней? Он не спрашивал. Но остаток человеческого наследия был тем более выразительным в своей изолированности. Он взирал в пустоту, почти не моргая, едва двигаясь. Он был воплощением ярости. Гальбе приходилось видеть Аттика во всем его расплавленном металлическом гневе. Но сейчас та ярость застыла, став холоднее, чем отражаемая в нем пустота. Эта ярость была глубокой, как рана, и она дала ответ на вопрос Гальбы. Был лишь один способ исцелить Х легион: уничтожить предателей. Всех до единого.

Гальба снова повернулся вперед. Его левая бионическая рука была неподвижной, безучастной, но пальцы на правой сжались от отчаяния. То, что могло помочь Железным Рукам, им не достать вовек. И никакая выучка или боевые умения не могли изменить этот факт. Исстван позаботился об этом. Гор сокрушил их, как Саламандр и Гвардию Ворона. Теперь они были тенями былых себя, все они.

«Мы – призраки, – подумал Гальба. – Мы жаждем мести, но мы бесплотны».

Он не был пораженцем. Он не был нелояльным. Просто он был искренним с самим собой. От трех верных легионов, что сражались на Исстване, остались лишь осколки. Они были рассеяны. Им не хватало сил. Побег «Веритас Феррум» с Исстванской системы был чудом. Иметь в своем распоряжении функционирующий ударный крейсер – немало. Но, в другом смысле, это было ничто. «Веритас» был просто еще одним кораблем. Что он мог сделать против целых флотов?

Что-то да сможем, пообещал Аттик. Мы что-то сделаем.

– Капитан, – отозвался мастер ауспика Аул. – Навигатор Страссны докладывает, что мы достигли пункта назначения. Госпожа Эрефрен просит, чтобы дальше мы не шли.

– Отлично, – ответил Аттик. – Останавливаемся.

Перед окном пролетела каменная глыба размером с гору. «Веритас» был прямо у границы системы Пандоракс. Внешний край системы был окружен необычайно плотным астероидным поясом. Когда вращающийся планетоид исчез в ночи, Гальба заметил слева по борту еще один – движущееся серое пятно в отраженном свете Пандоракса. Сенсоры «Веритас» засекли десятки целей в непосредственной близости, все достаточно крупные, чтобы в случае столкновения повредить крейсер.

Это были не остатки аккреционного диска. И не куски льда и пыли. Это были камни и металл. Когда-то здесь было нечто другое, подумал Гальба. Нечто огромное.

«Нечто величественное?»

Мысль была невольной, вызванная его грустным настроением. Он понял, как важно держаться за свой гнев. Он не давал ему погрузиться в пучину отчаяния. Гальба отогнал темные думы о растоптанной славе. Вопрос об астероидном поясе никуда не делся. Он смотрел на обломки. Здесь что-то было, и его уничтожили.

Но чем?

По правому борту виднелась грязно-коричневая сфера планеты Гея. Ее орбита была глубоко эксцентричной, под острым углом к плоскости эклиптики. Она пересекалась с орбитой Киликса, следующей планеты системы, и в течение своего года кратковременно проходила за пределами астероидного пояса. Сейчас она находилась в границах пояса. Ее поверхность была испещрена накладывающимися друг на друга кратерами, в разреженной атмосфере еще плавала пыль после недавнего удара. Гальба подумал о столкновении планет. Но нет, Гея походила скорее на крупную луну. Возможно, она и была ею, а после разрушения родительницы просто вращалась по вычурной орбите.

Здесь произошел катаклизм, но какой именно, оставалось загадкой. Как и то, что именно было разрушено. Гальбе невольно захотелось увидеть знамение в усеянных обломками вратах к Пандораксу. Он поборол соблазн. Мимолетный порыв был опасно близок к суевериям, а подобное попустительство было предательством всего, за что он стоял. В последнее время предательств было больше чем достаточно.

«Ты хочешь увидеть урок? – спросил он у себя. – Тогда вот он: то, что прежде было здесь, уничтожено, но оно все еще опасно».

– Есть вести от наших братьев? – спросил Аттик.

– Астропатический хор сообщает, что пока нет, – ответил Аул.

Двери на мостик открылись. Вошли двое воинов, но ни один не был из Железных Рук. Доспехи одного были темно-зелеными, цвета Саламандр. Кхи'дем, сержант. Другой носил черно-белую броню Гвардии Ворона. Он был ветераном по имени Инах Птеро. При их прибытии атмосфера на мостике заметно изменилась. К ярости, раздражению и скорби вплелась нить неприязни.

Аттик обернулся. Движение было настолько холодным, как будто он навел на двух космических десантников болтер.

– В чем дело? – резко спросил он.

Ониксовое лицо Кхи'дема, казалось, потемнело еще сильнее.

– Тот же вопрос мы собирались задать вам, капитан, – сказал он. – Мы бы хотели знать, зачем мы здесь.

Аттик подождал несколько секунд, прежде чем ответить, и в его словах ощущался концентрированный гнев.

– Твое звание не позволяет задавать вопросы мне, сержант.

– Я говорю от имени Восемнадцатого легиона, который присутствует здесь на борту, – ответил Кхи'дем спокойным, но твердым голосом, – как и ветеран Птеро от имени Девятнадцатого легиона. Таким образом, мы имеем право знать о ходе войны.

– Легионы? – выплюнул Аттик. Эмоциональный звук, выданный его бионической гортанью, казался очень странным. Гортань могла воспроизводить разные тональности и громкости, к тому же звучала похоже на прежний голос капитана. Сейчас же его голос казался жутким, как будто Аттик пытался подражать себе, но не вполне успешно. – Легионы, – повторил он. – Даже вместе вас насчитается не больше дюжины. Это не…

– Капитан, – вмешался Гальба, решив прервать Аттика, чтобы не дать командиру произнести слова, от которых он уже не сможет откреститься, – с вашего разрешения.

– Да, сержант? – даже не запнувшись, ответил Аттик, и в его словах поубавилось яда, словно он сам наполовину желал, чтобы его остановили.

– Возможно, я смогу ответить на вопросы наших братьев.

Аттик одарил его долгим испытующим взглядом.

– Только не здесь, – проговорил он тихим от едва и временно сдерживаемого гнева голосом.

Гальба кивнул.

– Пройдетесь со мной? – обратился сержант к Кхи'дему и Птеро. К его облегчению, они согласились без лишних пререканий.

Гальба повел их с мостика, по коридорам из железа и гранита, обратно к казармам, в которых было так много свободного пространства. Слишком много пространства.

– Ты пытаешься уберечь нас? – спросил Птеро.

Гальба покачал головой.

– Я пытаюсь сохранить мир.

– Так я и подумал, – произнес Кхи'дем. – Ты прервал своего капитана. Что он хотел сказать?

– Я не читаю его мысли.

– Дай угадаю, – вставил Птеро. – Это не легионы. Это остатки.

Гальба поморщился от правды.

– Как все мы, – отозвался он. Так оно и было. Железных Рук на «Веритас» теперь насчитывалось всего несколько сотен вместо многих тысяч. Они были тенью былой мощи.

– Твоя честность делает тебе честь, – сказал Птеро. – Но нам все равно хотелось бы услышать ответы.

Гальба подавил вспышку раздражения.

– Вы их получите, как только они появятся.

– Так плана кампании нет?

– Мы здесь, чтобы узнать его.

Птеро вздохнул.

– И что, твоему капитану доставило бы невыразимые мучения так нам и сказать?

Гальба обдумал следующие слова. Легкого пути не было. Дипломатического также, хотя, если начистоту, он не стремился следовать по нему. Достаточно и того, что он увел их с мостика. Здесь, вдали от командного трона, необратимое насилие могло случиться с куда меньшей вероятностью.

– Капитан Аттик, – произнес он, – не склонен делиться оперативной информацией.

– Со всеми? Или только с нами?

Этого момента было не избежать.

– С вами.

– Почему? – спросил Саламандра.

– Из-за Исствана Пять, – они хотели знать? Ладно. Он скажет им. Он выскажет им все, что накипело у него на душе. Гальба остановился и повернулся к легионерам.

– Что с ним? – спросил Кхи'дем. – Все мы пережили собственные трагедии.

– Потому что вы бросили нашего примарха.

– Феррус Манус ринулся в самое сердце безумия, – ответил Кхи'дем. – Мы с тем же успехом сами можем сказать, что это он бросил нас.

– Он заставил Гора отступить. Тогда он мог закончить войну.

Кхи'дем медленно покачал головой.

– Он угодил прямиком в ловушку. Все мы в нее попались. Он просто забрался чуть глубже в ее сети и тем самым сделал отступление еще тяжелее.

– Вместе, трем легионам хватило бы сил, – продолжал стоять на своем Гальба.

– Если бы Манус остался, – сказал Птеро, в его голосе чувствовалась не злость, но грусть и, как ни удивительно, мягкость, – думаешь, мы бы отбили зону высадки у четырех свежих армий?

Гальба хотел ответить утвердительно. Хотел настоять, что победа была возможной.

– Три легиона против восьми, – сказал Кхи'дем прежде, чем Гальба успел ответить. – И эти три оказались между молотом и наковальней. Иного исхода просто не могло быть. Единственное бесчестие было в самом акте предательства.

Логика Кхи'дема была неумолимой. Но одной ее было недостаточно. Злость, что окисляла кровь Гальбы, злость, которую разделял каждый воин Железных Рук, была столь необъятной, как трагедия, постигшая Империум. Рана была слишком глубокой, слишком тяжелой, чтобы вылечить ее озвучиванием реальности. Факты, которые предоставлял Кхи'дем, лишь все усугубляли. Ярость схлестывалась со сводящим с ума бессилием, разрасталась и находила новые цели. Гальба знал, что Кхи'дем прав. Гвардия Ворона и Саламандры также были окровавлены в первых фазах сражения. Они поступили верно, отправившись в зону высадки за подкреплениями. Но Феррус Манус обрушился на Гора всей своей мощью. Больнее всего становилось при мысли, что с поддержкой двух других легионов удар мог бы оказаться достаточно сильным, чтобы сокрушить планы Магистра Войны. И, кроме вопросов тактики, кроме вопросов стратегии, был еще вопрос принципа: Железные Руки бросили клич своим братским легионам, и те отказали им в помощи. После поражения и гибели примарха как они могли смотреть на их уход как не на очередное предательство?

Только одно удерживало Гальбу от того, чтобы броситься на стоявших перед ним воинов. Это было осознание еще одной причины своей злости: ненависть к самому себе. Железные Руки потерпели поражение, и за это им не будет прощения. Он столкнулись с самым важным испытанием за всю историю своего легиона и провалили его. Избавиться от слабости? Гальба желал предать свою плоть забвению, заменить ее механической безотказностью и кулаками раздавить черепа всех предателей. Он осознавал свое желание, его тщетность и природу. Он понимал, что смотрел на мир через призму направленного на самого себя гнева. Поэтому Гальба не доверял своим порывам. Он заставил подождать себя один удар сердца, прежде чем ответить. Заставил себя подумать.

Но что насчет Аттика? Что насчет воина, у которого не осталось плоти, которую бы можно было проклинать? Капитан чувствовал злость во всех ее формах. В этом Гальба не сомневался. Но осознавал ли Аттик, насколько она ядовита? Понимал ли он ее вырисовывающуюся природу? Этого сержант не знал.

Но знал он другое: как бы жестоко ни обошлись с Железными Руками на Исстване-5, Саламандр и Гвардейцев Ворона выжило еще меньше. И еще Гальба знал, что если они хотели сохранить надежду на победу, то вцепляться в глотки других лоялистов было не лучшей затеей. Возможно, они допустили фатальные ошибки еще до самого сражения. У него кровь стыла в жилах от мысли, что они собственноручно разделили флот Х легиона, и более быстрые корабли рванули до Исстванской системы, оставив «Веритас Феррум» и других позади. И, возможно, даже это решение не стало решающим. Возможно, против верных воинов Императора собралось слишком много сил. Среди астропатов ходили разговоры, будто тайные планы строили не только предатели. Множество вероятностей, множество ошибок и стечений обстоятельств и стали теми каплями крови, что наполнили чашу судьбы.

Все это осталось в прошлом. О будущем он знал лишь одно: лоялисты, как бы мало их ни осталось, должны действовать сообща.

Если ему удастся сохранить хотя бы этот уголек надежды, он сумеет раздуть его.

Гальба вздохнул и перекинулся взглядом с Птеро и Кхи'демом. Он сумел натянуть на лицо перекошенную гримасу. Это было ближайшее, что могло сойти у него за улыбку.

– Что мы делаем? – тихо спросил Птеро. Ветеран имел в виду не стратегию.

Гальба грустно покачал головой, соглашаясь.

– Я буду информировать вас, – сказал он. – В свою очередь, не окажете мне услугу? Обращайтесь лучше ко мне, а не к капитану.

Будь он на их месте, подумал сержант, то вполне мог бы счесть подобную просьбу за оскорбление. Но Кхи'дем понимающе кивнул.

– Вижу, что это будет к лучшему.

– Спасибо, – он направился обратно на мостик.

Птеро поймал его за руку.

– Железные Руки не одиноки, – произнес он. – И не совершайте ошибку, полагая, что это не так.

Йерун Каншелл только закончил убираться в арсенале у Гальбы, когда услышал тяжелые шаги сержанта. Он подхватил свое ведро вместе с тряпками и торопливо прошел к входу, где остановился и опустил глаза в пол.

Гальба остановился в дверях.

– Как всегда, отличная работа, Йерун, – сказал он. – Спасибо.

– Благодарю, мой лорд, – ответил серв. Подобная похвала не была для Гальбы чем-то необычным. Так он говорил всякий раз, когда возвращался в свои покои, а Каншелл оказывался внутри. Но Каншелл все равно ощутил гордость, не столько за проделанную работу, сколько за то, что с ним говорил хозяин. Его обязанности были несложными. Ему нельзя было трогать ничего, что обладало настоящей ценностью: доспехи, оружие, трофеи и клятвы момента. Ему полагалось чистить стойку для доспехов, оттирать масляные пятна после сессий чистки самого Гальбы. Эту работу мог выполнять и сервитор. Но сервитор не мог понять ту честь, что несли с собой подобные обязанности. Он же понимал.

Гальба задумчиво забарабанил пальцами по двери.

– Йерун, – произнес он.

Встрепенувшись от такого отступления от нормы, Каншелл поднял голову. Гальба глядел на него сверху вниз. У сержанта была металлическая челюсть. Он был лысым, война опалила и иссекла его лицо, так что оно превратилось в массу шероховатой, загрубевшей кожи. Это было грозное лицо создания, которое все дальше отходило от человеческого, хотя злым его назвать было нельзя.

– Мой лорд? – переспросил Каншелл.

– Я знаю, что покоям сервов досталось во время битвы. Как там условия?

– Мы довольно быстро все чиним, лорд.

– Я спросил не об этом.

Каншелл тяжело сглотнул, но чуть не поперхнулся. Ему-то следовало знать, что от воина Легионес Астартес ничего не утаить. Он сказал так из-за переизбытка гордости. Он хотел, чтобы стоявший перед ним бог знал, что даже самые ничтожные обитатели «Веритас» вели свой бой. Каншелл хотел сказать: «мы вносим свой вклад», но не сумел заставить себя произнести столь самонадеянные слова. Вместо этого он сказал правду.

– Условия тяжелые, – признался серв. – Но мы боремся.

Гальба кивнул.

– Понятно, – сказал он. – Спасибо, что сказал мне.

Его верхняя губа выпрямилась, и Каншелл догадался, что сержант улыбается.

– И спасибо за то, что вы боретесь.

Каншелл глубоко поклонился, его переполнила гордость, как еще мгновение назад стыд. Наверное, он сейчас весь светился, подумал серв. Его кожа наверняка сияла светом возобновленной целеустремленности и решимости, что вернулись к нему благодаря этим простым словам Гальбы. И действительно, возвращаясь обратно на палубы, ему казалось, что дорога перед ним ярче прежнего. Он понимал, что это впечатление лишь иллюзия, но эта иллюзия помогала ему. Она придавала ему сил.

Они потребуются Каншеллу, когда он достигнет покоев сервов.

Люди, которые убирались на корабле, готовили еду и занимались разнообразными делами, слишком сложными, слишком непредсказуемыми или слишком изменчивыми для сервиторов, жили на одной из нижних палуб «Веритас Феррум». Их насчитывалось много тысяч, и их дом был чем-то большим, чем казармами, но меньшим, нежели сообществом. До кошмара на Исстване-5 здесь поддерживался образцовый порядок. Огромный зал со сводчатым потолком тянулся вдоль всей хребтовой части корабля. Добраться отсюда до любой палубы не составляло труда, хоть путь и был неблизким, принимая во внимание, что людям приходилось преодолевать пешком тысячи метров. В зале одновременно могло перемещаться огромное количество сервов. Во времена Великого крестового похода из-за того, что лишь в этом помещении могли поместиться все корабельные слуги, постепенно оно стало играть роль рынка, зала для проведения празднеств и места встреч. Тем не менее, эти аспекты имели второстепенное значение перед дисциплиной и эффективностью передвижения персонала, и потому здесь всегда протекал устойчивый непрерывный поток слуг, проходивших сквозь любое собрание, рынок или торговый базар. С каждой стороны великого зала располагались жилые помещения: общие спальни на несколько сотен коек, а также небольшие личные апартаменты для более ценных сервов.

Культура Медузы была довольно прямолинейной в почитании силы и осуждении слабости. Железные Руки возвели анималистический дух родной планеты до крайности, испытывая презрение к слабой плоти настолько, что все человеческое казалось им теперь достойным сожаления изъяном. Все, что не могло помочь выковать совершенную силу, считалось ненужным отвлечением. Феррус Манус не обрадовался включению летописцев в состав своего 52-го экспедиционного флота, и при первой же возможности оставил этих раздражающих и бесполезных гражданских в системе Каллинедес, когда Железные Руки ринулись в бой против Гора. Каншелл был рад их уходу. Каким бы незаметным ни был его труд, он вносил свой вклад в работу великой военной машины Железных Рук. Но те, другие жители Империума, считавшие, что Железные Руки лишены искусства или чувства прекрасного, заблуждались. Искусство должно иметь ясное, сильное назначение, только и всего. Каншелл слышал перешептывания о чудесном оружии, что Манус якобы хранил на борту «Железного кулака». Он верил историям. Концепция мощнейшего и смертоносного оружия, обладавшего к тому же прекрасной формой, была совершенно правильной. Она соответствовала всему, что он понял на Медузе о жестокости вселенной. Сила воли могла обрести физическое выражение, с помощью которой можно было бы поставить грозную вселенную на колени.

Концепция оружия Мануса соответствовала также произведениям искусства, что украшали стены «Веритас Феррум». В отличие от другого судна того же типа, «Феррума», произведений искусства здесь хватало. Величие окружало Каншелла каждую секунду его пребывания на ударном крейсере. Идти через великий зал означало шагать между рельефными скульптурами исполинов. Героические фигуры были высечены простыми, смелыми линиями. В них не было ни единой лишней детали, что, впрочем, не делало их грубыми. Они были внушительными. Колоссальными. Вдохновляющими. Они сражались и побеждали мифических зверей, символизировавших беспощадные вулканы и ледники Медузы. Они показывали путь к силе. Они не ведали слабости и воплощали в себе дух, соответствовать которому был обязан даже нижайший из сервов.

Но все это стало теперь лишь воспоминаниями. Все это составляло мир Каншелла до Исствана-5. Так было до ужасного раскола. «Веритас Феррум» получил большой урон в пустотной войне. Щиты отказали по левому борту кормовой части судна. Находившиеся там покои сервов захлестнуло пламя, так что весь сектор пришлось загерметизировать и провентилировать. Прямо перед прыжком в эмпиреи они успели получить еще несколько торпедных попаданий, катастрофически повредивших левый борт. Сильнее всего досталось верхним палубам, на которых погибло более сотни легионеров. Но это был еще не конец. Падали переборки, вспыхивали пожары, а затем, когда брешь в борту стала достаточно глубокой, пришел вакуум и холод, которые погасили огонь, оборвали борьбу и очистили коридоры от жизни.

По крайней мере, поле Геллера выдержало. По крайней мере, путешествие через варп не обескровило корабль еще сильнее.

Корпус отремонтировали, но целые палубы внутри «Веритас» еще были завалены обломками. В некоторые участки стало не пробраться. Каншелл был рад, что там не осталось раненых, не осталось отчаявшихся выживших, ожидавших спасателей, которые никогда не придут. У него не было причин спускаться перекрытыми дорогами, поэтому он о них и не думал. Но в покоях сервов было множество шрамов. Множество напоминаний о неудаче и поражении.

Кормовая часть великого зала была пока закрыта. Сервам, которые направлялись туда по долгу службы, приходилось идти по лабиринту окольных путей, чтобы добраться до постов. Огонь местами опалил стены зала, испортив творения искусства. Некоторые спальни были уничтожены, в самом же помещении было полно погнутого и изорванного металла. Пол пошел рябью, стал неустойчивым. Пока Каншелл добирался до срединной части зала, ему пришлось перепрыгнуть с десяток трещин.

Помещение все еще оставалось важной артерией, слуги Железных Рук неустанно сновали из одного конца судна в другой, но что-то в нем изменилось. Превращение было не только физическим. Изменился сам дух его обитателей. Жители Медузы свыклись с невзгодами и смертью. Таковой была суровая реальность их планеты. Но пришествие Ферруса Мануса стало для кланов Медузы рассветом чего-то нового: надежды. Это было не чаяние слабовольных людей на лучшее, легкое будущее, ждавшее их за горизонтом. Это была надежда, принявшая форму веры в то, что они собственноручно создадут такое будущее. Железные Руки были инструментом для воплощения этой надежды в жизнь. Они одерживали свои победы не только во имя Императора, но и самой Медузы.

Ферруса Мануса не стало. Х легион выпотрошили. «Веритас Феррум» продолжал странствие, но никто не знал куда. Хотя сервам не полагалось знать пункт назначения, до Каншелла доходили слухи о том, что и сами легионеры не знали своей конечной цели. Те слухи были немногочисленны, и в тех слухах чувствовалось скорее удивление, а не злоба, а также стыд за то, что они вообще имели место быть. Но никакое чувство вины не могло изменить тот факт, что подобные мысли были высказаны и теперь жили своей жизнью. Каншелл не желал верить слухам. Но, услышав их, он больше не мог от них отмахнуться.

Приближаясь к центру зала, Каншелл замедлился. Прямо впереди вплотную друг к другу стояло несколько десятков человек, формируя тесный круг, обратив лица к центру и склонив головы. Связанные обязанностями сервы обтекали собрание, словно вода камень. Каждые пару мгновений кто-то из проходивших людей на секунду останавливался, чтобы послушать их. Другие слуги бросали на круг наполненные нескрываемым презрением взгляды. Георг Паерт, огромный детина из инжинариума, фыркнул, проходя мимо них. Поравнявшись с Каншеллом, он ухмыльнулся.

– Не дай им отбить у себя аппетит, – сказал он.

– Уж постараюсь, – пробормотал Каншелл, но Паерт уже шел дальше.

Группа находилась как раз между Каншеллом и обеденными столами. Он подумал было остаться здесь до конца собрания, но он проголодался, и к тому же через пару минут его ждал наряд по ремонту. Каншелл пошел вдоль зала, через поток сервов, чтобы обойти группу. Он успел сделать всего несколько шагов, прежде чем услышал свое имя. Йерун поморщился и обернулся. Агнес Танаура отделилась от группы и призывно махала ему рукой. Каншелл вздохнул. Нужно с этим кончать. Лучше встретиться с ней сейчас, когда у него есть веская причина сделать разговор как можно короче, чем чтобы она заявилась к нему после окончания смены.

Он присоединился к ней на полпути к кухне. Горячие пайки выдавались на пункте раздачи в центре зала, окруженном длинными железными столами на высоких ножках. Скамей не было. Люди быстро ели, а затем шли дальше по делам.

– Я заметила, что ты смотришь на нас, – сказала Танаура.

– Ты заметила, что я заметилвас. Есть разница.

– Прямо как есть разница между тем, как кто-то смотрит на что-то извне, хотя сам является его частью.

Каншелл подавил стон. Подход Танауры едва ли можно было назвать тонким. Она пристально смотрела на него, впрочем, как и всегда. Даже самый обыденный разговор с Танаурой казался допросом. Ее глаза были прозрачно-серыми, того же цвета, что короткие волосы. Они блестели хищным уходом. Женщина была одним из старших сервов на борту «Веритас Феррум». Каншелл точно не знал, сколько ей лет. Жизнь – тяжелая штука, и тело быстро приходило в негодность. У Каншелла было несколько друзей, рядом с которыми он вырос, но их обязанности были столь изнурительны, что теперь они походили скорее на его родителей, нежели на однолеток. Танаура не скрывала своей старческой кожи. Она всегда была здесь, насколько знал Каншелл. Женщина взяла на себя роль общей матери, нравилось ли то ее бесчисленным приемным детям или нет.

– Агнес, – произнес Каншелл, – мы уже говорили об этом.

Она поймала его за руку.

– И будем говорить еще. Тебе это нужно, даже если ты сам так не считаешь.

Он мягко высвободился из ее хватки.

– Что мне сейчас нужно, так это поесть, а потом меня ждет работа.

– Да, как и всех нас. Так много нужно восстановить. Но не все можно сделать при помощи инструментов и рук. Восстановить нужно и нашу силу.

Каншелл хмыкнул. Он начинал злиться. После встречи с Гальбой он не собирался терпеть Танауру, и чувствовал себя в состоянии дать ей отпор. Йерун взял свой поднос с едой: плитка переработанного протеина и кусок спрессованного овощного вещества. Продукты первой необходимости, чтобы поддерживать человеческий организм, дабы тот в свою очередь мог служить военной машине Х легиона. Каншелл направился к столу и со звоном опустил на него поднос. Он принялся разрезать порцию на полоски.

– Видишь, чем я занят? – сказал серв. Пережевав и проглотив пищу, он добавил. – Я восстанавливаю силу.

Он пересекся взглядом с Танаурой и, окрыленный своей отвагой, не стал моргать первым.

– Свою настоящую, полезную силу. Обращение к суевериям – слабость.

– Как же ты заблуждаешься. Осознание того, что у нас есть пределы, что у нас есть слабости, для этого нужна храбрость. Нужна сила. Нам надлежит принять то, что все мы должны обратиться за помощью к Отцу Человечества. «Лектицио Дивинитатус» учит…

– Идти против самих основ учения Императора, пусть оно и говорит поклоняться ему. Такая логика не просто смехотворна, она запретна.

– Ты не понимаешь. Отрицание Императором Его божественности – это проверка. Она напоминает нам о том, что нужно отринуть всех ложных богов. И когда мы сделали это, свергнув идолов, заявлявших о своей божественности, остался только один, истинный бог. Мы должны понять парадокс, который он поставил перед нами. Когда ты окажешься по другую сторону, то познаешь покой.

– Я не ищу покоя, – выплюнул Каншелл. – И никому не следует. Это недостойно тех, кем мы являемся.

– Ты действительно не понимаешь. Если бы я могла показать тебе силу, нужную для принятия веры, ты бы понял, как глубоко ошибаешься.

Каншелл доел паек.

– Этого не случится, да?

– Могло бы, – Танаура достала из кармана изношенной куртки ветхую книгу. Она приложила ее к груди Каншелла. – Пожалуйста, прочти это.

Каншелл отмахнулся от книги, как будто та обожгла его.

– Где ты ее достала?

– Она у меня много лет. Мне дал ее серв Несущих Слово.

– Которые предали нас на Исстване! О чем ты только думала?

– Я думаю, это трагедия, что те, кто первыми постигли истину, отвернулись от нее. И я думаю, будет еще одной трагедией, если и мы последуем их примеру.

Каншелл покачал головой.

– Нет. Я не желаю иметь ничего общего с культом, и хочу, чтобы ты оставила меня в покое, – он оглянулся на верующих. Те до сих пор молились. – Ты не понимаешь, как сильно рискуешь, занимаясь этим в открытую?

– Разве истину следует держать в тени?

– А что, если увидят легионеры? Что, если узнает капитан Аттик? – в обязанности Танауры входило поддержание в чистоте покоев Аттика. Каншелл искренне не понимал, почему она ставила под угрозу подобную честь. Единственная причина, что приходила ему в голову, почему против растущего культа не предпринималось никаких мер, состояла в том, что у Железных Рук было куда больше важных дел, чтобы следить за внерабочими занятиями сервов.

– Мы не мешаем никому работать. Мы не говорим с теми, кто не желает слушать.

Каншелл резко хохотнул.

– Тогда как ты назовешь это?

Этот пристальный взгляд, смесь экстатического откровения и стальной решимости.

– Я вижу твою нужду, Йерун. Ты хочешь слушать.

Он попятился от нее, качая головой.

– Ты не могла ошибаться сильнее. А теперь прошу, оставь меня в покое.

– Подумай над моими словами.

– Я не стану, – уходя, бросил он через плечо.

Он направился в сторону кормы. Повреждения внутри ограждались от остальной части корабля опущенной массивной переборкой. Там находился новый наряд Каншелла, так что ему пришлось пробираться через искореженные и проломленные коридоры, чтобы присоединиться к другим сервам и ремонтным сервиторам, которые постепенно восстанавливали рациональность, порядок и механическую слаженность «Веритас». Его команда занималась расчисткой перехода от погнутых кусков металла. Коридор был прямым как стрела, но сейчас он скорее напоминал раздробленную кость. В полу зияла дыра, участок вдоль левого борта выступал на полметра над остальной палубой. Соединить части коридора не представлялось возможным, но перепад высот можно было сгладить с помощью рампы.

Внутри было тесно и душно. В считанные минуты Каншелл заработал пару новых порезов и ожогов. Серв радовался тяжкому труду. Он каленым железом выжег суеверные фантазии Танауры. Что еще важнее, он предал огню домыслы женщины касательно него. Она ошибалась. Йерун не отрицал того, что нуждался в некой силе со стороны. Он знал, что имел пределы, а также то, что в эти темные дни подошел к ним вплотную. Но он мог черпать силы из наглядного примера Железных Рук.

Каншелл поклялся в непоколебимой верности Императору и его учениям. Одно подразумевало другое. Вот так просто. Все, что Йеруну требовалось знать о силе, он мог найти в закованных в керамит великанах, которым служил. Он не нуждался в презренных книжонках, стремившихся подточить все, за что стоял Империум и Великий крестовый поход.

И на несколько секунд, укутавшись в сумрак, озаряемый лишь болезненным светом паяльных инструментов, он сумел избавиться от мыслей о том, что случилось с Великим крестовым походом и Империумом.

А затем пол обвалился. Его кажущаяся надежность оказалась ложью. С треском и скрежетом разрываемого металла пару метров палубного перекрытия рухнули в глубины корабля. Большая часть наряда последовала за ним. Каншелл ощутил пугающий толчок, а затем пол ушел у него из-под ног. Серв кинулся назад и левой рукой вцепился в неровный угол расколовшейся стены. Он заскреб ногами в поисках опоры и на мгновение завис в воздухе, держась практически на одной руке. Металл оставил глубокий порез на ладони. По пальцам заструилась кровь. Хватка начала соскальзывать. Он замахал правой рукой, пытаясь ухватиться хоть за что-то. Его ударило в дрожь, когда бездна стала ближе.

Затем ему удалось нащупать ногой выступ в палубе. Он закрепился, и нашел справа свисающую трубу. Каншелл со всей осторожностью выбрался обратно на ровный пол. На этот раз тот не прогнулся, металл предательски не затрещал. Серв рухнул на четвереньки, пытаясь отдышаться, и отполз от дыры. Он уставился в голодную тьму, подсвечиваемую слабо мерцающими лампами и искрящейся проводкой, ошеломленный случайностью, что спасла ему жизнь. У него в ушах все еще грохотало эхо падающих обломков, вот только снизу никто не кричал.

Молчание мертвецов оглушало.

Гололитические призраки трех его братьев выглядели хрупкими. То и дело они распадались рваными сполохами, их слова исчезали в статических помехах. Несколько раз Аттик просил трех других капитанов повторить сказанное. И, учитывая то, сколько раз ему самому приходилось делать то же самое для них, передача была не лучше, чем прием. Сейчас литокастовый зал едва ли поддерживал иллюзию присутствия. Когда предложения дробились, а лица теряли четкость, Аттик лишь сильнее ощущал их отсутствие. Слабое свечение гололитов было лучшим свидетельством состояния легиона, того, что осталось от его прежней мощи.

Литокастовая система «Веритас Феррум» не шла ни в какое сравнение с теми, что находились на флагманах легионов. Еще она отличалась большей приватностью. Вместо того чтобы быть встроенной в мостик, она занимала комнату рядом с покоями Аттика. В центре помещения располагалась литокастовая пластина, окруженная трехметровыми панелями, что действовали в качестве отражателей звука. Вдоль стен выстроились пульты управления. Изолирование Аттика от остального мира во время сеансов литокастовой связи было вопросом не секретности, но эффективности. Панели должны были ограждать его от сторонних звуков, позволяя капитану уделять все внимание далеким визитерам.

Работа системы поглощала много энергии. Ее использование было задачей не из легких. Конференции, проходившие с помощью литокаста, всегда были делом большой важности. В прошлом их инициатором зачастую выступал сам Феррус Манус.

«В прошлом, – Аттик прогнал эту мысль, ибо за ней таилась другая, худшая, та, с которой он отказывался смириться: – Больше никогда».

– Что показывает ауспик-сканирование? – спросил Кхалиб.

– Ничего необычного. Ожидаемо неустойчивое поведение в такой близости от Мальстрима, которое лишь усугубилось с тех пор, как мы вошли в систему Пандоракс. Сам же источник помех мы определить не в состоянии.

– Но в состоянии кто-то другой, – предположил Сабин.

Аттик кивнул.

– Госпожа нашего астропатического хора полагает, что может отыскать его.

Сабин хмыкнул.

– Не твой навигатор?

– Согласен, звучит странно. Но нет. Хотя навигатор Страссны и помогает госпоже Эрефрен перевести то, что она читает в эмпиреях, в реальные координаты.

– Что она ощущает? – спросил Плиен. Только с третьей попытки Аттику удалось разобрать его слова.

– Она говорит, ее восприятие обрело ясность и зоркость, невиданные прежде.

– Странно, – ответил Плиен. – А моим хорам все сложнее транскрибировать твои послания.

Два других капитана согласно кивнули.

– По-видимому, это еще один аспект феномена, – произнес Аттик. – Чем отчетливее хоры принимают послания, тем сложнее им их отправлять.

Кхалиб сказал нечто, затерявшееся в скрежещущем вое помех. Когда связь на миг улучшилась, Аттик услышал сказанное.

– К чему же это ведет, брат? К тотальному восприятию и абсолютному безмолвию?

– Откуда мне знать? Возможно.

– Ты уверен в разумности своих действий?

– Уверен ли я в конечном результате этой авантюры? Нет, конечно. Уверен ли я в ее необходимости? Безусловно, – Аттик на секунду остановился. – Братья, наши реалии суровы, и нам следует принять такую же безжалостную правду. Мы не можем вести эту войну обычным способом, и не можем достичь Терры, – Аттик не стал добавлять того, что остальные и так понимали – они бы не отправились на Терру, даже если бы могли. Они бы вернулись разгромленным легионом, который ждало расформирование и забвение. Они и так вытерпели слишком много унижений. И у них не было желания по собственной воле подвергаться последнему из них. – Мы решили, – продолжил капитан, – сражаться с врагами, используя все доступные средства. У нас нет флота. Но у нас остались корабли, а этот район как нельзя лучше подходит для хищников-одиночек. Осталось лишь выследить добычу.

– Думаешь, ты нашел способ? – спросил Плиен.

– Я вижу возможность получить много полезных сведений.

Сабина не убедили его слова.

– Это только предположение.

– Но я считаю, его стоит проверить.

Все три призрака рассыпались в сверкающей фантасмагории. Звук превратился в стонущий электронный ветер. На мгновение Аттик увидел в буре фигуру, возникающую из статики. По ушам как будто заскреб новый голос, нашептывая слоги одновременно отчетливые и неразборчивые. Он попытался вслушаться, но буря так же внезапно стихла, и перед ним опять оказались его братья.

– … ты понимаешь? – говорил Сабин. Когда Аттик попросил его повторить, он сказал: – я спрашивал, понимаешь ли ты, что значит потеря одного корабля для легиона.

– Конечно, понимаю. Как понимаю и то, что нам жизненно важно получить любое тактическое преимущество.

– Нет смысла препираться, – встрял Кхалиб. – Капитан Аттик прав насчет реалий, с которыми мы столкнулись. Кто бы что ни считал насчет разумности его стратегии, решать ему. Согласно нашим званиям и как то диктует необходимость, каждый из нас будет вести свою войну.

Наступила пауза. Это было молчание без статики. Аттик ощутил, как ему на плечи опустился новый груз и понял, что схожее чувство испытывали и его братья. Это была не ответственность командования. Это было нечто вроде изоляции, но куда более сильное, куда более глубокое. Это была утрата. Железные Руки продолжали бороться, но Х легион уже умер. Коллективное тело, частью которого Аттик был на протяжении веков, расчленили. Аттик отказывался верить в гибель Ферруса Мануса. Столь чудовищной невозможности попросту не могло быть, ни в одной Вселенной, неважно сколь безумной. Разве мог ветер согнуть метал? Нет? Тогда и Манус не мертв. Некоторая правда была настолько простой. Она должна таковой быть, если такое понятие как правда существует вообще.

Но Мануса с ними не было. Он был потерян для своих сыновей, а выкованная им великая машина – разбита на немногочисленные рассеянные детали.

Словно выражая мысли Аттика, Сабин произнес:

– Тела нашего легиона более нет, – из всех четырех капитанов Сабин был наименее преображен. Его голос еще мог выразить ту глубину скорби и злости, что испытывали все они. – И наша кровь стала разбавленной.

«Веритас Феррум» был не единственным кораблем, который перевозил выживших Саламандр и Гвардейцев Ворона. Остальным капитанам также приходилось смотреть на союзников, что подвели их легион.

Аттик поднял руку. Сложил ее в кулак. Он не был облачен в перчатку, но все равно мог пробить сталь. Сабин был прав – коллективная сущность легиона была расколота, но он мог положиться на свои силы, а также на легионеров под своим командованием, чтобы превратить черепа предателей в пыль.

– Нет, – сказал он, наслаждаясь нечеловеческим, безмясым хрипением собственного голоса. – Мы все еще его тело. Если мы больше не можем бить с мощью молота, то мы изнурим врагов, словно раковая опухоль. Мы в их владениях. Они будут считать себя в безопасности, но они ошибаются. Мы слишком незначительные, чтобы нас обнаружить, но мы здесь. Мы будем терзать и обескровливать их, и даже если им повезет уничтожить одного из нас, то что с того? Разве это повлияет на действия других? Нет. Один удар уничтожил большую часть наших сил. Но чтобы добить остальных, им потребуется куда больше ударов, чем они могут сосчитать. У нас есть сила, братья. Нужно лишь увидеть ее.

Они говорили еще несколько минут. Аттик выслушал планы операций товарищей-капитанов, а также о том, как они надеялись выследить собственные цели. Он слушал. Он откладывал информацию в памяти. Но Аттик понимал, сколь мало значили эти сведения. «Веритас Феррум» был сам по себе.

Литокастовая передача закончилась. Призраки исчезли. На миг исчезло и чувство изоляции. Аттику показалось, что стоит ему обернуться, и он увидит нечто иное, стоящее рядом с ним на литокастовой пластине. Капитан подавил это желание и сошел с пластины. Ощущение присутствие испарилось, как он и знал. Неважно, сколько слабой плоти удалил нож апотекария, его разум оставался человеческим, и он не мог устоять пред своевольной и необъяснимой тягой к самообману. Ключ был в том, чтобы распознать эту слабину, и противопоставить ей эмпирическую рациональность, которую он познал от примарха и Императора.

Но когда он возвратился на мостик, встал за командную кафедру и отдал приказы, которые заставили «Веритас Феррум» пересечь границу астероидного поля и двинуться вглубь системы Пандоракс, случилось кое-что еще. Оно было краткое, настолько краткое, что его можно было тотчас выбросить из памяти. И Аттик выбросил. Оно было слабым, настолько слабым, что его можно было проигнорировать. И Аттик проигнорировал.

То, что он выбросил, то, что он проигнорировал, было иррациональным фантомом. Оно было настолько пустячным, как попавший на глаз волос.

Оно было настолько острым, как коготь, ласкающий кору мозга.

Это было приветствие.

Вторая глава. Госпожа песни / Эпоха чудес / Зеленые земли

Страх был обычным ее состоянием, когда дело касалось варпа. Он был необходим. Ридия Эрефрен постоянно держала его возле сердца. Она превратила его в неизменного спутника. Он был другом, на которого она могла положиться. Ридия даже научилась впадать в ужас, стоило страху немного отступить, ибо это означало, что она осталась без защиты и находится в огромной опасности.

Эрефрен верила в светскую Вселенную, провозглашенную Императором. Она радовалась свержению богов. Искоренение в человеческой расе всего иррационального было грандиозным начинанием, и она всеми силами и пылом верила в его необходимость. Невзирая на непоколебимую преданность заповедям Империума или, возможно, благодаря ей, Ридия также ведала благоговение, принявшее форму священного ужаса. Она боялась мощи варпа. Он был тем, против чего стоял Империум, но он был и предусловием для распространения света Императора. Варп был невозможностью, которая обрела несуществующую реальность. Он был отрицанием пространства, но при этом был главным средством для путешествий. Он обольщал, дабы разрушать.

Сегодня варп был обольстительным, как никогда прежде, и с каждой секундой он становился все более увещевательным. Он манил Ридию своей ясностью, поднимая одну завесу за другой, наполняя ее голову знаниями о ближайших системах и обещая даже еще больше. Он намекал, что всезнание скрывается прямо за горизонтом. Все это станет ее, если она проведет «Веритас» немного ближе к определенной точке в системе Пандоракс. «Иди к Пифосу», бормотал варп. Он обещал показать ее ослепшим глазам так много зрелищ, обещал нашептать так много тайн. Пока женщина стояла за кафедрой, управляя астропатическим хором, нарастающая отчетливость становилась своего рода экстазом. Сияющая заря захлестывала ночь варпа. Обернуться, чтобы найти солнце, было несложно. Разве могло бы быть иначе? Главное – не потерять в нем себя. Ведь так просто отпустить сознание, позволить ему утонуть в свете знания.

Ее удержала стальная дисциплина. Дисциплина, верность и сила воли. Она была астропатом Железных Рук, и ей предстояло вести собственную войну.

– Редкое зрелище, – пробормотал Даррас, когда открылись двери на мостик.

Гальба оглянулся на сержанта тактического отделения, пытаясь истолковать его тон. С Даррасом это было очень нелегко. С лица легионера никогда не сходило каменное выражение. У него не было бионического голосового аппарата, как у Аттика. Он просто говорил без всякого выражения, словно был машиной в душе. У Гальбы давно сложилось мнение, что лицо у него было как у трупа, словно натянутся поверх металлического черепа маска из плоти. Он, как и остальные легионеры на борту «Веритас Феррум», происходил из клана Унгаварр с северной Медузы. Но Даррас сильнее прочих братьев напоминал тамошние ледники. Он был не просто бледным. Его кожа имела характерный зеленоватый оттенок, волосы были жидкими и редкими. Не будь он генетически улучшенным человеком, его можно было бы счесть больным. Вот только толстая жилистая шея и бугрящиеся мышцы на темени говорили об ином. Даррас был погибелью для своих врагов, и выглядел он соответствующе.

А еще он был погибелью для вежливой лжи и бессмысленных словоблудий. Для посланников от Администратума Терры, которым не посчастливилось пересечься с ним дорогами, он был погибелью для дипломатии. В прошлом Гальбу немало забавляла их растерянность, когда Даррас обрывал их елейную болтовню. Но сегодня, учитывая тот компромисс, который ему удалось достичь, настрой друга заставлял его нервничать.

– Ты о чем?

К облегчению Гальбы, Даррас кивнул на дверь. Ридия Эрефрен и Бхалиф Страссны прибыли на мостик вместе. Видеть их за пределами алтаря и бака с питательной средой, пока «Веритас Феррум» находился на боевом задании, уже было довольно необычным. Но то, что оба они пребывали здесь в одно и то же время, было и вовсе неслыханным.

Аттик стоял перед главным окном.

– Госпожа Эрефрен, навигатор Страссны, – сказал он. – Прошу вас, присоединитесь ко мне.

Пара пересекла мостик, и Гальба с удивлением отметил, что Эрефрен уверенным шагом идет впереди Страссны, без посторонней помощи. В левой руке астропат сжимала двухметровый посох, символизирующий ее должность, венчала который узорчатая бронзовая астролябия. В правой руке она держала посеребренную стальную трость, чье навершие было сработано в форме имперской аквилы. Ее конец был достаточно острым, чтобы при необходимости орудовать тростью в качестве меча. Ритм, который женщина отбивала по палубе, был настолько тихим, что Гальба с трудом мог поверить, будто Ридия в самом деле нуждалась в ней, чтобы найти путь. Страссны, шедший в двух шагах позади нее, выглядел уставшим, и казалось, трость требуется скорее ему, чем ей.

Оба они выросли на Терре. Страссны там родился и был членом второстепенного дома Навис Набилитэ. Его длинные волосы, зачесанные назад и заплетенные в спираль, служившую символом его семьи, были такими гладкими и красивыми, что выбившиеся локоны парили вокруг его головы, будто дым. Черты его лица казались хрупкими, словно фарфор. Бхалиф был результатом многовековым кровосмесительных браков внутри дома Страссны, и кровь, делавшая его превосходным навигатором, делала его также физически слабым, так что Гальбе приходилось прилагать сознательное усилие, чтобы не смотреть на него с неприкрытым отвращением.

Эрефрен была совсем другим делом. Ее доставили на Терру на Черном корабле еще младенцем. Никто, включая ее саму, не знал, с какой планеты она родом. На ее одеяниях отсутствовали семейные гербы, но в избытке хватало наград за службу. Ее лысый череп венчал бронзовый воспринимающий диск с выгравированной на нем эмблемой Астра Телепатики. Ритуал сковывания души лишил женщину зрения, но изменил ее глаза так, как Гальба больше не встречал ни у одного астропата. У многих глаза заволакивались дымкой, у некоторых становились молочно-белыми, словно превратившись в жемчужины. Ее же были полностью прозрачными. Они походили на чистые кристаллические сферы, в которых не было совершенно ничего. Если смотреть ей в лицо, глаз было не различить – веки Эрефрен были распахнутыми настежь дверьми в запавшую пустоту кожной ткани и тьмы. Непрерывно подвергаясь воздействию варпа, она выглядела почти на восемьдесят лет, что было вдвое больше ее настоящего возраста. Хотя сержант был на пару столетий старше ее, он не мог не относиться к женщине с должным почтением. Она заплатила за каждое полученное и отправленное послание частицей своей жизни. Страссны был слаб от рождения. Эрефрен стала немощной из-за выполнения своего долга. В этом была честь.

Но сейчас, казалось, Эрефрен не одолевает никакая немощь. Спина женщины была прямой, в походке чувствовалась уверенность, одеяния были черно-серого цвета легиона, которому она служила. Она была царственной. Астропат не просто заслуживала уважения Гальбы, но всем своим видом требовала его.

– Необычный день, – сказал Гальба Даррасу, соглашаясь с его наблюдением.

– Особенно для тебя, – отозвался другой сержант.

На лице Гальбы не дрогнул ни единый мускул.

– Да, – ответил он. Значит, Даррас все же критиковал его. Он поднялся на мостик всего на пару секунд раньше Эрефрен и Страссны, и пришел не один. Кхи'дем и Птеро сопровождали его. Сейчас воины стояли в дальнем конце мостика, возле дверей. Они не вмешивались в происходящее, но стояли со скрещенными на груди руками, всем своим видом выражая, что имеют полное право здесь находиться.

– Тебе разве не стоит быть со своими новыми друзьями? – спросил Даррас.

– Я пришел сменить тебя, – Даррас работал за его станцией, следя за текущими по гололиту показаниями о состоянии корабля.

– Нет необходимости. Полагаю, твои качества дипломата пока нужнее.

– Ты ко мне несправедлив, – Гальба сдержал гнев в голосе и взял себя руки, чтобы не повестись на приманку Дарраса. Среди Железных Рук слово «дипломат» считалось сильным оскорблением.

– Действительно? Тогда просвети меня, брат. Чем именно ты занят?

Гальба едва не сказал: «пытаюсь сохранить мир».

Но вовремя остановил себя.

– Разобщенность не поможет нам на войне, – вместо этого произнес он.

Даррас фыркнул.

– Я не стану сражаться рядом с ними.

– Значит, ты глупец, – отрезал Гальба. – Ты говоришь так, словно у нас есть выбор.

– Выбор есть всегда.

– Нет, его нет, только если ты не считаешь выбором поражение. Я не считаю. Мы в таком положении, какое оно есть, брат, и если ты думаешь, что мы в состоянии выбирать союзников, то ты не хочешь видеть всю полноту картины.

Даррас помолчал, затем печально кивнул.

– Проклятые дни, – пробормотал он, яд истекал из каждого его резкого слога.

– Так и есть.

– Похоже, капитан не возражает против присутствия наших гостей.

– Он знал, что я приведу их.

Даррас чуть приоткрыл рот. Это у него считалось смехом.

– Как тебе удалось?

– Я сказал ему то же, что тебе. Что нам не стоит отворачиваться от реальности.

– С трудом верится.

Пришла очередь Гальбы рассмеяться. Дружеская перепалка согрела ему сердце.

– Возможно, не так многословно. В одном месте я употребил слово «реальность». Я помню это потому, что оно попало в цель.

Даррас удивленно вздернул бровь.

– Ты заметил на лице капитана выражение?

– Нет. Но после него он согласился на мою просьбу.

– Значит, мы стоим на пороге дня чудес.

Гальба повернулся вместе с ним, чтобы послушать разговор Аттика с Эрефрен и Страссны. Навигатор почти не принимал участия в беседе, лишь изредка соглашаясь с астропатом. Большую часть вида из окна занимал Пифос, ближайшая к центру планета в системе Пандоракс.

– Этот мир – источник аномального варп-эффекта? – спросил Аттик.

– Источник находится в нем, – поправила его Эрефрен.

Аттик пристально оглядел планету.

– Может ли он иметь естественное происхождение?

– Не могу представить, как такое может быть. А почему вы спрашиваете, капитан?

– Здесь отсутствуют следы цивилизации, – «Веритас Феррум» находился на орбите над терминатором. Ночная сторона утопала во мраке. Внизу не светились огни городов. На дневной же стороне были видны только синие океаны да зеленые лесные массивы.

Гальба посмотрел на мир-сад. Он вспомнил планеты, на которых ему приходилось сражаться за столетия Великого крестового похода. Все они были обезображены следами разумной жизни. Но тот мир, что вращался внизу, был девственным. Он не знал машины, ее слаженности и силы. Сержант знал, что означала вся эта растительность: органическая жизнь в полном буйстве, распущенности, хаосе. Его губы скривились от отвращения.

– Я не могу объяснить, что вы видите, капитан, – сказала Эрефрен. – Но то, что мы ищем, оно здесь. Я точно это знаю.

Аттик не шевелился. Он настолько всецело передал свое физическое тело металлу, что его неподвижность была абсолютной. Капитан стоял, будто статуя, словно неживой предмет, который вспыхнет ужасающей жизнью, стоит его прогневить. Он всматривался в окно, словно открывающийся вид был его личным врагом. Железно бросало вызов саду.

– Вы можете определить местоположение точнее?

– Полагаю, что да. Чем ближе мы подходим, тем сильнее ощущается воздействие. Если мы пройдем над ним, уверена, я пойму это.

– Значит, так мы и поступим.

«Веритас Феррум» начал медленно идти над экватором Пифоса, по оси вращения планеты. Страссны покинул мостик, вернувшись в свой бак. Эрефрен осталась с Аттиком, и сейчас стояла лицом к окну, как будто могла разглядеть в нем свою цель. Астропат корректировала курс с уверенностью человека, который видел что-то перед собой, и это что-то с каждой секундой становилось все отчетливее.

Чем ближе ударный крейсер подходил к источнику феномена, который ощущала Эрефрен, тем больше Гальбе казалось, что она теряет над собой контроль. Осторожность, неизменно бывшая ее броней, давала слабину. Голос Ридии становился громче, яростнее. Когда поиски только начались, она просто тихо общалась с Аттиком, говоря ему, куда следует направить корабль. Но теперь женщина указывала посохом и тростью, как будто дирижируя невидимым оркестром размером с целую планету. В ее движениях появился ритм. Они завораживали. Гальба понял, что ему трудно отвести взгляд. Голос астропата также изменился. В нем все еще чувствовалась яростная мощь, но она больше не кричала. Теперь она пела. У Гальбы сложилось впечатление, будто корабль находился всецело в ее распоряжении, что Эрефрен управляет миллионами тонн металла мановениями трости. Он попытался избавиться от иллюзии, но безуспешно. Она цеплялась с силой чего-то опасно близкого к правде.

А затем…

– Там, – выдохнула астропат. – Там, там, там.

– Полный стоп! – велел Аттик.

– Там, – Эрефрен указала тростью с такой яростью и точностью, что казалось, будто она нисколько не слепая. Женщина пару секунд стояла совершенно неподвижно, подобная легионеру рядом с собой.

По мостику прошелестело нечто громадное. Тончайшая преграда скрыла шепот. То были ужасные слова, которые хотели быть услышанными.

Мгновение прошло. Гальба моргнул, обеспокоенный тем, что позволил себе такой переизбыток воображения. Эрефрен опустил трость и, разом сникнув, оперлась на посох. Она тяжело дышала, из ее груди доносилось дребезжание. Затем женщина выпрямилась и вновь облачилась в броню осторожности. Она еще раз вздрогнула и окончательно пришла в себя.

– Вы в порядке, госпожа Эрефрен? – спросил Аттик.

– Теперь да, капитан. Благодарю, – но в ее голосе снова появилось напряжение. – Но я должна вам сказать, что место невероятно соблазнительно для всех подобных мне.

– Чем оно соблазнительно?

– Всем.

Аттик оставил ее слова без комментариев, и повернулся к окну. Гальба нахмурился. Слова, которые использовала Эрефрен, обеспокоили его. От них веяло суеверностью.

– Можно ли точнее определить место? – поинтересовался капитан.

– Доставьте меня на поверхность.

Аттик сделал удивленный жест.

– Астропат в полевых условиях?

– Я буду служить так, как это необходимо. И это необходимо.

Капитан кивнул.

– Мастер ауспика, – позвал он. – Провести глубокое сканирование района под нами. Что бы ни оказывало воздействие на варп, у него есть местоположение, а значит должно быть и физическое воплощение. Мы достаточно близко, чтобы отыскать его, – затем он обратился к Эрефрен, – у нас могут найтись и другие средства.

Астропат поджала губы, на ее лице явственно читалось сомнение.

– Начинаю сканирование, – сообщил Аул.

Прошло несколько минут. Люди на мостике ждали, единственным звуком было тихое бормотание когитаторов. Железные Руки представляли собой зрелище истинной недвижимости. Люди, превращенные в орудия войны, застыли в оцепенении до тех пор, пока их не пробудит приказ к действию.

– Все ответные сигналы отрицательные, – произнес Аул. – Модули ауспиков ничего не обнаруживают… – он замолчал. – Секунду. С этой зоной что-то не так, – по его команде в центре мостика возникло масштабированное гололитическое изображение Пифоса. В северном полушарии, на восточном берегу видимого из окна континента, замигала точка.

– Участок все равно слишком большой, – сказал Аттик. – Сузь его.

– Капитан… – в голосе Эрефрен зазвучало предупреждение.

Аул склонился над экранами.

– Там что-то есть, – сказал он. – Я сфокусирую на нем луч…

Свет на мостике мигнул и погас. Гололит Пифоса растаял. Даррас заворчал. Гальба посмотрел вниз и увидел, что показатели на его станции исчезли.

Модуль ауспика взорвался. Рама полетела в Аула в экстазе изорванного металла. Его захлестнул огненный шар цвета раскаленной добела плоти. По стенам затрещали калейдоскопические молнии. Они прошлись вдоль потолка, высадили двери и ворвались в коридор, ширя электрический крик по всему кораблю. «Веритас Феррум» содрогнулся. Дрожь исходила от ядра – глубокое, могучее биение, которое едва не сбило Гальбу с ног. Это были судороги уже раненого судна, в который вонзился кинжал убийцы.

Гальба и Даррас со всех ног бросились к посту Аула. Аттик оказался возле него первым, добравшись до раненого легионера прежде, чем огненный шар успел погаснуть. По периметру взрыва еще подрагивало пламя. Оно не трещало. Вместо этого оно издавало звук, напомнивший Гальбе вздыхания. Многотысячный хор давил на слабеющую стену стремлением, ненавистью и смехом. А затем огонь погас, забрав с собою вздохи и веру Гальбы в услышанное им.

Палуба перестала ходить ходуном. Люмополосы на мостике зажглись снова. В зале вился дым, наполняя ноздри сержанта запахом сожженных могил. Аул лежал неподвижно. Острые края ауспика пробили доспехи в полудюжине мест. Казалось, легионера схватил металлический коготь. Один из пальцев пронзил ему горло, пригвоздив к палубе. Другой раздробил переносицу и вышел из задней стенки черепа.

Аттик вырвал покореженную раму из тела легионера.

– Апотекарий… – начал Даррас.

– Здесь нечего изымать, – оборвал его Аттик.

Гальба увидел, что капитан прав. Раны нанесли непоправимый урон прогеноидным железам Аула. Его генетическое наследие не достанется следующим поколениям Железных Рук. Форма разрушенного ауспика встревожила Гальбу. Коготь красноречиво свидетельствовал о том, что Аул не стал жертвой несчастного случая. На него напали.

Смехотворно. Гальба понимал, что ему не следует думать о подобном. Он вел себя несправедливо по отношению к павшему брату, придумывая иррациональные фантазии касательно его гибели. И вновь он прогнал невозможное.

Он предпочел не думать, сколь часто ему приходилось сдерживать такие мысли.

– Состояние корабля? – спросил Аттик.

Гальба метнулся обратно к своему посту. Гололитический дисплей, подрагивая, снова ожил. Сержант изучил показания.

– Новых повреждений нет, – отчитался он. Для него эти слова казались ложью. За пределами мостика пожаров не было. Цельность корпуса также не нарушена. Все системы жизнеобеспечения работали как положено. Щиты подняты. Ауспик уничтожен, один боевой брат погиб. За исключением этого, корабль не пострадал. Вот только Гальба знал, что это не так. И дело вовсе не в иррациональной интуиции. Он своими глазами видел, как корабль захлестнула разрушительная энергия. Она не могла исчезнуть бесследно. Гальба не верил в это. Он чувствовал в «Веритас» отличие, даже в палубе под ногами. Корабль утратил нечто жизненно-важное и получил новую, тревожную черту: хрупкость.

Гальбе хотелось, чтобы его впечатление оказалось ложным. Но когда сержант поднял глаза, то увидел лицо Эрефрен и понял, что его опасения верны.

«Веритас Феррум» вышел на низкую геостационарную орбиту Пифоса. Корабль был ранен. Затаившийся враг пролил первую кровь. Поэтому ударный крейсер принес войну в небеса планеты. Возмездие пришло на крыльях «Громовых ястребов». «Веритас» ослеп до тех пор, пока адепты Механикум не починят ауспик, так что Аттику приходилось полагаться только на пикт-снимки. На них не было видно самой аномалии, но можно было различить несколько посадочных зон на участке, который перед гибелью определил Аул.

В планетарной высадке принимали участие три десантно-боевых корабля. Два из них, «Непреклонный» и «Железное пламя», перевозили Эрефрен и шестьдесят Железных Рук для разведки боем. Третьим был «Удар молота», и принадлежал Саламандрам. Он был одной из двух спасенных такой ужасной ценой машин с низкой орбиты Исствана-5 перед тем, как израненный «Веритас» сумел спастись из безнадежной пустотной войны. «Удар молота» и «Синдара» были в числе тех очень немногих кораблей, которым чудом удалось пережить невообразимую бойню на поверхности планеты. Саламандры Кхи'дема успели подобрать пару Гвардейцев Ворона во время отступления к своим кораблям, а также нескольких Железных Рук, получивших слишком тяжелые ранения в начальной фазе битвы, когда шли подле своего примарха прямиком в расставленную Гором ловушку.

Даррас, сидевший в «Непреклонном», разглядывал в иллюминатор «Удар молота», что летел на одной с ними высоте.

– Как думаешь, – обратился он к Гальбе, – они будут биться с нами до конца?

Гальба пожал плечами.

– Если ты считаешь этот разговор ободряющим, то здесь ты ошибаешься.

Аттик вышел из кабины пилота и открыл боковой люк «Громового ястреба». В десантный отсек ворвался ветер. Гальба высвободился из грав-подвески и присоединился к капитану. Он окинул взглядом проносящиеся пейзажи. Корабль пролетал над сплошным покровом джунглей. Ветер был сильным и обжигающим, словно струя пара. Нейроглоттис Гальбы определил изобилие запахов и привкусов. Поток ощущений ошеломлял. Пыльцы тысяч различных видов боролись с вонью суглинка, который должен был находиться на глубине нескольких метров вместе с разлагающейся органикой. А еще там была кровь. Под зеленью скрывался багрянец, реки багрянца, океан багрянца. Запах крови напоминал испорченный амасек.

Слишком много запахов, слишком много существ. Но ни одно не принадлежало к человеческому роду. «Непреклонный» пролетал над первобытным полем брани. Гальба невольно подумал о различиях между своим родным миром и тем, к чему он направлялся сейчас. На обоих планетах жизнь полнилась насилием. Но на Медузе жизни приходилось бороться просто ради существования. Медуза была миром, отторгавшим всякую органику. Она была испытанием, и лишь сильнейшие формы жизни могли закрепиться на ней. Но Пифос был чудовищным в своем всеобъемлющем многообразии. Жизнь расцветала здесь буйным цветом. Жизнь громоздилась на жизнь. Не хватало только пространства, и этого было достаточно, чтобы воспламенить тотальную войну всех против всех.

Медуза выковывала единство и стойкость. Гальба не удивился тому, что на Пифосе не оказалось цивилизации. Он не сомневался, что в этом месте ничем не сдерживаемого роста какой-либо порядок попросту невозможен.

Впереди, неподалеку от западного конца целевого участка из листвы вырывалась каменистая возвышенность. Аттик указал на нее.

– Мы приземлимся там.

Вершина утеса была голой и плоской, около полукилометра в каждую сторону. К северу, западу и югу он заканчивался отвесными обрывами. Восточный склон представлял собой пологий спуск, уводящий в джунгли. Линия деревьев начиналась в десяти метрах от вершины. «Громовые ястребы» сделали круг над зоной, и только затем приземлились. С грохотом упали штурмовые рампы, и легионеры строевым шагом вышли на поверхность Пифоса. Они сразу рассредоточились и сформировали керамитовый барьер, обращенный на восток.

Гальбе поручили обеспечивать безопасность Ридии Эрефрен. Члены его отделения окружили женщину и двинулись с нею в шаг. Сержант удивился тому, как быстро она идет по совершенно незнакомой ей местности. Выйдя из «Непреклонного», астропат какое-то время стояла неподвижно. Она нахмурилась, словно прислушиваясь к чему-то. Гальба заметил, как у нее на лбу пульсирует вена, единственный признак напряжения, что она сейчас испытывала. Затем Эрефрен обернулась и направилась к восточному краю. Ее походка была почти такой же уверенной, как на борту «Веритас».

Аттик ждал.

– Итак, госпожа Эрефрен? – спросил он.

– Тут аномалия ощущается сильнее, капитан, но все же это не источник. Впрочем, исходящие от нее токи намного отчетливее. Она находится в том направлении, – астропат указала на восток.

– Отлично, – сказал Аттик. – Если нужно, мы огнем проложим дорогу в джунглях. Я пойду первым. Госпожа, вы останетесь в тылу под защитой сержанта Гальбы. Если мы отклонимся от пути, известите нас немедленно.

– Как скажете, капитан.

Железные Руки ступили в джунгли. Саламандры и Гвардейцы Ворона следовали позади, как настоящий арьергард, хотя Аттик вел себя так, будто их здесь нет. Преодолев сотню метров, легионеры оказались в объятиях зеленого сумрака. Небо исчезло под непроницаемым щитом сплетшихся ветвей. Оккулобы космических десантников усиливали тусклый свет, так что легионеры словно шагали под ярким солнцем. Воздух становился все более застойным, и Гальба начал задаваться вопросом, на сколько хватит Эрефрен. Он уже слышал в ее дыхании влажное дребезжание, но она не останавливалась.

Исполинские деревья вздымались на тридцать или даже больше метров. Гальба заметил несколько лиственных растений, но в основном здесь росли хвойные, чьи иглы походили на изогнутые кости. Почти так же часто встречались представители флоры, что на поверку оказывались вовсе не деревьями, а гигантскими папоротниками. От ствола к стволу тянулись лианы, толстые, словно кабели, и с такой острой и угловатой листвой, что они напоминали Гальбе скорее колючую проволоку, предназначенную для дредноутов. Более низкие деревья и нижний ярус джунглей утопали под ковром изо мха. Он был таким глубоким и морщинистым, что скрывал корни, и пару раз Гальба собирался предупредить Эрефрен насчет опасности у нее под ногами, но всякий раз она переступала препятствие.

– У вас уверенная походка, – сказал он ей.

– Благодарю.

– Как вы ощущаете местность?

– Вы не вполне верно понимаете мои способности, сержант. Я не вижу того, что находится передо мною, за исключением того, что реконструирует воображение на основе свершившегося факта. Я использую знания, что посылает мне имматериум. Я принимаю послания, отправленные мне братьями и сестрами из Астра Телепатики, а также привыкла к получению иного рода информации, вроде движений, которые мне нужно совершить. Я не знаю, почему должна повернуть направо, – так она и сделала, избежав дерева у себя на пути. – Возможно, я ощущаю завихрения в варпе, вызванные физической реальностью, и это мое новое зрение. Я знаю, что следование этим порывам служит мне хорошую службу.

– Судя по всему, – сказал Гальба. На мгновение он задумался. – То, что случилось на мостике… – начал он.

Эрефрен печально покачала головой.

– Я знаю не больше вашего.

– Но вы пытались предупредить капитана Аттика.

– Барьер между нами и эмпиреями тут крайне тонок. Здешние силы очень могучи. Я почувствовала приливную волну, но почему ее вызвало сканирование Аула? И почему она приняла именно такую форму? У меня нет ответов.

– Я не просто обеспокоен тем, почему она приняла такую форму, – сказал Гальба. – Я хочу понять, что такое эта форма. Прежде я не видел ничего подобного.

– Варп не поддается пониманию, сержант. Такова его природа. Не думаю, что нам следует смотреть глубже.

Последнее предложение Ридия произнесла очень выразительно. На кончике языка Гальбы вертелся вопрос – действительно ли она не хотела смотреть глубже. Он остановил себя. Сержант видел, каким напряженным стало ее лицо. Астропат всегда была связана с варпом. Сознание женщины постоянно находилось в разделенном состоянии, ее «Я» формировалось двумя абсолютно чуждыми концепциями бытия. Гальба даже представить не мог, как сильно она рисковала каждую секунду своей жизни. Если существовали такие пути, на которые она не решалась ступать, он будет уважать ее желания.

Эрефрен заговорила снова, и Гальба встрепенулся от ее уверенного тона.

– Я очень уважаю убеждения легиона, сержант, – произнесла она. – Я знакома с вашим миром. Я служу Железным Рукам, но не льщу себе, полагая, будто одна из вас. Но вам следует знать, как важно для меня то, что вы собою олицетворяете, – она постучала тростью по ноге. – Это тело слабо. Оно – едва ли подходящий сосуд. Такова цена моего дара и службы. Я с радостью заплатила ее, и ищу свою силу в ином месте, где она мне нужнее всего – в воле и индивидуальности, – Эрефрен на секунду умолкла, перебираясь через корень, достигавшей ей до колена. – Железные Руки бескомпромиссны. Вы не терпите слабость. Вы искореняете ее из себя и из других. Эта неумолимость означает, что вам приходится принимать сложные выборы и совершать грубые поступки.

– Грубые? – сказанное застигло его врасплох. Она ставила под сомнение честь его легиона? Железные Руки неизменно действовали со справедливостью. Любое наказание с их стороны было заслуженным.

– Вы неверно меня поняли. Это похвала. Галактика – грубое место, поэтому нам следует отплачивать ей той же монетой. Вы – тот ответ. Во времена Великого крестового похода было несколько случаев, сержант, когда долг требовал от вас истребления всего человеческого населения миров, не принявших Согласие.

– Это так. Иногда зараза ксеносов слишком значима, а сопротивление рассудку пустило слишком глубокие корни.

– Вы знаете, что я слышала в ходе этих чисток? Понимаете ли вы, что эти смерти накладывают отпечаток в варпе, так же, как и в материуме?

– Нет, – он не знал.

– Вы не можете вообразить себе тот ужас, – сказала она. – Но я могу противостоять ему, потому что знаю, что вы претворяете в жизнь волю Императора, и если у вас есть сила для грубых деяний, значит, мой долг – найти в себе силы быть им свидетелем. Вы презираете плоть и становитесь железом. Я твержу себе, что должна стать такой же. Вы – пример, сержант, для смертных, которые служат вам и следуют за вами. Мы не настолько могучи, не настолько выносливы. Но мы можем стремиться стать лучше, чем мы есть, ибо вы лучше нас.

Эрефрен снова замолчала и не говорила так долго, что Гальба уже начал думать, что она все сказала. Но затем астропат продолжила, и сержант понял, что она тщательно подбирает слова.

– Это тяжелые времена. Железные Руки…

– Мы потерпели поражение, госпожа, – заметил Гальба. – Не вуалируйте правду.

– Но вы не побеждены. И не должны чувствовать себя таковыми.

– Мне кажется, вы боитесь открыть нам всю правду. Оставлять кого-то в неведении относительно врага не лучший способ защиты, да и вряд ли это хорошо говорит о вашей вере в нас.

– Не думаю, что я занимаюсь именно этим. Я считаю, что действую во имя логики и света. То, что произошло на мостике, было прорывом иррационального. Погружение в эти глубины ведет к усыплению рассудка. Нельзя вступать в контакт с безумием, как нельзя принимать запятнанных скверной людей в лоно Империума. Сначала требуется карантин. После нее – эксцизия. Вы понимаете?

– Думаю, что да, – сказал он. – Но уверены ли вы, что все эти отличные причины не рождены вашим страхом?

– Нет, – едва слышно ответила она. – Я не уверена.

Чем дальше легионеры спускались по склону, тем непролазнее ставали джунгли. Железные Руки безжалостно рубили цепными мечами густую растительность. Время от времени след исчезал, и новую тропинку приходилось создавать с помощью огнеметов. Лианы и мох мгновенно сгорали от касания прометия, но влажность была такой высокой, что огонь угасал в считанные секунды. Гальбу злило столь медленное продвижение. Его раздражал постепенно падающий темп марша, но то, что единственным их врагом была окружающая местность, сержанта просто выводило из себя. Остальной разведывательный отряд шагал впереди, черные и стально-серые цвета растворялись в изумрудном сумраке. Видимость сквозь подлесок не превышала десятка метров. Моха становилось все больше. Он был таким податливым и таким глубоким, что казалось, будто они шагают по снегу. Гальба дернулся, когда его нога погрузилась в него почти по колено. Ботинок уперся в толстый корень. Почему-то сержанту показалось, что он наступил на мускул. Он вытянул ногу из образовавшейся дыры и нащупал поверхность потверже.

В вокс-бусине раздался треск.

– Впереди поляна, – сообщил Аттик. – Ауспик указывает множественные крупные контакты.

Гальба и его отделение выдвинулись вместе с Эрефрен. Капитан ждал их там, где тропа перерастала в открытое пространство. Остальные легионеры рассредоточились, снова сформировав оборонительную стену, как при высадке.

– Куда дальше? – спросил он у астропата.

– Вперед.

– Так я и думал.

Поляна представляла собой неровный круг с километр в диаметре. В центральной ее части журчал мелкий ручеек, который легионерам придется преодолеть. Неподалеку от него собралось огромное стадо четвероногих ящеров. Гальба подсчитал, что их не менее сотни. Ростом они превышали три метра, в длину – вдвое больше. Их хвосты лишь немного не дотягивали до земли, заканчиваясь двойными костяными крючьями. Спины зверей покрывали ряды загнутых наружу шипов. Ноги их были толстыми, массивными столпами, предназначенными для того, чтобы поддерживать большой вес, а не для бега. Ящеры стояли с опущенными головами, не замечая космических десантников.

– Думаете, это разновидность гроксов? – спросил Гальба.

– Похоже, они пасутся, – прибыли Кхи'дем и его изгои.

– Чем пасутся? – поинтересовался Птеро. Земля вокруг была утоптана до состояния затвердевшей глины.

Помимо вони массивных животных Гальба почувствовал еще один запах.

– Здесь кровь, – заметил он. – Много крови.

– Избавьте меня от этого зрелища, – велел Аттик.

Капитан еще не успел договорить, когда животные ощутили запах чужаков. Они отвернулись от трупов, мясо которых пожирали. У них оказались мощные квадратные головы с огромными челюстями, напоминавшими силовые клешни. Звери взревели, оскалив такие иззубренные и узкие зубы, что они походили скорее на оружие палача, чем на инструмент хищника.

– Они же должны быть травоядными, – сказал Птеро, и Гальбе почудился трепет в голосе Гвардейца Ворона.

Гальба поднял болтер и прицелился.

– Ты о чем?

– Форма их тел, их голов. Как они могут быть умелыми хищниками? Они попросту слишком медлительны.

Стадо ринулось в атаку. Земля задрожала под тяжелой поступью зверей.

– Похоже, их это мало заботит, – ответил Гальба и выстрелил.

Линия Железных Рук открыла болтерный огонь по животным. Массореактивные снаряды пробивали звериные шкуры и вырывали целые куски мяса и костей. Рев перерос в вопли агонизирующей ярости. Первые чудовища повалились с гранитным грохотом. Гальба разрядил с полдюжины снарядов в передние ноги своей цели. Коленные суставы ящера взорвались, разрубив конечности на две части. Животное, не успев замедлиться, рухнуло на землю и с воем покатилось. Остальные разом потеряли интерес к космическим десантникам и набросились на упавшего сородича. Когтями и зубами они вспороли его обнажившееся брюхо. В считанные секунды звери покрылись братоубийственной кровью. Их жертва была выпотрошена, обрывки кожи походили на спущенные паруса. Ящер еще был жив, обрубки ног продолжали дергаться, задние конечности – яростно лягаться. Его превратили в стонущую, судорожно дергающуюся массу разделанного мяса.

Упало еще с десяток ящеров. Еще вдвое большее их число дрались над трупами. И все равно клыкастая лавина безостановочно рвалась вперед.

Космические десантники, не отводя глаз, продолжали вести огонь. Падали новые и новые хищники, на близкой дистанции их раны оказывались еще более катастрофичными. Просека превратилась в гигантскую бойню. В ноздри Гальбы лез запах крови. Он был теплым, липким и удушливым, словно скользкий от пота кулак. Это был запах падающих врагов, первых жертв легионеров с «Веритас Феррум» после Исствана-5. Сквозь сокрушительный рев наступающих ящеров до ушей Гальбы донесся вибрирующий низкий рокот, и тот же миг сержант понял, что это его собственное рычание. Оно было выражением его ярости из-за предательства, а еще первобытного удовлетворения резней. Каждая отдача его болтера была ударом по унижению, которому подвергли Х легион.

Ящеры падали, и падали, и падали. Их количество уменьшилось вдвое за время, потребовавшееся им, чтобы достичь Железных Рук. Но они все равно оставались снежной лавиной. И они докатились до них.

– На фланги! – скомандовал Аттик в считанные секунды перед столкновением. Воины расступились, бронированная мощь разом окружила стадо, загнав животных под перекрестный огонь. Они двигались со скоростью и слаженностью. Они были шестеренками единого ужасного механизма, челюстями из керамита и стали, которые сокрушат всякую плоть, что окажется между ними.

Но и ящеры были быстрыми. Передний зверь мотнул головой и схватил одного из людей Дарраса. Его челюсти сомкнулись, и керамит хрустнул, словно кость. Гальба услышал крик легионера по ротному вокс-каналу. То был исполненный гнева рев, подобный звериному, вырванный из уст совершенного убийцы. Ящер сдавил челюсти. В этот раз действительно затрещали кости. Нижняя часть тела космического десантника упала на землю. Рептилия задрала голову и проглотила голову вместе с верхней половиной легионера.

Аттик ничем не мог помочь павшему легионеру, но он первым настиг его убийцу. Не переставая поливать огнем беснующихся животных, Гальба краем глаза следил за тем, как капитан Железных Рук ринулся на ящера. Он магнитно закрепил свой болтер и теперь сжимал в обеих руках цепной топор. Аттик атаковал, не проронив ни единого слова. Он взмахнул топором, метя в горло рептилии. Движения капитана отличались механическим совершенством и изяществом. Оружие было массивным, но в его руках словно обладало весом и стремительностью рапиры. Его ревущее навершие впилось в шкуру чудовища. Машина и зверь взревели, первая на высокой скорости, второй – охваченный смертной болью. Из шеи ящера выплеснулся водопад жизненной влаги, залив Аттика с головы до пят. Голова животного заболталась, наполовину отпиленная. Тело продолжало стоять еще целых пять секунд после того, как умерло. Затем оно тяжело повалилось на землю.

Железные Руки перешли в наступление, зажимая стадо между стенами болтерного огня. Умерщвление, которое они несли плоти, стало брать свое. Местность превратилась в панораму кровоточащего мяса и раздробленных костей. Атака ящеров захлебнулась, и они теперь кружили в сумятице и боли, кидаясь как на космических десантников, так и друг на друга.

Один зверь вынырнул из глубины стада и благодаря массивному телу и скорости прошел прямо сквозь вихрь снарядов Гальбы. Легионер отодвинул Эрефрен еще дальше назад. Залитая кровью рептилия врезалась в сержанта, опрокинув его на спину. Огромная лапа наступила ему на грудь, вдавив в глину. Болтер отлетел за пределы вытянутой руки. С тем же успехом он мог оказаться на другом континенте. Эрефрен могла бы дотянуться до него, но она не знала, где оружие, и поэтому лишь попятилась от слюнявого рева.

Гальбу омыло хрипящим, вонючим дыханием ящера. Широко разверзшаяся пасть приближалась, готовясь заглотнуть его голову. Сержант ударил кулаком, попав в нижнюю челюсть животного и сломав ее. Осколки зубов впились монстру в небо. Ящер взревел и пошатнулся. Гальба откатился в сторону, схватил болтер и, поднявшись, тут же открыл огонь. Голова рептилии разлетелась кровавыми ошметками.

После этого бой окончился, превратившись в рутинную работу забойщиков скота, когда последние из рептилий были повержены. Наконец, звуки окружающих джунглей заглушили финальный треск болтерных снарядов. Земля стала скользкой от крови. Глина превратилась в темную, вязкую тину. Поляна перестала существовать. Теперь на ее месте была трясина. Гальба вернулся к Эрефрен и, чавкая по топи, они направились к месту сбора остальных легионеров.

Птеро стоял над одним из более-менее уцелевших трупов и, опустив шлем, изучал существо.

– Оно мертво, – сказал Гальюа. – Пусть оно тебя больше не беспокоит.

– Но, согласись, это неправильно, – стоял на своем Гвардеец Ворона. – Животные выглядят как травоядные. Разве ты этого не видишь?

– Да, но они не травоядные, и точка.

– Не соглашусь, брат. Мы совершим ошибку, если не уделим этому отклонению должного внимания, учитывая то, что с ними нам придется сражаться.

– Интересно, что вы скажете об этом отклонении? – окликнул их Даррас. Он стоял несколькими метрами ближе к склону просеки. Он также смотрел под ноги, но не на труп.

– В чем дело? – спросил Гальба.

– Взгляни на кровь.

Гальба так и сделал. В лужицах были крошечные завихрения. Кровь текла.

Она текла вверх по склону.

– Капитан, – провоксировал Гальба, – что-то всасывает…

Его слова оборвала вибрация земли. Она была слабой, но повсеместной. Дрожь походила на перекатывание мышц под кожей. Гальбе вспомнилось то, на что он наступил в глубоком мху. Он поймал Эрефрен за руку.

– Быстро, – шикнул он и перешел на бег. Он уже знал, что с тем, что приближалось, нельзя сражаться. Остальные отделения впереди них стремительно покидали просеку.

Земля взорвалась. На миг Гальбе почудилось, будто из глины вырвались щупальца. Затем сержант понял, что это корни. Толщиною с руку, длиною в пару десятков метров, они были спутанными, будто сети, и тянулись вперед, словно когти. С извивающихся и дергающихся корней, похожих на слепых змей, ищущих добычу, осыпались куски земли. Щупальце метнулось к одному из Саламандр Кхи'дема и свилось вокруг его руки. Другие корни плетьми потянулись к легионеру, в считанные мгновения опутав и обездвижив его. Он упал. Кхи'дем и остальные Саламандры принялись рубить корни, но новые возникали быстрее.

Гальба заколебался. Саламандры ринулись на помощь, но он был ближе. Сержант выругался, затем оставил Эрефрен со своим отделением.

– Береги ее, – приказал он Векту, своему апотекарию, и побежал назад.

Остальные собратья Кхи'дема и сами попались. Вокруг перчатки Кхи'дема свился корень, но он резко дернул рукой и оторвал щупальце, потом уклонился от других, что начали охотиться за ним.

Гальба выхватил цепной меч и обрушил ревущие зубья на опутавшие первую жертву корни. Едва он это сделал, как по вокс-каналу затрещал голос Аттика.

– Оставь их.

– Брат-капитан?

– Немедленно.

Он застыл в нерешительности, первый из чудовищных корней начал разваливаться под его мечом. А затем спираль вокруг Саламандра с треском стянулась. Движение было таким мощным, что Гальба пошатнулся. Кровь под невероятным давлением выплеснулась между мотками корней. Легионер походил на раздавленное в кулаке яйцо. Мгновение спустя, когда их достигли остальные Саламандры, сжался еще один кокон. Больше крови, неистовых брызг и посмертного крика легионера, когда сила непредставимого давления раздавила керамит на куски и обратила тело в месиво. Корневая система задергалась и задрожала. Она питалась, и у Гальбы сложилось кошмарное впечатление, словно растение излучает удовлетворение.

А затем появилось само существо, которое подпитывали корни. Оно вырвалось из-за линии деревьев выше по склону. Сначала по корням поползла сплошная масса зеленой плоти, но то был только предвестник. За ним шла изумрудная волна, пенящийся прилив высотою в три метра. Гальба понял, что это мох, разбухший от крови, и обезумевший от жажды получить ее еще больше. Он рос, ширился, словно чума, но со стремительностью и необратимостью шторма. Он также двигался, увлекаемый вперед спутанными, растущими корнями.

Это был голод, обретший жизнь. Он жаждал поглотить весь мир.

Третья глава. Шесть секунд / Неестественный отбор / Зов в глуши

Прошло меньше пяти секунд после приказания Аттика. Задержка Гальбы уже была непростительной. Но она еще лишь могла стать фатальной. Здесь было не во что стрелять, нечего колоть, не с кем сражаться. Возможно, мох можно было сжечь, и двое легионеров Саламандр уже готовили огнеметы. Но ненасытный мох был стеною в целую просеку. Чтобы его остановить, потребовался бы тяжелый огнемет, вроде тех, что устанавливали на «Лендрейдерах».

– Уходите! – проорал Гальба.

Прошла еще секунда. Сержант увидел в позе Кхи'дема обозленную ярость. Мысль о побеге от бездумного врага, даже не отомстив за гибель боевых братьев, была попросту неприличной. Но любое другое действие было чистой воды безумием.

– Отходим, братья, – провоксировал Кхи'дем, и каждый его наполненный ядом слог был полон горечи.

Они побежали, и Гальба разделил гнев Саламандр. Они были легионес астартес, и отступление было для них немыслимым, но, тем не менее, они бежали, а у них за спинами бушевала изумрудная буря. Волна стала еще выше. Просеку накрыла тень. Она упала на лежащие впереди джунгли. Звук был еще более ужасающим, чем рев хищников, который предшествовал появлению мха. Это был свистящий, чудовищный выдох, «хххсссиииххх» сносимого ураганом леса, вот только без ветра. Но сам воздух двигался. То было дыхание чудовища, перемещение воздушных масс, вызванное движением нижнего яруса джунглей. Безмерность поднялась, и в ней ощущалось стремление – слепое, бессмысленное, но всепоглощающее вожделение, и она потянулась, чтобы сокрушить плоть и раздавить надежду. Ее призвала кровь, и она откликнулась на зов.

Когда Гальба почти покинул просеку, у него под ногами задрожала земля. Сержант бросился вниз по склону, надеясь, что деревья замедлят волну, но он невольно задавался вопросом, насколько большое на самом деле растение, и не могло ли случиться так, что они бежали сейчас прямиком в его объятия? Вокс-переговоры остальных легионеров были многоголосным хором безотлагательности, но сообщений о потерях пока не поступало.

– Твоя позиция, сержант Гальба? – снова спросил Аттик, его бионический голос был столь же холодным и четким, что и всегда, но в его скрежет каким-то образом вплелась острота ярости.

– Приближаюсь к вам, капитан. Вы видите, что позади нас?

– Хватит об этом. Мы продолжаем движение. Догоняй.

Они продолжали бежать. Дорога была легче, ведь раньше по ней прошли другие. Кустарники были затоптаны, лианы и низкие ветви – разрублены. Здесь также рос мох, но пока он не успел пробудиться. Миллионы крошечных смертей, которые были неизменной реальностью джунглей, не могли вызвать в нем безумную ярость. И тут Гальба услышал, как зеленая волна врезается в первые деревья. Это был грохот мощного прибоя и тяжелого удара, мягкого телами, крепкого змеями. Сержант представил, как мох движется между исполинских стволов, как волна превращается в неукротимый поток. Шипение, шорохи и треск преследовали их. Но дрожь ослабевала. Они постепенно увеличивали расстояние между собой и неутолимым голодом. Его подпитываемое кровью движение замедлялось.

А затем вокруг снова воцарилась неподвижность. В джунглях никогда не бывало настоящего безмолвия. Неизменно жужжали насекомые. Пока Гальба не видел птиц, но слышал вдалеке крики и взвизгивания охотников и их добычи. За пределами зрения что-то шуршало. Но спокойствие, пришедшее на смену погоне, было почти таким же гнетущим.

Голод ушел назад в землю, так и не утолив свою жажду. Теперь о нем знали. Куда бы Гальба не бросил взгляд, он видел потенциал для его следующего возникновения. Он с сожалением вспомнил о смертоносности Медузы. Сержант скучал по чистоте ее хладного безучастия. Пифос был нечистым. Он был чем угодно, но только не безучастным. Планета была вожделением в самом откровенном и изначальном смысле. Подобное бесстыдство органической жизни заслуживало лишь одного: пламени.

Он воссоединился с остальными отделениями внизу склона. Подлесок и мох здесь успели выжечь. Между деревьями не осталось ничего, кроме пепла – участок, созданный Железными Руками на своих условиях. Теперь у них появился шанс перегруппироваться.

В конце пути их ждал Аттик. Гальба невольно задался вопросом, как абсолютная неподвижность может быть такой красноречивой. Едва они приблизились, капитан резко развернулся на пятках, словно он был распахивающейся стальной дверью цитадели. Он, подумалось сержанту, выглядел достаточно внушительным, чтобы походить на таковую. Он был колоссом войны, существом, которого помыслы о жалости трогали не больше, чем танк «Разящий клинок». Те, кто осмеливался пройти мимо капитана, делали это только с его молчаливого согласия. Зная, что его ждет, Гальба замедлился, пропустив Саламандр вперед. Кхи'дем кратко кивнул командиру Железных Рук. Аттик ему не ответил. Гальба приблизился к нему и остановился. Он открыл приватный вокс-канал.

– Капитан, – начал он.

– Сержант, – не брат. А затем тишина. По крайней мере, подумал Гальба, он ответил ему по тому же каналу. Что бы ни произошло дальше, оно останется только между ними.

Молчание затянулось. Гальба внезапно понял, что отсчитывает секунды. Он начал видеть болезненное значение в их количестве.

– Шесть секунд, – наконец произнес Аттик. – Большой промежуток времени, верно?

– Так точно.

– Когда я отдаю приказ, то не просто жду немедленного подчинения. Я требую его.

– Да, мой лорд.

– В моих словах есть что-то непонятное? Что-то, требующее уточнения? Открытое для толкований?

Последнее слово прозвучало особенно осуждающе. Толкования и прочая роскошь артистичного созерцания были уделом Детей Императора. То, что прежде служило темой для шуточных перепалок и братских острот, после измены у Каллинедеса стало признаком развращения. Толкования и ложь были суть одним и тем же. То, что обладало более чем одним бесспорным значением, явно было создано со злым умыслом в сердце.

– Нет, брат-капитан, – ответил Гальба. – Вы были предельно ясны.

Аттик развернулся.

– У меня нет ни времени, ни возможности для дисциплинарных наказаний, – сказал он. – Но не подведи меня снова.

Тон механического голоса не оставлял сомнений – второго шанса Гальба не получит. Ему дали ультиматум.

– Не подведу.

Аттик оглянулся на сержанта.

– Я не привык объяснять свои приказы.

Гальба смутился.

– Вы и не должны, мой лорд.

– Тем не менее, я хочу, чтобы ты кое-что прояснил для меня. Ты полагаешь, что я приказал тебе бросить Саламандр. Ты полагаешь, будто я руководствовался злостью, а не стратегической целесообразностью.

– Нет, брат-капитан, – Гальба в ужасе замотал головой. – Но о чем подобном я даже не думал.

– Тогда почему ты колебался?

У него должен был найтись ответ. Должна была найтись причина. Ему не стоило встречать вопрос мертвенным молчанием. Гальба ощутил в груди вакуумную пустоту, бездну, в которой могло скрываться губительное сомнение, и в глубины которой он не решался заглянуть. Но Аттик подвел его к самому ее краю. И вновь потянулись ужасные секунды, а Гальба все не мог дать ответ. Вместо этого ядовитые вопросы капитана родили другие, столь же ядовитые.

Гальба посмотрел на стоявшего перед ним легионера, на существо, истребившего плоть до той степени, когда было уже почти невозможно отличить броню от тела под ней. Он подумал о человеческом глазе, который еще взирал с металлического черепа, и в этот момент ему показалось, что уступки Аттика своей человеческой сущности были не чем иным, как символом его презрения. Из темноты сознания выполз вопрос, который прежде сержант никогда не озвучивал но, возможно, выражал посредством выбора собственных бионических улучшений. Если полный отказ от плоти был конечной целью, тогда почему Феррус Манус так и не закончил это путешествие? Метаморфозы примарха заканчивались руками из посеребренного металла. Что значило то, что Аттик зашел настолько дальше него по этому пути?

Шесть секунд. Гальба моргнул. Он прогнал такие абсурдные мысли. Если он будет и дальше задумываться о подобном, то в итоге подвергнет сомнению фундаментальные учения Железных Рук. А в них сержант не сомневался. Как ничто иное, хаотичный взрыв органической жизни, свидетелем которой он только что стал, только укрепил веру Гальбы в разумные и рациональные принципы машины. Когда к нему вернулась ясность ума, он почувствовал, что у него есть ответ. Это было просто признание стыда.

Но прежде чем он успел высказать это, Аттик заговорил снова.

– Что ты выиграл своим промедлением? Спас ли хотя бы одного воина, неважно из какого легиона?

– Нет, мой лорд.

– Что полезного сделали те, кто оставался на поле боя еще шесть секунд?

– Ничего.

– А что случилось бы, если из-за твоего выбора госпоже Эрефрен причинили вред?

– Катастрофа, – Гальба не пытался выгородить себя жалкими оправданиями, что он передал заботу об астропате своим подчиненных. Он не искал прощения своим действиям. Он найдет искупление в деяниях будущих.

Плавно, словно орудийная турель, Аттик кивнул.

– Ничего, – повторил капитан. – Я не испытываю особой теплоты к нашим братьям из других легионов, Гальба. Но я действую во имя Императора. Всегда. И то, что я велю, по моему мнению, ведет нас к победе. Всегда. Я ясно изъясняюсь?

– Да, брат-капитан.

– Хорошо. Тогда узнаем, что госпожа Эрефрен скажет нам о дальнейших поисках посреди этого непотребства.

Астропат стояла рядом с Вектом.

– Прими нашу благодарность, брат, – произнес Аттик.

– Это мой долг, брат-капитан, – ответил польщенный Вект и оставил их одних.

Гальба был благодарен Аттику за то, что тем самым он намекнул, будто Вект действовал согласно приказам вышестоящего командования. Подобная человечность в выборе слов капитана удивила его, и это удивление вызвало у него стыд. Он загнал сомнения обратно в породившую их бездну.

Осанка Эрефрен была такой же прямой, как всегда, но от напряжения у нее на лбу проступили глубокие морщины. Из левого глаза текла тонкая струйка крови.

– Мы уже близко, – сказала она. В ее голосе не чувствовалось никаких эмоций. Он был не слабым, а скорее тихим, как будто на самом деле астропат говорила с ними откуда-то издалека.

– Варп утягивает тебя, – заметил Аттик.

– Он пытается, – согласилась женщина. – Но ему не удастся. Не бойтесь, капитан, – она улыбнулась, и ее лицо напомнило Гальбе древний символ смерти. – Но вы и так не боитесь, так ведь?

– Я нисколько не сомневаюсь в ваших силах, госпожа, – ответил Аттик, воплощение металла обращалось к триумфу решимости над смертной плотью. – Ведите нас.

Она указала направление, и Аттик повел их вперед. Дальше на восток, глубже в джунгли. Местность была ровной, без каких-либо особенностей, по которым эту дорогу можно было бы отличить от других. Деревья, росшие здесь еще плотнее, чем на склоне, сомкнулись вокруг Железных Рук зеленой темницей.

– Брат Гальба, – провоксировал Кхи'дем. – Знаю, что помощь, которую ты пытался нам оказать, дорого тебе обошлась.

Гальба не ответил. Его это не волновало. Поле из крови и зелени осталось позади.

– Я хочу, чтобы ты знал, – продолжил Кхи'дем, – что хотя твои приказы были верны, твои действия были верными также.

Затем сержант Саламандр со щелчком отключился, избавив легионера Железных Рук от необходимости отвечать.

Гальба хотел отвергнуть утверждение Кхи'дема. Он хотел назвать свой поступок остаточной слабостью плоти, которую ему со временем надлежало искоренить.

Но он промолчал.

– Мне жаль, что мы не успели прийти на помощь, – посетовал Птеро.

Он и Кхи'дем шагали рядом. Оба их отделения следовали позади. Птеро не имел официального звания, которое бы ставило его над товарищами. Но он был ветераном, и в хаосе Исствана его опыт сыграл ключевую роль в спасении даже столь немногих боевых братьев. Для слаженности действий подразделению требовался командир, и выжившие воины возложили эту роль на него. Кхи'дем задавался вопросом, давил ли груз новой ответственности на плечи Птеро так же, как его собственное звание. Быть сержантом так сильно уменьшившегося отделения служило постоянным напоминанием о поражении.

Саламандра покачал головой.

– Вы ничем не могли помочь, – ответил он Птеро. – Нам следовало отступать быстрее, но… – он устало махнул рукой.

– Кто знал, что такое может случиться, брат.

– Ты нутром чувствовал, что что-то не так. Те звери встревожили тебя.

– Верно, – согласился Гвардеец Ворона. – В этих животных не было никакого смысла. Все в них, начиная со стадного инстинкта и заканчивая телосложением, говорило о том, что они травоядные.

– Вот только они ими не были.

– Именно. Наши знания о местных формах жизни пока ограниченны, но ты заметил закономерность?

Кхи'дем догадался, к чему он клонит.

– Все они плотоядные.

– Даже растения.

– Подобное не может быть сбалансированным, – сержант вспомнил ужасные циклы геологической активности на Ноктюрне, а также о том, какой выносливой была жизнь в его родном мире. Ноктюрн мог похвастаться множеством опасных видов, но даже среди них существовало равновесие между хищниками и добычей. Без него на Ноктюрне вовсе не было бы экосистемы.

– Хуже того, – произнес Птеро. Его шлем повернулся к Кхи'дему. – Как они вообще могли появиться на свет?

Намек в его словах был очевиден.

– Только не через естественные процессы.

– Нет.

– Думаешь, на Пифосе может быть разумный враг?

Птеро окинул взглядом джунгли. Кхи'дем почти видел, как крутятся шестеренки в тактическом разуме ветерана, пока он изучал местность в поисках угроз.

– Не знаю, – признался Птеро. – Наши сведения дают повод для опасений, но их недостаточно, чтобы использовать с какой-либо пользой. Железные Руки не обнаружили признаков цивилизации или хотя бы ее руин, так что это вселяет уверенность. Но пока рано делать окончательные выводы.

Местность стала постепенно подниматься. Склон был куда более пологим, чем во время схождения с возвышенности, но, тем не менее, постоянным. Угол возвышения рос с каждым шагом. Колонна космических десантников обогнула массивный папоротник, чей ствол размерами не уступал пушке флагманского корабля. Его невероятно большие листья свисали прямо над головами легионеров. Они едва заметно шевелились, их острые края проходили друг над другом, создавая изменчивые, перекрывающиеся узоры. Листья походили на руки гипнотизера, притягивающие взор, манящие разум. Птеро рубанул по ним молниевыми когтями.

– Опасные? – поинтересовался Кхи'дем, наблюдая, как зеленые ошметки падают на землю.

– Возможно, – ответил Птеро. Одним ударом он рассек ствол, когда они проходили мимо.

– Ты зол, брат.

– Так и есть.

– Ты сомневаешься в целесообразности задания?

Вздох Птеро статикой протрещал по воксу.

– Надеюсь, мы достигнем цели. Шанс получить ценные сведения велик, а, учитывая понесенные потери, у нас крайне мало возможностей для нанесения ответного удара.

– Но?

– Меня тревожит то, с чем мы столкнулись. Враждебность этой планеты – нечто большее, чем просто дикость. Где-то тут притаился враг, но я не знаю, как с ним бороться.

– Как и я, – философии ведения боевых действий Саламандр и Гвардии Ворона не могли отличаться сильнее. Но здесь им не помогли бы ни нерушимые защитные порядки, ни молниеносные удары. Когда сама земля вела себя враждебно, не было ни территории, на которой они могли бы закрепиться, ни местности, которую могли бы использовать.

Пока земля продолжала неспешно подниматься, джунгли раскрывали многообразие своего характера. Легионеры проходили участки поваленных деревьев. Некоторые из них были вырваны с корнями. Стволы множества других были разломаны напополам, или их верхушки отсечены. Кхи'дем заметил рощу хвойных деревьев, выглядевших так, будто их затоптали и, по крайней мере, один ствол, висевший на ветвях других деревьев в добрых десяти метрах над землей, словно его забросили сюда. Облака, видимые сквозь рваную рану в пологе листвы, потемнели, став похожими на расплывшиеся кровоподтеки.

Склон выровнялся. Несколько сотен метров воины шагали по ровной поверхности, затем начался спуск, такой же пологий, как раньше подъем. Кхи'дем внезапно понял, что они двигались по низкому плато, чьи очертания сгладились от эрозии и растительности. Они опустились, определил сержант, где-то на две трети до уровня джунглей, когда Аттик обратился по открытому вокс-каналу.

– Госпожа Эрефрен говорит, что мы очень близко, – сказал он.

А Птеро остановился, наклонил голову, словно прислушиваясь, и произнес:

– За нами охотятся.

Гальба снова увидел небо. Еще он услышал грохот прибоя. Они находились менее чем в километре от побережья. Деревья впереди были мертвы. Их ветви спутались, создав переплетенную сеть когтей. Сквозь них падал свет, распадаясь на отдельные лучи, словно через витражное стекло церкви истребления. Деревья здесь росли уже не так плотно, и между ними не было кустарников. Землю усеивала высохшая растительность, настолько хрупкая, что превращалась в пыль под тяжелой поступью легионеров. Но затем, где-то в пятидесяти метрах впереди, они заметили рощу, деревья в которой росли столь близко друг к другу, что формировали стену. Они также были мертвы. Они походили на скелеты великанов, прижимающиеся один к другому, чтобы скрыть тот секрет, что погубил их.

За последнюю пару минут Эрефрен стала идти быстрее. Ее лицо прочерчивали каньоны усталости. Кожа, и без того выбеленная и нездорово бледная, приобрела серый цвет крошащихся костей. Но женщина продолжала шагать, как будто ее влекла за собой ужасная гравитационная сила. Когда Гальба заговаривал с ней, астропат отвечала кратко, отвлеченно. Ему казалось, что ее сознание уже достигло места назначения, а теперь тело спешило воссоединиться с ним.

Прямо перед рощей находилась полоса открытой местности. Аттик приказал всем остановиться возле ее границы. Гальба удержал Эрефрен, чтобы она не рванула вперед.

– Оно здесь, – выдохнула астропат, указывая рукой и вырываясь их хватки. Пустые глазницы неотрывно смотрели на деревья. – Я должна быть там.

– Будете, – заверил ее Аттик. – Когда я узнаю, что за теми деревьями. Он бросил взгляд на Камна, технодесантника. – Ауспик?

– Органическая жизнь отсутствует, брат-капитан. Сенсор не засекает ничего.

Затем Гальба услышал голос Птеро.

– Сэр, – произнес сержант. – На нас готовятся напасть с тыла. Множество крупных контактов, окружают нас.

– Подтверждаю! – крикнул Камн. – Обходят со стороны склона.

Аттик выругался.

– Даррас, свали те деревья. Остальные – построение черепахой, – капитан указал на Эрефрен. – Вы будете в центре и найдете в себе силы сопротивляться зову, иначе легиону от вас не будет проку.

Говоря это, он встал между астропатом и ее целью. Гальба знал, что Эрефрен не видит ни Аттика, ни деревьев, но она отреагировала так, словно могла. Приступ безумия миновал, желание идти вперед разбилось, будто прибой о неподвижное создание войны, которое стояло перед нею.

– Я подчиняюсь, – ответила женщина.

Даррас бросился вперед вместе с командой подрывников. Пока они устанавливали заряды, остальные отделения выстроились плотным квадратом. Легионеры встали плечом к плечу, выставив перед собой оружие. Между ними не осталось свободного пространства. Они стали массой керамита, движущейся крепостью, каждый их болтер – турелью, что уничтожит любого врага, который осмелится к ним приблизиться. На кратчайший, но реальный миг встал вопрос о роли Саламандр. Кхи'дем не стал запрашивать у Аттика разрешения. Но, резко кивнув, капитан Железных Рук указал, что они должны встать в общий строй. Гвардия Ворона предпочитала скорость и маневренность, и осталась обособленной группой, идя параллельно основным силам.

В считанные секунды, последовавшие после предупреждения, приближающийся враг оказался достаточно близко, чтобы услышать его. Рычание эхом разнеслось в зеленой мгле. Под тяжелыми телами трещали ветки. Построение начало продвигаться по открытой местности в сторону рощи.

– Даррас, – произнес Аттик. – Статус?

– Жду приказа.

– Исполняй.

Череда взрывов разорвала основания стволов. Деревья пошатнулись, а затем с оглушительным треском высвободились из объятий друг друга и рухнули на землю. Они упали, словно аппарели громадной десантной капсулы. Со своей позиции на правом фланге Гальба следил за их падением, не беспокоясь насчет того, что они могут задеть построение. Даррас был мастером в физике подрывания. Земля содрогнулась от падения громадных стволов по обе стороны легионеров.

Деревья скрывали за собой колонну из черного камня. Цвет был насыщенным, как будто у обсидиана, но не давал ни отблеска, ни отражения. Казалось, она поглощала свет, излучая взамен ореол теней. Колонна была изогнутой, свиваясь ввысь, будто змея, готовая нанести удар. Ее верхушка расходилась тремя шипами, похожими на когти. Поверхность исчерчивали трещинки и линии, и Гальбе почудилось, что в них есть закономерность. Вот только его взор никак не мог уловить ее. Он не мог сосредоточиться ни на одной точке на колонне. На первый взгляд она казалась искусственной, но в камне была некая текучесть, как будто он вырвался из земли расплавленным потоком, а потом застыл в этой форме. Чутье подсказывало сержанту, что оба предположения верны и неверны одновременно.

Железные Руки были всего в паре метров от колонны, когда появились охотники. Они вышли из джунглей со всех сторон. Мгновение звери колебались, принюхиваясь и приглядываясь к своей добыче, выбирая, откуда лучше атаковать.

– Брат Птеро, – провоксировал Гальба, – думаю, насчет биологических особенностей этих животных у тебя нет сомнений.

– Нет, – согласился Птеро. – Они – плотоядные. Это точно.

Железные Руки сражаются с монстрами Пифоса

Это были двуногие ящеры, высотою с восемь метров. Для существ таких размеров строение их тела было удивительно гибким. Передние конечности зверей были длинными и заканчивались пятипалыми лапами, большие пальцы на которых представляли собою острейшие когти размером с цепной меч. Их шеи были удлиненными и гибкими, занимая почти треть от общего роста. Челюсти животных, наполненные зубами размером с гладий, были распахнуты, и из них вырывалось тяжелое дыхание. Казалось, они улыбаются.

Гальба насчитал двадцать существ. В джунглях за передними линиями слышались крики других. Отдельные рыки сливались в единый коллективный рев, что резонировал в груди сержанта. Это была хищная песнь, хор звериной ненависти и стремления. Ящеры перешли в наступление.

– Огонь, – приказал Аттик. Его хрип прозвучал по воксу столь же хищно.

Первые пару секунд трансчеловеческие охотники контролировали поле боя. Их оружие разрывало первых ящеров на куски, взрывая головы, отрывая конечности и шеи, решетя тела. Затем, со смертоносной ловкостью, рептилии отомстили. Они могли прыгать. Из полога леса вырвалась вторая линия, пронесшись над дергающими трупами павших сородичей. Вдруг выстрелы Гальбы оказались слишком низкими, когда существо взмыло на два метра над землей и ринулось прямо на него. Оно приземлилось напротив сержанта, врезавшись в землю с такой силой, что встряска едва не сбила его с ног.

Зверь махнул когтями-лезвиями. Гальба парировал удар болтером. Ящер выгнул шею над его блоком и сомкнул челюсти у него на голове. Воин услышал, как ломаются зубы о керамит, и ощутил, как другие клыки впились в горжет и колют шею. Он выстрелил вслепую. Попадания снарядов отбросили монстра, заставив его отступить на шаг. Взревев от боли и ярости, с виднеющимися сквозь дыры в теле ребрами, он снова кинулся на него. Гальба пригнулся, открыв огонь по челюсти ящера, и снес ему макушку.

Едва сержант выпрямился, скользящий удар слева заставил его пошатнуться. Еще одна рептилия всей массой приземлилась на стоявшего рядом с ним брата. Зверь раздавил легионера, тонны костей и мяса расплющили его доспехи, будто яичную скорлупу. Гальба перевел огонь зверя и полоснул очередью по шее. Ярость не позволила ему умереть сразу. Прежде чем упасть, монстр погрузил когти в тело жертвы и разорвал его.

Ящеры уничтожали и других Железных Рук, поэтому построение адаптировалось, став непрерывно сжимающимся кольцом. Воины изменили траекторию огня. Поняв, что звери умеют прыгать, они начали истреблять их издалека. Но животных не становилось меньше. Витавшая в воздухе кровь привлекала все новые стаи охотников, и их количество неуклонно росло.

Построение достигло колонны.

– Госпожа Эрефрен, – сказал Аттик. – Делайте, что нужно. Братья, не расходуйте зря боеприпасы. Мы одолели только половину пути.

Гальба переключился на цепной меч. Битва превратилась в рукопашную схватку. Ящеры сбились в кучу, сражаясь и терзая сородичей ради жажды поживиться. Железные Руки были окружены стеной шкур, клыков и когтей. Цепной меч Гальбы выл, каждым взмахом разрывая мышцы и кости. Промахнуться было невозможно, но и ответной атаки избежать также было нельзя. Удары сыпались с массивной животной яростью.

Теперь он стоял спиной к колонне. Гальба не был псайкером, но он чувствовал, как нечто исходит от камня и просачивается в его сознание. Это была дрожь, это было тепло, это был шепот. На мгновение ему почудился смех, но затем взор заполонила истекающая слюной пасть, его оглушил рев, и он ответил собственным воинственным рыком и воем цепного клинка.

По воксу раздался вздох Эрефрен. Сжимая обеими руками цепной меч, омываемый кровью рептилий, Гальба смотрел только вперед, выживая одну секунду за другой. Но он догадался, что астропат коснулась колонны. Сержант ощутил ее шок рваным порезом в жуткой ауре камня. Он услышал удивленное бормотание по воксу и понял, что момент эхом отдался по всему построению.

– Госпожа Эрефрен? – произнес Аттик, напряжение боя ощущалось даже в его механическом голосе.

– Да, капитан, – напряжение Эрефрен было совершенного иного рода и порядка. Гальба поразился тому, что женщина вообще могла говорить. Ее голос был ломким, словно древняя бумага, слабым, как тень надежды, он был актом сверхъестественной силы воли. – Мы можем идти, – просипела она. – Мы должны идти.

– Болтеры, – приказал Аттик. – Беглый огонь.

Гальба опустил цепной меч по смертоносной дуге, выпотрошив ящера перед собой. Затем одним плавным движением он магнитно закрепил цепной меч на поясе и выхватил болтер. Сержант нажал спусковой крючок в тот же миг, что и остальные боевые братья. Залп массореактивными снарядами в упор обрушился на ящеров, словно артиллерийский удар. Звери завопили, но в следующую секунду высокий булькающий звук оборвался. Их тела разворотило и откинуло на наступающих сзади сородичей.

– Идем на прорыв, – сказал Аттик.

Построение перестроилось клином. Железные Руки и Саламандры с капитаном во главе ринулись на хищников, и тупое острие наконечника прорвалось сквозь барьер беснующейся плоти. Гвардия Ворона набрасывались на стаи сзади, не давая им полностью окружить более крупную формацию. Теперь они сосредоточили усилия на рептилиях, наступавших со склона. Ящеры оказались между двумя группами легионеров, и их атака захлебнулась. Клин набирал скорость. Огонь не стихал и, наконец, численность ящеров начала снижаться. Новые стаи больше не присоединялись к сородичам, и выжившие стали отступать.

К тому времени как легионеры достигли вершины плато, рептилии окончательно прекратили погоню. Вместо этого они занялись трупами, что окружали колонну. Гальба слышал, как они ревут и дерутся над добычей. Он знал, что рептилиям было кем пировать. Сержант постарался не думать о телах, которых им пришлось бросить позади. Но затем он услышал тихую ругань Векта. Апотекарий стоял через двух воинов от Гальбы.

– Ни одного, – говорил Вект. – Ни одного не изъял.

Он был в ярости.

Гальба нахмурился. Больше потерь, которых Железные Руки не могли позволить. Больше генетического семени, которое исчезло навсегда, так что будущее легиона придется обеспечивать тем, что осталось. Больше братьев, которые лишилось самого простого достоинства в смерти.

И теперь он невольно думал о том, что сейчас пожиралось в тени колонны.

Четвертая глава. Плацдарм / Нечего бояться / Синестезия

Базу основали на месте высадки. По земле к ней можно было подойти только с востока, но Аттик все равно велел возвести стены по всему периметру возвышенности. С «Веритас Феррум» на лихтере спустили модульные укрепления и здания, а также строительные бригады из числа сервов легиона. Еще к ним выслали подкрепления. К приходу ночи на Пифосе выросла крепость. Она стала железным ответным ударом на необузданность планеты. Если джунгли пытались очистить поверхность Пифоса от Железных Рук, им это не удалось. Легионеры пробудут тут столько, сколько решат сами.

Эрефрен осознавала, что вокруг нее вырастает твердыня. Хотя астропат не видела самой стройки, она ощущала ее тяжеловесность. Она была в ответе за появление стен, командного пункта, спален, склада боеприпасов и прочего. В немалой степени база была ее творением. Именно ее поиск заставил легионеров отправиться в джунгли, и за это они дорого заплатили. Именно по решению Ридии базу решили заложить здесь, а не рядом с колонной, и она была благодарна за то, что окончательный выбор предоставили ей.

– Вы уверены? – спросил ее Аттик, когда они возвратились к месту высадки. – Мы могли бы занять местность вокруг колонны, если вам необходима близость с ней.

– Капитан, – ответила она, – та территория непригодна для обороны.

Астропат до сих пор ужасалась мысли о том, сколько потребовалось жизней, чтобы захватить и удержать тот низинный участок джунглей. Перспектива оставаться вблизи от колонны вселяла в нее настоящий страх.

– Нет такой территории, которую нельзя было бы удержать, – произнес Аттик. – Если нужно, мы сделаем это.

– Нет, первичного контакта было достаточно, капитан. Этой близости вполне хватит. То, что необходимо, я смогу сделать и отсюда.

В командном блоке находилась небольшая лишенная окон комнатушка, в которой едва хватало места для трона астропата. На нем и восседала Эрефрен, и пока снаружи шло строительство, она внутренним взором изучала колонну в нескольких километрах от них.

Женщина не стала рассказывать Аттику, что ощутила во время прикосновения к колонне. В тот миг варп раскрылся перед ней, словно внезапно распустившийся бутон. В сознание хлынули откровения, видения безумия и безграничности невероятного слились воедино. И прежде чем убрать руку, она мимолетно заметила нечто за горизонтом новоприобретенных познаний. Дворец, крепость, лабиринт и сад. Нелепые образы, она понимала это. То были всего лишь ее интерпретации бесформенного, необходимостью разума придать осмысленность тому, чего не существовало в реальности, словно видеть в облаках некие фигуры. Не более того. Ничем другим они быть не могли. И все же ужас от появления тех образов заставил ее отдернуть руку от колонны.

Ей не хотелось думать о том, свидетелем чему она стала, но иного выбора не было. Это была сингулярность, угнездившаяся в центре ее разума, и теперь все мысли астропата крутились вокруг нее. Она не могла избежать ее притяжения, но боялась разрушить свое «Я», сдавшись перед ее свитым в спирали очарованием. Этот страх, надеялась Эрефрен, а также физическое расстояние придадут ей таких нужных сил, чтобы читать варп и при этом не сгинуть в его пучинах. А ей требовалось читать его, ибо в миг контакта она узрела проблеск чего-то другого.

Она увидела флот.

На Пифос опустилась ночь, и она походила на очередного хищного зверя. Облака сгустились сплошным покровом, сквозь который не могли пробиться ни звезды, ни луна, поэтому тьма была кромешной. Она была удушающим мраком. Йерун Каншелл понял, что ему трудно дышать. Слишком богатые ароматы джунглей, разносимые влажностью, которой он почти мог коснуться, обволакивали и сдавливали голову. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы не начать задыхаться. Если он станет дергаться, тщетно пытаясь вдохнуть более чистый воздух, то не сможет остановиться. Каншелл видел, как некоторые из высадившихся вместе с ним слуг прерывисто и отчаянно хрипели. Они не могли найти облегчения, и он видел в их глазах растущую панику. Поэтому он продолжал дышать размеренно и спокойно.

Тьма обладала и иным оружием. Доносившиеся из джунглей звуки, казалось, стали громче. Еще днем Каншелл видел не далее чем на несколько метров за линией деревьев. Стены возвели до наступления сумерек. Работа не требовала от него присутствия на укреплениях, поэтому он не видел джунглей вот уже несколько часов. Но когда в небе померкли последние огни, зовы и крики разом выросли в интенсивности и частоте. В этом он не сомневался. Каншелл с ужасом вслушивался в то, как вторящие друг другу рыки безостановочной войны принимают устрашающее подобие хора. Пифос пел, и песней его было смертоубийство.

Спальня сервов представляла собой большое прямоугольное строение у северной стены. После окончания строительной смены Каншелл прошел по внутреннему двору, где в резком освещении прожекторов его тень походила на зазубренное угловатое существо. Подходя к двери, он замедлился. Рядом с ней на земле сидела Агнес Танаура. Женщина всматривалась в пустоту неба. Этой ночью в ее лице не было ничего красивого. Она выглядела встревоженной.

Танаура опустила глаза и посмотрела на Каншелла. Должно быть, она заметила его неохотную походку, потому что сказала:

– Сегодня я не стану поучать тебя Йерун. Не здесь.

– Боишься, что тебя поймают? – он был не в самом добром расположении духа. Но тяжесть ночи давила на него, крики из джунглей походили на укусы по его психике. Насмешки над Танаурой были не более чем пустой бравадой.

– Нет, – ответила она, не клюнув на приманку. Либо женщина разгадала ее, либо же она ее не заботила. – Этой ночью мне потребуется вся моя вера, – сказала она. – Мне жаль.

Ей было искренне стыдно.

– Не стоит, – произнес Йерун, ощутив прилив собственного стыда. – Будь сильной, – добавил он, не вполне уверенный, зачем это сказал, но ответив на нужду женщины в солидарности. Смущенный, нервничающий, он избегал смотреть на Танауру, пока входил в казармы. Внутри была единственная комната с рядами кроватей высотою в пять коек. Каншелл пошел между ними, следуя за тусклыми люмополосами на полу, чтоб добраться до своего места в самом конце зала. Большинство других коек были заняты. В спальне царила гробовая тишина, и от этого безмолвия у него мурашки бежали по коже. Никто не храпел. Каждый серв, мимо которого он проходил, лежал неподвижно, не смыкая глаз. Дыхание, которое слышал Каншелл, было слабым, нерешительным. Его окружали люди, которые наблюдали, ждали, пытались расслышать. Их попытки были заразительными. Когда он взобрался по лесенке на верхнюю койку и лег, то также начал прислушиваться.

Он прислушивался к тому, чего на самом деле слышать не хотел. Каншелл не хотел знать, чем оно окажется. Это было нечто отличное от звериного рычания. Это было нечто, свивающееся за вуалью ночи. Реальность была всего лишь мембраной. Она была слишком тонкой и становилась все тоньше, словно пытаясь удержать то, что давило на нее.

Йерун прижал ладони к глазам. Откуда у него такие мысли? Бессмыслица какая-то. Реликты темной, суеверной эпохи. Им не место в просвещенном Империуме. Танаура и ее приспешники могли молиться своему божеству, но он знал Имперскую Истину, и поэтому знал, что в ней говорилось касательно этих иррациональных кошмаров.

– Довольно, – прошептал он так тихо, что сам едва услышал свои слова. – Довольно, довольно, довольно.

Слова были хрупкими. Они рассыпались, будто обугленная бумага, расслаиваясь в пепел. Когда они стихли, ложное безмолвие во мраке подкралось ближе. Каншелл лежал, натянутый как струна, с напряженными до треска жилами. Он попытался зашептать снова. Попытался сказать: «Здесь ничего нет». Слова умерли до того, как серв выговорил их. Что, если они не давали ему услышать то, чего он так боялся услышать? Что, если он не догадывался, что оно уже совсем близко?

Со всех сторон его окружали ряды за рядами таких же неподвижных мужчин и женщин, таких же запуганных, как он сам. Ожидание становилось безумием. За несколько минут лежания Каншелл перестал пытаться словами отогнать страх. Он поглотил его без остатка. И все равно серв ничего не слышал и не видел.

Ничего не слышно. Ничего не видно. Нечего бояться. Нечего, нечего, нечего. Но это «нечего» было хрупким. Малейшее усилие, и оно разлетится на мелкие осколки. И когда это произойдет, что дальше? От этой мысли его воображение сходило с ума. Оно не могло представить ответ, поэтому изображало его как лавину ужасов, отвратительных смертей и крадущейся страшной неосязаемости. Каншелл задыхался. Пальцы скрючились в когти. Ему хотелось рвать воздух, только чтобы вновь начать дышать. Грудь задрожала от слабых вдохов. Рот широко открылся. Крик был неслышимым. Звук был запрещен из-за того, что он мог в себе таить. И все равно здесь ничего не было.

Пока, словно насекомое на границе зрения, там что-то не появилось.

Даррас заметил идущего в сторону укреплений Кхи'дема. Он двинулся на перехват.

– Ты ищешь что-то, сын Вулкана? – спросил он, поздравив себя с тем, что сумел сказать это вежливым, но твердым тоном. Сержант не поддался инстинктивному желанию начать беседу с открытой недоброжелательности. Он обогнал космического десантника на пару шагов, а затем остановился и встал к нему лицом.

Кхи'дем не стал торопить события. Он также остановился.

– Я собирался пройтись к стене, – сказал он.

– Думаешь, мы могли быть небрежными в организации обороны?

– Вовсе нет.

– Тогда я не понимаю цели твоей прогулки.

– Ты запрещаешь мне ходить туда? – спросил Кхи'дем.

Даррас был невольно впечатлен. Саламандра имел полное право впасть в слепую ярость, но он оставался спокоен. Вопрос прозвучал скорее как искреннее любопытство, чем вызов.

– Нет, – ответил он. – Но я советую тебе прогуляться в другое место.

– Почему?

– Там наш капитан. Вместе с братом-сержантом Гальбой.

– Ясно.

– В самом деле? Ты хоть понимаешь, как сильно вредишь Гальбе в глазах нашего капитана всякий раз, как тебя видят возле сержанта?

– Ах, – произнес Кхи'дем. – Полагаю, теперь понимаю. Спасибо, что поговорил со мной, сержант Даррас. Я сделаю, как ты предлагаешь.

Даррас подождал, пока Кхи'дем не уйдет.

«Иди, – подумал он. – Займись чем-то полезным и не путайся под ногами».

Он видел логику в миротворческих потугах Гальбы, но не понимал, что они могли от них выиграть. Железные Руки не могли полагаться на Саламандр и Гвардию Ворона. Гальба потакал своим желаниям, считая иначе, и это могло поставить под угрозу его собственную надежность на поле боя.

Даррас надеялся, что сможет переубедить его.

Ночь пахла неправильно.

Гальба стоял на восточном укреплении базы, наблюдая за джунглями. Он стоял здесь вот уже полчаса, пытаясь понять, что его так тревожило. Это была не просто тьма, скрывавшая хищников Пифоса. Он осознал, что это, как раз когда заметил справа от себя вырисовывающуюся фигуру. Обернувшись, сержант увидел, что к нему шагает капитан. Всем своим видом Аттик воплощал рациональность. То, что не было генетически усилено, заменили бионикой. Само его существование было триумфом науки. При приближении капитана нелогичная мысль раскололась вдребезги. Аттик требовал не только дисциплины рассудка, но также стратегии, и он получит и то, и другое.

И все равно, ночь пахла неправильно.

– Брат-сержант, – поприветствовал его Аттик.

– Капитан.

– Ты что-то высматриваешь. Что именно?

Гальба тщательно подобрал следующие слова, но только из-за чувства долга, а не чтобы избежать правды. Он никогда бы не стал скрывать что-либо от капитана. Но также он не хотел быть неточным в формулировках, и постарался избавиться от раздражающей неопределенности.

– Я не уверен, – признался сержант. – В воздухе чувствуется привкус, который я не могу распознать.

– Мы в джунглях, сержант Гальба. Учитывая большое количество жизненных форм, определенное смешение запахов и привкусов едва ли удивительно, даже с нашими чувствами.

Он не упоминал о запахах.

– Вы ощущаете нечто схожее, капитан?

– Ничего, что я бы не ожидал, – без колебаний сказал Аттик, как будто это он уже для себя решил.

Гальба колебался, затем решил, что не может принять это объяснение.

– В воздухе чувствуется кровь, – сказал он.

– Конечно. Мы видели жестокую сущность этой планеты.

– Но под этим привкусом есть нечто еще, – настаивал Гальба, – и прежде я с таким не сталкивался.

Секунду Аттик молчал.

– Опиши, – наконец сказал он.

– Если бы это было так легко, – Гальба закрыл глаза и глубоко вдохнул зловонную ночь. Он сосредоточился на работе своего нейроглоттиса, пока тот анализировал ароматы почти на молекулярном уровне. – Привкус лишен смысла, – произнес сержант, – он не похож ни на что, – легионер остановился. Это было неправильно. То, что было под кровью, за кровью, но все же связанной с нею, имело привкус. Это…

Гальба пошатнулся. Он прорвал чувственный камуфляж и нырнул в бездну невозможности.

– Это привкус тени, – выдохнул он, и тени наполнили его горло. Он закашлялся, пытаясь избавиться от них. Теперь они были ему известны, и он не выговорить это знание.

– Брат-сержант? – спросил Аттик.

Гальба едва слышал его.

– Я чую шепоты, – сказал он. Гальба не знал, произнес ли это вслух. Тени и шепоты стали для него всем миром. Они были адом синестезии. Захлебываясь влажным, цепким дымом теней, он не видел, что отбрасывало их и придавало им форму. Из-за того, что он не видел тени, он не мог понять их. Гальба ощущал очертания слов и недобрую вонь языка, которого никогда не должно было бы понимать здравомыслящее существо. Смысл парил где-то вне пределов его сознания. У него была форма, форма, звучавшая как смех добычи и крик звезды.

Аттик поймал сержанта за руку, когда его колени начали подгибаться. Вокруг него зажужжал, разносясь эхом, странный звук. Казалось, он исходит от самого капитана. Он не прекращался. Спустя, казалось бы, целый век, Гальба понял, что слышит собственное имя. Он ухватился за эту опору рациональности, логичности. Реальность вновь обрела явственность. Его ощущения вернулись в норму. Гальба выпрямился.

– Не понимаю, что случилось, – сказал он. – Я ведь не псайкер.

Его самому не понравился свой защитный тон.

Оставшийся органический глаз Аттик приковал его проницательным взором.

– Не забывай, где мы находимся, – сказал он. – Барьер между реальностью и варпом здесь тонок. Не стоит удивляться эффектам, вызванным воздействием эмпиреев. Было бы странно, если бы мы не испытывали подобного рода галлюцинаций.

– Это были не просто галлюцинации. Шепоты…

Аттик оборвал его на полуслове.

– Это были не шепоты. Так ты интерпретировал то, что переживал. Я ничего не слышал.

«Потому что вы решили не слушать», – подумал Гальба, но тут же отогнал мысль. Аттик был прав. Он вел себя так, будто никогда раньше не слышал об Имперской Истине. Никаких шепотов не было. Под языком не скапливались тени. И, что важнее всего, к нему не прикасался ничей злобный разум.

– Как и я, – произнес он, соглашаясь с капитаном, и понял, что сказанное им только что – правда. Он ничего не слышал.

А затем кто-то закричал.

Какое-то мгновение Каншеллу казалось, что крики его собственные. Его рот все еще был широко открыт. Его руки все еще были прижаты к закрытым глазам, чтобы не видеть движущейся тьмы. Но он все равно продолжал ощущать шелестящий поток миллиона насекомых. Он чувствовал дыхание безгубых ртов, произносящих богохульные слова. Поэтому, конечно, крик был.

Но он принадлежал не ему. Его горло крепко сжимал ужас почти увиденного. Серв ощутил, как над ним что-то проскользнуло. Оно было не более овеществленным, чем мысль. Возможно, ею оно и было. Но идея могла таить в себе опасность. Именно мысли и ничего больше парализовали его тело. Мысль когтем проходила по его телу. Она сковала сердце Каншелла льдом. И мысль была не его. Подобная мысль не могла принадлежать человеку, но исходила от чего-то, ведавшего страхи мужчин и женщин, знавшего каждую их форму, нюанс и запах, знавшего их, словно само было создано из этих самых страхов.

Дыхание вырывалось из напряженного горла Каншелла тонким, пронзительным воем. Мгновение идея парила над ним, а затем двинулась дальше. Йерун не знал, куда она направилась, только то, что больше мысль не пыталась соблазнить его открыть глаза и позволить себя охватить безумию.

Но кто-то посмотрел, ибо этот кто-то кричал. Кто-то посмотрел на существо, что не существовало вне пределов концепции, но этого оказалось достаточно. Голос принадлежал мужчине. Он казался скорее звериным, нежели человеческим. Человек орал, даже не останавливаясь, чтобы сделать вдох. Затем Каншелл услышал топот ног.

Мысль поблекла. Вместе с нею ушел и страх. Ему на смену пришел стыд, который был почти желанным. Йерун опустил руки и открыл глаза. У потолка ничего не таилось. Спальня была такой же, что и раньше, только теперь с кроватей слышалось шевеление. Крик отбивался от стен, терзая Каншелла своей болью и ужасом. Стыд заставил серва действовать. Он соскочил с койки, неуклюже приземлился и, шатаясь, вышел в проход между кроватями. Крики доносились из столовой, прилегавшей к спальной комнате. Он выбежал в дверь, обгоняя несущийся следом стыд. Ужас перед ничем заставил Каншелла подвергнуть сомнению свою веру в Имперскую Истину, и он искупит себя, принеся успокоение и рациональность страдающему человеку.

Едва он добрался до столовой, как крики изменились. Они стали прерывистыми. На секунду их заглушила ужасная влажная рвота, а затем они возобновились, став еще более резкими. Теперь Каншеллу казалось, что голоса два, и их крики переплетались в хоровую спираль отчаяния.

Он ворвался в комнату, плечом высадив пласталевую дверь. В центре помещения, спиной к Каншеллу, стоял Георг Паерт. Он был один. Его плечи содрогались, руки были подняты, локтями наружу, словно он прижимал ладони к лицу. Оба крика исходили от него.

Каншелл стал пробираться между металлических столов к серву инжинариума.

– Георг? – окликнул он его, стараясь говорить ровно и спокойно, но достаточно громко, чтобы Георг услышал его сквозь свои вопли. Приблизившись, Йерун увидел, что Паерт стоит в расширяющейся луже собственной крови. – Георг? – повторил он. Спокойствие и решимость стали покидать его. Ужас возвращался.

Паерт обернулся. Каншелл отпрянул. Серв разорвал себе горло. Плоть и мышцы свисали, словно изодранные занавески. Кровь пропитала куртку и руки Паерта. Его рот был широко раскрыт, но из него больше не доносилось ни звука.

Но крик все равно был слышим, два голоса все равно исходили от одного человека, и теперь крики формировали контрапунктные слоги: МАААААА, ДАААААИИИЛ. Они создавали единое слово, и слово то было кровью, и было безумием, и было отчаянием. И было молитвой.

Паерт рухнул на колени, жизнь постепенно вытекала из его тела. Он поднес руки к глазам и погрузил в них пальцы. Серв глубоко вдохнул и потянул, словно вырывая кусок мяса из туши. С руками, полными желеобразной массы, он повалился на пол.

Каншелл отступил назад, перед глазами все еще стоял наихудший ужас, который не был самоубийством Паерта. Наихудший ужас вцепился в его рассудок, словно опухоль.

Йерун услышал за спиной тяжелую поступь керамитовых ботинок, и, обернувшись, увидел Гальбу и Аттика. Боги здравомыслия прибыли слишком поздно. Теперь он уже не познает покоя. Трепет, который он всегда испытывал в их присутствии, утонул в том наихудшем кошмаре. Каншелл уставился на Железных Рук, и облек свой наихудший ужас в слова.

– Его глаза, – просипел он. – Его глаза кричали.

Пятая глава. Приз / Хамартия / Совершенство

– Мы знали, что будут галлюцинации, – сказал Аттик собравшимся офицерам. Они находились в командном модуле базы, скудно обставленной комнате, служившей сугубо для тактических целей. Одну стену занимала вокс-система, в центре стоял большой гололитический стол. Вот и все. Аттик возвышался перед столом. Рядом с ним стояла Ридия Эрефрен. Гололитический проектор работал, но Аттик пока не включил дисплей. Сначала он решил избавиться от всего, что могло их отвлечь.

– Мы знали, что такое будет, – продолжил капитан, – и оно случилось. Эта система и эти планеты опасны для людей со слабым разумом.

– Он имеет в виду тебя, – шепнул Даррас Гальбе. Они расположились у внешней стены модуля.

Гальба не ответил. Он вспомнил изувеченный труп и выражение подавленного ужаса на лице Каншелла. Чудо, что серв все еще оставался в своем уме.

– Таковы риски и цена этой миссии, – сказал Аттик.– Пифос враждебен для плоти и рассудка. Таковы простые факты здешних земель. Местные формы жизни таят опасность, а варп близок к поверхности.

– Скольких сервов мы потеряли? – спросил Вект.

– Один погибший, – сказал Аттик апотекарию. – Четверо лишились рассудка, их прогноз неутешительный. Тот, который погиб, на момент самоубийства был один. Его товарищ добрался до него слишком поздно. Поэтому я распорядился, чтобы ни один серв больше не оставался один, неважно, как долго. Одиночество – благодатная почва для безумия.

Гальба нахмурился. От ответа Аттика веяло скорее целесообразностью, нежели убеждением. Действительно, мертвый серв какое-то время пробыл один. Но, судя по словам Каншелла, до тех пор, пока они оставались связными, прежде чем лишиться рассудка, жертва находилась в спальне, и вовсе не одна. Гальба до сих пор помнил то, что пережил он сам. Сержант понимал, что объяснение Аттика его состояния было верным. В Галактике исключительного видения Императора не было места для любых других вероятностей. Он знал это. Но Гальба ощущал нечто совершенно противоположное, и этот иррациональный инстинкт тревожил его. Ему не было места внутри легионера Железных Рук. Но инстинкт тот был достаточно силен, чтобы атаковать Гальбу вопросами, ответов на которые он найти не мог.

– У нас были жертвы, – сказал Аттик. – И будут еще. Но они не станут напрасными, – капитан повернулся к астропату. – Просветите нас, госпожа Эрефрен?

– Я увидела флот, – произнесла она. – Корабли принадлежат Детям Императора.

Выражением ненависти могла служить и мертвая тишина. Теперь Гальба это понял. Его сомнения испарились. Он окунулся в ярость. Ее чистота выжгла в сержанте всякую слабость. Она выковала неумолимый металл.

– Продолжайте, – сказал Аттик. В одном этом слове таилась не просто ненависть. В нем чувствовалось рвение. Капитан «Веритас Феррум» поймал жертву в сокрушительную хватку.

– Небольшая эскадра отделилась от основной группы. В ее составе три корабля. Их пункт назначения – сектор Деметер. Система Хамартия.

– Назовите корабли, – попросил Аттик.

– Два корабля сопровождения – «Бесконечное великолепие» и «Золотая середина». Еще боевая баржа, «Каллидора».

Глаза Гальбы расширились. Даррас, стоявший рядом с ним, ошеломленно застыл. Откуда у Эрефрен такие подробные сведения? И все же она говорила с непоколебимой уверенностью. И «Каллидора»… Теперь он действительно понял тот огонь в настоящем глазу Аттика. «Веритас Феррум» следовал за боевой баржей в совместных операциях III и Х легионов. Этот корабль был отлично известен всем собравшимся. Однажды он озарил вакуум космоса сверкающим сиянием братства.

Он открыл по ним огонь в пустотной войне над Исстваном-5.

– Вам известно, когда они достигнут пункта назначения? – спросил Даррас.

– Да.

– Мы будем там первыми, – произнес Аттик.

– Капитан, – начал Гальба. – Моя вера в «Веритас Феррум» нерушима. Но он ранен. Нас одолеют числом…

– И какое же безумие толкнет нас атаковать боевую баржу? – закончил вместо него Аттик.

– Я бы не сказал «безумие», – хотя он об этом подумал, всем сердцем надеясь, что окажется неправ. Он пристально посмотрел на капитана. Сержант мог поклясться, что лишенное эмоций лицо Аттика улыбалось.

– Брат-сержант Гальба поступил верно, озвучив свои сомнения, – заявил Аттик присутствующим легионерам. – Без полученных госпожой Эрефрен сведений, то, что я предлагаю, было бы хуже безумия. Это было бы преступлением. Но враг нам известен. Мы знаем его состав. Знаем, где и когда он появится. Он же о нас не знает ничего. И он будет оставаться в неведении, пока не ощутит наш клинок в сердце.

Система Хамартия была словно создана для засад. Ее единственная обитаемая планета, к тому же ближайшая к центру, звалась Тидеем. Мир-кузница походила на крошечную, крепкую домну. Ее поверхность, будто грибок, покрывали куполообразные мануфактории. За Тидеем не было ничего, кроме череды газовых гигантов. Крупнейший из них, Полиник, также был наиболее удаленным от местного светила, а сила притяжения имела длинную хватку. Внешние тела переполненного рассеянного диска страдали под ее тиранией. Орбиты были крайне непредсказуемыми. Планетоиды и осколки замерзших веществ постоянно сталкивались. Зона представляла собой хаотичную сеть изменчивых траекторий. Для рулевых и навигаторов это было проклятое место.

И еще здесь находилась точка Мандевилля системы Хамартии.

Именно тут суда, странствующие по эмпиреям, переходят в систему. Точка выхода была не из легких. Многие неопытные пилоты и немало умелых ветеранов выходило из варпа только для того, чтобы врезаться в куски льда размером с город. Подобный инцидент не мог случиться с кораблем легионес астартес, но даже им придется действовать с предельной осторожностью. Все их внимание будет сосредоточено на известных естественных опасностях системы. Как сказал Аттик, они не будут ожидать и тем более не будут готовы к атаке. Только не здесь, так глубоко в собственном тылу.

Аттик стоял за командной кафедрой на мостике «Веритас Феррум» и рассказывал своим легионерам о механике предстоящей войны. Переднее окно было закрыто непроницаемыми створами, ограждая их от токсичного зрелища эмпиреев, пока ударный крейсер шел по его течениям к Хамартии. В варпе разразилась буря. В такой близости от Мальстрима турбулентность и навигационные аномалии едва ли были чем-то необычным, но их мощь оказалась неожиданно большой. Также поступали тревожные новости насчет Астрономикана. Обнаружить его становилось все сложнее. Ориентироваться по нему и вовсе не представлялось возможным. Но Бхалиф Страссны нашел альтернативу и уверенно вел «Веритас Феррум». Аномалия Пифоса была настолько сильной, что служила маяком для всего сектора Деметер, как Астрономикан для Галактики.

Знамения были мрачными. Аттик игнорировал их. Раздумья не помогут им в выполнении задания.

Капитан коснулся панели управления, и окно превратилось в огромный экран, на котором возникли проекции чертежей «Каллидоры», «Бесконечного великолепия» и «Золотой середины». Камн достал информацию из объемных хранилищ памяти когитаторов «Веритас». Добыча появилась перед Железными Руками, раскрыв все свои секреты. Камн и другие технодесантники проанализировали чертежи, и плоды их усилий позволили увидеть нечто более важное, чем секреты: слабость.

– Вот где мы нанесем удар, – говорил Аттик. – Эскорты должны быть уничтожены в самом начале операции. Когда мы избавимся от них, «Каллидора» почитай что наша, – он говорил уверенным тоном. Капитан не сомневался в исходе сражения. Он не стал лгать себе, будто подходит к вопросу с безразличием. Хотя его голос оставался спокойным, в груди горел обжигающий жар, и имя ему было месть. Он хотел оказаться по колено в крови Детей Императора. Хотел услышать под ботинками хруст черепов этих эстетов. Не будет ничего, кроме ярости войны, которую он нес предателям. Но он разрабатывал план с холодной, трезвой головой. Он требовал от себя такой же дисциплинированности, как и от людей под своим началом.

Аттик знал, что идеальных планов не бывает.

Он знал, что его примарх потерпел поражение из-за всепоглощающей жажды мести.

Еще он знал, что победит. Сведения, предоставленные ему Эрефрен, были такими подробными, такими точными, что только полный глупец мог бы с ними проиграть. А Аттик знал, что он не глупец.

Капитан сменил изображение на карту района вокруг точки Мандевилля Хамартии.

– И вот так, – произнес Аттик, – мы ударим по ним.

Он уже чуял кровь.

Эскадра Детей Императора вышла из варпа спустя двадцать четыре часа после того, как «Веритас Феррум» достиг точки Мандевилля. Паузы между прибытием сил предателей и началом атаки Железных Рук не было. С визгом раковых цветов, кровоточащего излучения из имматериума, где прежде была лишь пустота, возникло три корабля. Внезапное появление гигантских масс активировало дожидавшееся их минное поле. Ловушка была примитивной в своей простоте. Обычно минное поле рассеивали по широкой площади в надежде, что кто-то случайно натолкнется на него. Но Аттик знал, где ждать врага. Его мины были не барьером. Они были его крепко сжатым кулаком. Пассивный ауспик каждой мины среагировал на корабли, и подрывные заряды понеслись к возникшим прямо посреди них монументам из железа и стали. Они обрушились на суда, будто рои огромных насекомых. Их уколы осветили пустоту космоса десятками сполохов. Вдоль корабельных корпусов расцвели огненные шары.

«Бесконечное великолепие» вошло в самую гущу мин. Один взрыв следовал за другим. Пустотные щиты упали, их энергия заискрилась вокруг корабля, словно заря. Удары продолжались, они пробили плиты правого борта и, достигнув сердца корабля, сломали ему хребет. Склады боеприпасов «Бесконечного великолепия» ощутили поцелуй огня и взорвались. Эскорт треснул напополам. На какое-то мгновение он будто завис, его очертания разделились, но еще были различимыми, гордость его шпилей и задиристость носа оставались нетронутыми, словно память веков могла срастить корабль обратно. А затем его поглотила смерть – ярящееся, визжащее новорожденное солнце вырвалось из нутра двигателей. Горящая плазма захлестнула вечную ночь стылого пограничья Хамартии и омыла оставшиеся суда эскадры.

За волной давления последовало пламя, сокрушив ослабевшую защиту «Золотой середины». Второй корабль сопровождения начал разворачиваться сразу, как только взорвались первые мины. Ему досталось почти так же, как «Бесконечному великолепию», но попадания были менее сконцентрированными, и борта суда, словно волдыри, покрыли раны. Когда разнесся смертный крик «Бесконечного великолепия», «Золотая середина» вздрогнула, и свечение его двигателей угасло. Корабль продолжал разворот, но двигался теперь неуклюже и медленно, будто раненый зверь.

Тем самым он угодил под бортовой залп ждавшего «Веритас Феррум». Ударный крейсер заявил о своем присутствии. Лэнс-турели и батареи одновременно открыли огонь. Энергетические лучи прошили пустоту и обрушили слабеющие щиты «Золотой середины». Они разрезали бронированные плиты и вскрыли корабль. Затем его настигли снаряды с разрушительными зарядами взрывчатки. Артобстрел был непрерывным. Это было запоздалое правосудие, ответ на Исстванское унижение.

В коридорах эскорта разверзся ад. По ним прокатились стены очищающего огня, без разбору пожирая легионеров, илотов и сервиторов. Все они обратились в пепел. «Золотая середина» не успела сделать ни единого выстрела. Железный кулак ее оглушил, заткнул и уничтожил. Корабль закончил свои дни не в огненном взрыве. Он превратился в развалины. В считанные минуты корабль освещало лишь гаснущее пламя. Изрешеченный корпус погрузился в вечную ночь. Он неспешно и неуклюже вращался, сыпля обломками, и очередной мертвый мусор вошел на блуждающую орбиту далекой Хамартии.

Осталась только «Каллидора». Боевая баржа была настоящим левиафаном. Она так ощетинилась орудиями, что напоминала покрытое шипами существо из океанических глубин. Но еще она была сверкающим хрустальным городом. Она была фиолетовым драгоценным камнем, зловещим, озаряющим пустоту космоса высокомерием света. Она была восхвалением излишества. Многочисленность орудий могла сравниться с богатством украшений в стиле барокко. Грань между оружием и искусством стерлась. Статуи тянули к звездам руками, что были пушками. Лэнсы были встроены в бесформенные скульптуры, что напоминали застывшие взрывы или воплощали концепции исступления, крайности либо чувственности.

Мины попали в «Каллидору», но боевая баржа пережила атаку. Ее титанический силуэт стряхивал с себя урон. Корабль был вчетверо крупнее эскортов, вдвое больше «Веритас Феррум» и какие-то мины не могли поставить его на колени. Судно Железных Рук обстреляло его, но этого также было недостаточно. «Каллидоре» можно было нанести повреждения, но оружием, доступным «Веритас Феррум», уничтожить было невозможно. Только не до того, как ответный огонь превратит ударный крейсер в кучу обломков.

Аттик не ждал, что мины и лэнс-огонь сумеют уничтожить добычу. Он не ждал, что боевая баржа будет выведена из строя. Он даже не надеялся нанести серьезный урон. Он планировал лишь на мгновение ослепить, отвлечь ее. Для ослабевшего, меньшего и израненного «Веритас Феррум» был только один способ расправиться с «Каллидорой».

Обезглавить ее.

В момент перехода эскадры в реальное пространство «Веритас» дал еще один залп. Но эти снаряды летели медленнее остальных. Они еще находились далеко от цели, когда отголоски смерти «Бесконечного великолепия» омыли «Каллидору». Они приближались с правого борта боевой баржи, ближе к носу, пока громадный корабль содрогался под испепеляющей волной. Взрыв захлестнул ощетинившийся шипами левый борт судна. По корпусу прокатилась энергия. Драгоценный камень засиял ярче, затем померк, скрытый затмением. Пустотные щиты не умерли, но дрогнули, открыв брешь для удара Аттика.

Рой снарядов приблизился к «Каллидоре». Это были абордажные торпеды. Десятки торпед. Они промчались сквозь пустоту, словно металлические акулы. Они были темной, невзыскательной, прямолинейной жестокостью на фоне сверкающей, цветистой славы Детей Императора. Они были посланием Аттика для предателей, которые некогда были ближайшими братьями Железных Рук. Они были правосудием, и они были местью, но также и уроком. Капитан собирался отплатить унижением за унижение, и делал он это с изобретательностью. Предатели победили на Исстване благодаря подлой неожиданности и численному превосходству. Аттик покажет им фатальную правду о том, каков на самом деле способ ведения войны Железных Рук. В нем не было хвастовства, которым славились Дети Императора. Он не был представлением, но это не делало его менее отточенным или менее творческим произведением искусства.

Орудия дальнего радиуса действия «Каллидоры» взревели в ответ. Ударный крейсер получил урон, но он уже начал отступать. Корабль продолжал атаковать, чтобы отвлечь на себя гнев «Каллидоры». Боевая баржа бросилась в погоню, подходя все ближе к граду абордажных торпед.

И угодила прямиком на следующий этап урока Аттика.

Расчет орбит мусорных обломков рассеянного диска представлял настоящую науку смертельных шансов и непредсказуемых пересечений. Путь от точки Мандевилля был полон опасностей для любого корабля, пока он не доберется до пограничья, расчищенного от мусора благодаря невероятной силе притяжения Полиника. Там было слишком много тел, слишком много траекторий, которые могли изменяться в результате случайных столкновений. Риск катастрофы оставался всегда.

Но временами риск можно превратить в определенность.

По полю боя странствовал осколок льда размером с гору. Неровной формы, в пару километров шириной, он был достаточно крупным, чтобы представлять угрозу для судов, но он был слишком видимым, даже в столь темном закутке, сияющим тусклым синевато-белым отблеском в холодном свете солнца. Кроме того, он покидал участок, где бушевала пустотная война. «Каллидора» проходила мимо него с правого борта, преследуя «Веритас Феррум».

Аттик, находившийся в одной из передовых торпед, вглядывался в фронтальный обзорный иллюминатор. Он увидел, как ослепительный аметист «Каллидоры» посрамил блеклый перламутр льда. «Сейчас», – подумал капитан.

Словно подчиняясь приказу, установленные на осколке льда термоядерные заряды взорвались. Тьму озарил ослепительный свет. Взрыв расколол космическое тело надвое. Один кусок, вращаясь, улетел во мрак. Второй же понесся в боевую баржу. Обледеневший кулак был размером с треть «Каллидоры». Двигатели корабля вспыхнули от неотложного маневра. Его нос задрался, пока судно пыталось уйти с курса угрозы. Орудия левого борта открыли огонь, жаля приближающуюся гору из лэнсов, пушек и торпед. Ярость обстрела вырывала в толще льда воронки и кипятила поверхность. За осколком шлейфом следовали мусор и пар. Такая канонада могла бы разрушить корабль и испепелить его команду. Вот только на нем не было команды, и он представлял собою единую цельную массу. Его курс оставался неизменным. «Каллидора» не сумела сделать ничего, кроме как превратить лед в комету.

Комета ударила в нос. Попадание было не прямым, а корабль отличался прочностью. Но все равно лед смял фронтальные плиты брони, словно пергамент. Он расплющил нос и разрушил златокрылый символ. Умирающие орудийные системы изрыгнули плазменные ореолы. Многокилометровый корпус корабля утонул во взрывах. Сотня шпилей развалилась. Несколько секунд боевая баржа напоминала факел, пронзающий собственное пламя.

«Каллидора» вошла в форсированный разворот. Вспышка двигателей заставила его только еще больше выйти из-под управления. Замигали огни. За промежуток времени, что потребовался для полного разворота, сияющее высокомерие Детей Императора померкло.

Абордажные торпеды приблизились к цели вплотную. Аттик уже видел медленное вращение «Каллидоры». Корабль был таким громадным, что его беспомощность казалась невозможной. Он словно смотрел на континент, отправленный в свободное плавание. Он упивался зрелищем врага, временно превращенного в мертвый металл и окруженного сиянием боли. Один полный разворот без энергии и управления. Затем энергия вернулась. Пустоту снова озарила гордость «Каллидоры». Корабль остановил вращение. Он начал ложиться обратно на курс погони. Корабль был ранен. Его все еще сотрясали вторичные взрывы. Но еще он был зол, и искал цель, чтобы выместить на ней свою ярость.

Торпеды миновали разбитый, дымящийся нос. Они пролетели вдоль всей боевой баржей. Под ними высился ювелирный город из башен, подобный инструментам разрушения творца. Впереди выступал командный остров – массивная, увенчанная колонной структура, надстроенная над кормой. И теперь, только теперь, пелена спала с глаз Детей Императора, и они поняли природу настоящей угрозы. Турели начали спешно разворачиваться. Пушки перевели огонь на абордажные торпеды. Некоторые удалось сбить. Аттик, едва заметив огненные шары, понял, что это погребальные костры для его легионеров. Но их не было много. Железные Руки прорвались сквозь жалкую оборонительную сеть.

В последние секунды перед столкновением Аттик обратился по воксу ко всем торпедам.

– Дети Императора преклоняются перед совершенством. Пусть же они узрят наш подарок, братья. Мы несем этим предателям совершенство войны.

Шестая глава. Философия на бойне / Обезглавливание / Креон

Абордажные торпеды врезались в командный остров и пробили себе дорогу внутрь, словно многочисленные удары гладием, оставляя колотые раны в горле «Каллидоры». Обезглавливающая стратегия Аттика требовала одновременного проникновения всех легионеров в верхнюю четверть структуры – так они могли сокрушить оборону Детей Императора, атакуя по множеству направлений. При этом Железные Руки будут оставаться достаточно близко друг к другу, чтобы отделения могли быстро объединиться. Капитана не интересовал захват инжинариума или ангаров. Он хотел заполучить мостик, и цели миссии были воплощением простоты, своеобразной формой совершенства: убить всех, уничтожить всё.

Торпеда Гальбы прогрызла дорогу через броню «Каллидоры» уровнем ниже большинства остальных. С шипением открылся люк, и легионеры бросились наружу, минуя по пути головную часть, почти добела раскаленную учиненным ею насилием. С Железными Руками бежали Кхи’дем и Птеро – Аттик снизошел до позволения Саламандрам и Гвардейцам Ворона немного восстановить свою честь. Но не более того, и на поле отмщения было допущено только по одному представителю каждого из легионов.

Антон вел бойцов по палубе, оказавшейся галереей. Как и корпус снаружи, внутреннее пространство корабля освещалось уже знакомым аметистовым сиянием – хотя теперь, когда свет окружал Гальбу, ему казалось, что оттенок больше напоминает не драгоценный камень, а кровоподтёк. Мраморный пол скрывался под ковром, материал которого странно ощущался при ходьбе. Что-то было не так с его поверхностью.

Галерея, двадцать метров в ширину и больше тысячи в длину, вела к левому борту. Её спланировали для принятия сотен посетителей, чтобы представленными здесь чудесами могло насладиться как можно больше глаз. В дальнем конце галереи виднелись громадные двустворчатые двери из бронзы, вчетверо выше космического десантника. Отделение продвигалось к ним, проходя под свисающими с потолка знаменами и минуя настенные гобелены, но Антон, сосредоточенный на дверях и ожидающий возможных угроз, уделял произведениям искусства лишь малую толику внимания. Он отмечал их присутствие, и ничего более.

Маниакальная тяга Детей Императора к картинам, скульптурам, музыке, театру и литературе не интересовала Гальбу. Во времена братства с III Легионом – как давно это было? Несколько недель назад? Вечность? – Антон провел какое-то время с воинами Фулгрима и всегда находил пышность их кораблей удушающей. Везде, куда ни повернись, оказывался какой-нибудь шедевр, требующий его внимания. Излишняя нагрузка, какофония ощущений, угрожающая ясности мышления. Именно в такие моменты Гальба ближе всего подходил к пониманию действий Аттика, систематически отбрасывавшего всё, что делало капитана человеком. В машине была чистота, и она укрепляла, ожесточала Железных Рук там, где Дети Императора давали себе послабления.

В те дни Антон думал об этих отличиях всего лишь как об эстетических разногласиях, но теперь сержант ощущал инстинктивное отвращение к искусству вокруг себя и отказывался замечать его.

И всё же, в ковре было что-то неправильное.

— Брат-сержант, — обратился к нему Вект. — Видите, что сотворили предатели?

Тогда Гальба посмотрел и увидел. Антон предположил, что знамена вывешивались в память о триумфах на поле боя – на них имелись какие-то эмблемы, но не было ни стягов, ни гербовых щитов, вообще никакой узнаваемой символики. Зато повсюду встречались руны, угловатые очертания которых выглядели чужеродными, а смысл ускользал от понимания – но продолжал извиваться под тонким льдом отрицания и рассудка. Постоянно повторялись два сочетания – первое из них напоминало пучок копий, пересеченных в виде восьмиконечной звезды, второе же выглядело как маятник, увенчанный серповидными клинками. Последний заставил сержанта скривиться в отвращении – Гальба не мог отвязаться от чувства, что символ улыбается ему, причем с самым омерзительным желанием. Любая плоть, на которую падала изогнутая ухмылка этой абстракции извращения, оказывалась загрязненной, и Антона охватило стремление очиститься от всех органических частей, остававшихся в нём. Лишь так он сможет избавиться от порчи, пытавшейся проникнуть вглубь его сущности.

Сержант оторвал взгляд от полотнищ. Продолжая бежать, он осознал истинную суть остальных произведений искусства – Железные Руки двигались вдоль галереи, посвященной болезненной остроте ощущений, картинам разложения, бреда и пыток. Гобелены живописали резню в виде услады для чувств – создания, некогда, быть может, имевшие в себе нечто человеческое, погружали пальцы в органы жертв и в свои собственные. Они пожирали живые черепа, купались в крови, словно та воплощала любовь. Худшим оказалось то, что гобелены были тем, что они изображали. Созданные из кожи, переплетенной с шелком, картины были преступлениями, которые восхваляли. Сотни жертв превратились в иллюстрации собственных смертей.

И тогда Гальба понял, что казалось ему неправильным в ковре. Покрытие пола оказалось воплощением тех же зверств, что и гобелены – плоть, мышцы, связки и сухожилия, превращенные в ткань существами столь же даровитыми, сколь и чудовищными. Ноги утопали в ковре, и то, что должно было ощущаться как дубленая кожа, обрело, благодаря добавлению волос, изящную мягкую податливость хлопка, сохранив при этом гладкость живых тканей, подобную мокрому шелку. Рисунок покрытия был абстрактным, в его образах и переходах слышалась музыка, порождавшая всё крики в мире. Над созданием ковра трудилось множество рук, и Антон не сомневался, что их обладатели один за другим стали частью своего творения. Их тела обратились подписями художников, возведенными в абсолют, и ткачам навсегда было суждено остаться внутри своего шедевра.

Конечно, мертвые не могли чувствовать боли, так почему Железным Рукам, увесисто топающим по галерее, казалось, что ковер извивается под ногами? Всё дело в материале, сказал себе Гальба, в ужасной гениальности его сотворения. Невозможно было найти иного объяснения, если только не позволить бреду запятнать разум, и Антон не мог позволить предателям и их кораблю одержать над ним такую победу.

Вместо этого сержант приготовил врагу абсолютное уничтожение. Он и его братья сокрушат это насилие иным, ясным и очищающим насилием машины. Бионическая рука превратилась в крепостную стену, сдерживающую чумные волны безумия. Болтер стал чем-то большим, нежели простым продолжением тела – Антона влекло вслед за оружием, словно стрелку магнита к железной горе. В конце этого пути Гальбе предстояло стать идеальнейшей машиной войны.

Каждое деяние сержанта на борту этого корабля, совершенное во имя Императора и примарха, приближало космодесантника к обещанному совершенству, чистому, не запятнанному безумием окружающей его плоти. Совершенству, которое должно было уничтожить иллюзию, обожествляемую Детьми Императора.

— Что случилось с этим Легионом? — задался вопросом Вект.

— Пока ничего, по сравнению с тем, что мы с ними сделаем, — ответил Гальба.

— Такое нельзя не заметить, — вмешался Кхи’дем. — Я никогда не видел подобного безумия, здесь кроется нечто большее, чем обычное предательство.

— В предательстве нет ничего «обычного», — огрызнулся Антон. — И нет преступления тяжелее.

— Я хотел сказать, — пояснил Саламандр, — что в увиденном нами скрывается ужасный смысл. Твой брат совершенно верно спрашивает, что случилось. Нечто и в самом деле произошло, и мы отворачиваемся от этого вопроса на свой страх и риск.

— Как только мы убьем их всех, у тебя будет сколько угодно времени на изыскания, — отозвался сержант, но ему самому ответ показался пустым и необоснованным.

До бронзовых дверей оставалось лишь несколько сотен метров, и рельефные изображения на них стали различимыми. Даже с такого расстояния стало ясно, что орнамент выполнен из тел, покрытых расплавленным металлом. С другой стороны дверей доносились звуки боя – низкое громыхание болтеров, рычание и визг впивающихся в кость цепных мечей, яростные крики сражающихся легионеров. Над белым шумом возносился могучий, менторский голос, хотя слова говорящего оставались неразборчивыми. Затем громкость рева взмыла, словно приливная волна, и двери распахнулись с оглушительным грохотом. В проём ринулись Дети Императора, готовые дать отпор тем, кто вторгся в их владения.

Несясь сломя голову, они встретили горячий прием от Гальбы.

Сержант атаковал во главе Железных Рук, построившихся «наконечником стрелы» – галерея оказалась достаточно широкой, чтобы всё отделение смогло рассредоточиться, и каждый боевой брат получил чистый сектор огня. Лоялисты открыли огонь ещё до того, как двери открылись полностью, и оттуда хлынули Дети Императора. Предатели не носили шлемов, то ли из высокомерия, то ли не успели надеть их, захваченные врасплох – Гальба не знал, да его это и не волновало. От попаданий масс-реактивных зарядов черепа бегущих впереди врагов лопались, словно перезрелые фрукты, но бойцы из задних рядов уже открывали ответный огонь. Наступление Железных Рук замедлилось.

— Уклоняемся, но продолжаем сближение, — скомандовал Антон по воксу.

В галерее не было укрытий, и они могли избежать уничтожения, только добравшись до врага и сокрушив его в ближнем бою.

Построение лоялистов утратило чистую симметрию, и легионеры начали двигаться случайными зигзагами. Продолжая бежать вперед, они метались влево-вправо, лишая врага возможности прицелиться, и вели огонь на подавление. Хоть сколько-нибудь точно стрелять в таких условиях было невозможно, но поток зарядов оставался смертоносным. На глазах Гальбы один из предателей упал, задыхаясь с разорванной глоткой.

Огонь Железных Рук подарил им несколько драгоценных секунд и ещё немного метров, и воины оказались намного ближе к противнику, когда ответная стрельба началась по-настоящему. Впрочем, Дети Императора как будто столь же неистово жаждали ближнего боя. Не останавливаясь для прицеливания, предатели бросились в атаку, и в их голосах равно звучали крики наслаждения и вопли ярости.

Две силы сошлись вплотную, и Антон сумел лучше разглядеть лица предателей. Трансформации, которым подверглись его бывшие братья, оказались, самое меньшее, столь же отталкивающими, как и почитаемое ими искусство. Дети Императора терзали собственную плоть – Гальба видел руны, складывающиеся из ран, скальпы, разрезанные в лоскуты и поднятые над черепами на металлических каркасах. Шипы, витки колючей проволоки, искаженные фрагменты скульптур и прочие болезненные порождения извращенного воображения уродовали легионеров, смеющихся над собственной болью.

К сержанту неслись воплощенные мрачные насмешки над единением органического с неорганическим, принятым в его легионе. Там, где Железные Руки заменяли слабость плоти силой металла, Дети Императора использовали одно, чтобы разрушить другое, и наоборот. Десятый легион искал чистоты. Порождения Третьего утопали в адских наслаждениях. Там не было места разуму, только лишь ощущениям, всё новым, и новым, и новым. То, что предатели прибегали к самоистязанию, радовались причиняемым себе мукам, означало лишь одно – их терзал неутолимый голод. Ныне Дети Императора поклонялись ощущениям, и состояние абсолюта чувств пытало их, оставаясь близким и вечно недоступным.

Все эти мысли промелькнули в голове Антона, пока воин несся навстречу резне. Они не были итогом логических рассуждений, но инстинктивным, пробуждающимся знанием, атавистической реакцией, которую появление врага вызвало из глубин того, что в прежние, непросвещенные времена могли бы назвать душой. Ярость, направленная на предателей, теперь смешивалась с отвращением. Честь требовала сокрушить клятвопреступников; нечто, менее рациональное, жаждало вычистить их без следа.

Ещё несколько секунд болтерные заряды рассекали воздух между двумя отрядами. Легионеры с обеих сторон пошатывались от попаданий, и Гальба заметил, что ещё двое Детей Императора рухнули, убитые выстрелами в голову. Все братья Антона по-прежнему сражались, кулак отмщения не разжимался.

А потом воины двух легионов встретились, две волны столкнулись, и по галерее пронеслись громовые раскаты, рожденные надрывающимся ревом воинственных великанов, ударами брони о броню, клинка о клинок и кулака о кость.

В самый последний момент сержант повесил болтер на магнитный замок у бедра. Выхватив цепной меч, Гальба обеими руками взмахнул им над головой, вкладывая момент своего движения в последующий удар сверху вниз. Ближайший к нему сын Фулгрима попытался отразить атаку, но, слишком увлеченный экстазом рывка к сражению, забыл перейти на оружие ближнего боя. Болтер в его руках оказался скверной защитой от выпада Антона, цепные зубья с воем отбросили ствол в сторону, и раздался влажный, дробящий, приятный «чанк» клинка, вгрызающегося в череп предателя. Так Гальба пролил первую кровь в этой войне, начал оплачивать долг, висевший над ним со времен предательства у Каллинидеса. Наконец-то он мог своими руками наносить удары во имя павшего примарха.

Зрачки врага расширились в агонии, но тут же, пока сержант распиливал его голову надвое, сверкнули от возбуждения, рожденного крайней новизной ощущений. Потом глаза легионера мертвенно потускнели, и лишь это действительно имело значение. Вырвав цепной меч из трупа, Антон парировал удар космодесантника, перепрыгнувшего тела павшего товарища и взмахнувшего воющим клинком, нацеленным в горло Железной Руки. Пригнувшись, Гальба ударил предателя плечом, лишив его равновесия, и следом произвел собственный выпад. Цепной меч глубоко вонзился в тело под кирасой.

Железные Руки и Дети Императора кромсали друг друга, сержант тонул в вихре гремящего керамита и брызжущей крови. Время сжалось, теперь Антон мыслил секундами и не думал ни о чем, кроме того, что делать в текущее мгновение. Он двигался вперед шаг за шагом, убийство за убийством. На броне остались следы от десятков ударов, но Гальба каждый раз будто стряхивал их, снова и снова поражая врагов цепным клинком. Сержант превращал лица в месиво, прорубался через доспехи и укрепленные грудные клетки к бьющимся чёрным сердцам – и останавливал их.

Вдруг, требуя его внимания, через грохот прорвался новый, всё нарастающий шум. Им оказался голос, поднятый вокс-динамиками на оглушительную высоту. Он звучал механически, в жестких, неизменных интонациях не было ничего человеческого – и всё же речь казалась проповедью, произносимой с отвратительной страстью.

— Пределов нет! — провозглашал голос. — Живите в полноте чувств, в их необъятной широте. Расширьте собственное постижение, братья, уйдите глубже в извращенность. Чем несусветнее и позорнее наши деяния, тем грандиознее наши ощущения и тем ближе мы к совершенству. Как звучит заповедь? «Всё разрешено»? Нет! «Всё обязательно!»

На последнем слове громкость достигла пика.

— То, что запрещают ничтожные, мы должны познать до конца! Живите по заповедям пророка Саада! Хорошо лишь то, что чрезмерно! Единственно истинное знание скрыто в ощущениях!

После этого голос принялся читать непристойные литании, и казалось, что он впадает в такое неистовство, которое не могли распалить одни лишь слова. Звук приближался, и вместе с ним раздавались тяжкие, громыхающие шаги по палубе. Услышав отчетливые «бум», «бум», «бум» неподалеку, Антон понял, что идет к ним.

Дредноут.

Сержанта сбивали с толку поучения голоса. В его словах звучал голод и восхваление худших искажений плоти, чего Гальба никак не ожидал услышать от дредноута. Тем не менее, голос не умолкал, спускаясь ещё глубже в бездны порока. Почти лишившись тела, дредноут мог лишь в мыслях и на словах участвовать в безумии собратьев, поэтому он разражался тирадами, как будто желал, выразив абсолютное совершенство насилия, ощутить нечто высшее, сверхъестественное.

Напор Детей Императора внезапно ослаб, их строй разделился. Антон, разумеется, не стал бросаться вперед, к дверному проему, заполненному гигантским корпусом. Дредноут явился, продолжая атаковать разумы лоялистов словами. Против плоти у него было припасено намного больше орудий – тяжкая поступь, острые когти и сдвоенная лазпушка, несущая последнее просвещение. Древний двинулся по галерее к Железным Рукам, ни на секунду не прерывая чтение чёрных псалмов, на его фиолетовом корпусе поблескивала золота филигрань, расползшаяся, словно зараза. Сложный орнамент отрицал попытки осознания, линии свивались в образы, раскинутые концы которых шевелились, словно пульсирующие жилы.

Гальба узнал гиганта даже в новом, гротескном облачении. Древний Курвал, некогда бывший философом войны, рассуждавший о совершенстве и горечи потерь в равной мере. Теперь же его вокс-динамики приветствовали Железных Рук скрипучим, монотонным смехом – дредноут превратился в ходячий алтарь, икону безумного поклонения.

— Я ищу блаженства в вашем отчаянии, — произнес Курвал и открыл огонь.

Во время ближнего боя Железные Руки вынужденно сомкнули ряды, но сейчас, увидев возникшую угрозу, бросились в разные стороны. Отделение избежало полного уничтожения лазерным залпом, но на командном дисплее в шлеме сержанта руны трех его братьев вспыхнули красным и погасли.

Окруженный собратьями-легионерами, дредноут шествовал вперед, накрывая галерею непрерывными потоками огня от стены к стене. Нечестивые гобелены и участки ковра исчезали, превращенные в пепел. Бросившись на палубу, Гальба перекатился, уходя от залпа, и лазерные лучи опалили верх силовой установки доспеха. Ещё один боевой брат сгорел дотла.

У лоялистов не было бойцов или тяжелого вооружения, чтобы идти на Курвала в открытую, но его требовалось убрать с поля боя. Сорвав с пояса мелта-заряд, Антон швырнул бомбу под ноги дредноуту.

— Сбросим его! — воксировал сержант.

Отделение среагировало ещё до того, как Гальба отдал приказ – воины увидели, что делает командир, и поняли его замысел. Всё Железные Руки были смертоносными деталями одной военной машины. Секунду спустя ещё четыре гранаты приземлились возле Курвала, и дредноут замедлился, пытаясь остановить следующий шаг. Он почти замер с одной ногой в воздухе. Тут же линзы шлема Антона закрылись створками, реагируя на взрыв гранат, столь яркий, что на мгновение весь мир исчез во вспышке.

Палуба, впрочем, исчезла на самом деле, сокрушенная немыслимым жаром. Камень и сталь расплавились, и перед Курвалом возник провал двухметровой ширины.

Дредноут попытался сразиться с инерцией и гравитацией, но проиграл, и его ступня оперлась на пустоту. Накренившись вперед, древний рухнул и исчез, падая на нижнюю палубу. Пролетев двадцать метров, Курвал рухнул, словно метеор, и раздавшийся вопль ярости оказался столь же монотонным, как и проповеди философа. Вместе с ним свалились ещё несколько Детей Императора.

— Плоть слаба! — проревел Гальба, поднимаясь на ноги и бросаясь в атаку. Боевой клич Железных Рук звучал, словно выпад, парирующий низменные экстатические вопли врагов. Бойцы отделения понеслись за сержантом, огибая провал с разных сторон, а в это время дредноут неприцельно палил вверх, выбивая отверстия в палубе. Пробегая рядом с дырой, Птеро сбросил ещё один мелта-заряд, и, после шипящего взрыва, разгневанный вой древнего сменился электронным визгом. Стрельба Курвала стала ещё более беспорядочной, напоминая конвульсии раненого зверя.

Дети Императора пытались перегруппироваться – их ряды смешались, и легионеры не могли удерживать оборонительные позиции пред лицом непредсказуемых и смертоносных залпов измученного дредноута, терзающих галерею. Железные Руки обладали скоростью, и она обратилась в силу. Лоялисты, обогнув дыру, вновь сомкнули строй и тараном врезались в разрозненных защитников корабля. Гальба врубался в противников, и они падали пред ним. Пусть развращенные, предатели оставались легионес астартес по силе и крепости тела, но рука Антона разила их с мощью правосудия и возмездия. Чистота машины сокрушала уродства плоти.

Потрепанный, уменьшившийся, но непреклонный, отряд сержанта пробился через врагов и выбрался из галереи. Снаружи оказалось обширное помещение, радиальный узел, в котором сходилось ещё с полдюжины основных, жизненно важных коридоров боевой баржи. В центре располагалась широкая, способная вместить двух легионеров плечом к плечу, спиральная лестница из мрамора с прожилками фиолетовых цветов Детей Императора. Увидев это, Гальба подумал о гнилой крови вырожденца-аристократа, просвечивающей сквозь бледную кожу. На верхней половине лестницы сражались легионеры, тесня друг друга – защитники «Каллидоры» пытались пробиться на другую палубу и дать отпор захватчикам, собравшимся там.

Преодолевая три ступени зараз, сержант повел своих воинов вверх. Вместе с братьями, сражавшимися там, они поймали Детей Императора в западню. Остановившись в нескольких ступенях от врага, Гальба и Вект пригнулись, уходя с линии огня бегущих сзади бойцов. Заговорили болтеры, обрушивая на врага сконцентрированный ад.

Ловушка захлопнулась.

Поскольку большая часть абордажных торпед вонзилась в палубу прямо под капитанским мостиком, отделение Гальбы одним из последних присоединилось к уже собравшимся силам. К этому времени уже были установлены взрывпакеты, и вскоре их детонация сообщила о начале атаки на командный пункт. Рухнули коридоры и лестницы, верхние палубы оказались отрезанными, и Железные Руки получили необходимое им время. Ненадолго, но лоялисты получили численное преимущество – конечно, на корабле оставались ещё сотни и сотни Детей Императора, но пути подхода подкреплений теперь были заблокированы. Пусть на время, превосходство врага в живой силе утратило значение.

Взрывы также отрезали путь к абордажной торпеде, доставившей на «Каллидору» Антона и его бойцов, как и к трем другим. Но они, как понимали Железные Руки, тоже утратили значение – мясорубка войны позаботилась о выравнивании баланса, и многие лоялисты уже погибли. В оставшихся торпедах более чем хватит места для уцелевших легионеров.

Оставив два отделения для охраны точки выхода, воины Десятого легиона пробились на мостик, и Гальба присоединился к прорыву. Время оставалось только на неудержимую, яростную атаку. Безудержно, как и ворвавшиеся в галерею Дети Императора, Железные Руки пошли на штурм командного пункта – гнев верных воинов пылал ярче, и они атаковали большей частью имевшихся сил.

Бьющееся сердце «Каллидоры» оказалось хорошо защищенным. Дети Императора сражались стойко, умело и отчаянно, понимая, что принесет им поражение. И все попытки предателей отразить штурм оказались тщетными – Аттик явился убить их корабль, и они не могли остановить его. Ничто не могло. Дурун Аттик был машиной судьбы.

Сражаясь, опустошая магазин болтера во врагов, Гальба видел капитана, бьющегося на верхнем уровне мостика. Двигаясь со смертоносной размеренностью, Аттик вращал цепным топором с изяществом, немыслимым для подобного оружия. В руках Дуруна оно ничем не напоминало грязный мясницкий секач Пожирателей Миров. Напротив, повелитель «Веритас Феррум» взмахивал топором, словно дирижировал оркестром, выпады и удары плавно следовали один за другим. Ревели цепные зубья, оружие не замедлялось ни на мгновение – даже прорубая броню и кости, оно не сбивалось с изящных дуг, соединяющих между собою убийства. Топор стал продолжением воина-машины, владевшего им, такой же частью руки, как и ладонь. И, хотя в смертоносных движениях Аттика сквозило совершенство, их не марал ни один излишний, показушный выпад. С убийственной размеренностью поршня капитан уничтожал врагов во имя примарха. Он сражался, воплощая силу железа, и плоть отступала в тень.

Хозяин «Каллидоры» встретил Аттика у командной кафедры, и Антон видел боковым зрением отрывки их дуэли. Капитан Клеос, некогда благородный воин утонченных вкусов, теперь носил поверх доспеха одеяния из человеческого «шелка», а его лицо покрывал хитроумный узор ожогов и глубоких порезов, растянутых так, что они не заживали. Предатель атаковал Дуруна чарнабальской саблей – искусством, воплощенным в чистой, штампованной многослойной стали. В руках Клеоса это оружие чуть ли не пускало кровь самому воздуху, и капитан нанес очередной удар так быстро, что клинок невозможно было разглядеть.

Аттик не стал блокировать выпад, и сабля прошла через стык пластин брони под левой рукой. На мгновение Клеос замер, не видя крови – его удар был рассчитан на существо из плоти, а не врага, созданного из металла и войны. В это время Дурун повернулся влево, заставляя клинок войти глубже, и сабля застряла возле грудной клетки. Предатель попытался вырвать оружие, но тут Аттик разрубил ему череп цепным топором.

Бойня на мостике продолжалась меньше пяти минут, Железные Руки, обрушившись на Детей Императора подвижной стеной, просто размозжили их. После смерти последнего предателя наступила краткая тишина, и Гальба позволил себе насладиться унижением врагов. Затем началась следующая фаза казни, и капитан Аттик встал за командную кафедру.

— Дайте мне координаты! — приказал Дурун, с рычанием посбивав с консоли все украшения.

Пока технодесантник Камн брал на себя управление, Гальба занимался воксом.

— Они отправили сообщение, — доложил Антон.

— Зов о помощи, разумеется, — ответил Аттик. — Ответ был получен?

— Да.

— Тогда не стоит медлить. Брат Камн?

— Объект сейчас появится, капитан.

Гальба взглянул на окулюс переднего обзора. Мимо корабля проплывали ледяные глыбы астероидного пояса, светло-серые в пустоте, вблизи становящиеся фиолетовыми в отраженном сиянии «Каллидоры».

— Вот он, — сообщил Камн.

В центре окулюса возникла сфера плотной тьмы.

— Хорошо, — единственное слово Аттика прозвучало поминальным колоколом.

Технодесантник не нуждался в дальнейших приказаниях. Шар из густого мрака продолжил расти, приближаясь к ним, и Антон понял, что видит один из скалистых планетоидов разреженного пояса, достаточно крупный, чтобы обладать собственным именем: Креон. Едва тысячу километров в диаметре, безвоздушный мир вечной ночи. Могила, ждущая своего часа.

Палуба завибрировала, отзываясь на включение двигателей «Каллидоры».

— Полный вперед! — объявил Камн. — Координаты заданы.

— Хорошо, — повторил Аттик. — Теперь, братья, покончим с этим непотребным кораблем.

Железные Руки обратили оружие на консоли, экраны, когитаторы и контрольные системы мостика. Через несколько секунд приборы были полностью разрушены, и никто уже не смог бы изменить судьбу «Каллидоры».

— Чувствуете, братья? — спросил Дурун, спускаясь с разбитой кафедры. — Неподвижность, скрытую за дрожью двигателей? Это смерть. Корабль мёртв, и наш враг понимает это.

Дети Императора ничего не могли сделать, чтобы предотвратить грядущее, но они пытались. Ведомые Аттиком, легионеры возвращались к абордажным торпедам, и, проходя по ведущим от мостика туннелям, слышали, как исступленно предатели пытаются пробиться через завалы. Когда Железные Руки уже увидели первый из своих транспортников, глубоко проникший буром внутрь «Каллидоры», враг решился на отчаянные меры.

Мощный подрывной заряд испарил металл, блокирующий один из основных путей к мостику. Он находился прямо под лоялистами, и на их палубе словно вырос протуберанец – жар, горячее любого пламени, сжег воинов, шедших в арьергарде. Легионеры рухнули на вспучившийся настил, их доспехи превратились в расплавленные, обугленные саркофаги. Даже Гальбу, шедшего в передних рядах, бросило о стену ударной волной, и авточувства брони зажгли на линзах шлема тревожные руны. Антон двинулся дальше, но ощущал при этом неполадки в сервоприводах, которые реагировали не сразу, будто с сомнением, нарушая ритм бега. Где-то бранился Вект – Железным Рукам пришлось снова бросить тела братьев, оставив прогеноиды неизвлеченными.

Грохот взрыва утих, сменившись топотом ног. За ними гналась целая армия.

Всех охватило сильное, инстинктивное желание остановиться и дать бой, но тут в вокс-канале заговорил Аттик.

— Нет нужды сражаться с врагом. Предатели уже обречены, уже мертвы. Унизим их, оставив пока что в живых.

Повинуясь, Железные Руки бросились прочь, унося с собой, как теперь понял Гальба, одержанную победу. Погоня обреченных Детей Императора не имела смысла, они все ещё не подозревали о нависшем клинке палача.

Воины X легиона забрались в торпеды, и транспортники вырвались из тела «Каллидоры», оставив за собой зияющие дыры. Ринувшись в пустоту, поток корабельного воздуха уносил с собой предателей, пока не закрылись переборки. Герметичность была восстановлена, и жизни легионеров на борту продлились ещё на минуту.

Но не больше.

Капитан Аттик наблюдал за боевой баржей, пока торпеды удалялись от неё. Отбытие шло медленно, двигательные системы транспортников не предназначались для скоростного полета, только для отхода к точке подбора. Неспособные маневрировать, торпеды были уязвимы для защитных систем «Каллидоры», враги знали об их присутствии, а боевая баржа обладала сотнями пушек, турелей и ракетных установок. Большая часть экипажа корабля уцелела, сам он получил незначительный урон, поэтому Дети Императора могли просто испарить транспортники, стереть эти пятнышки с идеальной пустоты.

Но в первые секунды отступления с «Каллидоры» Железные Руки всё ещё обладали преимуществом внезапности – им удалось посеять беспорядок на боевой барже, и предатели пока что не взяли ситуацию под контроль. Но, когда это произошло, внимание Детей Императора уже занимали не лоялисты.

Их отвлек Креон.

«Каллидора» приближалась к планетоиду, принося свет в его тьму. Корабль шел прямым курсом, который нельзя было изменить, и все орудия боевой баржи стреляли по Креону. Бомбардировочные пушки обрушивали на его кору магма-снаряды, выказывая непреклонность и уродуя безразличного врага, траекторию которого не могло изменить даже столь сокрушительное оружие. В планетоид летели торпеды из всех отсеков, в него палила каждая турель и лэнс-орудие на корабле, просто от отчаяния. Эти удары ничем не могли помочь пушечным залпам.

А потом Дети Императора запустили вихревые торпеды, что было актом безумия.

«О чем они думали?», задался вопросом Аттик.

Воображали, что Креон испарится пред ними, а «Каллидора» безопасно пройдет сквозь тучу обломков? Неужели предатели, и в самом деле, так низко пали в пучины полного безумия?

Впрочем, решил капитан, не важно, что они себе представляли. В этот момент имело значение лишь одно деяние, его собственное. Всё, происходящее сейчас, было воплощением воли Дуруна Аттика, и ничто не могло изменить вынесенный им вердикт. Сама «Каллидора», атакуя Креон своей разрушительной мощью, всего лишь раздувала костры предназначенного ей ада.

Нос боевой баржи был направлен в центр планетоида, поверхность которого плавилась под яростной бомбардировкой. Область наибольших разрушений сияла белизной, словно в скале открылся ужасающий глаз.

Раскаленное поле всё расширялось, образуя яростный водоворот текучего камня сотен километров в диаметре. Планетоид содрогался, мертвый мир холода и огня кричал, озаренный болью. Спустя миллиарды лет покоя, Креон пробуждался, выбрасывая лавовые фонтаны, приветствуя прибытие «Каллидоры», не замедлявшейся и не менявшей курса. Корабль, направленный волей Аттика, влетел в самое сердце огня, его нос коснулся сияющей белизны.

Боевая баржа все ещё набирала ход, когда врезалась в планетоид и исчезла с глаз капитана – надменная фиолетовая слеза, поглощенная пылающим адом. Несколько мгновений спустя пошли вразнос ядра плазменных реакторов, и последующая вспышка превратила космическую ночь в день. Ударная волна пронеслась по Креону, раскалывая надвое и убивая планетоид. Расколотые половины начали удаляться друг от друга и яростного вихря уничтожения, вновь отступая в ледяную тьму.

— Совершенство, — произнес Дурун Аттик.

Седьмая глава. Дух времени / Заброшенный зал / Одиночество странствия

— У нас ещё полно мин, — указал Даррас.

— А у них полно кораблей, — возразил Гальба.

Аттик стоял над ними, за командной кафедрой «Веритас Феррум». Чистые, безликие обводы капитанского мостика радовали глаз после извращенных украшений на палубах «Каллидоры». Прямо за спиной Дуруна ждала Эрефрен, снова призванная из покоев астропатического хора.

— Итак, госпожа?

— Простите, капитан, — она покачала головой, — но ясность моего взора была рождена близостью к аномалии. Я могу сообщить о размере флота, увиденного мною перед отлётом сюда, но если вы спросите, сколько кораблей сейчас направляется к нам…

Эрефрен подняла левую руку раскрытой ладонью вверх, словно показывая, что знание ускользает из хватки.

— …ответить я не сумею.

— Но что-то приближается, — утвердительно произнес Аттик.

— Судя по возмущениям в варпе, именно так.

— Сколько времени у нас осталось?

— На это я тоже ответить не смогу.

— Брат-капитан… — хором начали Гальба и Даррас.

Аттик поднял руку, прерывая сержантов.

— Вы оба правы, — произнес он, обратив холодное металлическое лицо к Даррасу. — Не думайте, что я не вижу полученных нами стратегических преимуществ. Да, эта победа только усилила жажду отмщения, но мы не всесильны. Хоть и без удовольствия, но нужно признать – будь оно так, Железные Руки одержали бы победу на Исстване-5. Мы уходим из системы.

Когда капитан, наклонившись вперед, продолжил речь, вокс-коробка с трудом смогла передать взятый им тон. Голос Аттика захрипел над мостиком, и Гальбе показалось, что он слышит гневное шипение огромного электронного змея, предвещающее погибель врагам. Антон преисполнился радости при этой мысли

— Но могу обещать тебе вот что, брат-сержант – на Пифосе мы узнаем больше и нанесем новый удар. А затем ещё и ещё. Мы пробудим в Детях Императора страх и заставим их видеть кошмары, — Дурун повернул голову к Гальбе. — Верно, сержант, мы должны выбирать свои битвы, и я решил перед отбытием оставить врагу прощальный подарок. Ещё один урок.

Запасы на борту «Веритас Феррум» не были бесконечными, трюмные склады последний раз пополнялись перед умиротворением Каллинидеса. Возможно, Железным Рукам удастся найти сырье на Пифосе, но производственные комплексы корабля всё равно не получится восстановить и наладить выпуск боеприпасов. Если судьба не улыбнется легионерам, настанет день, когда «Веритас» больше не сможет сражаться.

Но это время пока не пришло, и у них было ещё полно мин.

Несколько раз облетев окрестности точки Мандевилля, корабль оставил за собой взрывоопасный след. Время от времени рулевому Эутропию приходилось немного менять курс, проводя корабль через астероидный пояс. Теперь не все мертвые обломки в нем состояли из камня и льда, попадались также небольшие фрагменты «Бесконечного великолепия» и, более крупные – «Золотого сечения».

«Слёзы проигравших», — подумал Гальба.

Ударный крейсер миновал несколько крупных обломков, часть из которых вполне могла повредить «Веритас» – а от столкновения с остальными разлетелся бы в пыль капитальный корабль. Аттик следил за пролетающим космическим мусором, и единственное, что выдавало нетерпение капитана – чуть изменившееся положение рук на командной кафедре.

— Капитан… — начал было Даррас, приметив это.

— Знаю, брат-сержант, знаю. Буду очень благодарен, если не станешь подталкивать меня к такому решению. У нас нет времени.

Ловушка с заминированным ледяным астероидом сработала потому, что экипаж «Веритас» контролировал момент взрыва и использовал небесное тело как ракету. Однако же, дальше оставаться в системе, чтобы нанести управляемый удар по приближающемуся флоту, стало бы безумием с точки зрения тактики. Железным Рукам приходилось рассчитывать только на везение – конечно, расстановка мин могла повысить шансы на уничтожение врага, но не существовало алхимии, способной трансмутировать вероятность в определенность. Фактор случайности был посягательством на философию войны легиона, ведь принести обет машины значило действовать по неизменным, понятным и всегда применимым правилам и всегда контролировать положение.

Но теперь они стали другим легионом. Прежний контроль поля боя обречен был появляться лишь мимолетно. «Ударь и отступи, ударь и отступи» – станет ли это, задумался Гальба, новой движущей силой, поршнем военной машины Железных Кулаков?*

Если подобная тактика позволит продолжить сражаться, терзать врага, тогда Антон сможет её принять. Ограниченность возможностей свидетельствовала о тяжести раны, нанесенной легиону, но сержант сумеет приспособиться. Взглянув на капитана, Гальба увидел, что Дурун вернулся к сверхъестественной неподвижности, превратился в непроницаемую железную статую. Как он приспосабливался к новым реалиям? И делал ли это вообще? Снова Гальба задался вопросом, не слишком ли много человечности отбросил Аттик.

Подобные мысли смущали Антона. «Плоть слаба» – таков был фундаментальный принцип Железных Рук, но, всё же, Феррус Манус ведь очень незначительно изменил себя. Возможно, корень сомнений скрывался в том, что Гальба ещё недалеко продвинулся по пути, ведущему к чистоте машины. Может быть, сама плоть была их виновником.

А возможно, способность приспосабливаться.

Антон хотел убивать Детей Императора так же сильно, как и любой легионер на борту «Веритас». Сержант пребывал в ожидании часа, когда кровь этих трусов снова потечет по его броне, но также считал, что неоправданный риск может положить конец возмездию. Возможно, расстановка мин была разумным риском, вот только Гальба не знал, сколько в ней искренней надежды на достижение успеха, а сколько – утоления пылающей ярости. Как много кораблей удастся уничтожить в итоге? Как много будущих, по-настоящему значимых деяний окажется под угрозой из-за этой задержки?

— Ты не одобряешь минирование, сержант, — обращаясь к нему, произнес Аттик.

Повернувшись, Антон посмотрел вверх.

— Я не вправе ставить под сомнение ваши приказы, капитан.

— И всё же ты против, это видно по твоей позе. Неприятие просто очевидно.

— Простите, господин, я не хотел проявить неуважение.

— Я действую, основываясь на балансе вероятностей, — сказал ему Дурун.

— Вы не обязаны объяснять…

Аттик поднял палец, прерывая Гальбу.

— Более вероятно, что мы нанесем урон, нежели сами получим его. Верно?

Антон кивнул – он не был уверен, что дело обстоит так, но и не мог доказать обратного.

— Мы действуем разумно, сержант. Всё, что предстоит совершить в этой новой войне, будет обладать элементом отчаянного риска, неприятно нового для нас. Мы всегда были сильны, такими и остаемся до сих пор. Однако же, мы больше не превосходящая сила, а ассасины и диверсанты, и мыслить должны соответственно.

«Раз так, нужно было отступить сразу же», — подумал Гальба, но промолчал. Сержант хотел сменить позу на более нейтральную, но не знал, какую именно, и Аттик ещё несколько секунд наблюдал за ним.

Заметив холодный проблеск в немигающем, нечеловеческом взоре капитана, Антон испытал непрошеное откровение – он понял, что в глазах Аттика светится ярость. Неистовство, раздуваемое с Каллинидеса-4, взметнувшееся жертвенным костром в системе Исстван. Наверное, Дурун считал, что сумел превратить его в контролируемый, благородный гнев, но глаза выдавали капитана так же, как Гальбу – язык тела. Аттик не сумел побороть ярость, это она овладела им, не просто исказив мысли воина, но и изменив его разум. Теперь неистовство определяло само существование Дуруна.

За долгие годы Аттик отверг человечность, оставив лишь остаточные её следы. Капитан стал оружием и ничем иным – оружием, направляемым всепоглощающей яростью.

Гальба решил, что Дурун может согласиться с таким суждением, возможно, даже найти в нем определенную гордость. Если, конечно, ярость оставила в нём хоть немного места для гордости. Возможно, Аттик сравнил бы себя с болтером, нацеленным в сердце врага.

«Но ведь бомба – тоже оружие».

От этой мысли Гальбе стало не по себе и захотелось отвернуться, забыть о внезапном прозрении и уничтожить всё человеческое в своей личности, всё, что отвергало почти абсолютную механистичность громадного воина, возвышающегося на мостике. Что хорошего было в том откровении? Ничего. И всё же оно не уходило из разума сержанта, так что Антону пришлось принять полученное знание – как и его бессмысленность. Он ничего не мог изменить.

Ведь ярость Аттика была направлена и на Гальбу.

Выпрямившись, капитан вернулся к созерцанию окулюса. Снова глядя прямо перед собой, Антон посмотрел на боевых братьев и увидел ярость в каждом из них. Это леденящее чувство отняло у Железных Рук надежду, сострадание, мечту о справедливой Галактике и даже способность желать чего-то подобного. Оно сделало воинов раздраженными, легко выходящими из себя – превратило их спокойствие в тончайший ледок, а потом раскололо. Взгляд Гальбы остановился на Даррасе, на лице которого, более человеческом, чем у Аттика, читалось не только недвижимое бесстрастие капитана, но и жажда, рожденная яростью.

Её нисколько не утолило уничтожение «Каллидоры», впервые давшее легиону вкусить возмездия. Подобное ощущение оказалось для Железных Рук столь же новым, как и поражение, из которого и проистекала жажда, необоримая, как и гнев, стыд, или ненависть. Она стала чем-то большим обычного симптома, и уже не только определяла поведение проигравших. Гальба понимал, что происходит с ними, хоть и без всякой радости. Антон хотел ошибиться, хотел пожелать чего-то возвышенного, а не только жестокой смерти для предателей Империума.

Но не мог, и знал, что его мысли верны.

Та ярость, что пропитывала капитанский мостик, просачивалась в сердца и кости Гальбы, отдавалась в палубах и переборках корабля, стала новой душой легиона.

«Вот кем мы стали», — подумал Антон. В нем осталось достаточно человеческого, чтобы пожалеть о случившемся. Он уже достаточно продвинулся по машинному пути, чтобы понять – это чувство пройдет.

Когда «Веритас» засеял ночь Хамартии двумя сотнями мин, Аттик объявил о завершении миссии.

— Веди нас по безопасному маршруту, — приказал он Эутропию. — Увеличь скорость для подготовки к переходу.

— Как прикажете, — отозвался рулевой.

Корабль ускорился, варп-двигатели начали набирать мощность. В этот момент прозвучал сигнал тревоги от хора астропатов, и Гальба не удивился, услышав его. Как, скорее всего, и Аттик.

Никто на мостике не удивился.

— Капитан, — донесся голос Эрефрен из основного вокс-динамика в центре зала, — обнаружено массивное смещение в варпе. Очень близко к нам.

— Благодарю, — отозвался Аттик. — Навигатор, мы в ваших руках – как бы ни был интересен эксперимент по столкновению кораблей в момент перехода, лучше бы мой «Веритас» в нём не участвовал.

— Вас понял, капитан, — сообщил Страссны, в состоянии сенсорной депривации плавающий в контейнере с питательными веществами. Прикрывавший навигатора чёрный пластальной купол, расположенный на вершине командного острова «Веритас», напоминал по форме пси-око самого Бхалифа. Сейчас третьему глазу навигатора, столь долго отыскивавшему путь по сиянию Астрономикона, предстояло отыскать маяк пифосской аномалии и войти в варп у точки Мандевилля, исключив область, из которой вот-вот появится вражеский флот.

Эутропий принял координаты, переданные Страссны, и «Веритас Феррум» набрал скороть, оставляя минное поле за кормой.

— Ждать моей команды, — приказал Аттик, глядя на гололитические экраны по обеим сторонам командной кафедры, на которых зияла забортная пустота. — Сержант Даррас, без промедления доложить о появлении противника.

— Вас понял, капитан, — Даррас не отрывался от восстановленного модуля ауспика.

«Думаю, мы все их увидим», заметил про себя Гальба.

Антон не ошибся – плоть пустоты разошлась не слишком далеко от носа корабля, по левому борту. Из прорехи хлынул кошмарный не-свет, рванулись цвета, что были звуками, и мысли, что были кровью. Среди них бесконечным потоком неслись корабли, и фиолетовые миазмы Детей Императора расползались в системе по всем направлениям, будто создавая новое солнце, сияющее излишествами.

— Вперед! — скомандовал Аттик.

Палуба завибрировала знакомой дрожью варп-двигателей, уровень энергии в которых повышался до критической точки, зазвучали набатом сигналы о переходе. Авангард флота начал разворачиваться в сторону Железных Рук, но кораблям предателей нужно было пройти ещё много лиг, чтобы завершить маневр и броситься в погоню. К тому времени Дети Императора уже окажутся в минном поле.

— Жаль, что нельзя остаться и посмотреть на плоды наших трудов, — произнес Дурун.

Немного позже открылась вторая рана в пустоте, агонизирующая реальность заполнила окулюс, и «Веритас Феррум» окунулся в эмпиреи.

— Вопрос не в том, — произнес Инах Птеро, — погнались Дети Императора за нами или нет. Разумеется, погнались. Вопрос в том, смогут ли они выследить нас.

Кхи’дем хмыкнул. Двое космодесантников шагали вдоль парадного зала, способного вместить тысячи воинов – полную роту вместе с отделениями гостей из других Легионов. Помещение не использовалось после Каллинидеса, и Саламандр сомневался, что когда-нибудь здесь вновь соберутся боевые братья. Слишком много погибло воинов, служивших на борту «Веритас Феррум» – сначала сгинули в сражении с Гором ветераны и старшие офицеры, собранные Феррусом Манусом вместе с элитными бойцами остальных рот, потом корабль получил чудовищные повреждения во время сражения в системе Исстван, когда целые секции открывались вакууму. Любое собрание теперь стало бы ничтожным и печальным, подавленным громадной пустотой зала и памятью о тех, кого больше нет. Согласно хорологам корабля, катастрофа на Исстване-5 произошла всего несколько недель назад, но в гигантском помещении уже ощущалась мерзость запустения. Потухли стальные канделябры, свисающие из-под потолочного купола, и единственным источником света остались люмен-полосы, широкой аллеей идущие параллельно друг другу по мраморному полу. Триумфальные полотнища висели, окутанные тенями.

Вскоре после своего появления на борту «Веритас» двое легионеров обнаружили, что вместе с немногочисленными выжившими собратьями могут приходить в зал и беседовать в нем сколько угодно. Саламандр ни разу не видел, чтобы хоть один из Железных Рук появлялся здесь.

— Сержант Гальба сказал мне, что навигатор проложил извилистый маршрут через имматериум, — поделился Кхи’дем новостями с Гвардейцем Ворона. По залу разнеслось пустое, безжизненное эхо его слов. — Если только враги не используют аномалию в качестве маяка, а это вряд ли, мы оторвемся от них.

— Тактика выглядит разумной, — немного подумав, ответил Птеро.

— Верно. Но вопрос не только в этом, я прав?

— Да. Мы слишком долго оставались в системе, и без видимых причин.

— Не «мы», — поправил Кхи’дем. — Они так решили, а мы с тобой – просто пассажиры, которых едва терпят на борту.

Гвардеец Ворона издал краткий и горький смешок.

— Как ты думаешь, нам разрешили участвовать в атаке, чтобы сделать одолжение или оскорбить?

— И то, и другое, должно быть. Зависит от того, в какой момент спросить об этом капитана Аттика.

— То есть, ты считаешь, что он сам запутался в своих мыслях?

В течение дюжины шагов Саламандр тщательно подбирал слова для ответа.

— Не думаю, что с уверенностью могу сказать что-либо, — произнес в итоге Кхи’дем.

— Как и я, — тихо отозвался Птеро. — Независимо от того, чем закончится погоня, меня беспокоит решение о постановке мин. Эта тактика была неразумной, а ведь Аттик верно рассуждал о стратегических преимуществах Пифоса – но при этом рисковал потерять нечто критически важное ради сомнительной победы.

— Капитан всем сердцем жаждет мести, как и остальные Железные Руки.

— А мы? — резко спросил Гвардеец Ворона, и даже в полумраке Кхи’дем увидел, как побагровело лицо товарища. — Мы что, потеряли меньше, чем они?

— Я не это имел в виду, — спокойно ответил Саламандр.

Дойдя до конца зала, легионеры повернули обратно. Много позже, когда они остановились почти в центре помещения, далекие стены показались размытыми, ненастоящими.

К тому времени Птеро справился с гневом.

— Прости, брат, — сказал он. — Я раздосадован не из-за тебя.

Кхи’дем поднял руку, показывая, что извинения не нужны.

— Твой гнев придает мне уверенности, подтверждает, что нас тревожит одно и то же.

— А именно?

— То, как глубоко изменились Железные Руки. Что-то угрожающее произошло с ними после смерти примарха.

Саламандр грустно улыбнулся.

— Возможно, — продолжил он, — мы льстим себе, считая, что не поступили бы так опрометчиво. Думаю, на месте Аттика мы сделали бы то же самое.

— Гнев Железных Рук становится ядовитым…

— Да, отравляя их изнутри.

— А нас? — спросил Птеро.

— Наши судьбы связаны с их уделом.

— Так и есть, — согласился Гвардеец Ворона, и некоторое время они шли молча. В самом центре зала, где полумрак и пустое пространство скрывали их лучше всего, Птеро продолжил. — Значит, на самом деле вопрос в том, что нам предпринять?

— Буду рад услышать твои идеи.

Гвардеец Ворона снова усмехнулся, так же невесело, как и в прошлый раз.

— А я – твои. Мне кажется, наши возможности весьма ограничены. Ведь мы не принимаем решения о дальнейшем ходе кампании, а подчиняемся им. К тому же, вряд ли нам удастся свергнуть капитана Аттика…

Кхи’дем холодно посмотрел на него.

— Я знаю, что ты шутишь, брат, но не позволю обсуждать в моем присутствии даже намеки на предательство.

Вздохнув, Птеро закрыл глаза и потер переносицу. На мгновение Саламандр увидел в Гвардейце Ворона отражение собственной измотанности.

— Извини, я ляпнул не подумав, и это неправильно, — затем воин поднял взгляд. — Впрочем, брат, мы живем в странные времена. Ты и я стали свидетелями невозможного – вернее, его жертвами, и во многом потому, что произошедшее на Исстване-5 до последнего момента оставалось невообразимым.

Птеро понизил голос до шёпота.

— Мы не можем позволить себе считать невозможным что-либо. Мы должно воображать всё, включая самое худшее. Особенно самое худшее.

Кхи’дем поднял глаза к потолку, глядя сквозь почти материальный сумрак. Темнота липла к знаменам, омрачала победы и погружала их в бессмысленное прошлое. Казалось, что полотнища безвольно висят, отяжелевшие под весом трагедии. Мысли Саламандра вернулись к чудовищной галерее на «Каллидоре», месту, где извращения Детей Императора обрели плоть. По аналогии, заброшенный зал воплощал раны, нанесенные сознанию Железных Рук – с Х легионом произошло нечто жуткое, далеко выходящее за рамки военного поражения, горя и боли потерь. Кхи’дем испытывал всё эти чувства, жил с ними, и, больше того, они были мучительным фундаментом существования Саламандра после Резни. Не зная о судьбе Вулкана, воин словно оказался прикованным к маятнику, вечно качающемуся между печалью и надеждой.

С Железными Руками творилось нечто совершенно иное. Они менялись, и как боялся Кхи’дем, необратимо.

Саламандр вновь повернулся к Птеро.

— Итак, что же нам остается?

— Будем наблюдать – пристально.

— Считаешь стратегию Аттика безумной?

— А ты?

— Рискованной, это точно, — покачал головой Кхи’дем. — И я не согласен с некоторыми из решений капитана, но…

Саламандр пожал плечами.

— …он не безумен.

— Пока нет.

— Пока нет. Значит, нам достанется роль голосов разума?

— Боюсь, что так.

Теперь рассмеялся Кхи’дем, то ли в ответ на иронию Птеро, то ли от отчаяния.

— И кто же услышит нас?

— Для начала, сержант Гальба.

— На нем список и заканчивается.

— Лучше один, чем никто, — возразил Гвардеец Ворона.

Кхи’дем вздохнул – к такой «войне» его не готовили. Прежде Саламандр встречал старших офицеров, инстинктивно разбиравшихся в разных интригах, но сам подобным талантом не обладал. Впрочем, война есть война, и, какое бы задание тебе не выпало, уклониться не выйдет.

— Аттик может не согласиться со мной, но выслушать меня капитану придется, — сказал Кхи’дем. — Я прослежу, чтобы у него не осталось иного выбора.

— Значит, решено, — кивнул Птеро.

Легионеры направились к выходу из зала, расположенному под огромной аркой. Не доходя пятидесяти метров до дверей, Саламандр вдруг остановился – у него перехватило дыхание, чего ни разу не случалось после возвышения в легионес астартес.

— Брат, что с тобой? — спросил Гвардеец Ворона.

Странное ощущение исчезло, только кожу немного покалывало.

— Ничего, — ответил Кхи’дем, — всё в порядке.

Иначе и быть не могло, Имперская Истина отвергала сверхъестественные явления.

«Дурных предчувствий» не существовало.

«Веритас Феррум» следовал через эмпиреи извилистым маршрутом, и, увлекаемый безумными течениями, переносился из одного притока в другой, нигде не задерживаясь надолго. Маневры корабля выглядели безрассудными – в краю, где направления не имели смысла, ударный крейсер бежал, словно объятый паникой и не разбирающий дороги.

Но впечатление было обманчивым – маяк на Пифосе звал «Веритас» назад. Аномалия настойчиво тянула корабль к себе, не собираясь отпускать. Для психического взора Бхалифа Страссны она стала таким же верным ориентиром, каким прежде был Астрономикон – только не сияющим лучом, а царапиной на сетчатке. Навигатор видел аномалию сквозь варп, почти как маяк Императора, но она не светила ему, а представлялась устойчивым разрезом с рваными краями. Пока бесконечно умирающая реальность и густое варево мыслей омывали сознание Страссны, его разум подбирал для раны в эмпиреях быстро меняющиеся определения. Сначала аномалия казалась царапиной, затем трещиной, а после – разломом. Однажды – только однажды, что очень радовало навигатора – он увидел в ней дверь. Суть аномалии постоянно менялась, ибо непреходящим смыслам не было места в варпе, но её присутствие оставалось стабильным и даже усиливалось.

Об этой растущей мощи знала и Ридия Эрефрен, поскольку к ней возвращалась ясность тёмного взора. Госпожа астропатов и её хор держались изо всех сил, наблюдая за естеством варпа, раскрывающемся перед ними. Самой Ридии казалось, что она прозревает дальше и отчетливее, чем во время первого приближения к системе Пандоракс. Нечто, напоминающее шёпот змеиных языков, гладило разум астропатессы, намекая на возможность идеальной ясности и угрожая абсолютным прозрением.

Содрогаясь, Эрефрен приняла знание, погружаясь всё глубже в бритвенно-острый поток и возводя защитную оболочку, чтобы не утонуть и не истечь кровью. Осознание долга и цели дало Ридии возможность дышать, и она говорила с подчиненными, успокаивая их, как могла, наводя порядок при необходимости. Так госпожа астропатов помогала держаться вместе кучке хрупких, измученных людей – но не всё сумели почерпнуть сил, предложенных ею. Один умер от сердечного приступа, и, после агонизирующих хрипов, его финальный вздох показался благодарным. Прямо перед тем, как «Веритас» достиг системы Пандоракс, второй начал кричать, да так и не смог остановиться.

Пришлось его застрелить.

Агнесс Танаура, как и все прочие обитатели жилых палуб для сервов, по-иному ощутила странствие через варп. Радуясь, что обязанность служить капитану увела её от Пифоса, женщина предпочла бы никогда туда не возвращаться. Для той планеты имелось подходящее слово, которого официально не существовало в языке Империума, поскольку оно было бессмысленным. «Нечестивая». Танаура не боялась использовать это слово, поскольку знала, что оно очень даже имеет смысл – принятие божественности Императора означало признание существования тёмных сил. Бытие бога подразумевало бытие Его врагов, и, если существовало нечто святое, то было и что-то, полностью отвергающее свет Императора. Чтобы описать подобное, требовались слова, и «нечестивое» подходило как раз. Сильный термин, не просто эпитет, но и предупреждение.

Услышав его на Пифосе, Агнесс всей душой пожелала, чтобы полубоги, которым она служит, тоже не остались глухи.

Странствия через варп всегда беспокоили Танауру. Неважно, сколько палуб отделяли её от корпуса, и как основательно корабль был защищен от безумия имматериума, женщина чувствовала касания эмпиреев. Даже в отсутствие штормов, что-то незаметно изменялось в самом воздухе.

Этот переход отличался от прочих – щупальца варпа доставали глубже и становились сильнее. Агнесс верила, что за ними с Пифоса последовало нечто, или же они запятнали себя порчей нечестивого мира. Что-то определенно шло не так, даже голоса сервов в великом зале звучали приглушенно. Люди говорили тихо, словно прислушиваясь к чему-то – или боясь, что их кто-то услышит.

Танауре хотелось спрятаться, найти маленькое укромное местечко, сжаться в нём и прижать свою веру к груди. Но женщина знала, что долг требует от неё иного, поэтому однажды она вышла в центр зала, держа «Лектицио Дивинитатус» в правой руке. Распахнув объятия, Агнесс подняла голову и улыбнулась.

— Я несу слова надежды, — объявила она. — Слова отваги.

И люди пришли послушать.

Плавая и извиваясь в контейнере, Страссны передавал указания по маршруту. Принимая координаты, рулевой Эутропий направлял корабль согласно воле навигатора. Воин не мог читать варп и подозрительно относился к любому, кто обладал такой способностью. Он считал имматериум измерением, насмехающимся над разумной реальностью Императора. Соединенный механодендритами с «Веритас Феррум», грандиозным машинным созданием, Эутропий презирал абсурдность варпа, одновременно наслаждаясь превосходством над ней, иррационально воплощенным в поле Геллера. Пусть потоки эмпиреев оставались для него возмутительной несуразицей, рулевой видел, что Страссны направляет корабль по пути, лишенному логических обоснований. Они шли по самому запутанному маршруту из всех, что помнил Эутропий, и, хотя воин понимал необходимость этого с точки зрения тактики, он не доверял утверждениям навигатора о том, что «Веритас» не заблудился. Конечно, Страссны не лгал, рулевому просто не нравилась сама правда – в ней скрывались намеки, которые лучше было не замечать.

Если бы он только мог.

Дурун Аттик неподвижно стоял за командной кафедрой, внешне безразличный ко всему. Это было не так, капитан жаждал поскорее достичь Пифоса, хотел обрести новое знание из рук Эрефрен и нанести следующий удар. Кроме того, Аттика грызла досада и сжигало желание узнать, какой урон его минное поле нанесло Детям Императора. Капитан хотел, чтобы тот оказался значительным, он нуждался в подтверждении правильности выбранной стратегии.

Захотев, Дурун мог бы ощутить состояние каждого компонента бионического каркаса, но сейчас, как будто не по своей воле, он думал о своем человеческом глазе и островке плоти вокруг. Капитан мог бы заменить его оптикой много лет назад, завершив путь машины, но не стал – не счел себя достойным. Тело, решил тогда Аттик, не должно опережать разум, поэтому глаз остался напоминанием о слабости, выходящей за рамки плоти. Сейчас воин ощущал её в последнем кусочке мяса, засевшем в почти полностью металлическом черепе. Плоть казалась трещиной в силовой броне.

«Нет, — подумал Аттик, — это рак».

Да, всё верно. Плоть была раком, разъедающим чистую силу машины, порождавшим токсинами эмоций метастазы сомнений. Капитан не отвергал только ярость, необходимую страсть, единственно верную реакцию на предательство – тягчайшее из преступлений. Это чувство служило воину, но могло затуманить чистоту его суждений, и Дурун видел, как разлагающе оно влияло на Пожирателей Миров. Сейчас, задним умом, предательство XII легиона выглядело неизбежным, ярость привела их к безумию.

А как насчет самого Аттика? Вредил ли он своей роте, потакая собственному гневу?

Нет. Они нанесли удар и пролили кровь, по-настоящему ранили Детей Императора – предателям дорого обойдется одна только потеря «Каллидоры». А теперь «Веритас Феррум» готов нанести новый удар, и капитану не требовалось иных доказательств правильности следования по пути ярости. Будь его воля, Дурун оставил бы в своем сознании только гнев и холодный расчет: первый придавал бы ему сил для войны, второй – вычислял тактические ходы для её ведения.

Но упорная человечность плоти не подчинялась желаниям капитана, омрачая ярость скорбью и инстинктивным недоверием. Аттика возмущало даже осознание присутствия на борту воинов из других легионов, он чувствовал, что Железные Руки могут рассчитывать лишь на самих себя. Те, кто не предали Ферруса Мануса, подвели его. Простой факт, логичной и разумной реакцией на который станет тотальная недоверчивость – или инстинкты заставляли Дуруна поверить в это? Однако, следуя тем же самым правилам логики, он не мог найти никаких порочных отклонений в Саламандрах и Гвардейцах Ворона, спасенных на Исстване. Легионеры достойно сражались на Пифосе, как и те двое, кому Аттик позволил участвовать в абордаже «Каллидоры».

Противоречия… Невозможность отличить разумные доводы от того, во что он хотел верить, и отбросить иррациональные мысли. В сущность капитана вливался новый яд – сомнение, и, думая о других легионерах, он испытывал недоверие. Что ещё это могло быть?

Выражение лица Гальбы во время постановки мин. Неуверенность в результате. Едва удавшийся побег «Веритас Феррум» из системы Хамартия. Необходимость как можно дольше оставаться в имматериуме, чтобы уйти от погони.

Куда подевался его здравый смысл?

От раздумий Аттика отвлек голос Эутропия.

— Капитан, навигатор Страссны сообщает, что мы готовы к переходу в реальное пространство.

— Благодарю, рулевой.

Вот и ответ, которого искал Дурун – он следовал за своим гневом до границ, очерченных разумом. Мины были поставлены, и они нанесут урон флоту Детей Императора – в таком плотном строю кораблям не удастся избежать повреждений. «Веритас Феррум» спасся и вернулся в безопасную гавань.

Аттик был прав, и здравый смысл не подвел его. Теперь капитан мог очиститься от некоторых бессмысленных сомнений.

Так он говорил себе.

Корабль вернулся в физическое измерение, и щиты над окулюсом поднялись. В тот же миг тактические экраны вспыхнули красным и тревожно взвыли сирены.

— Занять боевые посты! — скомандовал Аттик, удержавшись от проклятия.

В системе Пандоракс их поджидал флот.

Огромный.

Часть вторая. Зубы и когти

Восьмая глава. Путешественники / Цена невинности / Милосердие

Данные с ауспиков поступали в гололитическую проекцию над центром капитанского мостика. Изображение демонстрировало более ста кораблей, расположенных так близко друг к другу, что флот напоминал рой. Гальба наблюдал за ним, не видя смысла в подобном построении. Когда начала поступать информация о скорости и тоннаже судов, сержант окончательно зашел в тупик.

— Капитан? — подал голос рулевой.

— Подведи нас ближе, я хочу получше рассмотреть этих… нарушителей, — приказал озадаченный Аттик, уже выключивший сирены.

— Как прикажете, — отозвался тоже удивленный Эутропий.

— Вы собираетесь атаковать? — спросил Гальба.

— Они намного превосходят нас числом, — заметил Даррас.

Даже его энтузиазм немного угас при виде стократного перевеса неизвестного флота.

— Пока не знаю, — ответил капитан, после чего отдал новые приказы. — Подходим бесшумно, без моей команды огня не открывать. Всем ясно? Это не построение, а скопление кораблей, в котором нет никакого порядка, никакой тактики. Разброс по тоннажу весьма странный, и, кроме того, все суда тихоходные.

«Веритас Феррум» двинулся к внутренним мирам системы, без проблем сблизившись с медленно плетущимся флотом. Начала поступать более детальная информация, и стало ясно, что классы судов разнятся точно так же, как и их тоннаж. Хотя среди них оказались несколько имперских транспортников, ни одного боевого корабля обнаружено не было – по большей части гражданские, от небольших торговцев до древних, неуклюжих колониальных гигантов. Новых среди них нашлось немного, да и те, кое-как залатанные, едва ковыляли. Согласно энергетическим засветкам, двигатели некоторых судов вполне могли пойти вразнос и взорваться, а другие корабли выглядели так, что непонятно было, как на них вообще можно летать. Судя по их виду, ни один бы не перенес варп-переход.

— Как они добрались в такую даль? — поразился Антон.

— Считая откуда? — уточнил Даррас.

— Откуда угодно. Совершенно точно, что этот флот не с одной из здешних планет. Если перед нами корабли, уцелевшие в переходе, сколько погибло по пути сюда? Потребовалось бы много времени, чтобы добраться до Пандоракса из ближайшей обитаемой системы.

— Меня гораздо больше интересует, зачем они здесь, — бросил Аттик.

Отследив вокс-переговоры между кораблями, Гальба получил немного ответов. Передачи в основном состояли из рутинных обменов навигационной информацией, при этом шли явно не по форме и без всякого порядка. Те, кто управлял судами, не были военными или хотя бы профессиональными пилотами, и они до сих пор не обнаружили «Веритас Феррум». Чем ближе становился Пифос, тем сильнее в передачах ощущалось радостное волнение.

— Их появление здесь неслучайно, — заключил Антон.

— Как и наше, — произнес Аттик.

— Вы думаете, что флот тоже притянуло к Пифосу?

— В этой системе, определенно, имеется одна вещь, привлекающая внимание издалека.

Гальба ещё раз просмотрел информацию по лоскутному флоту, не представляя, какую пользу потрепанная группа гражданских может извлечь из аномалии.

— Что же им от неё нужно?

— Меня заботит не это, — мрачным и безразличным тоном ответил капитан, — а то, что им вообще нужна аномалия.

Обменявшись взглядами с Даррасом, Антон заметил, что брату-сержанту не по себе.

«Я не голос совести Аттика!» — хотел закричать Гальба. Впрочем, вместо этого он спросил то, о чем не желал и думать.

— Мы ведь не можем атаковать их?

Воцарилось пугающее безмолвие.

«Не можем», — повторил про себя Антон. Путешественники явно были нонкомбатантами, имперскими подданными, и не совершали никаких преступлений. Не существовало стратегических соображений, способных оправдать их уничтожение. Никакая, даже самая бессердечная арифметика войны не поможет воинам очиститься от пятна на чести клановой роты, если они учинят подобную резню.

«Мы не такие, — думал Гальба, — не такие. Мы не должны превратиться в собственных врагов».

— Нет, — наконец ответил Дурун, — мы не такие.

Антон вздрогнул, решив, что произнес свои мысли вслух. Нет, конечно. Облегченно выдохнув, сержант ощутил умиротворение – впервые со дня предательства. Одной фразой Аттик убедил его, что Х легион не поступится честью ради военных побед.

— Следуем за ними и наблюдаем, — приказал капитан. — Пока на этом всё.

Когда флот достиг Пифоса, крупнейшие суда заякорились на геостационарной орбите над аномалией, а более мелкие начали спуск. Лихтеры совершали челночные рейсы, перевозя пассажиров с кораблей, неспособных совершить посадку, и не обходилось без происшествий. Модули ауспиков «Веритас» регистрировали тепловые колебания от взрывов транспортников, потерпевших катастрофу, но эти отдельные трагедии совершенно не снижали энтузиазм, звучащий в перехваченных сообщениях – вокс-переговоры стали ещё более взволнованными. Постоянно повторялось слово «дом».

Гальба, занятый прослушкой, сомневался, что большая часть приземлившихся кораблей сумеет подняться с поверхности.

— Они пришли, чтобы остаться, — заключил Антон.

Аттик промолчал.

Покинув базу, «Громовой ястреб» «Железное пламя» на бреющем полете понесся над джунглями. Сверху лесной полог казался таким же непроницаемым, как и снизу, так что Дурун и его сержанты мало что могли рассмотреть с воздуха. Впрочем, открытых мест всё же оказалось больше, чем во время первой вылазки: пока строилась база, «Громовые ястребы» и «Штормовые орлы» совершили десятки вылетов, обрушивая зажигательные бомбы на участок джунглей от возвышенности до колонны. Затем, пройдя через выгоревшие заросли, «Поборники» довершили начатое, разрывая пушечным огнем в кровавый туман любых ящеров, оказавшихся в зоне досягаемости. Огромные осадные щиты танков грубо выскребли тлеющую землю, создав ровную дорогу, ведущую к аномалии – шрам двадцатиметровой ширины. Поток завалило землей, от болота осталась высыхающая грязь, мох обратился в пепел.

Джунгли уже вгрызались в края дороги, пытаясь вернуть утраченные владения. По прикидкам Гальбы, уже через несколько недель придется повторять бомбардировку.

«Интересно, — подумал он, — надолго ли хватит зажигательных боеприпасов?»

Но состояние наземного маршрута сейчас не волновало легионеров в «Железном пламени», явившихся понаблюдать за судьбой новоприбывших.

Гражданские приземлились на участке площадью в несколько квадратных километров, примерно в центре которого располагалась колонна. Из множества мест поднимались клубы маслянисто-чёрного дыма, погребальные костры разбившихся кораблей. Одни разрушились во время спуска, погубленные отказавшими теплозащитными экранами или корпусами, не выдержавшими нагрузки. Другие врезались в землю, словно метеоры. Третьи вообще промахнулись мимо континента и рухнули в безмятежный океан за тёмными утесами. Кроме того, попадались суда, причины гибели которых не удавалось объяснить: будь то по вине некомпетентных пилотов, из-за ошибок в конструкции или всего вместе, они взрывались уже после посадки. Пока «Железное пламя» готовилось к вылету, Антон наблюдал за последними спусками с орбиты, прислушивался к реву двигателей, периодически прерываемому трескучим грохотом катастроф. Железная Рука задавался вопросом, сколько жизней оборвалось за эти несколько минут – несколько сотен уж точно. На поле битвы потеря такого количества смертных бойцов была бы незначительной, но для высадки без противодействия цифра выглядела просто неприлично.

И всё же, на каждый разбившийся корабль приходилось не меньше десяти успешных приземлений. По крайней мере, так подсчитал Гальба, основываясь на том, что смог разглядеть с базы. Сейчас, когда «Громовой ястреб» приближался к посадочной зоне, сержант прикинул плотность дыма и нахмурился.

— Слишком много пожаров, — произнес Антон.

— Что ты имеешь в виду? — спросил капитан.

— Катастроф было меньше, — пояснил Гальба, глядя, как небо над джунглями меняет цвет с грязно-серого на удушливо-чёрный.

— Я вообще не вижу целых кораблей, — заявил сержант Кревтер.

— Вон там, — показал Даррас, — на два часа.

Судно оказалось колониальным кораблем среднего размера и древней конструкции, намного старше Империума. То, что транспортник сумел покинуть родной мир – не говоря уже о том, что он пережил полёт в пустоте и приземление в тяжелых условиях, – выглядело настоящим чудом. «Железное пламя» зависло над кораблем, и легионеры пронаблюдали за тем, как последние пассажиры бурным потоком сбежали по сходням. Затем новоприбывшие собрались вокруг судна, забираясь на деревья, поваленные им при посадке. Транспортник оказался таким старым, что его изначальное название полностью стерлось, и на коротком, толстом носу было грубо выведено новое: «Великий призыв».

Вскоре корабль содрогнулся, словно звонящий колокол, и из открытых дверей трюма вырвались языки огня. Целый каскад взрывов у кормы образовал гигантский огненный шар, объявший двигатели.

— Они танцуют, — произнес Аттик, который стоял у открытой двери десантного отсека, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Ветер ревел в лицо капитана, но тот не колебался, будто врос в палубу.

Многотысячная толпа плясала вокруг пылающего судна, словно какая-то община у костерка.

— С ума сошли, — заметил Даррас. — Если пробьет плазменные реакторы…

— Похоже, они знают, что делают, — возразил Дурун. — Иначе такое произошло бы как минимум с одним из кораблей, и эта область джунглей просто бы исчезла. Подрывные заряды размещались аккуратно.

— Но зачем? — спросил сержант Лацерт.

— Потому что они не планируют улетать, — ответил Гальба. — В их передачах Пифос постоянно называли «домом», а теперь ещё и это. Они уничтожают саму возможность покинуть планету.

Антон внимательно смотрел на горящий колониальный корабль, думая, что тот до конца остался верным предназначению. Прилетевшие на нем люди были не простыми гражданскими, а колонистами.

— Они так сильно хотят остаться здесь? — удивился Даррас. — Значит, это невежи, глупцы или безумцы – или, пожалуй, все три варианта разом.

— Неведение им уже не грозит, — произнес Аттик, показывая, что имеет в виду.

Явились ящеры, учуяв запах многочисленных легких жертв, принесенный ветрами Пифоса. Отвечая на этот зов, твари прибывали куда большими стаями, чем прежде, и легионеры заметили множество новых видов. Хищники обрушились на колонистов, вгрызлись в них.

Танцы закончились, и теперь праздновавшие пытались защитить себя. У них не оказалось огнестрельного оружия – вообще никакого, – так что люди просто сбились в толпу и отбивались кулаками и ногами. Некоторые сражались чем-то вроде мечей, но раны от клинков только приводили ящеров в бешенство. «Линия обороны» колонистов представляла собой самый трагический фарс на свете, и звери пировали на славу.

— Облёт зоны, — воксировал Аттик брату Катигерну, пилоту «Железного пламени».

«Громовой ястреб» переносился от одного места высадки к другому, и легионеры видели, что везде повторяется та же картина. Корабли горели, а на расчищенных в момент приземления участках толпы людей защищались палками, самодельными дубинами и уже знакомыми мечами. Кое-где Гальба замечал вспышки лазвыстрелов – по его прикидкам, одна лазвинтовка приходилась, самое меньшее, на сотню колонистов.

Многие гражданские собирались на дороге, очищенной Железными Руками, и их становилось всё больше, когда к толпе присоединялись беглецы, спасающиеся от буйной резни. Антон с трудом мог сосчитать колонистов, в плотном строю, начинающемся возле колонны и тянущемся широкой рекой к возвышению, шагали десятки тысяч. Гигантское стадо, трагическим образом восстанавливающее экологический баланс, из-за отсутствия которого так беспокоился Птеро. Наконец-то на Пифосе появились травоядные, и хищники возрадовались.

Передние ряды стада сражались отчаянно, защищая идущих позади. Понимая, что наблюдает за немыслимо героическими деяниями, с высоты Гальба видел только уродство смерти. Края толпы превратились в болото кровавой грязи и обезображенных тел, всё время прибывали новые рептилии – Пифос снимал завесу с чудовищного разнообразия своей фауны.

Исход сражения был предрешен. Возможно, на это уйдет несколько дней, но в конце концов дорога к колонне скроется под озером крови.

— Возвращаемся, — скомандовал Аттик пилоту.

— Мы не будем стрелять? — спросил Антон.

— В кого? — огрызнулся капитан.

Гальба промолчал, видя правоту командира. «Громовой ястреб» был грубым оружием, его пушки и ракеты прикончили бы больше колонистов, чем ящеров, а убитые твари оказались бы каплей в океане. Железные Руки просто приблизили бы неизбежное.

— Слышите? — спросил Даррас со смесью неверия, удивления и презрения на лице.

— Да, — в голосе Дуруна слышалось только презрение.

Теперь услышал и Гальба. Над криками умирающих и ревом ящеров вздымался радостный клич, слышимый даже сквозь рев турбин «Железного пламени». Толпа пела, превратившись в гигантский хор, восхваляющий собственный триумф. Даже когда твари пожирали их товарищей, колонисты праздновали прибытие на Пифос, и, хоть Антон не мог разобрать слов, но настроение уловил безошибочно. Возносился, достигая крещендо, победный и могучий мотив – что бы ни происходило с этими людьми сейчас, они ощущали себя так, словно совершили нечто великое.

И правда, суметь добраться в систему Пандоракс на кораблях, будто найденных на свалке – это стоило многого. Не меньшим подвигом стало и успешное приземление большей части из них. Но зачем прикладывать такие усилия, чтобы в итоге добраться до мира смерти?

Гальба подозревал, что никогда этого не узнает. Когда празднование завершится, не останется никого, кто смог бы всё объяснить.

— Идиоты, — пробормотал Аттик, игнорируя песню. Впрочем, капитан продолжал неотрывно наблюдать за колонистами, пока толпа не скрылась из виду.

— Они храбро сражаются, — заметил Антон.

— Их битва лишена смысла. Им не победить, они слишком слабы. Эти люди явились сюда, чтобы умереть, и тут нечему восхищаться.

Когда «Железное пламя» вернулось на базу, где собралась вся клановая рота, Кхи’дем и его Саламандры стояли у края посадочной площадки. Пока воины Х легиона высаживались из выходного люка правого борта, встречающие двинулись к ним. Кроме сынов Ноктюрна, присутствовали Гвардейцы Ворона во главе с Птеро – они подошли достаточно близко, чтобы услышать разговор, но оставались в тени.

— Что вы можете рассказать нам, капитан Аттик? — спросил Кхи’дем, и Гальба отметил уважительный тон и выбор слов Саламандра. Правда, в воздухе всё равно повисло ожидание конфликта.

— Положение такое, как и следовало ожидать, — Дурун не обращался прямо к Кхи’дему, а, подняв голос, объяснял ситуацию своим легионерам, построившимся на площадке. — Путешественники практически безоружны и долго не выстоят против ящеров.

— И каков ваш план действий? — почти прошептал Саламандр.

Аттик по-прежнему обращался ко всем собравшимся.

— Госпожа Эрефрен вновь изучает имматериум. Когда она отыщет цель, мы нанесем следующий удар.

— Каков ваш план действий в отношении людей, прибывших с флотом? — настойчиво, но так же мягко повторил Кхи’дем.

Наконец, холодный взгляд Дуруна обратился к сыну Вулкана.

— План? — переспросил Аттик. — Никаких планов. Здесь ничего не поделаешь.

Наступила пауза, и воины за спиной сержанта Саламандр напряглись. Сам Кхи’дем несколько раз моргнул, но сохранил спокойствие.

— Сожалею, но мне сложно в это поверить.

— Сожалею, но меня удивляет ваше недоумение. Через, самое большее, пару дней, ситуация разрешится.

— Разрешится… — повторил Саламандр, не сумев скрыть ужас в голосе.

— В итоге или останется сколько-то колонистов, научившихся давать отпор ящерам, или выживших не будет вообще, — пояснил капитан.

— Вы не считаете, что нас должен заботить исход?

— Почему? — настал черед Аттика удивляться. — Что бы ни произошло, эти люди не представляют для нас угрозы. Они уничтожили корабли, на которых могли бы улететь с планеты. Если в итоге окажутся выжившие, мы без труда прервем любые их попытки связаться с кем-либо за пределами системы. Впрочем, вероятнее всего, никого не уцелеет.

— Я говорил не об опасности для нашей миссии, — ответил Кхи’дем.

— И очень жаль, — голос Дуруна стал почти таким же тихим, как у Саламандра. Но, чем мягче говорил капитан, тем более гневно шипел его вокалайзер.

— Я имел в виду, — продолжил Кхи’дем, — нашу ответственность за колонистов.

— Её не существует.

— Их вырезают, как скот.

— Мне известно об этом, брат, я видел всё своими глазами. А ты – нет.

— Тогда как ты можешь стоять и ничего не делать?

— Они сами приняли это решение, и прямо сейчас воспевают избранный путь. Мы – легионес астартес, наш долг – защита Империума, а не спасение смертных от их собственной тупости.

— Но и не пренебрежение, доходящее до убийства бездействием.

Опустилась тишина, звенящая от сдерживаемого насилия, приглушающая звуки джунглей. Дурун сохранял неподвижность, Гальба сдерживал импульсивное желание поднять болтер. По рядам Железных Рук пробежала волна – по первому слову Аттика они отомстили бы за оскорбление чести капитана.

Дурун не отдал приказ, и, когда заговорил вновь, его голос звучал так, словно воин придавал форму слов ледяной тишине.

— Объяснись, и как следует.

Предупреждение было оглашено, и Гальба, препогано чувствуя себя, приготовился к бою.

«Отступись и забери свое оскорбление обратно», — молил он Кхи’дема. Нельзя допустить трагического кровопролития между легионерами-лоялистами. «Отступи. Отступи».

Саламандр не отступил.

— Что мы такое, капитан Аттик, если допускаем уничтожение гражданского населения? Что мы защищаем? Если жители Империума для нас ничто, какова тогда наша цель?

— Император создал нас, чтобы сражать врагов человечества. Мы – оружие, а не сестры милосердия.

Гальба чуть облегченно вздохнул – Аттик дискутировал с Кхи’демом. Момент ярости прошел, и это радовало сержанта, разум которого терзали слова Саламандра.

— Часть человечества погибает там! — крикнул Кхи’дем, показывая в направлении резни. — Здесь и сейчас, ящеры – наш враг. Каким принципам ты верен, если не этим?

— Хищники – часть природы, — возразил капитан. — Они — испытание для колонистов, и, если те окажутся сильными, то выживут. Таковы уроки Медузы, а ты, верно, забыл обычаи Ноктюрна?

— Нет, я помню их. Люди Ноктюрна не бросают друг друга, а жители Медузы? — Аттик смолчал, и Кхи’дем развил наступление. — Ты говоришь, что колонисты принимают свой удел с песней. Отбиваются ли они от врагов?

На этот раз молчание капитана не было таким враждебным.

— Да, — ответил он, поколебавшись.

— Значит, они не самоубийцы и до конца борются за жизнь. Я уверен, что это не бесчестное поведение, пусть даже гражданские для тебя всего лишь «плоть». Есть битвы, которые нельзя выиграть, какой бы силой воли и воинским умением ты не обладал. Ты знаешь это – мы все испытали такое на себе.

После упоминания о поражении легионов наступила тишина. Кхи’дем умолк, и Гальба спросил себя, не хватил ли Саламандр лишку. Тут же Антон понял, что надеется на победу ноктюрнца в споре с капитаном, и ощутил недоверие к такому пожеланию. Оно рождалось скорее чувствами, чем разумом – возможно, очередной результат неидеального принятия машины. Но источник надежды не имел значения – она существовала, застряв в мыслях Гальбы со своим непрошеным сочувствием.

Аттик отвернулся от Кхи’дема и посмотрел в направлении указующей руки воина. Казалось, что капитан прислушивается к песне.

«Нет, — подумал Антон. — Не он, а я».

— Колонисты также пригодятся для нашей миссии, — добавил Кхи’дем.

Услышав это, Дурун снова повернулся к нему.

— Каким образом? Мне видится только растрата сил и энергии роты на спасение их жизней.

— Но подумай, к чему это приведет в итоге. Если колонисты сумеют основать здесь свой дом, то принесут стабильность всему региону. Неизвестно, сколько мы проведем на этой планете, так неужели небольшое умиротворение природы не окажется полезным?

— Возможно, — хмыкнул Аттик. — А возможно, и нет. Я не планирую использовать Пифос в качестве постоянной базы.

— Нет, — согласился Кхи’дем, — и я надеюсь, что этого не случится.

Саламандр зашагал прочь.

— Но ты должен поступить, как считаешь нужным. И я тоже, — бросил он напоследок.

— Куда ты идешь?

— На помощь.

Из бионической гортани Аттика вырвался короткий импульс электронного шума, который мог означать как рычание, так и смешок.

— А ты, Гвардеец Ворона, всё время молчавший? — спросил он у Птеро. — Позволишь Саламандрам говорить за тебя?

— Мы молчали, потому что слушали, — ответил Инах. — Суди нас за это, как хочешь, Аттик, делай, что считаешь нужным. Так поступим и мы.

Вместе со своим неполным отделением воин Коракса последовал за сыновьями Вулкана.

Капитан снова издал тот странный звук, но теперь Гальба понял, что это и рычание, и смех.

— Вы пытаетесь опозорить нас! — крикнул Аттик вслед уходящим легионерам. — Думаете, что честь не позволит Железным Рукам остаться в стороне, пока вы даете волю своей сентиментальности?

— И они правы, не так ли? — предположил Антон.

— Да, — ответил капитан, снова взяв прежний тон: холодный, монотонный, лишенный эмоций и непроницаемый. — Правы.

Девятая глава. Спасение в железе / Ске Врис / Бури

Прошлые битвы на Пифосе были скорее стычками, чем настоящими сражениями – слишком велика была несоразмерность сил. Ящеры численно превосходили разведгруппу. Обезлесивание стало механической процедурой – после испепеляющего обстрела с воздуха выжившие существа не представляли угрозы для танков.

Но в этот раз битва была настоящей – истинным противостоянием, в чём, как подумал Гальба, было нечто почти приятное.

Первый этап стал молниеносным наступлением по дороге с возвышенности. Его возглавил почтенный Атракс, дредноут-пренебрегатель 111-й роты, и два «Поборника», «Машина ярости» и «Медузанская сила», следом за которыми бегом наступала пехота. Сопротивление было слабым. Сдвоенные тяжёлые болтеры дредноута разносили на части рептилий, преграждавших путь. Других, слишком медленных, чтобы бежать, давили и размазывали по земле танки. Железные Руки добрались до ближайшей части толпы меньше чем за час после того, как Кхи'дем убедил их вступить в бой.

Там механизированное наступление разделилось на два клина. Пока Атракс продолжал наступать по центру, «Поборники» разошлись по обе стороны от него. Машинам преградили путь джунгли – дом теней и клыков, защищающих их тайны. Но танкам на это было плевать. Каждый выстрел из орудий-«разрушителей» разносил в щепки стволы, повергая великанов и давя всё, что таилось под ними. Эти орудия были разработаны для поражения крепостных стен, и они изничтожали джунгли. Каждый выстрел был не просто разрушительным, но и метким, ведь падающее под неудачным углом огромное дерево бы раздавило колонистов. Над головой проносилось оказывающее поддержку с воздуха «Железное пламя», осыпающие глубокие чащобы джунглей зажигательными снарядами и поражающее крупные скопления ящеров боевыми орудиями и сдвоенными тяжёлыми болтерами на спонсонах.

Гальба находился вблизи от передового края левой колонны. Его поле зрения загораживал массивный силуэт «Машины ярости». Его уши наполнял рёв двигателей и медленный и ритмичный грохот орудий. Сквозь громыхание выстрелов, казавшихся ударами исполинского барабана, от чьего эха дрожало мерцающее небо, доносился треск падающих и раскалывающихся деревьев и животные вопли. Решившую противостоять им планету ждал наглядный урок о безрассудности таких действий.

Сквозь рёв артиллерии и зверей Гальба едва слышал колонистов, но их песня всё ещё была здесь и взмывала, ликуя, несмотря на ярость голодных рептилий. И теперь, когда грозные Легионес Астартес повергали чудовищ Пифоса, в её торжествующем гимне была истина.

Танки вклинились между хищниками и колонистами, давя тяжёлыми гусеницами всё новых и новых зверей. Они стреляли по бесчинствующим ящерам в упор, забрызгивая растения кровавым туманом. А следом за «Поборниками» наступающие Железные Руки осыпали джунгли болтерным огнём, тесня зверей, гибнущих после каждого захода «Громового ястреба».

Внезапность первой атаки застала ящеров врасплох. Между смертными и охотники образовалась брешь, и в неё ринулись легионеры. Пока наступление уводило их от аномалии, Железные Руки строились по сторонам тропы керамитовой цепью, в которой каждый из космодесантников становился звеном, охраняющим несколько метров по обе стороны от себя. Они стали путём к укрытию.

Стоявший в люке «Машины ярости» Аттик обратился к колонистам. Его вокс-передача разносилась через все громкоговорители, а речь казалась обращением настоящей машины, словно «Железное пламя» и «Поборники» внезапно обрели голос.

– Граждане Империума! Ваша отвага делает вам честь! Но настал час вашего спасения. Следуйте по созданному нами для вас маршруту. Этот путь ведёт к безопасности. Бегите или умрёте на месте.

Гальба, продолжавший бежать за «Поборником» и разрывающий хищников болтерными снарядами, кивнул своим мыслям. Слова Аттика были милосердными, но укреплёнными дисциплиной и сталью. Железные Руки пришли спасти этих людей, но не нянчиться с ними. Если колонисты будут глупцами и упустят возможность, то они действительно слабы и не заслуживают снисхождения.

Гальба осознал, что мысленно продолжает спорить с Кхи'демом. Он заставил внутренние голоса умолкнуть и сконцентрировался на битве. Колонисты начали подниматься на холм. Аттик подгонял их, и они перешли на бег, проносясь между легионерами. Вместе с толпой бежали Саламандры и Гвардейцы Ворона, сдерживая ящеров, отбившихся от стай и пытавшихся догнать бегущую добычу.

Эта было крупнейшей планетарной операцией, проведённой воинами «Веритас Феррум» после штурма Каллинида. Сто одинадцатая клановая рота десятого легиона стала тенью себя былой, но она по-прежнему насчитывала сотни воинов, и кулак Аттика обрушился с силой астероидного удара. Легион был ранен, но продолжал сражаться. Легион – вот кем они были здесь и сейчас, и величие этой войны было поразительным зрелищем. Гальба ощутил прилив гордости, а в сердцах его билась жажда битвы.

– Пусть планета узнает, чего мы стоим! – воззвал к воинам Аттик. – Пусть она поймет, что мы идём! Пусть ощутит наш гнев! И пусть она познает страх!

Чем ближе ряды наступающих Железных Рук приближались к эпицентру аномалии, чем гуще становилась толпа, и тем яростнее атаковали ящеры. Когда Гальба оказался рядом со скальной колонной, атаки зверей стали такими яростными, что казалось, будто на месте джунглей вырос водоворот из щёлкающих пастей. Гальба противостоял настоящей стене из когтей, клыков и мускулов. Большинство зверей было двуногими ящерами, напавшими на них при обнаружении колонны. Но были и четвероногие, а также несколько других видов. Были и те, которые выделялись и охотились сами по себе, а не в стаях. Это были настоящие чудовища, десятиметровой высоты и двадцатиметровой длины. У них были длинные и мощные передние лапы, вдоль которых через спины от затылков тянулись ряды костяных шипов. Они прокладывали себе путь через меньших сородичей, пронзая соперников ударами шипастых локтей.

Четвероногий зверь, бросившийся на Гальбу, завыл и рухнул на землю, когда через его глаз прошёл шип длиной с цепной меч. Его огромный убийца взмахнул передней лапой, метя в сержанта. Тот увернулся. Смертельный удар прошёл над его головой, но замах существа был столь сильным, что он обрушился на легионера позади Гальбы. От силы удара кираса раскололась, и шипы впились в грудь. Ящер поднял к пасти пронзённого воина, захлёбывающегося кровью из пронзённых лёгких и сердец. Пасть с затуплёнными клыками длиной с руку Гальбы сомкнулась на пояснице легионера, разорвав его пополам.

Крича нечленораздельные проклятия, Гальба прошил тварь болтерными снарядами с брюха до шеи. Кровь хлынула из рваных ран. Зверь заревел, глубокий басовитой рёв слился с бешеным, полным страдания воплем. Он ударил головой вперёд. Торчавший изо лба шип вонзился в плечо Гальбы. Треснул керамит. Разорвались мускулы. Он рухнул на землю. Зверь поднял когтистую лапу, чтобы его раздавить. Сержант перекатился в сторону, продолжая стрелять. Земля содрогнулась, когда ящер опустил лапу. А затем выстрелы Гальбы пробили его нижнюю челюсть, и передняя половина головы чудовища просто исчезла. Сержант подумал, что последовавший вопль способен сорвать с небес облака. Зверь пошатнулся, хватая когтями воздух там, где только что находились его челюсти, а затем со звучным грохотом рухнул на землю.

На тело уже карабкались меньшие двуногие твари. Звери лишились лёгкой и вкусной добычи, и теперь они были злы. Они пришли убить космодесантников, наказать за дерзость тех, кто вторгся на их территорию и помешал охоте. Их бездумная ярость была столь сильной, что сержант почти мог поверить, что в зверях может существовать зло.

Ящеры были неутомимы. Как и прежде, их численность казалось бесконечной. Но Железных Рук тоже было много. И у них были танки. И штурмовой корабль. Продолжали падать зажигательные снаряды. Грохотали орудия-«разрушители». Горели растерзанные джунгли. Многие рептилии пали прежде, чем добрались до ненавистной добычи. Другие погибли от бесконечных болтерных очередей. Железные Руки удерживали позиции, и будут удерживать их, пока не выполнят своё задание.

Или пока не кончатся патроны.

Застрелив очередного ящера, Гальба проверил, сколько осталось рожков. Этому он научился после первого боя здесь, как и все легионеры. Они брали с собой много боеприпасов, но не бесконечное количество, и Гальба уже потратил половину. Бесконечно он сражаться не мог.

– Бегите! – приказывал колонистам Аттик, не переставая стрелять, меткими выстрелами обезглавив двух ближайших длинношеих двуногих. – Мы не будем ждать ради вашего удовольствия. Бегите и будете жить. Ждите и вы покажете, что вы недостойны наших усилий. Заслужите нашу помощь, ведь без неё вы умрёте.

И колонисты бежали. Гальба чувствовал, как толпа позади уменьшается. Люди уходили. Они уводили тысячи от колонны к безопасности. И колонисты продолжали петь. Этот звук, смешанный со звериным ревом, предсмертными воплями и рычанием орудий был гротескным. Восхищение Гальбы испарилось, необъяснимая радость колонистов казалась сущим безумием. Неужели они так глупы? Неужели у них нет никакого уважения к боевым братьям, сражающимся и умирающим ради них?

Кого мы спасаем? Задумался Гальба, и сделал шаг назад. Огромные челюсти сомкнулись на расстоянии волоска от лицевой пластины шлема. Он выстрелил ящеру между глаз. Достойны ли эти люди спасения?

Он мог предположить, что бы ему ответил Кхи'дем. Саламандр бы сказал, что действия ценны сами по себе, и неважно, ради кого они совершаются. Если люди беззащитны, если он нуждаются в помощи, то да, они достойны спасения.

Справа от него пара четвероногих обрушилась на легионера. Он не успел выхватить цепной меч прежде, чем рухнул под напором и весом зверей, раздавивших его череп, а затем выстрел «Машины ярости» стёр их из бытия.

Не стало ещё одного брата. Ещё одна потеря ослабленной роты верных воинов. Ради чего? Что эти колонисты могут дать в войне, охватившей Империум? Сколько их жизней оправдает гибель одного из Железных Рук?

Внутренний голос, звучавший как его капитан, сказал, что всех их жизней будет недостаточно.

Но и сам Аттик был здесь, сражаясь за жизни смертных с той же целеустремлённостью и жестокой грацией, что и на борту «Каллидоры». Он согласился с Кхи'демом – отчасти. Согласился хотя бы в том, что защита истинной сущности десятого легиона достойна потерь.

И тогда, на базе, Гальба был доволен этим решением. Но теперь песнь резала его уши. Празднование казалось насмешкой. Теперь он предпочёл бы честную дикость зверей, с которыми сражался. Сержант выплёскивал свой гнев через болтер в уничтожаемую плоть. Убив очередного зверя, он с гордостью подумал о том, как величественная полная мощь роты…

Сражающейся со зверями – напомнил ему горький внутренний голос.

Эти люди. Они того стоили?

Стоили они того или нет, но колонистов загнали на склон. Их было слишком много, чтобы укрытия внутри стен базы хватило на всех. Там укрыли раненых и слабых, а также пришедших первыми. Остальные собрались на плато, толкаясь у склонов. Но эту позицию можно было оборонять. «Поборники» заняли позиции ниже смертных и начали обстрел джунглей. «Железное пламя» продолжало вылеты, выжигая джунгли, пока не появилась возможность удерживать верхние пределы возвышенности относительно небольшими подразделениями.

Обстрел продолжался и после наступления вечера. Дикие звери Пифоса отказывались бросить добычу. Отдельные ящеры, чей неистовый гнев оказывался сильнее инстинкта самосохранения, атаковали каждые несколько минут. Их уничтожали, но всё новые наступали, постепенно истощая запасы боеприпасов.

Стоявший рядом с арсеналом Каншелл наблюдал, как Аттик говорил с небольшой группой колонистов. Разговор шёл на посадочной площадке, на виду у всех. Похоже, что эти люди относились к воинской касте, поскольку на них была примитивная броня и не слишком плохая – Каншелл видел в узорах на наплечниках некоторых следы работы по металлу. Некоторые из воинов, мужчин и женщин, носили копья или мечи с причудливыми украшениями. Возможно, что они были ещё и офицерами. Похоже, что один из стоявших на посадочной площадке был предводителем. Он отличался мощным телосложением, а броня его была более украшенной.

Кеншеллу хотелось бы быть ближе и слышать разговор, но толпа перед ним была слишком плотной, такой, что было не протолкнуться. В основном она состояла из новоприбывших на Пифос, к которым, впрочем, прибились некоторые сервы легиона. Каншелл надеялся, что кто-то из его знакомых окажется достаточно близко и потом расскажет ему, какие было принято решение.

– Он просит нас уходить, – раздался за правым плечом Каншелла женский голос.

Серв резко обернулся.

Женщина, как и другие колонисты, была очень высокой и гибкой. Её волосы были тёмными, густыми и неухоженными, а лицо – плоским, почти обезьяньим, но при этом вытянутым. В ней была странная грация, будто женщина танцевала, стоя на месте. Её одежда состояла из меха и шкур, по которым ещё можно было понять, кому они принадлежали, а на шее висело ожерелье из звериных зубов. Да, было странно видеть такими людей, только что прибывших в систему. Женщина казалась дикаркой, подумал Каншелл. Она не выглядела как представитель народа, способного использовать пустотные корабли. И она поклонилась ему – очень плавно.

– Меня зовут Ске Врис.

– Йерун Каншелл, – кивнул в ответ он. – Безумием было приходить сюда. Вам нужно уходить.

– Мы не можем, – женщина блаженно улыбнулась. – Наших кораблей больше нет.

Значит ходившие по базе слухи были правдой.

– Зачем вы это сделали?

– Нам они больше не нужны.

– Но вы сами видели, какие условия на этой планете! Вы же не собираетесь сделать её своим домом?

– Домом, – повторила Ске Врис. Она закрыла глаза и произнесла это слово вновь.

– Домом, – явно наслаждаясь словом, Ске Врис открыла глаза, и в них сверкнула искренняя радость. Каншелл ощутил укол зависти. Стоящая перед ним женщина нашла цель в своей жизни и ответила на её зов. Когда-то Каншелл думал, что и он нашёл цель, но теперь неуверенность была его спутницей в тревожные дни и бессонные ночи.

– А где твой дом? – спросила Ске Врис.

Медуза? Нет, больше нет. Его родная планета стала слишком далёким воспоминанием.

– Корабль, «Веритас Феррум», – серв запнулся, заметив, что произносит название, словно молитву.

– И как мне убедить тебя покинуть его?

– Никак, – сама идея была оскорбительной.

– Именно.

– Но вы никогда не были здесь прежде, – возразил Каншелл и помедлил. – Или были? – возможно ли, что перед ним потерянные люди, вернувшиеся на родину?

– Нет, – ответила Ске Врис. – никто из моих собратьев никогда не ступал на Пифос.

– Тогда как он может быть вашим домом?

– Так было предсказано, – снова эта улыбка. Она говорила об уверенности столь нерушимой, что проще было повергнуть горы, чем переубедить её.

– Тогда почему вы не пришли сюда раньше?

– Мы ждали нужного времени, и оно настало.

– Откуда ты знаешь это?

– Мы не могли начать наше странствие, пока не были вынуждены это сделать. Война пришла на мир, где мы жили, и ему пришёл конец. Поэтому мы покинули его, радуясь, что наше поколение увидело исполнение пророчества.

Каншелл нахмурился – слова Ске Врис о предзнаменованиях и пророчествах на световые годы отставали от привычных ему Имперских Истин. Это тревожило его. Отчасти потому, что он не одобрял.

Отчасти потому, что ему хотелось бы быть таким же уверенным.

Теперь он видел в толпе колонистов, одетых в мантии с капюшонами. Когда люди шли мимо и проходили мимо них, то склоняли головы. В разуме Каншелла не осталось сомнений в том, сколь велики были суеверия новоприбывших. Насколько изолированной была их цивилизация? Сколько прошло времени? Приводили ли их к покорности и согласию? Возможно, ли что Железные Руки встретили одно из потерянных племён человечества теперь, когда всё повисло на краю гибели?

– Откуда вы пришли?

– Теперь этот мир потерян, – ответила Ске Врис, – а с ним и его имя. И это хорошо. Это был неправильный дом. Он не испытывал нас.

– Ты думаешь, что это сделает Пифос?

– Мы узнали это в ярости, которой он приветствовал нас, – кивнула Ске Врис, широко улыбаясь. – Мы должны заслужить здесь дом. Нас будут испытывать каждый день. И это правильно, таков путь веры.

Вера. Это слово преследовало его, возникало всюду, куда смотрел Каншелл. С первой ночи на Пифосе серву было всё труднее отказываться от него, несмотря на долг. Танаура предлагала ему утешение после смерти Георга Паэрта. Йерун понимал, что ему стоит смириться с галлюцинациями – этого и следовало ожидать в регионе, где грань с Имматериумом была тонкой и неровной. Но ему было сложно отмахнуться от пугающей реальности того, с чем он столкнулся. И что может помочь перед лицом злых чудес, спросила его Танаура, если не вера? Верил ли он, что простого применения силы, неважно сколь великой, всегда будет достаточно?

Вера. Вот, опять. Он смотрел на сияющее лицо Ске Врис и чувствовал дикую зависть. Эта женщина потеряла сотни своих сородичей за один день, но смотрела в будущее не просто с надеждой, но с чем-то гораздо более сильным: с уверенностью. Каншелл задумался, что же могло бы её потрясти?

И подозревал, что ничего. Он смотрел на женщину, чья вера была нерушимым щитом, возможно даже более крепким, чем у Танауры – та была напуганной, а Ске Врис радовалась даже после всего произошедшего.

– Почему? – спросил Каншелл. – Почему вас необходимо испытывать?

– Чтобы мы стали сильными. Мы должны быть сильными, чтобы завершить наш труд.

– И что это за труд?

Ске Врис посмотрела на скрытое тучами небо и высоко подняла руки, приветствуя его.

– Это откровение ещё не пришло, – она помедлила, пытаясь объять необъятное, а затем опустила руки, и глаза её сверкнули с ещё большей радостью, чем прежде. – Оно явится здесь, и скоро. Так сказал мой учитель.

– Твой учитель?

Ске Врис показала на одного из людей в мантиях, стоявшего рядом с посадочной площадкой и наблюдавшего за спором между Аттиком и представителями колонистов. Даже в наступающих сумерках его можно было заметить, ведь этот человек почти на голову был выше большинства своих собратьев, державшихся от него на почтительном расстоянии.

– Как его зовут?

– Я ещё не заслужила право произнести его имя.

Каншелл вновь посмотрел на одежду Ске Врис. Туника женщины была длиннее, чем у большинства колонистов. На ней также был короткий капюшон. Каншелл заметил связь между этим и тёмными одеяниями.

– Ты религиозная ученица?

– Послушница. Да.

Каншелл помедлил, прежде чем заговорить, пока не понял, что должен. Если он не скажет ничего, то признает поражение того, что знал как истину.

– Зря вы тут остались. Вас привели сюда заблуждения. Здесь нечему поклоняться. Нет никаких богов.

– Ты так думаешь? – улыбка Ске Врис не померкла. – Ты так уверен?

– Да.

– Но почему ты так уверен?

– Император открыл эту истину всему человечеству, в том числе и тебе, не так ли?

– А чем открытая истина отличается от божественного откровения?

– Нет, – запнулся Каншелл. – Нет, ты всё не так поняла, я… я… – он умолк. Его воля защищать свои воззрения исчезла.

– Да?

– Ничего. Но ты ошибаешься, – даже сам Каншелл слышал, насколько слаб его довод.

Должно быть, его тревога была заметной. В знак понимания Ске Врис положила руку ему на плечо.

– Друг мой, думаю, нам предстоит поговорить ещё о многом в грядущие дни.

– Вы действительно намереваетесь остаться.

– Намереваемся ли мы? – Ске Врис расхохоталась. – Это наш дом! Здесь наша судьба!

Даррас наблюдал за представлением на посадочной площадке и с отвращением думал, что это фарс. Люди переигрывали. Оборванцы вели себя помпезно, церемонно и горделиво. Они должны были бы быть скромными, но, пусть они и высказывали благодарность, но лучились самоуверенностью, словно это Железные Руки только что явились и были приняты на Пифосе как гости. Полученные им от десятка беглецов ответы только укрепили это впечатление.

Гальба подошёл к нему в тень «Непреклонного».

– Ну как, есть успехи?

– Я спросил, кто они, и они назвались паломниками, – Даррас резко и отрывисто рассмеялся. – Паломники откуда? «Идущие от лжи к истине». С какой планеты? «Они пришли в царство истины, а потому прошлое, как и вся ложь, больше для них не существует». А когда я спросил, как они попали сюда…

– Они сказали, что вознеслись на крыльях веры, – закончил Гальба.

– Именно, – презрительно усмехнулся Даррас. – Чушь.

– Чушь, в которую они, похоже, сами верят.

– Ну, значит, всё хорошо. Мы спасли не лжецов, а глупцов. Прекрасно провели день! – сержант взмахнул рукой, обводя базу и толпы на склоне. – Брат, это плоды твоих трудов. Взгляни на них.

– Я не хотел этого.

– Нет, ты не хотел, – уступил Даррас. – Но ты разочарован? – Он внимательно смотрел на Гальбу. Сержант не удивился, когда его боевой брат покачал головой. Гальба был честен с ним, и с собой и это было хорошо. Что беспокоило Дарраса, так это то, какое влияние на Гальбу оказывали Гвардейцы Ворона и Саламандры, особенно Кхи'дем. Его боевой брат уходил от машинного пути. – Ты думаешь, что мы поступили правильно, не так ли?

– Да.

– В чём смысл этого карнавала?

– Пока я его не вижу. Но честь и практичность не всегда идут вместе.

– Как и честь и правильность. Я не спрашиваю тебя, поступили ли мы благородно – несомненно, это так. Но честь бывает разной. Сегодня мы почтили плоть. В нашем легионе появилась такая привычка?

– Не стоит напоминать мне о наших догматах.

– Плоть слаба, брат, – продолжил Даррас так, словно не услышал, при этом не произнеся вслух то, сколь много её осталось в Гальбе. – Она совершает ошибки. Она поддаётся порче.

– Я знаю, – тихо ответил Гальба.

– Мне кажется, что ты слишком прислушиваешься к своей, – когда Антон не сказал ничего, Даррас продолжил. – Стратегия и рассудок – вот что чтит машину. И когда люди отказываются от рассудка, они склонны к предательству.

В глазах Гальбы вспыхнул гнев, и это было хорошо.

– Ты в чём-то меня обвиняешь?

– Нет. Просто напоминаю тебе, кто ты.

Она знала, кто вошёл в комнату. Безумие варпа наполнило её мир до такой степени, что женщина едва чувствовала своё тело, но присутствие пришедшего было сильным. Оно было суровой и безжалостной реальностью, противостоящей всем посулам и ухищрениям Имматериума.

– Здравствйте, капитан, – сказала астропатесса.

– Госпожа Эрефрен.

– Они не уходят, не так ли?

– Нет, не уходят.

– А как бы они ушли, даже если бы захотели?

– Можно было провести ремонт. Планета Киликс отчасти пригодна для жизни, это суровый мир, но не безумный. Мы могли бы перевезти их до пустых кораблей на орбите.

– Едва ли это подходящее занятие для Железных Рук.

Выражением отвращения капитана стал электрический скрежет.

– Да. Как и нянчиться с этими глупцами. Надеюсь, что вы найдете мне выход.

– Как?

– Дайте мне цель, госпожа. Найдите нам задание.

– Хотелось бы, – она вздохнула.

– Зрение подводит вас?

– Нет, проблема в варпе. Я никогда не видела таких бурь. Мы не сможем пройти сквозь них. Никто не сможет.

– Когда они начались?

– Сразу после нашего возвращения. Мы здесь в западне до тех пор, пока не утихнут бури.

Присутствие замолкло.

– Господин? – спросила Эрефрен.

– Я размышлял, – сказал Аттик, – о том, как сильно не верю в совпадения.

– Возможно ли, чтобы враг мог создать бурю в варпе?

– Нет. Нет, это невозможно, – послышался звук его тяжёлых шагов. – Сделайте, что сможете.

– Я извещу вас, как только увижу для нас путь.

– Я не могу просить о большем, – присутствие начало удаляться, забирая с собой реальность.

– Капитан, – окликнула его Эрефрен.

– Да?

– Я хотела бы поблагодарить вас. Вы оказываете мен великую честь своим доверием.

– Так и должно быть. Мы оказались в необычных обстоятельствах и должны полагаться друг на друга. Госпожа, мы похожи больше, чем вы думаете.

– Я не понимаю.

– Мы оба – инструменты. Нас изменили. Ради наилучшего исполнения своих обязанностей мы отказались от всего, что когда-то делало нас людьми. Стали оружием и ничем иным. Мы непригодны для других целей. Это наша цена и это наша великая честь.

– Благодарю вас, – сказала Эрефрен, ощутив обновлённую силу долга.

Обстрел был неравномерным, но непрерывным. «Поборники» освещали джунгли медленными и выразительными ударами и вспышками пламени. Гальба нашёл Кхи’дема рядом с «Медузанской силой».

– Ты доволен собой?

– Я благодарен вашей роте, – ответил Саламандр. – Рад, что вы сделали правое дело, и не злорадствую, если ты об этом.

– Надеюсь, что ты прав и это было необходимо сделать.

– Как ты можешь сомневаться в этом?

– Из-за потерь.

– Мне жаль, что погибли воины. Я не отношусь к этому безразлично, ведь и нас стало ещё меньше.

– И чего мы этим добились?

– Права звать себя защитниками Империума. Брат-сержант, ты ошибешься, если будешь оценивать этот день лишь с точки зрения военной выгоды.

– Я знал, что ты это скажешь, – тихо усмехнулся Гальба.

– Значит, ты знаешь правду. Ты чувствуешь её.

– Возможно, – Гальба сомневался в этом. Его всё ещё мучил вопрос, стоило ли оно того. – И какова же новая правда? Что нам делать с людьми теперь, когда мы их спасли?

– Мы ответственны за них.

– И что именно нам делать?

– Я не командую этой ротой.

– Неужели? – Гальба не стал скрывать свою досаду.

«Поборник» вновь загрохотал. Гальба указал на внезапную вспышку и горящие деревья.

– Взгляни на плоды своих трудов, брат, – Антон намеренно повторял слова Дарраса. Переносил ли он вину? Был ли кто-то из них виновен в этом? Он не знал. – Каждый выпущенный снаряд является ответом на твоё желание.

– Нет. Каждый из них выражает ваш выбор. Правильный выбор.

– Значит, ты доволен.

– Я чувствую облегчение.

– Как скажешь, – фыркнул Гальба. – Несомненно, твоё облегчение лишь укрепят мои слова.

– И что же это за слова?

– Поскольку на нас взвалена ответственность за этих смертных, то завтра мы начнём постройку постоянного поселения для них.

Кхи'дем замолчал. Через мгновение Гальба заметил, что он дрожит.

– Что-то не так? – спросил он.

– Извини, брат, – прохрипел Кхи'дем и покачал головой, а затем расхохотался.

– Объяснись.

Саламандр наконец совладал с собой, но когда он заговорил, Гальба услышал в его голосе весёлые нотки, готовые прорваться на поверхность.

– Я прожил достаточно долго, чтобы поглядеть, как Железные Руки строят деревню. Такое не каждый день увидишь, – и он расхохотался вновь.

Гальба знал, что должен чувствовать себя оскорблённым. Но он не ощутил злости, а вместо этого увидел иронию, и уголок его рта начал подёргиваться. Когда в последний раз в его роте кто-то смеялся? Он не мог вспомнить. Смех кончился в галактике, но теперь его призвал Кхи'дем. Этот звук бросал вызов ночи, и когда Гальба расхохотался, это было правильно.

Причина была неважна. Важно было само действие.

В эту ночь погибло ещё двое сервов. Один сбежал в джунгли, и его обглоданные останки нашли, когда началась стройка. Другой лежал рядом с арсеналом. Он вставил руки между челюстями и нашёл в себе силы разорвать собственную голову на части.

Десятая глава. Прикосновение божественного / Не крестовый поход / Разум

Строительство началось с новых разрушений. Для создания поселения было выбрано низкое плато рядом с местоположением колонны. Этого настойчиво требовали колонисты, и Аттик согласился, что там находились наиболее пригодные для обороны позиции. В этом был и стратегический смысл – оттуда стало бы возможно протянуть зону усмирения к самой аномалии.

– Возможно, что Саламандры были правы насчёт стабильности, – сказал Даррас Гальбе, когда они следили за ходом работы.

– Они знают, как удерживать позиции, – признал Антон.

Плато было зачищено новыми сбросами зажигательных бомб с «Железного пламени». Бомбардировка была плотной, пламя пожаров взвилось так высоко, что его было видно с базы. Огни мерцали и сверкали под покровом дыма, протянувшегося под облаками, отчего серое небо Пифоса стало грязно-чёрным. Ударно-штурмовой корабль кружил над плато, используя орудия и ракеты, чтобы пробить круговую траншею. Между траншеей и вершиной плато остался лишь узкий участок деревьев. Этот круглый лес станет источником строительных материалов.

Когда пламя погасло, то Железные Руки вместе с отрядом колонистов из нескольких сотен человек вернулись туда, откуда пришли вчера. Это путешествие было более организованным, чем беспорядочное бегство. Группа уменьшилась до размера, при котором её было легко защитить. Но даже так были потери. Ещё трое боевых братьев и пятнадцать колонистов погибли по пути вниз. Пять других смертных убили хищники, рискнувшие забраться на вершину плато.

С «Веритас Феррум» были сброшены временные баррикады для создания безопасной зоны на западном краю плато, где началась вырубка леса. Тяжёлые стволы были разделаны на одинаковые части, а затем началось возведение постоянного частокола.

Железные Руки обеспечивали безопасность и валили самые тяжёлые деревья. Само строительство поселения было занятием для колонистов, однако большому контингенту сервов было поручено оказать им помощь, поскольку они обладали навыками, необходимыми для быстрого возведения крепости и недавним опытом.

И их необходимо было чем-то занять.

Каншелл был одним из посланных на плато. Он вызвался с разрешения Гальбы. Йерун находился на борту «Веритас» при Хамартии, что избавило его от нескольких ночей на Пифосе. Путешествие обратно через варп было тяжёлым и полным кошмаров, но Каншеллу удалось подавить страх возвращения на планету. Первая ночь была терпимой, возможно из-за тесноты на базе. Само количество людей внушало большую уверенность.

Но некоторые всё равно погибли. Два человека, каким-то образом оказавшиеся наедине со своим ужасом.

Ошибки сделали их уязвимыми к галлюцинациям, и они убили себя. Это ведь объясняло всё, не так ли?

Каншелл думал о Георге Паэрте, о том, как кричали его глаза, и сомневался.

Танаура пыталась поговорить с ним, но Каншелл не хотел её слушать. Он цеплялся за Имперскую Истину всеми силами своей ослабевшей воли и разума. Йерун не хотел, чтобы она разрушила остатки его уверенности. Поэтому серв попросил о работе. Тяжёлом труде, от которого будет ломить спину, и который, как он надеялся, вымотает его достаточно, чтобы мгновенно заснуть от усталости и не видел никаких снов.

Солнце не появлялось из-за облаков. Ничего, кроме постепенно слабеющего света, не говорило ему, сколько прошло времени. Каншеллу казалось, что темнеет быстрее, чем на самом деле. Ему хотелось верить, что темнеет медленнее, чем на самом деле. Он бросил себя в работу, таща колоды, связывая вместе поленья, строя стену. Он работал так, словно верил, что его тело использует энергию, нужную разуму для тревог. Он видел, что не один в этом стремлении. На лицах других сервов была такая же решимость, но в глазах их плескался страх. Их челюсти были сжаты, а шеи – напряжены.

Но колонисты ликовали. Они вновь пели, как и во время пути на базу. Однако сегодня в воздухе плыли разные напевы. Каншеллу казалось, что песни были предназначены для разных занятий – для ходьбы, для разрубания деревьев, для строительства. Слова были неразборчивыми, но их смысл был вполне понятным. Они звучали почти торжественно. Серв подозревал, что песни были хвалебными гимнами. В колонистах определённо было больше радости, чем разума. Они взмывали к ней на крыльях веры в сверхъестественное. Он не одобрял.

Он завидовал.

По краям плато тянулись низкие холмы, не замеченные до сноса леса. Они находились примерно в двадцати метрах от края и сами были не более чем четырёхметровой высоты. Вершины холмов были ровными кругами примерно десятиметровой высоты. Один оказался в первичной безопасной зоне. Колонисты, не строившие стену, возводили на вершине холма остов. Здание поднималось быстро. Оно было приземистым, с островерхой крышей.

Каншелл, вырубавший из полена заострённый кол, помедлил. Он смотрел, как колонистка лезет на вершину крыши здания. Там женщина закрепила в центре один из украшенных посохов жреческой касты. Ске Врис стояла у подножия холма, говоря что-то воодушевляющее и одобрительное женщине. Наконец, та слезла вниз, и послушница захлопала.

Массивная фигура прошла перед Йеруном и направилась к Ске Врис. Это был Даррас. Сержант навис над послушницей, глядевшей на него с улыбкой. Каншелл наблюдал, как они говорили, но сквозь шум и грохот не мог услышать, о чём. Ске Врис выслушала легионера, а затем покачала головой, продолжая улыбаться. Она показала на здание, а затем начала что-то говорить, обильно жестикулируя. Она закончила, разведя руками так широко, словно собиралась обнять мир. Затем Ске Врис поклонилась, приглашая Дарраса следовать за ней. Сержант поднялся наверх и пригнулся, чтобы заглянуть в дверь.

Даррас развернулся и ушёл, махнув Ске Врис так небрежно, как если бы он пожал плечами. Колонистка продолжала стоять, склонив голову, пока воин не ушёл. Каншелл положил топор на колоду и направился к ней.

– Чего хотел сержант Даррас?

– Он спрашивал, что мы тут строим, – Ске Врис выпрямилась и в знак приветствия хлопнула его по плечу.

– Это храм, не так ли? – беззаботность колонистов поражала Йеруна. Железные Руки никогда бы не допустили такого вопиющего нарушения Имперской Истины.

– Здесь нет никаких богов, – тихо хихикнула Ске Врис.

– Тогда что это? Укрытие?

– Сначала мы используем это так, да. Но это не просто укрытие. Это место для собраний. Дом, где мы обсуждаем вопросы нашего общества. Где мы чувствуем и обновляем узы братства. Это ложа.

– Но ты не отрицаешь, что вы занимаетесь поклонением.

– Я не отказываюсь от слов, сказанных тебе вчера, да. Но мы не станем оскорблять великих воинов, оказавших нам помощь. Мы серьёзно относимся и к нашим узам с ними.

– Сомневаюсь, что они чувствуют то же самое, – усмехнулся Каншелл.

– Со временем они это почувствуют. У нас общая судьба. Зачем ещё мы нашли друг друга на этом мире в дни войны? – и опять эта вечная улыбка. Удовольствие женщины от этого мира было сложно не заметить.

Зависть вновь сдавила грудь Каншелла.

– Зайди внутрь, друг мой, – прикоснулась к его руке Ске Врис. – Твой труд тяжёл и долог. Отдохни с нами.

Верность рационалистическому учению требовала, чтобы он отказался. Но ночь приближалась. Поэтому Йерун поднялся за ней по склону к входу. Он же не собирался ничем заниматься? Это просто любопытство. Нет ничего плохого в том, чтобы он просто взглянул.

Когда он приблизился к зданию, то изумился заботе, с какой оно было построено. Брёвна на стены были вырублены быстро и неровно, но пазы выглядели достаточно прочными, чтобы простоять годы и десятилетия. Он заметил, что колонисты ничем не заделали проёмы там, где длина брёвен не совпадала.

– Вы собираетесь использовать что-то влагоизоляции?

– Ничего.

– Ничего?

– Разве наша работа не прекрасна?

Так и было. Проёмы создавали причудливый узор, придававший простому зданию невидимую издали сложность, которая распадалась на отдельные части, если приглядеться слишком близко.

– Это будет плохим укрытием даже от простого ветра, – заметил Каншелл.

– Загляни внутрь, – попросила его Ске Врис.

Каншелл заглянул. Там не было окон, но был свет. Даже в вечных сумерках Пифоса он сиял в проёмах на стенах. Увиденный снаружи сервом узор внутри становился сильнее. Ему казалось, что постоянный внешний свет становился резче, проходя через каждую щель, создавая пересекающееся поле света на свете. Он пытался увидеть точные очертания узора, но не мог. Свет был слишком рассеянным. Он не видел пересекающих друг друга лучей, а скорее чувствовал слои оттенков и тонов. Это было игрой света, которая скорее виделась, чем чувствовалась. Эффект был необыкновенный.

– Как… – заговорил Каншелл, но сбился с мысли, ведь у него было столько вопросов. Как колонисты построили это так быстро? Как они добились такого с такими примитивными материалами? Как они вообще это сделали?

Ске Врис прошла мимо него и встала в самом центре.

– Присоединяйся. Войди и ощути прикосновение божественного.

Каншелл шагнул вперёд. Когда он вошёл в ложу, то паутина света стала крепче. Она танцевала по его нервным окончаниям. Его кожа словно стала гусиной, а волосы на руках встали дыбом. Внутри не стало светлее, но теперь он видел яснее. Он почти мог различить подробности узора. Если он присоединится к Ске Врис в центре паутины, то наверняка увидит всё. Он обретёт ясность и поймёт смысл схемы.

И Ске Врис обещала ему божественное откровение.

Нет. Соблазн утешения был слишком велик. Было бы слишком легко поддаться инстинктам. Его разум и сердце были вымотаны от попыток цепляться за рациональность, но гордость ещё не покорилась. Он хотел бы верить, что именно верность придаёт ему упорства, но в этом не было смысла. Верность Танауры была неоспоримой. Она бы сказала ему идти вперёд.

– Нет, – сказал он Ске Врис, Танауре и себе. – Спасибо тебе, но нет. Мне нужно вернуться к работе.

Йерун направился к выходу из ложи.

– Значит в другой раз, – окликнула его Ске Врис. – Здесь нет дверей, лишь порог. Пересеки его, когда будешь готов.

Сервы вернулись на базу до наступления ночи, но колонисты продолжали работать. Они сказали, что их труд не прервется, пока не будет закончен. В течение дня на плато привели ещё многих людей, и около половины из колонистов строили теперь поселение. Стена разрасталась с каждым часом. Кроме неё и баррикад с «Веритас Феррум» единственной защитой было отделение Железных Рук под руководством сержанта Лацерата, стоявшего ночью на страже.

– Рабочий дух этих людей высок, – сказал он Гальбе и Даррасу, когда те собирались идти на базу. – Отвратительно высок.

На базе всё было по-другому. Там было достаточно места, чтобы укрыть за стенами оставшихся колонистов, но всё равно было тесно. Большинство людей спали. Остальные что-то тихо пели. Напев был медленным тенорным фоновым шумом, медленно повторяющиеся фразы разносились в сумерках, словно рябь по поверхности озера.

– Я думаю, что они строят храм, – сказал Даррас Гальбе, когда они прошли через пластальные ворота базы.

– Это здание определённо на него похоже, – признал Антон. – Ты проверил?

– Они сказали, что это не так, и что «здесь нет никаких богов». Что это лишь место для собраний.

– Думаешь, они тебе солгали?

Даррас помедлил.

– Забавно, но думаю, что нет. И всё же… – он махнул рукой, показывая на отдыхающих и поющих колонистов.

– Да, – согласился Гальба. – В них глубоко пустили корни суеверия. Они не были искоренены.

Сержант и серв заметили капитана, стоявшего рядом со штабным зданием. Сначала Гальба подумал, что он наблюдает за колонистами. Но когда они приблизились, Антон заметил, что взгляд капитана сосредоточен. Он что-то высматривал.

– Ну? – спросил Аттик.

Даррас рассказал ему о плато и о ложе.

– Следует ли нас снести её? – спросил Гальба.

– Нет, – через мгновение ответил капитан. – Нет, если она не нарушает прямо Имперский Закон. Существует ряд усмирённых миров, чьи культурные традиции весьма близки к грани теизма, однако по стратегическим причинам им было оказано определённое снисхождение. Мы уже достаточно провозились с этими жалкими смертными. Сейчас мы не сражаемся в крестовом походе. Мы боремся за жизнь Империума. Если Саламандры захотят тратить время на обучение дикарей, то пусть они этим и занимаются. Пока же, если у этих людей может быть тактическое применение в стабилизации региона, то пусть делают что хотят. Я не буду тратить на них больше времени и ресурсов, чем это необходимо. Ты говоришь, что на плато теперь безопасно?

– Да, – подтвердил Гальба.

– Требуется ли наше присутствие?

– Пока что минимальное, – ответил Даррас. – Однако через несколько дней при достаточном снаряжении они смогут позаботиться о себе сами. Конечно, ожидаемы некоторые продолжительные потери, но…

– Их достаточно много, чтобы их восполнить. Хорошо.

– Нашла ли госпожа Эрефен нам новую цель? – спросил Гальба. Он понимал разочарование капитана. Каждый проведённый на Пифосе день был очередной малой победой, отданной предателям.

– Нет, – проскрежетал Аттик. – Бури в варпе продолжают сгущаться. Но я хочу, чтобы мы были готовы выступить против врага как только это возможно. И тогда вся плоть, – он презрительно взмахнул рукой, – узнает, сильна она или слаба в одиночестве.

Гальба направлялся мимо рабочих казарм к стене, когда увидел у двери стоявшего Каншелла.

– Господин, – низко поклонился серв.

– Здравствуй, Йерун. Тебе не следует быть одному.

– Я не один, – Каншелл покосился обратно на жилое помещение. Его голос дрожал.

– Ты ждал меня?

– Простите меня дерзость… – начал кивнувший серв.

– Всё в порядке. В чём дело?

– То, что я видел в первую ночь…

– Галлюцинации.

Каншелл сглотнул. Он начал дрожать. В его глазах отражались дуговые лампы базы, и они мерцали от ужаса.

– Простите, господин. Я пытался верить, что мне казалось. Прошу, поверьте мне. Я пытался, пытался… Но я знаю, что это было по-настоящему.

– Именно поэтому варп так и опасен, – покачал головой Гальба. – Конечно, это казалось настоящим. Это…

Каншелл рухнул на колени, умоляющее сжимая руки.

– Но это происходит опять! Сейчас! Прямо сейчас! Прошу, умоляю, во имя Императора, скажите мне, что вы тоже чувствуете это!

Гальба был так поражён тем, что серв осмелился его перебить, что ничего не ответил. И промедления оказалось достаточно для того, чтобы рухнула его собственная уверенность. Воспоминания о вкусе теней нахлынули с новой мерзостью, силой и убедительностью. Затем это стало не просто воспоминанием. Вкус вернулся. Тени, бывшие темнее любого отсутствия света, протянули свои щупальца в его сущность. Он пытался бороться с ними. Он пытался стряхнуть их. Гальба сражался с ними рассудком. Он не был иммунным к мысленным ухищрениям варпа. В том, что он чувствовал, не было ничего настоящего.

Тени вцеплялись сильнее, погружались глубже. Она настаивали на своей реальности. Они рвали на части провозглашённую Аттиком упорядоченность и разумность, открывая Гальбу своей чёрной правде.

– Нет, нет, нет, нет… – проскулил Йерун, внезапно вцепившись в свои уши руками. – Вы слышите их?

Каншелл слышал. Хотя тени заглушали его чувства, некоторые восприятия обострились. Они были союзниками теней, новыми когтями варпа. Сквозь тихие напевы колонистов из рабочих казарм доносились едва слышные звуки. Люди внутри что-то бормотали во сне. Слова были смазанными, неразборчивыми. Шум был похож на лепет камней, на намёки ветра, на шёпот ночной реки.

– Я слышу их, – ответил Гальба. Его собственные слова были приглушёнными, словно он говорил через просвинцованную повязку. Но просто заговорив, он вернул себе волю. Он направился к двери. Там ждали новые тени, свившиеся, готовые наброситься. – Сколько?

– Все, – ответил Каншелл.

Это было абсурдом. Не мог же каждый из сотен смертных, спавших на стоявших рядами койках говорить во сне? Гальба шагнул внутрь, оставив Каншелла у двери.

Он мгновенно увидел, что серв был не прав. Не все рабочие бормотали. Некоторые проснулись. Они плакали, сжавшись на койках в клубок от ужаса. Все остальные присоединились к полночному хору. Слова были неразличимыми, но Гальба понял, что каждый из сервов повторяет свою литанию. Голоса сливались вместе, боролись, наслаивались, пересекались. Шёпоты карабкались друг на друга, с каждым мгновением на поверхность проступало новое шипение. И звуки перестали быть человеческими. Они больше не были творением губ и голосовых связок. Они сами по себе стали хрипящими звукоформами, извивающихся вокруг слуха Гальбы. Это были змеиные чешуи, сплетающиеся воедино. Они притягивали тени. Тьма удушала. Гальба начал задыхаться. Стонущий, скрипящий, хихикающий хор становился всё более настойчивым, хотя звуки были едва громче могильной тишины. Осколки соединялись и сливались, соединялись и сливались. Как и прежде, Антон чувствовал, как ускользает его рассудок. Недостаточно было того, что на него обрушивалась истина из выпотрошенных разумов и осквернённых трупов. Недостаточно было того, что он ощутил присутствие истины, давящей на разум, словно расползающаяся опухоль. Нужно было, чтобы он увидел природу истины. Он должен услышать, как она говорит. Он должен узнать, что она провозглашает.

Перед глазами сержанта темнело, так, словно их закрывала пелена, невидимая, но липкая, пронизанная красными, словно мускулы. Истина скользила всё ближе. Он различал её очертания. Это было имя. За именем таился разум. Имя обретало очертания перед его глазами, и очертанием это было Мадаил. Её ритм был ударами змеиного сердца. Имя проталкивало себе путь через его горло. Оно заставил его произнести себя. А затем заберёт себе.

МАДАИЛ, МАДАИЛ, МАДАИЛ.

Гальба взревел. Он высвободил свой гнев, свободный от всех форм, от всех очертаний, от всех слов. И этот разряд чистой ярости пробился сквозь пелену. Он разорвал ночь пополам. Шёпот дрогнул. Гальба вцепился в цепной меч. Он поднял его высоко над головой и позволил рычанию меча рассечь шёпот.

– Пробудитесь! – взревел Антон. – Во имя Императора, пробудитесь!

Шёпот умолк. Тени отступили. Он вновь мог дышать. Сервы приходили в себя, садились и глядели на легионера. Они боялись, но не Железную Руку. Они не выглядели сбитыми с толку. На лицах каждого серва Гальба видел признаки всеобщего кошмара.

Он развернулся и вышел из казармы. Каншелл продолжал стоять на коленях. Серв обмяк, хотя Гальба не понимал, чем это вызвано – облегчением или усталостью?

– Проследи, чтобы никто не спал, – сказал он серву. Он отдал приказ, чтобы у Каншелла была цель. Едва ли теперь кто-то бы уснул.

Пение колонистов прекратилось. Атмосфера на базе была напряжённой, словно буря не утихла, а только надвигалась и вот-вот могла грянуть. Гальба шёл к штабному посту. Туда же направлялись и другие боевые братья, идущие к нервному центру базы. Он чувствовал на себе их взгляды. Это было ожидаемо, ведь именно Гальба поднял тревогу.

Но не все легионеры смотрели на него. Их лица в суровом свете фонарей выглядели мрачными. Это были лица воинов, знающих, что их ждёт битва, но не понимающих врага. Гальба видел, что он не один. Часть напавшего на него прикоснулась и к ним.

Это были не галлюцинации. Он приготовился к спору с Аттиком. Капитан не станет верить таким словам. Гальба сам не хотел им верить – они вызывали слишком много вопросов. Они подрывали основания реальности. Они подрывали основу истин, по которым все они жили. Но эти слова должны были быть произнесены. Они должны были быть учтены.

Аттик стоял снаружи штабного здания так, словно не сдвинулся с места после разговора с Гальбой и Даррасом. Он стоял, расставив ноги, сложив руки. Капитан был неподвижным, словно каменная колонна. На нём не было шлема. Единственный человеческий глаз сиял огнём, холодным, словно пустота. Он смотрел в ночь с чистой машинной ненавистью. Слова Гальбы замерли на его губах, когда он приблизился.

Говорить их не было смысла. Аттик знал.

Капитан сто одиннадцатой роты десятого легиона обратил свой грозный взгляд на Железных Рук.

– На этой планете наш враг, – заговорил он. – Он нападает из теней. Приведите его на свет, – он развёл руками, созданными лишь для того, чтобы уничтожать. – И я сотру его в порошок.

И на рассвете нечто поднялось на поверхность.

Одиннадцатая глава. Избранная земля / Под поверхностью / В поисках успокоения

Ночью за Эрефрен явились тени. Внезапно напав, они застали астропатессу врасплох, поскольку её защита была рассчитана на отражение атак из эмпиреев. Фильтры, через которые Ридия смотрела в безумие, никак не могли спасти женщину от того, что управляло тенями. Эта сила, полуприсутствующая на Пифосе и влияющая на него, уже начала просачиваться сквозь барьеры, искажая реальность. Бешенство варпа обретало измеримую форму – оно ещё не ходило свободно по поверхности планеты, но уже приближалось. И авангард безумия уже набрался сил.

С растущей тревогой Эрефрен наблюдала за варп-штормами. Вечно бурлящий океан взъярился столь могучей бурей, что астропатесса рисковала всем, изучая её. Источником непокоя оказался Мальстрим – голодный, беснующийся от внезапного притока сил, он распростерся за бескрайние горизонты. Ридия разглядела несколько кораблей лоялистов, попытавшихся проникнуть в кипящий котел, и то, как все они потерпели неудачу. Некоторые погибли, и женщина увидела их агонию во всех деталях, другие исчезли во вздымающихся волнах нереальности. Ей не хотелось думать, что останется от разумов людей на борту, даже если суда вернутся из шторма.

В отчаянии Эрефрен безуспешно искала отблески Астрономикона. Её психическое зрение не подводило, просто великий свет скрыли поднявшиеся волны.

И, когда астропатесса взирала на бурю, на неё напали. Враги проникли в покои Ридии, и женщина в тот же миг ощутила их не-совсем-присутствие. Эрефрен была сильна и быстра – она затворила от варпа психические чувства и вырвала сознание из его когтей; она подняла свой щит.

Но скорость, сила и умения ничем не помогли Ридии. Астропатесса была готова к появлению тех ужасов, что бродят на краю размытых границ реальности, но они не имели постоянной формы, воли и разума – в отличие от теней.

Нападавшие разбили её щит, смеясь, и их хохот отдавался бритвенными порезами на коже. Тени взревели, провозглашая небытие, и вопль отправил Эрефрен в забвение.

Очнувшись, она впервые в жизни испытала истинную слепоту. Хватая ртом воздух, астропатесса сражалась с удушливой паникой, рожденной зимней белизной её чувств. Ощутив, как вздымается грудь, Ридия вновь обрела свое тело. Согнув пальцы, Эрефрен услышала скрип ногтей по металлическому полу – значит, она упала с трона. Саднило шею и затылок, из которых во время падения вырвались медные антенны и механодендриты, помогавшие астропатессе настраивать разум на изучение варпа.

По кусочкам женщина обрела понимание того, где находится и что с ней, чувства исцелились от паралича. Вернув себе личность, Эрефрен прижала её к груди, объятая жутким стыдом. Астропатесса проявила слабость, непонятно сколько времени пролежав без сознания, не помня о долге.

Хуже всего оказалось осознание случившегося – на неё напали, а, значит, был нападавший.

Ридия не без труда поднялась с пола. К астропатессе вернулась способность ощущать окружение, но неидеальная, словно размытая гололитическая проекция. Протянув руку, Эрефрен отыскала посох, там же, где и всегда – он был прислонен к трону. Сжав жезл, Ридия выпрямилась и, укрепив разум, осторожно потянулась в варп…

…но тут же глухо простонала от боли, а из уголков глаз потекли теплые кровавые слёзы. Грубые, зазубренные серебристые помехи разрушили её восприятие эмпирей, ножами вонзившись в рассудок. Эрефрен окружали когти и битое стекло, пустоты, обретшие форму мучений, искажения, состоящие из многослойного безумия. Астропатесса отступила, чтобы вновь не впасть в забытье.

Утерев кровь со щёк, Ридия собралась, отыскала в себе силы и покинула темные покои. Ей нужно было поговорить с Аттиком – вчера астропатесса предположила, что варп-бури стали неизбежным итогом случайных процессов в имматериуме. Атака изменила мнение Эрефрен, но выводы, следующие из нападения, были слишком уж невероятными. Ридия не могла принять их, она считала, что мыслит не в том направлении.

Тем не менее, нечто атаковало её, и об этом необходимо было доложить.

В командном блоке царило почти полное безмолвие. По дороге Эрефрен попались несколько сервов, но ни одного космодесантника не ощущалось поблизости. Когда астропатесса добралась до комнаты капитана, оттуда вышла какая-то женщина.

— Госпожа Эрефрен, — произнесла серв, — мне очень жаль, но лорда Аттика здесь нет.

Астропатесса почувствовала, что женщина низко поклонилась ей.

— И где же он?

— Вместе с множеством легионеров отправился в поселение.

— Зачем?

Последовала пауза.

— Не имею чести знать… — начала серв.

— Капитан достаточно доверяет тебе, чтобы позволить убираться в его комнате, — перебила Ридия. — Сервы слушают, наблюдают, разговаривают друг с другом. А теперь просвети меня, какие слухи ходят на базе?

— Говорят, в поселении что-то нашли.

— А именно?

— Я не знаю, госпожа.

Эрефрен задумалась на минуту. Нападение; помехи, нарушающие её связь с варпом; открытие, которое – чем бы оно не оказалось – потребовало присутствия командира роты. Все эти события что-то связывало, и астропатессе нужно было доложить Аттику о случившемся с ней.

— Мне нужен вокс-оператор, — сказала Ридия женщине.

— Я найду его, — ответила серв, но не сдвинулась с места. Астропатесса услышала глубокий вдох, звук, говорящий о том, что кто-то набирается смелости для вопроса.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась Эрефрен.

— Агнес Танаура, госпожа.

— Ты что-то хочешь у меня спросить, Агнес?

— Вы ведь не думаете, что случившееся прошлой ночью было простым воздействием варпа?

— Нет.

— А вы знаете, что произошло на самом деле?

— Нет, — снова сказала Ридия, собираясь добавить, что не занимается домыслами, но тут же поняла, что Танаура не ждет от неё ответа – серв уже нашла собственный. Неважно, наглость или отвага развязали женщине язык, но оказавшаяся под впечатлением Эрефрен слушала её.

— А ты? — спросила астропатесса.

— Точно не знаю, — ответила женщина. — Но уверена, что это нечто нечестивое.

— «Нечестивое»? — с горьким разочарованием повторила Ридия. — Ты напрашиваешься на серьезное наказание, используя столь суеверный термин.

— Простите, госпожа, но я должна говорить правду, и это – правда. Я вижу, что сегодня ночью вас коснулось зло, — раздался шорох, когда Агнес шагнула вперед. — Но, впрочем, вы не одна в этой схватке. Есть утешение, и есть надежда, даруемые священной…

Эрефрен подняла руку.

— Хватит. Ты несешь чепуху, и у меня нет времени на твои бредни.

— Император, в Своей божественности, — быстрее заговорила Танаура, — спасет нас, но мы должны уверовать в Него, пока не поздно!

Астропатесса почувствовала, как натянулось одеяние – серв осмелилась прикоснуться к ней.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — взмолилась Агнес. — Пожалуйста, услышьте слова, в праведность которых вы поверите всем сердцем. Легионеры послушают вас – они должны, должны!

— Послушают ли? — Ридия вырвала полу из хватки Танауры, охваченная презрением. И всё же, астропатесса была чуть ли не благодарна этой женщине и её запретным суевериям, благодаря которым отбросила собственные сомнения. Разговор напомнил Эрефрен о повседневных обязанностях и помог выкинуть из головы иррациональные мысли, теснившиеся там с момента атаки. — Что такого важного они должны услышать?

— Нужно покинуть это место, — очень тихо сказала Агнес, и Ридия фыркнула.

— Вот как сильно ты веришь? Ты, противореча недвусмысленному учению Императора, считаешь Его богом – но слишком слабым, чтобы помочь нам?

— Я… я не это имела в виду.

— Тогда объяснись, и как можно короче.

— Мы, возможно, не очень разумно выбрали Пифос своей базой…

— Мы?! — воскликнула Эрефрен, разгневанная гордыней женщины, и Танаура отшатнулась.

— Я не хотела сказать, что…

— Надеюсь, что не хотела, если ты дорожишь жизнью! — астропатесса крепче сжала посох. Ридия не была жестокой, но существовали границы, за которыми наглость становилась наказуемой.

— Пожалуйста, поймите, — снова взмолилась Агнес, — нельзя выиграть все битвы, мы уже это поняли. Возможно, Пифос – ещё один Исстван, возможно, наши усилия будут полезны в другом месте.

Гнев Эрефрен угас, когда она услышала мучительную надежду в голосе серва. Женщина не трусила, но действовала, как подсказывало ей чувство долга.

Астропат заговорила снова, и в её тоне уже не было угрозы, но он остался твердым.

— Думай, что угодно, но твое поклонение – опасная иллюзия, и только из жалости я не донесу на тебя, — Ридия помолчала, давая Танауре осознать, как близко та подошла к краю. — Заблуждение – не оружие, а слабость. Следуя учениям Императора, я использую силу рассудка против наших врагов. Пока капитан Аттик не объявит иного, Пифос принадлежит нам. Благодаря этой планете, Десятый легион может наносить удары отмщения по предателям, и я не отступлю с неё, если только не прикажет наш командующий офицер.

Астропатесса наклонилась к серву.

— Моя битва здесь, и я не отступлю. Меня атаковали, и я заставлю врага, чем бы он ни был, пожалеть о попытке встать на моем пути.

Говоря, Ридия чувствовала, как истина её слов начинает звенеть металлом. Ужас ночи испарился, оставив росу холодной ярости.

— Ты поняла меня?

— Да, госпожа.

— А теперь вызови вокс-оператора. Пора приниматься за работу.

Аттик ходил по краю ямы в сопровождении Гальбы и Дарраса. В нескольких сотнях метров сержант Лацерт со своим отделением охранял второй провал.

— И это сделали не колонисты? — спросил капитан.

— Они утверждают, что нет, — подтвердил Антон, и, заглянув в глубокую расселину, добавил, — да и не знаю, как бы им это удалось.

Яма, сорока метров в длину и десяти в ширину, возникла перед холмом, на котором построили ложу. Глубину сложно было определить, стены скрывались во тьме после первой сотни метров.

— Хотя усердия им не занимать, — заметил Даррас.

И действительно, за ночь частокол охватил уже половину периметра плато. Безопасная зона выросла вдвое со вчерашнего вечера, после ухода Железных Рук.

— Сотни людей трудились без отдыха, — ответил Гальба. — То, что они сделали со стеной, вполне в рамках возможного. Но вырыть такую яму – нет, и Лацерт не нашел признаков использования взрывчатки. Грунт просел, вот и всё.

— Постройка их «мест для собраний» могла послужить причиной? — поинтересовался Даррас, заметив почти готовую вторую ложу на холмике перед другой ямой.

— Нет, — исключил капитан. — Если бы грунт был неустойчивым, мы бы это определили. Думаю, то, что вызвало оседание – симптом, а не причина наших проблем.

Прервавшись, Аттик наклонил голову вбок и выслушал вокс-передачу.

— Новости от госпожи Эрефрен, — сказал он, повернувшись к сержантам. — Сегодня ночью она выдержала собственную битву, и атака продолжается. Её способность читать течения варпа подорвана.

Затем капитан посмотрел в яму.

— Нас должно заботить не оседание, — подчеркнул Аттик, показывая на нечто, открывшееся в провале, — а вот это.

Под ложей колонистов обнаружилась гигантская каменная структура, и холмик оказался всего лишь вершиной её приземистого купола. По виду, строение было создано из того же материала, что и монолит в эпицентре аномалии. Однако, в колонне оставалась некая двойственность, она казалась одновременно естественной и искусственной, в то время как открывшаяся структура определенно не возникла сама по себе. Больше того, видимая часть циклопического строения обладала тревожащим совершенством – Гальба не видел ни швов, ни следов раствора, всё как будто говорило о том, что здание вырубили из цельной чёрной скалы. Словно целый утёс плавно принял нужную форму, а затем прошедшие тысячелетия постепенно погребли его под землей.

Точно такая же структура виднелась и во втором провале.

— Если подобное скрыто под двумя из холмов… — начал Антон.

— Да, — подхватил Аттик, медленно поворачиваясь кругом, — увидим ли мы то же самое под остальными?

Последовав примеру капитана, Гальба только сейчас заметил, как точно расположены возвышенности. Мысленно соединив их диагоналями, воин понял, что линии пересекаются в центре плато.

— Почему в двух других местах оседания не произошло? — задался вопросом Антон. — Только там, где колонисты возвели свои здания.

— Здесь должна быть связь, — заявил Даррас, — просто мы ещё не видим её.

— Если так, то мы найдем эту связь, — пообещал Аттик. — Важно, что наш враг начал проявлять себя, и поэтому стал уязвим для контратаки.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Гальба.

Капитан указал на ксено-структуру.

— Это построили не ящеры. Значит, перед нами прямое свидетельство присутствия на Пифосе разумной жизни, — он повернулся к Антону. — Не призраки же всё соорудили.

Гальба не дал себя в обиду.

— Сколько времени потребуется природе, чтобы похоронить нечто подобное? Как можно быть уверенным, что раса, создавшая это, по-прежнему существует?

— Факт их возвращения доказывает это. Кого ещё мог бы заинтересовать Пифос? Впрочем, меня мало заботит природа врага, не считая той информации, что поможет его уничтожить. Помехи, мешающие госпоже Эрефрен, срывают дальнейшие операции, и нам дорого обходятся психические атаки противника.

— Какие будут распоряжения? — спросил Даррас.

Аттик прошелся по краю провала.

— Откроем правду, — сказал он. — Спустимся в самое сердце лжи.

Работы оказалось больше, чем когда бы то ни было, и всё делалось в спешке. Капитан отдал приказ полностью обнажить подземную структуру, и на плато перевезли всех колонистов, а также сервов, не занятых в обслуживании базы. Им отдали простую команду: «копать».

Каншелл делал, что ему говорили. Оборудования не хватало, «Веритас Феррум» был оснащен для уничтожения, а не колонизации, а те инструменты, что беженцам удалось спасти из зоны посадки и пронести через резню, устроенную ящерами, оказались такими же изношенными и залатанными, как и сам флот. Они составляли большинство из имевшихся орудий, но ни о каких землеройных машинах и речи не было – только лопаты и кирки, зачастую собранные из обломков кораблей. Раскопки обещали стать грандиозными, а с такими инструментами – практически невыполнимыми. Однако, имелась воля к действию и рабочие руки, а колонисты с радостью помогали сервам. Половина новоприбывших продолжала возводить стену и сдерживать кровожадных хищников – на какое-то время атаки ящеров стали редкими, и их отражали без труда. Остальные присоединились к слугам легиона в атаке на грунт у основания холмов.

Йерун больше не надеялся, что усталость поможет уснуть, он знал, что ночь принесет крики, и мог только надеяться, что вопить будет кто-то другой. Впрочем, Каншелл радовался работе, помогавшей отвлечься в течение дня, и даже представлял, что его труд имеет значение. Из вокс-рожков, вещавших по всей длине и ширине плато, разносились заверения Аттика в том, что Железные Руки перенесут войну на территорию врага. Каншелл хотел верить капитану, но, чем больше он копал, чем больше появлялось на свет, тем быстрее слабела уверенность серва.

Прежде всего, из-за того, как быстро продвигалась работа. Земля как будто с радостью раскрывала свои секреты, пока Йерун, вместе с десятками других рабочих, брал приступом края второй ямы. С каждым ударом грунт осыпался во тьму, щебень и комья стучали по поверхности чёрной структуры. Шло время, и она всё более открывалась свету, становясь при этом ещё загадочнее. Масштаб строения становился отчетливее, и Каншелл задумывался, не охватывает ли оно всё плато. Тем временем Аттик направил несколько отрядов на раскопки в точке, равноудаленной от всех четырех холмов, но пока что их усилия увенчались созданием глубокой дыры в земле.

Уверенность серва слабела и по вине загадочности, окружающей структуру. Выступая на свет, постройка просто насмехалась над здравым смыслом – её фасад казался бунтом изукрашенных скульптур, не отображавших ничего реального. Искаженные линии и выпуклости обработанного камня образовывали абстрактные символы жуткого величия, и, когда Йерун вглядывался в резьбу, то видел мощь, застывшую в скале, и скалу, готовую взорваться мощью. Долго смотреть не получалось, от образов начинала болеть голова, и они пытались выдавить серву глаза. Нестерпимо зудела кожа, словно слезающая с костей, а когда Каншелл отводил взгляд, начинались новые муки. Боковым зрением Йерун постоянно замечал движение, змеиные извивы, зовущие к себе. Разумеется, когда серв оборачивался, то всё замирало – но эта неподвижность была насмешкой и ложью. С каждым разом Каншелл всё сильнее страшился, что теперь-то камень шевельнется и мгновенно погубит его.

Работая, колонисты продолжали петь. Они так же всецело отдавались раскопкам, как и возведению стены, превращая труд в акт богослужения. Никто не выказывал страха, и Йерун по-чёрному завидовал им, видя на лицах других сервов отражение собственных ужасов. Их взгляды точно так же метались по сторонам, и все слуги легиона выглядели бледными и взвинченными из-за недостатка сна. Внешняя энергичность подпитывалась отчаянием, но некоторые, хоть и испуганные, казались более уверенными в себе. Эти люди обладали неким глубинным запасом сил, и Каншелл видел в них нечто необычное, нечто, роднившее их с колонистами.

Они верили.

Аттик не отдавал команды на спуск, пока рабочие не вынули достаточно грунта – Йерун следил, как капитан ходит от одной зоны раскопок к другой, оценивая глубину. Воин наблюдал за процессом с бесчувственностью когитатора, не спеша отправлять легионеров в провалы. Железный колосс собирал всю возможную информацию, хотя Каншелл не представлял, что можно было понять из постепенного обнажения каменных структур. Впрочем, через три часа Дурун приготовился вести отряд в самую крупную расселину, перед первой из лож.

Перестав копать, серв воззрился на два отделения, собравшиеся у края провала. Железные Руки закрепляли альпинистские тросы, способные выдержать космодесантника в силовом доспехе, а рядом стояли несколько Гвардейцев Ворона с прыжковыми ранцами на спине.

— Ты испуган, — произнес голос, глубокий, словно пещеры под горным хребтом.

Обернувшись и подняв взгляд, Каншелл увидел Кхи’дема из Саламандр, возвышающегося над ним. Хотя легионер оставался в шлеме, Йерун ощутил в его глазах суровую доброту – нечто, невиданное сервом у Железных Рук, за исключением Гальбы.

— Да, господин, — ответил Каншелл.

— Не надо. Ищи уверенность в легионес астартес, ведь ни одна армия ксеносов не сможет устоять перед нами.

— Я знаю...

Кхи’дем вопросительно склонил голову.

— Мои слова тебя не успокоили, верно?

Если бы об этом спросил кто-то из Железной Десятки, даже Гальба, то Каншелл ответил бы честно потому, что признать собственную слабость было бы менее страшно, чем солгать машиноподобным владыкам. Сейчас серв чувствовал, что его просят, а не заставляют сказать правду.

— Нет, — признал Йерун. — Простите, господин, но нет.

— Почему так?

— Я…

Если бы разговор случился ночью, в окружении ужасов, приходящих с тьмой, то Каншелл не сомневался бы в ответе. День приносил слабое облегчение, но оно всё же смогло удержать серва от преступного признания.

Сжалившись над ним, Кхи’дем ответил сам.

— Потому, что ты считаешь врага кем-то совершенно иным.

Каншелл почти незаметно кивнул.

— Подобные мысли всё чаще встречаются среди сервов, но они ошибочны. Верь в своего капитана – я понимаю, что ты пережил нечто чудовищное, но это были осмысленные атаки. Если бы всё происходящее оказалось следствием истончения барьера между реальностью и имматериумом, мы мало что смогли бы поделать. Но на планете есть враг, с которым можно сражаться. Всё просто.

— Да, господин, — ответил Йерун.

«Нет, — подумал он, — всё не так просто».

Сын Вулкана ещё секунду смотрел на серва, а затем ушел прочь.

«Он знает, что я не верю ему».

Каншелл покраснел от стыда.

Потом он вернулся к работе, сбрасывая во тьму всё больше комьев земли. Кусочек грунта между провалом и откосом плато, на котором стоял Йерун, казался тонким, словно подтаявший лёд. Серва мучили мысли о бездонной пустоте под ногами, и тьма внизу была пастью, готовой поглотить его.

Ведомый долгом, а не верой, Каншелл продолжал трудиться. Однажды подняв голову, он увидел, что оба отделения скрылись в расселине, а их боевые братья стоят на страже возле тросов. Йерун отвернулся, пытаясь найти уверенность, о которой говорил Кхи’дем.

Безуспешно.

А потом, раньше, чем думал серв, его смена закончилась. Вечер сжимал Пифос в своей хватке, и наступало время возвращаться «домой».

На базе, как и в поселении, хватало свободного места для посадки транспортников, так что челночными рейсами удавалось перевозить большое количество слуг легиона. Выбравшись из переполненного пассажирского отсека, Каншелл впервые в жизни отправился искать Танауру.

Женщина нашлась возле посадочной площадки. С «Веритас Феррум» в очередной раз доставили боеприпасы, и Агнес вместе с другими сервами таскала пластальные ящики в арсенал, располагавшийся в северо-восточном углу базы. Заметив, что Танаура выглядела так же мрачно, как сам Йерун чувствовал себя, он почти отчаялся. Но больше идти было некуда, и, последовав за верующей, Каншелл подкараулил её у ангарных ворот арсенала.

— Агнес, — позвал он.

Танаура удивленно повернулась.

— Йерун? В чем дело?

— Мне нужно с тобой поговорить.

Женщина судорожно вздохнула – она выглядела не просто измотанной и напуганной, но и проигравшей.

— О чём? — спросила Агнес, и Каншелл засомневался: неужели её вера не сильнее, чем у него?

— Извини, — сказал серв, чувствуя, как вечерняя темнота идет в наступление. — Ни о чём.

Йерун уже повернулся, чтобы уйти, но Танаура удержала его.

— Подожди! — Агнес сжимала руку серва с неистовством, рожденным внезапной и отчаянной надеждой. — Скажи мне.

Ей было, самое меньшее, так же тяжело, как и ему.

— Вещи, которые здесь творятся, — начал Каншелл. — То, что я видел…

Это оказалось сложнее, чем думал Йерун.

— Я не…— даже сейчас, когда его прежнее мировоззрение лежало в руинах, верность не позволяла облечь чувства в слова. Это казалось слишком похожим на предательство.

Танаура помогла ему.

— Законами светской вселенной этого не объяснить.

— Точно! — благодарно ответил Йерун, и давящее чувство в груди ослабло. Облегчение оказалось кратким, но неподдельным.

— Чего же ты ищешь? — спросила она.

— Силы, — произнес серв. — Надежды.

Внезапно оказалось, что Агнес обладает и тем, и другим.

— Надежда есть, — сказала Танаура, — и я наделю тебя силой.

— Это поможет мне против… против ночи?

— Оно поможет тебе противостоять ночи.

— И это всё?

— Император взывает ко всем нам, требуя быть отважными. И, разве не поможет тебе осознание того, что, если силы тьмы реальны, то истинны и силы света?

Каншелл подумал над услышанным.

— Возможно, — произнес он, и это признание, первое принятие проповедей Танауры, распахнуло дверь в разуме серва. И внутрь хлынул солнечный свет.

«Да! — думал Йерун. — Да!»

Серв всегда верил Императору, но теперь, поверив в Него, признав богом, Каншелл понял, что не существует преград и расстояний для Его могущества. Император разглядит его здесь, сумеет протянуть к нему руку. Тепло, пришедшее вслед за отступлением отчаяния, струилось по жилам Йеруна.

— Да, — произнес он вслух и улыбнулся.

— Император хранит, — сказала Танаура.

— Император хранит, — повторил Каншелл.

Той ночью, испуганно свернувшись на койке, он ждал появления ужасов, бродящих во тьме. Кошмары явились, ступая в снах, сплетенных из теней, и дремлющие сервы заговорили и запели. Раздался вопль пробуждения, но Каншелл прижал к сердцу «Лектицио Дивинитатус» – и обрел покой.

Двенадцатая глава. Спуск / Машина / Потоп

Железные Руки спускались на тросах по склону, а впереди мелькали Гвардейцы Ворона. Штурмовые десантники Птеро впервые пользовались прыжковыми ранцами, отдавая дань своему истинному призванию. Два отделения десятого легиона возглавляли Аттик и Гальба. Даррасу же крайне не понравилось, что его отделению приказали стоять на страже у спуска в яму.

– Я не хочу проявить неуважения, брат-капитан… но почему?

– Потому что это разведывательная операция, а не штурм. А также потому, что сержант Гальба из всех нас был ближе всего к врагу. Если нас атакуют снизу, то я хочу, чтобы это заметили как можно раньше.

«Он всё ещё думает, что я какой-то… псайкер» – подумал Гальба. Сама эта мысль была для него оскорбительной, но если Аттик думает, что он пригодится, то пускай. Сержант знал свой долг.

Антон оттолкнулся от каменной стены. Дёрнулась ли она под его сабатонами? Погрузились ли носы в неё на мгновение, словно эта была плоть? Видел ли он рельефный узор, похожий на гнездо змей? Нет, ничего этого не было. Антон не был уверен, но надеялся, что это не так. Однако он чувствовал странное отвращение – словно всё произошло именно так.

Он спрыгнул ещё на десяток метров, оттолкнулся вновь и опустился на широкий выступ, где его уже ждали брат-капитан и его отделение. Яма спускалась во тьму, мрачную и безмолвную. Выступ был своего рода террасой перед проходом в стене.

– Это творение больных разумов, – сказал Аттик, глядя на вход. – Истребив их, мы послужим всей галактике.

Вид входа тревожил так же, как и всё в этом месте. Гальба не мог понять, видит ли он окно или дверь. Вход тянулся вверх, словно заострённая арка, но стороны были ассиметричными и петляли, то сближаясь, то отдаляясь. Если посмотреть прямо, то проход казался рваной раной в каменной плоти. Однако при взгляде боковым зрением казалось, что его стороны скачут. Арка была узкой и слабо склонённой вверх. Это резало глаза, и лишь через мгновение Гальба осознал всю глубину этого извращения архитектуры.

– Стороны не сходятся, – указал он. Арка была асимптотой. Её стороны сближались друг с другом, сходились, так, что друг от друга их отделяло меньше волоска, но не соединялись. Арка была ложью.

– Это невозможно, – оскорблённо выдохнул технодесантник Камн. – Должно быть это разлом.

– Нет, – возразил Аттик. Раздалось едва заметное жужжание, когда его бионический взгляд прошёлся по внешней стене, меняя длину волны для восполнения недостатка света и увеличивая предметы. – Брат Гальба прав. Разделение становится частью орнамента. Оно тянется до самого верха.

– Здание разделяется надвое? – задумчиво произнёс Камн, направив собственные искусственные глаза на арку.

– Всё ещё хуже, – сказал сержант. Он указал налево, а потом направо, на другие проходы. В каждом имелись особенные искажения, словно после окончания строительства стены начали плавиться. В виднеющихся во мраке арках был такой же бесконечно малый пробел. Стену, на первый взгляд казавшуюся цельной, покрывала сеть крошечных трещин. Это была трёхмерная мозаика.

– Невозможно, – вновь повторил Камн, но на этот раз в его словах слышался ужас.

– Оно было встроено в склоны холма, вот и всё, – сказал Аттик. – И всё это удерживала земля, когда здание в неё погрузилось.

Шире всего утёс был прямо напротив входа. На другом его краю находился выгнутый заострённый конус высотой с двух легионеров. Он казался огромным клыком, вцепившимся в пустой воздух ямы. Камн сделал два шага вперёд, чтобы его оглядеть. Его серворука направила луч на чёрные камни, а на них проступили те же микроскопические трещины. То, что выглядела как арабеска из разломов, замерцала. Ничто не мешало клыку развалиться на части, если конечно эти разъёмы не обладали собственным притяжением.

– Брат-капитан, – обратился к Аттику Камн. – Мне не приходит в голову ни одного внятного объяснения того, что мы видим.

– Это варп, – ответил Аттик. – Ещё одно последствие его истечения в регион. Нам не следует удивляться подобной мерзости.

– При всём уважении, меня больше тревожит не их существование, – заметил Гальба. – А то, насколько они выглядят организованно. Нечто придало субстанции варпа эту форму.

– Если нечто может воздействовать на материальный мир, то оно может и быть им уничтожено.

Гвардейцы Ворона, продолжавшие спуск, вернулись, рассекая тьму вспышками прыжковых ранцев.

– Ну? – спросил капитан. Он принимал воинов других легионов так же неохотно, как и раньше. Он отказывал им даже в простейшей вежливости. Но он работал с ними. Гальба радовался, что на этот раз ему не придётся быть дипломатом.

Нет, – раздался непрошенный голос в его голове. – Ты больше не дипломат. Ты – псайкер.

– Глубже в расщелине примерно такая же архитектура. Однако часть строения по-прежнему погребена. Мы не можем сказать, какая, – ответил Птеро.

– Есть ли проходы, выглядящие более важными, чем другие?

– Нет. Напротив… – Ворон помедлил. – Каждый проход отличается по форме от других. Но у меня сложилось впечатление, что при этом они являются копиями.

– Копиями?

– Я не хочу говорить, что это здание создано путём повторения.

– Но ты только что это сказал.

– Невольно.

– Такие размышления могли бы заинтересовать летописцев, – Аттик издал электронный рык, заменявший ему усмешку. – Нам же они никак не помогут.

Он направился к входу. Отделения последовали за ним.

Шаг через порог казался проникновением через мембрану. Гальба ожидал, что он окажется в узком коридоре, ожидал, что стены сожмутся, а затем дёрнутся, словно в кашле, желая вытолкнуть чужаков. Вместо этого легионеры оказались в обширном зале. Снаружи казалось, что там абсолютная тьма, но внутри виднелся тусклый свет – слабое красное сияние, кровавые отблески которого наполняли пространство, поглощая проникающие снаружи лучи. Потолок был далёким сводом, опирающимся на тянущиеся к нему колонны. Стены уходили на сотни метров налево и направо. Через пятьдесят метров впереди была глухая цельная задняя стена, совпадающая с подъёмом плато и покрытая рядами искажённых арок.

– Ауспик, – скомандовал Аттик.

– Ничего, – ответил Камн.

– Энергетические источники?

– Ничего.

– Естественно. Что ты можешь мне сказать, технодесантник?

– Капитан, даже пространство здесь невозможно точно измерить – показания противоречивы и постоянно меняются.

– Что было правильным мгновения назад, остаётся правильным и сейчас, – кивнул Аттик. – Здесь действует варп. Однако то, что он создал, стабильно, и мы можем использовать это, чтобы найти спрятавшегося врага.

Они направились дальше. Прямо впереди у дальней стены скат опускался на следующий уровень. Его склон был ровным. Резкий диагональный спуск привёл легионеров в зал, во всём совпадающий с верхним. Там тоже был скат, ведущий их в новый зал, к новому двойнику. А затем следующий скат.

Вскоре проступила сбивающая с толку система. Если бы не различия в углах искажённых колонн, то Гальба бы подумал, что они спускаются в один и тот же обширный зал снова и снова. В повторении помещений была странная целесообразность. Там было значение, хотя он не мог себе даже представить, какое. Антон хорошо осознавал размер помещений – замкнутых, но обширных, воплощений идеи пространства. Повторяясь, они указывали на бесконечность. В них не было никакой явной функции. В них ничего не хранилось. Но они что-то значили. Здесь были голоса, придававшие форму камню. Здесь было намерение, купающееся в одинаковом, лишённом теней багрянце.

Аттик не намеревался слушать эти голоса. Он хотел лишь идти и убивать. Он намеревался принести смысл на Пифос в виде непоколебимого разрушения. Гальба не был доволен. Сержант хотел понять. Если они не знают, с чем сражаются, то как могут надеяться это уничтожить? Возможно, если он услышит слова, то сможет заставить их умолкнуть?

Если он поймёт, для чего предназначено это здание, то сможет предугадать атаку.

Они достигли подножия. В нескольких этажах выше внешние проходы были уже загорожены землёй и скалой. Отделение находились в погребённых глубинах здания. Мерцание оставалось неизменным. Этот зал был похож на другие, через которые они проходили, но в нём не было окон. Вместо этого в каменной стене был единственный круглый проход, ведущий в каменный туннель к центру плато. Его очертания напомнили Гальбе скорее трубу, чем ход, трубу, шедшую на примерно пятнадцать метров до места обвала, преграждавшего путь. Идти было больше некуда, путь окончился.

– Всё ещё никаких показаний, – сказал Камн прежде, чем его спросил капитан.

Аттик молчал. Линзы его шлема словно вспыхнули ярким красным светом, раздражённо пронзая внешнее мерцание.

– Эти развалины были раскопаны неестественными средствами. Нечто действует здесь. Его источник должен где-то быть.

– Но, возможно, не здесь, – предположил Камн. – Возможно, враг действовал издали.

– Откуда? И ради чего? – голос Аттика звучал так, словно он не ожидал ответов.

Гальба вглядывался в изгибы стен трубы. В их расположении и работе по камню было нечто, привлекавшее внимание. Он пригляделся. Там была настоящая каменная кладка, а не невозможные конструкции из верхних развалин. Стыки были почти невидимыми, камни сходились под идеальными углами так, что не было нужды в цементе. И на каждом камне было вырезано изображение зала, такого же, как те, через которые они прошли. Там были колонны, ряды окон, обширное пространство такое сдавленное, что казалось лишь абстрактными линиями.

Связанными линиями.

Соединенными, словно электропроводка.

Пришло озарение.

– Это машина, – сказал Гальба.

– Машина… – повторил Аттик так, словно Гальба сказал богохульство.

– Смотрите, – он указал на стены. – Мы видели столько повторения, столько залов, в которых не было видного смысла. Они должны работать вместе. Как ячейки.

– Для чего? – спросил технодесантник.

– Не знаю, – признался Гальба. – Но мы все видели энергию, наполнявшую их.

– Я не видел ничего, что не могло быть объяснимо причудами варпа, – проворчал Аттик. – Если это и машина, то выведенная из строя, а потому это знание для меня бесполезно. – Он направился обратно по трубе к залу. – Более того, вся эта операция кажется мне бесполезной. Здание мертво. Враг затаился где-то в другом месте.

Гальба помедлил. Он провёл рукой по перегораживающим путь булыжникам. Они поддались при прикосновении – легче, чем он ожидал, хотя разобрать завал было бы нелегко. Он заметил, что Гвардеец Ворона тоже не спешит уходить.

– Что? – спросил Птеро.

– Ничего.

– Ты что-то почувствовал? – Ворон снял шлем и внимательно смотрел на Гальбу.

– Нет, – от пристального взгляда Птеро Антону стало не по себе, – а ты?

– Я тоже, – казалось, что Гвардеец Ворона о чём-то умалчивает. Гальба направился обратно к своему отделению. Он сделал три шага, когда Птеро заговорил вновь, завершив ответ. – Похоже, что мы должны?

– Нет, – ответил ему Гальба, быстрее и с большей выразительностью, чем собирался. Нет, повторил он себе, идя вперёд. Нет.

Пока легионеры поднимались по последнему склону, слова повторялись в ритм с ударами сабатонов по камню. Они казались пустыми. Гальба не был уверен, что именно имел в виду Птеро. Но у него были подозрения. Неприятные, отрицаемые им подозрения. Но Антон также чувствовал, что в чём-то, чего никто из них не понимал, Гвардеец Ворона был прав. Гальба должен был что-то почувствовать. Все они были должны. Аттик ошибался. Машина не была выведена из строя. Возможно, она была отключена, но Гальба подозревал, что она включена. За больным сиянием крылась энергия. Должна была. В этом он соглашался с капитаном – открытие здания само по себе свидетельствовало о действиях некой силы. Теперь боевые братья шли через её владения. Они не нашли врага, которого ждали. Возможно, они были внутри него.

«Что ты скажешь капитану?» – спросил себя Гальба. – «Как ты убедишь его, что это враг? Скажешь ему, что это какой-то титан? Ты в это веришь?»

Антон не знал. Он не был уверен, о чём думает, но когда Железные Руки вошли в первую из верхних ячеек над самым нижним уровнем, то его наполнило странное чувство срочности, тревоги. Здесь была угроза. Аттик должен был отнестись к ней со всей серьёзностью.

Он не ощущал ничего, когда говорил с Птеро, но чувствовал теперь. «Оно идёт», повторял его внутренний голос, и слова были такими же ясными, словно он произносил их вслух. Голос звучал чужим. «Предупреди их», повторял он. Скрип ржавых петель, трещащие черепа, горькие камни. Предупреди их. Существо из мыслей и железного убийства растянуло губы в предвкушающей усмешке. Желание Гальбы отрицать что-то испарилось. Звук собственного дыхание под шлемом оглушал его. Гнилые зубы цеплялись за его сознание. «Предупреди их», повторил шёпот. «Оно идёт», сказал шёпот, и вновь он увидел это, парящее прямо за багровым сиянием. Вкус теней наполнил его рот. Взгляни направо.

Он взглянул. Он увидел закрытые окна. Там нечего было видеть.

«Предупреди их».

– Капитан! Внешняя стена! Нас атакуют!

Легионеры развернулись все как один, вскинув болтеры. Там было пять рядов арок, в каждом из которых – по десять проходов. Стволы болтеров качались и двигались, пытаясь охватить огромное поле атаки. Ничто не показалось из красного сияния. Не было ни звука.

– Брат-сержант? – спросил Аттик по боевому каналу. – Ты что-то засёк?

Гальба помедлил. Чувство тревоги нарастало. Нечто мчалось на них со скоростью магнопоезда.

– Я… – выдавил он из себя и умолк. Он не мог сказать ничего точнее. Он не мог указать на источник атаки.

Раздался звук. Копошащееся шуршание камня и скрежет земли, словно на стену обрушилась огромная волна булыжников. Весь зал содрогнулся. Затем из арок во все стороны полетели осколки. А за ними следовали нападавшие. Твари напоминали личинок – бледных, длиной в рост человека и широких, как космодесантник в силовых доспехах. Хотя у них не было глаз, у тварей было нечто похожее на голову, над и под которой виделись пары форципул, коротких лап, склонявшихся друг к другу и выступающих прямо над круглыми пастями с клыками, похожими на зубья пилы. Они били ими со скоростью, с которой размахивают крыльями бабочки. Их бока тёрлись друг об друга, создавая шум, похожий на тысячи сабель, вечно выхватываемых из ножен.

Личинки казались корчащимся, копошащимся потопом. Они падали на пол – голодный свирепый поток цвета выбеленной кости. Сквозь скрежет тел доносилось мокрое, булькающее шипение лезущих друг по другу тварей. В первое мгновение и Железные Руки и Гвардейцы Ворона стреляли в штормовой прилив всепожирающей жизни. Личинки взрывались, истекая ихором, но зал наполнялся всё сильнее. Прилив копошащихся тварей был бесконечным. Легионеры стреляли в восходящую волну.

– Наверх! – отдал приказ Аттик. Отделения побежали по скату, посылая очереди назад, пытаясь хотя бы на несколько мгновений задержать потоп. Прикрывавшие тыл Гвардейцы Ворона бросали осколочные гранаты. Взрывы звучали тихо, приглушённо. Белые разорванные мускулы разлетались, словно гейзеры из кратеров взрывающейся плоти. Но уже через мгновения на место погибших вползали мчащиеся твари. Одного из братьев Птеро поглотил нарастающий прилив.

Когда воины приблизились к вершине ската, то услышали сверху такой же шелестящий и надвигающийся рёв. Там тоже прорвались личинки. Легионеры ворвались прямо в их удушливую толпу. Стрелковое оружие было бесполезным. Гальба едва успел сменить болтер на цепной меч, прежде чем на него бросились твари. Он сражался вслепую – океан плоти поглотил весь свет. Твари мелькали повсюду и набрасывались на него, словно зыбучий песок, стягиваясь вокруг ног и тела. Вспыхнули предупредительные руны, давление было таким, что броня не выдерживала. Зубы скрежетали о керамит. Клинок рассекал личинок.

Он едва мог двигать руками, но всё, к чему прикасался его меч, разрывалось на части, и одно это позволило Антону сделать вперёд один шаг, а затем другой. Его словно сжимал кулак, чьи пальцы сжимались, разжимались, а затем сжимались вновь. Кровь покрывала всё. Цепной меч рычал, давясь клочьями плоти и густеющей кровью. Тела личинок под ногами тянули его, будто болото, некоторые лопались под напором, отчего устоять на ногах в жиже становилось ещё сложнее. Если бы Гальба упал, то он бы погиб.

Не было ничего, кроме вцепившихся тварей, ничего, кроме кулака и зубов. Гальба рубил, пилил, разрывал и шёл наверх – один тяжёлый шаг за другим. Антон понятия не имел, как далеко зашёл. Он сражался в одиночестве и не мог пробиться даже к ближайшим братьям. Единственным признаком, что они вообще были рядом, были руны на ретинальном дисплее и крики по воксу.

И, конечно, присутствие Аттика. Голос капитана был слышен всегда. Он приказывал и вдохновлял, он проклинал врагов со всей изобретательностью и жестокостью, а его голос никогда не менялся, оставаясь спокойным и смертельно непоколебимым. Сражаясь во главе наступления, он всегда первым пробивался к следующему уровню. Кому, как не капитану, следовало находить следующий скат по одному лишь наитию и направлять воинов? Гальба зарычал от негодования, когда это произошло вновь, подавив слабую надежду на то, что верхние уровни чисты. Он зарычал вновь, уже от злобы, когда услышал череду резких трещащих звуков, а затем опознавательная руна брата Энния вспыхнула красным и погасла. Прежде, чем воинам удалось прорваться до вершины следующего ската, погасли ещё три руны.

– Вперёд, братья! – приказывал Аттик. – Им не победить нас. Мы не можем проиграть, ведь мы сражаемся с плотью, а плоть слаба. Узрите плоть во всей её мерзости. Вот над чем мы вознеслись навеки. Подобным отвратительным тварям не одолеть машины. Пусть они придут. Пусть они наполнят разлом до вершины. Им не остановить нас, ведь они – отродья прошлого, а мы идём к будущему благодаря чистоте и механической силе, – в речи капитана не было пауз, не был тяжёлых вздохов, Аттик говорил так, словно работал метроном. Каждый звук отмечал удар, каждое слово означало гибель новой личинки, каждое предложение было шагом ближе к победе. Вслушиваясь в слова, даже подсаливаясь и едва не падая на корчащихся телах, Гальба чувствовал, как его захватывает уверенность в неизбежной победе. Ибо как могли порождения плоти одолеть волю Аттика, выкованную и закалённую, ставшую крепче плоти? Невозможность подобного давала Антону сил устоять на ногах, рубить сдавливающие его пальцы кулака и идти вперёд.

Каждый пройденный легионерами шаг был битвой. Каждый метр был одинаков. Кулак никогда бы не отпустил их…

Но отпустил.

Они добрались до уровня, который не был похоронен, до которого ещё не добрался надвигающийся прилив беспозвоночных. Гальба сорвал овившуюся вокруг его груди личинку, вонзил клинок в пасть другой, а затем он вырвался наружу. Он мог видеть. Он мог свободно двигаться. Он задержался достаточно долго, чтобы помочь остальным из арьергарда, а затем бросился наверх вместе с выжившими братьями.

«Мы – победители» – сказал себе Антон. – «Мы не просто выжившие, мы – победители»

А позади них мчались личинки, бурлящая пена вскипевшего котла. Космодесантники были быстрее. Они удалялись всё дальше от потока голодной плоти. На бегу Гальба слышал, как Аттик вызывает Дарраса, приказывая ему спустить вниз больше тросов. Они добрались до верхнего уровня залов и выбежали на утёс. Тросы были прочными, но недостаточно прочными, чтобы выдержать вес более чем двух легионеров за раз, и теперь пришла пора ждать.

– Мы уходим последними, – сказал Птеро.

Аттик помелил перед ответом, ощутив явное отвращение от возможности задолжать другому легиону. Но у Гвардейцев Ворона были прыжковые ранцы. Они могли уйти в последнюю секунду. Капитан резко кивнул, учтя необходимость, и приказал остальным боевым братьям подниматься. Гальба стоял на пороге комнаты, также решив ждать до последнего. Он вглядывался в багровый мрак. Пока в нём не было видно ничего, но он слышал приближающийся прилив личинок. Звук, скрежет, визг непристойно излишествующей жизни заставил его пожалеть о собственной плоти, позавидовав почти полной чистоте своего капитана. Он ощутил обновлённую любовь к машинам, к порядку и логике. Плоть была слабостью и хаосом. Она была угрозой, такой же, как были черви, пусть и гротескно преувеличенной в них.

Он задумывался, не пожертвовал ли Аттик слишком многим в пути к абсолютному механизму. Не отсёк ли от себя слишком много плоти. В это мгновение его сомнения исчезли. Стать машиной значило стать порядком. Это значило противостоять всему извращённому. Личинки были жизнью, такой, какой она оказывалась слишком часто. Аттик был жизнью, какой она могла быть: безупречной, непреклонной, ясной и свободной от двусмысленности. Аттик был воплощением осколка мечты Императора. И эта мечта была в опасности. Гальба не знал, возможно ли ещё спасти весь великий замысел, но можно было сохранить его части. Такие, как несокрушимая воля капитана. Его долг был абсолютно ясным. Он должен пройти по такому же пути. Он тоже должен стать порядком. Стать мечтой.

Нет другого пути в победе над кошмарами.

Камн и последние воины Железных Рук уже карабкались наверх. Ещё через несколько минут они покинут эту проклятую землю. Суетливое шипение и скрежет личинок приближались. По камням шла дрожь.

– Ты знал.

– Капитан?

– Ты предупредил нас о нападении. Прежде, чем появился хотя бы один признак. Ты знал.

– Я не… это…

– Как ты узнал?

Шёпот. Усмешка. Повелительный голос. Открыть всё это, но что тогда?

– Я не уверен, – сказал Гальба. Хотя бы это было правдой.

– Тогда будь уверен, – приказал ему Аттик.

Появились личинки. Они ворвались на скат, покрыв пол копошащейся толпой. Стоявшие прямо перед ними четверо уцелевших Гвардейцев Ворона бросили в тварей осколочные гранаты, линия взрывов создала огневую стену, а затем Птеро и его братья выпустили очереди болтерного огня, замедлив поток на несколько секунд.

Но лишь на несколько. Личинки приближались, карабкаясь друг на друга, устремляясь вперёд надвигающейся волной.

– Капитан Аттик, – сказал Птеро. – Пора.

Аттик молча посмотрел на Гальбу. Сержант шагнул назад и смотрел на стену. Камн и другие были уже близко к вершине. Конечно, они добавят ненужный груз на тросы, но Птеро был прав. Они задержались так долго, как могли. Сержант ударил латницами по нагруднику, показав аквилу, и начал карабкаться. Поглядев вниз, Антон увидел, что капитан ещё стоит на утёсе, рядом с другим тросом.

– Прими мою благодарность, Гвардеец Ворона, – сказал Аттик. – Твои обязанности здесь исполнены.

Он всё ещё не брался за трос. Помедливший Гальба ждал. Облачённые в чёрное воины XIX-го легиона взмыли вверх. Вспыхнули сопла прыжковых ранцев, поднимая их к небу. Лишь тогда Аттик взялся за трос и начал карабкаться. Его ноги оттолкнулись от земли в то же мгновение, когда волна ворвалась через арку, но Аттик не смотрел вниз, отказываясь дать врагу что либо, кроме величественного презрения. Он поднимался, подтягивая одну руку за другой, пока не поравнялся с Гальбой. Два легионера начали карабкаться вместе.

Гальба посмотрел вниз. Напор личинок был таков, что они падали из проходов, словно непристойный водопад. Но мало-помалу падение замедлилось, а затем твари начали карабкаться наверх.

– Они с нами не закончили.

– Хорошо, – усмехнулся Аттик. – Потому что я не закончил с ними. Сержант Даррас, готовь огнемёты.

– А нам хватит прометиума? – спросил Гальба.

– Если понадобится, то я буду давить их своими руками.

Прежде чем они поднялись на половину троса, напряжение ослабло – остальные Железные Руки вылезли наружу. Больше не боясь порвать тросы внезапными рывками, Гальба и Аттик стали карабкаться быстрее, удаляясь от личинок, копошившихся на склонах так, словно те ожили. Когда они добрались до вершины разлома, Даррас и ещё двое воинов уже ждали с огнемётами.

Теперь Аттик посмотрел вниз. Он склонился над краем, оценивая движение внизу.

– Стойте на краю, – приказал он. – Держитесь вместе и оставайтесь на виду. Будьте добычей. Дайте им цель. Это не позволит им расползтись.

Железные Руки подошли к нему. Гальба увидел, что капитан был прав. Хотя у червей не было глаз, они всё равно как-то чувствовали присутствие легионеров и собирались вместе, образуя колеблющийся блеклый клин, а не карабкались повсюду.

На Пифосе опускались сумерки. Впрочем, из-за вечного облачного покрова на нём не было восходов солнца, лишь медленная смерть дня, когда тени сгущались, погружая всё во мрак. Во время последнего вздоха света, когда стоявшие на стенах и в построенном поселении факелы уже были зажжены, но ещё не рассекали полную ночь, личинки добрались до поверхности.

– Поприветствуйте их, – приказал Аттик.

Вспышка огнемётов обжигала глаза. Едкая вонь горящих тварей терзала ноздри. Гальбу это не волновало. Это был запах возмездия, очищения. Это было свидетельство, что вся порченая плоть будет изгнана из вселенной согласно требованиям порядка. Даррас и его воины нацелили огнемёты в едином порыве, посылая далеко в клин потоки горящего прометиума. Личинки горели хорошо, некоторые из них раздувались и лопались, когда внутри воспламенялись горючие газы. Корчась и шипя, твари падали, поджигая своих сородичей. Железные Руки выпускали смертоносные потоки короткими очередями, поджигая один за другим участки склона, водя стволами по дуге, принося смерть всем наползающим тварям. Пламя быстро распространялось, уходя далеко за зону поражения огнемётов. Но личинки, гонимые безумным голодом, надвигались. Они рвались навстречу гибели.

– Возможно, стоит запустить ракету «Адской ярости» со штурмового корабля, – предположил Камн.

– Мы уже скоро закончим, – ответил капитан.

И в ответ на его волю пламя разошлось шире, поглощая тварей. Когда опустилась ночь, всю яму охватило кольцо огня.

– Зачищено, – сказал Аттик, повторяя мысли Гальбы. Он отвернулся от умирающих врагов и отошёл от края. – У нас зрители…

Гальбе обернулся и увидел большую толпу собравшихся колонистов. Их глаза сверкали, отражая пламя, мерцавшее на краю разлома.

– Вы понимаете, что вы видите? – спросил их Аттик. Его суровый электронный голос рассёк ночную тишину. – Вы – подданные Империума. Вы – подданные воли Императора. Такова судьба всех, зверей, ксеносов или людей, осмелившихся бросить нам вызов. Трудитесь достойно, сражайтесь упорно. Заслужите нашу защиту. Или же вы заслужите нашу милость.

Последнее слово стало презрительным шёпотом, но Гальба не моргнул. Глядя на толпу смертных, он видел собрание плоти. Чем они отличались в своей слабости от испепелённых насекомых? Какую настоящую пользу в них видел Кхи'дем? Если они не смогут сами защитить поселение, то будут растратой драгоценных ресурсов. И вот смертные стоять здесь, наблюдая за войной со стороны. Видел ли он на их лицах рвение? Да, пожалуй.

– Вы услышали меня!? – потребовал ответа Аттик. Его голос ударил, словно электронный хлыст. Капитан стоял неподвижно, словно разгневанный бог войны, освящённый пламенем призванного им ада.

Люди отшатнулись. Но когда они закричали, что услышали, в их голосах было больше предвкушения и меньше страха, чем ожидал Гальба. Он ощутил, как ширится разрыв между ним и смертной разновидностью человечества. Плоть становилась для него необъяснимой.

Но затем перед его мысленным взором возникло лицо Каншелла. Он видел непоколебимую верность серва и его смертельный ужас. Презрение угасло, а жалость выросла, даже при виде стоящего перед ними стада. Разрываемый между ненавистью к плоти и необходимостью её защитить, Антон заметил, что капитан смотрит прямо на него.

– Будут ли другие? – обратился к нему Аттик. Его голос был тихим, явно предназначенным только для ушей Гальбы, холодным.

– Другие?

– Будут ли в ближайшее время другие нападения?

– Брат-капитан, я не знаю.

– Внизу ты знал.

– Да, – признал Гальба. – Но не знал, почему.

– Слушай меня внимательно, брат-сержант, – склонился к нему Аттик. – Уведомляй меня немедленно о любой полученной информации.

– Конечно, но я…

– Однако запомни вот что. Каким бы ни было состояние Империума, наш легион останется верным повелениям Императора. Я не потерплю нарушений Никейского Эдикта. Я не потерплю колдовства в наших рядах. Это понятно?

– Я не псайкер, капитан. Я…

– Это понятно?

– Да, мой господин, – Гальба услышал голос воина-машины и понял его. Он задумался, какие ещё голоса услышит вновь, и чего ему это будет стоить.

Тринадцатая глава. Тщательный анализ / Огни веры / Танец

— Яркая речь, — заметил Кхи’дем.

— Возможно, ещё и показательная, — кивнул Птеро.

Легионеры стояли возле частокола, наблюдая, как толпа расходится после тирады Аттика.

— Он не любит смертных, — признал Саламандр, — здесь нет ничего нового. Но теперь ты считаешь, что эта неприязнь переходит в нечто более опасное?

— Нет, — чуть помолчав, ответил Гвардеец Ворона. — Пока нет, а ты?

— И я – нет.

Кхи’дем мысленно говорил себе, что это не наивный оптимизм – легионер знал, какие последствия могут ожидать тех, кто закрывает глаза на признаки опасности. Также он понимал, что, случись худшее, уцелевшие Саламандры и сыны Коракса немногое смогут поделать. У ноктюрнца осталось четверо боевых братьев, в отряде Птеро – на одного больше.

— Аттик недвусмысленно требовал верности Императору, — продолжил Кхи’дем. — А я слышал в его словах презрение и видел лидера, явно настроенного править подданными с помощью страха. Но капитан не делает ничего преступного, и, хоть мне не нравятся его методы, в целях я не могу найти изъяна.

Саламандр криво улыбнулся Ворону.

— Пожалуйста, скажи мне, что это был голос разума, а не надежды.

Птеро смеялся очень сухо и недолго.

— А как ты можешь знать, что мои слова поддержки основаны на чем-то более веском?

— Тогда нам остается то же, что и всегда – верить в нашего брата.

— «Верить», — пробормотал Гвардеец Ворона. — Император приучил нас относиться к этому слову с подозрением. Может, если бы мы строже следовали Его повелениям, Империум не докатился бы до такого.

— Он сокрушил веру в ложных богов, — мягко поправил Кхи’дем, — а не в близких нам людей или в мечту об Империуме. Император верил в своих детей.

— И вот как мы отплатили за это, — в словах Птеро не было цинизма, только невероятная горечь.

— Мы ещё покажем себя достойными – должны показать.

— Согласен, — отозвался Гвардеец Ворона, и с минуту легионеры молча смотрели на угасающее пламя.

Затем Кхи’дем откашлялся.

— Я сожалею о твоем погибшем брате.

— Спасибо. Жизнь на этой планете... — Птеро покачал головой. — Её абсолютная враждебность уже, казалось бы, никого не может удивить, но всё равно находит способы. В этом нет никакого смысла, и я повторю, что подобное неестественно.

— Если жизнь выведена искусственно, то идея Аттика о том, что против нас тайно действует враг, становится более весомой.

— В этом-то я уверен.

Следующие слова Саламандр подбирал с осторожностью.

— Значит, у тебя есть доказательства, которые большинство из нас не сможет воспринять?

— Да, брат, — улыбнулся Гвардеец Ворона. — Когда-то я был одним из библиариев легиона, но никогда не нарушал Никейский эдикт.

— Не сомневаюсь.

— Я не хочу скрывать свою сущность, в конце концов, после Никеи это уже не имеет значения. Просто мне кажется... разумным... не голосить о ней перед Аттиком.

— Мутации не очень хорошо вписываются в его правильную, регламентированную вселенную, — согласился Кхи’дем. — Уверен, что капитан считает их огромным недостатком.

— Плоть нестабильна, а значит – слаба.

— Браво, восхищен твоей мудростью. Но всё же, расскажи о схватке с теми насекомыми...

— Не думаю, что это была спланированная атака. Просто ещё один пример общей враждебности Пифоса, — ответил Птеро.

— Ты как будто не совсем уверен.

Гвардеец Ворона состроил гримасу.

— Не до конца, да. Наш враг, кем бы он ни был, использует силы имматериума – это понятно из нападений на базу. По ночам в варпе случаются такие завихрения... Простое удержание способностей под контролем становится болезненным. А сегодня я ощутил всего лишь слабую рябь, ничего, что могло бы управлять настолько масштабной атакой.

— Но...?

— Но сержант Гальба предупредил нас о нападении прямо перед его началом. До того, как насекомые выдали себя хоть слабейшим звуком.

— Так он...?

— Не думаю.

— Но как это возможно?

— Никак, — на лице Птеро даже в темноте читалось сильное беспокойство. — Меня намного больше волнует не то, как это произошло, а почему.

Огонь в яме угас. В поселении не имелось электрогенераторов, и единственными источниками света остались факелы, расставленные здесь и там. Из провала выплывали клубы жирного, гнилостного дыма, стелившиеся над плато; воняло тухлыми водорослями.

Кхи’дем тем временем размышлял о раке, убивающем мечты, надежды и братские узы.

— Всё, что мы делаем – ждем и наблюдаем, — заговорил он. — Если что-то проглядим, то так и будем ждать и наблюдать, пока не станет слишком поздно. Мы оба знаем, что здесь творится нечто очень скверное, а значит, нужно действовать.

Думал же Саламандр вот что: «Громкие слова, дурак ты несчастный. Ну давай, вперед, действуй. Ах да, ты же не знаешь, что делать!»

Но Птеро кивнул, соглашаясь.

— Здесь творятся колдовские дела, и этому нужно противостоять.

— Будь осторожен, — предупредил Кхи’дем.

— Я не пойду против воли Императора, но среди нас есть один санкционированный псайкер, и, возможно, она окажется в силах помочь.

— Астропатесса, — понял Саламандр.

Каншелл скверно провел ту ночь и всё последующие. Ужас следовал по пятам за сервом с самого прибытия на Пифос, и от него не удавалось избавиться. Словно тень, он струился за спиной Йеруна, или простирался тьмой перед ним. Порой Каншеллу удавалось свалиться в обрывистый сон, забытье, рожденное изможденностью, но и там ему приходилось сражаться с кошмарными отражениями страхов, скользивших в ночи во время бодрствования.

То, что Йерун не один противостоял ужасам мрака, не успокаивало его. Серва окружали такие же издерганные, напуганные люди, с одинаково осунувшимися лицами, взвинченные и нервно-энергичные. Если бы где-то нашлось убежище, все они ринулись бы туда со всех ног. Успокоения не было – когда приходила ночь и касалась каждого своими ужасами, люди не могли протянуть друг другу руку помощи. Как и остальные, Каншелл скручивался во всё более и более плотный комочек, словно пытаясь сжаться в точку и так скрыться от взгляда создания, бродящего за гранью тьмы. Спрятаться нельзя, сражаться невозможно – оставалось только дрожать, хныкать и надеяться, что сегодня ночью не твой черед. Только молиться, что завтрашним утром не тебя найдут обезумевшим или мертвым.

Пока что мольбы Йеруна находили отклик, но другим не так везло. Неважно, какие меры предосторожности предпринимал Аттик, сколько часовых стояло на страже или как часто проводились обходы – люди продолжали умирать. Всегда один или два серва, никогда больше, но и без жертв не обходилось ни разу. Казалось, что проклятие, нависшее над лагерем, насмехалось над капитаном, танцуя макабрический вальс под собственный мотив и не обращая внимания на жалкие усилия Железных Рук.

Легионеры оказались не в силах остановить медленное вымирание сервов. Поэтому страх распространялся, рос, становился интенсивнее и превращался в яд сложного, насыщенного купажа. Лозы его проросли на отравленной почве Исствана-5, поражение стало перегноем, а ожидания новых ужасов и горестей удобрили грунт. Ночи вносили свой вклад, воплощая мрачнейшие предчувствия, и каждое утро казалось насильным глотком из чаши с ядом. День за днем отравы в ней становилось всё больше. Каншелл понимал – когда яд перельется через край, подобные ему утонут в ужасе, ничего не останется от их смертных рассудков. База превратится в скорбный дом, а затем в склеп.

Если Железные Руки не могли победить рак, что оставалось его жертвам? Йерун молил только о шансе исполнить свой долг, но против ужасов невозможно было что-то предпринять. Посещения* бродили в тенях на паучьих ногах и помогали худшим из снов всплыть на поверхность, стать настоящими. Но сам посетитель оставался нереальным, и с ним нельзя было сразиться.

«— Пока, пока ещё нереален, — прозвучал шипящий шепот обещания у шеи Каншелла. — Ещё не совсем, но близко, очень, очень близко. Ещё немного усилий, ещё чуточку терпения...»

Иногда серву казалось, что он слышит скользкие слова даже днем. Порой, в серый полдень Пифоса, Йерун вздрагивал от усмешки, напоминающей скрежет заступа о высохший череп. Повернувшись, он ничего не замечал.

Пока нет. Пока ещё нет.

Не оставалось ничего, кроме молитв. Каншелл оставил веру в разум, и она лежала в почерневших руинах, неспособных оградить серва от ночей Пифоса. Из неё нельзя было напитаться силой, так что прежнее мышление стало бы смертельной глупостью. Сохранив его, Йерун цеплялся бы за ложь, несясь сломя голову прямо в пасть наступающему злу. Случившееся отступничество больше не волновало Каншелла, да и разве не было совершенно разумным то, что, получив доказательства существования демонических сил, он обратился за спасением к божественным?

Впервые серв посетил собрание верующих наутро после ночи, проведенной за щитом «Лектицио Дивинитатус». Танаура направляла групповую молитву в углу столовой, выкроив несколько минут для общения и взаимной поддержки – затем слугам легиона вновь предстояло с головой уйти в назначенные им работы. Каншелл подходил к ним с неуверенностью, не зная, идут ли здесь запретные ритуалы, или верующие вообще не догадываются о его присутствии.

Переживал он понапрасну.

— Йерун, — позвала Агнес, — присоединяйся к нам.

Круг разомкнулся, впуская серва, и он оглядел лица людей, так же истерзанные ужасом, как и его собственное. Но, кроме того, они сияли отчаянной надеждой, за которую готовы были сражаться и умирать. Улыбки верующих оказались такими же неуверенными, как у Каншелла, но приветствовали его от чистого сердца. Йерун понял, в чем дело, когда принял участие в богослужении.

Танаура вновь повела молитву.

— Отец Человечества, — начала она, — мы ищем Твоей защиты, просим, чтобы Ты направил нас.

— Император хранит, — отозвались остальные, включая Каншелла.

— Проведи нас благополучно через времена испытаний.

— Император хранит.

— В отчаянии своем говорим мы, что мрак накроет нас, и свет над нами обернется ночью.

— Но и тьма – не тьма рядом с Тобою.

— И ночь светла, словно день, — заключила Агнес.

После этого улыбки стали куда более уверенными, а Йерун почувствовал себя сильнее. Такие собрания обладали силой, о которой он прежде не подозревал, могуществом, рожденным из братства. Понимание, что он не одинок, успокаивало серва в течение дня. Никто не оставался в одиночестве, всё были друг у друга, и у всех был Император. На следующую ночь ужасов не стало меньше, но у Каншелла прибавилось сил. Йерун сумел встретить угасание света с большей решимостью, и, пусть всё так же дрожа и сжимаясь в тугой клубок, парализованный страхом, выдержать испытания тьмы. Надежда существовала, а на следующее утро, с новыми молитвами в ещё немного расширившемся кругу, серв опять набрался сил и разжег пламя упований на лучшее.

Лишь это поддерживало Каншелла, пока продолжались ночи и ширился список жертв.

Днем он продолжал работать в поселении, где сервы и колонисты делили усилия между постройкой деревни и раскопками. После завершения частокола началось возведение юрт, разбросанных возле центра плато. Теперь у новоприбывших появилась настоящая крыша над головой, но они, похоже, едва обратили на это внимание. Вообще, до юрт дело дошло в последнюю очередь, ими кое-как занялись только после завершения лож – места для собраний теперь стояли на вершине каждого из холмов, отмечавших погребенные каменные структуры.

Раскопки у оснований бугров продолжались, и четыре котлована уже немного углубились в само плато. Полностью обнажились верхние половины странных построек, на нижние уровни которых ещё трижды спускались Железные Руки. В итоге легионеры ничего не нашли, не последовало и новых атак. Аттик остался недоволен – враг никуда не делся, и капитан объявил, что отыщет его. Так, вскоре по приказу Дуруна началась расчистка завалов, которые перекрывали туннели, ведущие под землей к центру плато.

Колонисты возрадовались, услышав новый призыв, и сотни из них вызвались добровольцами – намного больше, чем требовалось. Каншелл обрадовался этому, зная, насколько чудовищный враг противостоит имперским силам – серв не думал, что противник обнаружится в подземельях, но достаточно наслушался историй об огромных залах, искривленных колоннах и сиянии цвета гнилой крови. В руинах обретались очередные кошмары, а Йеруна уже посетило достаточно ужасов, и он не желал отправляться на поиски новых.

На третий день после обнаружения развалин, когда серв помогал возводить одну из юрт, он услышал крик. Вопль донесся с северо-запада, где в частокол врезали ворота. Колонисты, составлявшие половину стройотряда, побросали округлые жерди и бросились на крик, а вслед за ними побежал и Каншелл сотоварищи. В это время к воплям, доносившимся с внешней стороны стены, добавилось рычание ящеров, и несколько секунд спустя уже звучали мучительные стоны. Затем смолкли и они, а рев рептилий стал приглушенным.

«Набили пасти», — в ужасе подумал Йерун.

Что-то с треском разорвалось, раздался хруст костей, и, вслед за этим, короткая очередь – глубокое, ни с чем не сравнимое стакатто болтерного огня.

Опустилась тишина, люди у ворот стояли без движения. В переднем ряду Каншелл заметил послушницу, Ске Врис. Вдоль частокола шли мостки, на полтора метра ниже кончиков заостренных бревен, и по этой платформе к воротам сбегались охранники из числа колонистов. Один из наблюдателей подал знак, и из толпы выступили четыре человека, раскрывшие затем массивные створки. Внутрь вошел Кхи’дем с примагниченным к бедру шлемом, неся на руках труп, в котором не осталось почти ничего человеческого – тело напоминало мешок мяса со скотобойни. Тем не менее, легионер держал его очень бережно, и после передал приблизившимся колонистам. На плече Саламандра висел лазган, который он протянул Ске Врис.

— Ещё действует, — пояснил воин.

— Благодарим вас, великий господин, — поклонившись, ответила женщина.

Кхи’дем недовольно хмыкнул.

— Лучше бы твои люди не благодарили меня, а прекратили действовать столь безрассудно. Незачем так рисковать.

— У нас есть традиции, которые нужно соблюдать, — ответила послушница. — Таков наш священный долг. Я уверена, что и у вас есть такой же.

— Поступайте, как хотите, — ответил легионер, уходя.

Четверо колонистов, открывших ворота, теперь сами устремились наружу, спускаясь по склону плато и пропадая из виду.

— Что случилось? — спросил Каншелл, подойдя к Ске Врис. — Почему он оказался за стеной?

— Охотился.

— Охотился?! — у серва отпала челюсть. Люди не могли вести себя на Пифосе, словно хищники – они были всего лишь жертвами, и выживание колонистов зависело от понимания этого простого факта. К тому же, в деревне хватало припасов, поселенцы питались сухпайками, собранными в зоне посадки. Не самая изысканная пища, но их хватило бы до завершения строительства и организации многочисленных охотничьих отрядов, действительно способных прикончить одинокого ящера, не понеся серьезных потерь. Смертный, вышедший сейчас за частокол, просто-напросто совершал самоубийство.

— И для чего же он охотился? — уточнил Йерун.

Послушница посмотрела на него, как на дурачка.

— Для домов, разумеется.

Взглянув над плечом женщины на юрты и ужаснувшись, Каншелл снова уставился на Ске Врис. На деревянных каркасах были растянуты шкуры рептилий, превратившиеся в стены и крыши. Времени на дубление и сушку не было, так что на зданиях висела сама плоть чудовищ, очищенная и растянутая. Кожа ящеров оказалась настолько крепкой, что подошла для замысла колонистов, хотя Йерун решил, что обрабатывать такой материал не слишком приятно. Он делал юрты слишком органическими, практически живыми, и серв предпочел бы им хижину, построенную из бревен или земли. Вокруг осталось достаточно сырья, не пошедшего на ложи и частокол, но колонисты настаивали, что им необходимо укрытие под шкурами. Впервые увидев юрты, Каншелл решил, что кожа содрана с ящеров, убитых при очищении плато – и ошибся.

— Вы с ума посходили? — спросил серв.

Послушница улыбнулась.

— Неужели это безумие – жить, и, возможно, умирать, следуя своим обычаям? Своим верованиям? Разве ты не готов на такую жертву?

— Конечно, готов! — вспыхнув, ответил Йерун. — Но, если эти поверья неразумны...

— А твои – разумны?

У Каншелла не нашлось ответа. Его ошеломило, сбило с толку расстояние между традициями народа Ске Врис и Империума, на которое указывала послушница. Возможно, колонисты принадлежали к затерянному народу, никогда не знавшему преимуществ Имперского Мира. Впрочем, серв тут же отбросил эту мысль, думать над такими вопросами ему было не по чину. Если Аттика не заботит неортодоксальность этих людей, то Каншелл последует примеру капитана.

Стоя рядом со Ске Врис перед открытыми вратами, серв взволнованно вглядывался в проем, ожидая нападения ящеров. Судя по звукам, хищники рыскали в джунглях за частоколом – день ото дня их рычание становилось всё громче. Правда, никто так и не ворвался в поселение, а минуту спустя вернулись четверо колонистов, волочащих куски твари, убитой Кхи’демом. Ворота закрыли, и Ске Врис хлопнула в ладоши.

— Вот, — указала она, — мясо для пропитания, шкуры для укрытия. Мы потеряли, и мы приобрели.

— Сожалею о смерти твоего сородича, — произнес Йерун.

— Его будут поминать, он останется жить в нашей памяти, в стенах наших домов, — послушница раскинула руки, радостно обнимая мир. — И он умер на земле обетованной, о чем же здесь сожалеть?

Каншелл взглянул на открытую, сияющую улыбку женщины, услышал обрывки песен трудящихся колонистов. Эти люди не испытывали страха, терзавшего базу.

— Я завидую вам, — признался серв.

— Из-за чего?

— Как вы можете быть такими счастливыми?

— А почему бы и нет? — наклонила голову Ске Врис.

Ответ пришел в виде хриплого вопля с небес. Каншелл и послушница разом пригнулись, спасаясь от круто пикирующего летучего ящера, твари с десятиметровым размахом крыльев и головой, почти полностью состоящей из челюсти длиной больше человеческого роста. Выставив когти, чудовище обрушилось на одного из часовых, встреченное разрозненным лазерным огнем. Рептилия оказалась слишком быстрой, а стрелки – необученными, и со вторым, насмешливым криком ящер схватил стража. Кхи’дем уже бежал обратно, но хищник скрылся из виду прежде, чем легионер успел открыть огонь.

Ске Врис низко поклонилась Саламандру, опустившему болтер.

— Пожалуйста, вновь примите наши благодарности, господин, — воззвала она.

Кхи’дем уставился на послушницу с нескрываемым отвращением.

— Чему ты улыбаешься? Нравиться смотреть, как пожирают твоих людей?

— Вовсе нет, господин. Дело в том, что мы ступаем по земле, предначертанной нам, и каждое мгновение здесь усладительно. В конце концов, мы все умрем здесь, дома. Многовековая мечта осуществилась, и наша радость неодолима.

— Ваша радость просто безумна, — пробормотал Кхи’дем и ушел прочь.

Оглядев небо в поисках новых летучих хищников, Йерун никого не обнаружил, но вид мужчин и женщин, патрулирующих стену, не внушал доверия. Эти люди обращались с оружием, словно дети – неужели никто из них не имел боевого опыта? Каншелл не был солдатом, но, проведя жизнь на ударном крейсере, он не мог не набраться кое-каких базовых познаний в военном деле. Здесь же его окружали наивные дурачки, от которых при этом во многом зависела оборона поселения. Саламандр осталось слишком мало, и, пусть легионеры не собирались бросать людей на произвол судьбы, они не могли оказываться повсюду одновременно.

Железные Руки игнорировали деревню, Аттик распределил силы между охраной глубин каменной структуры и защитой базы. Колонистам следовало заслужить право на выживание, за исключением тех, кто работал в руинах – они приносили прямую пользу Х легиону, и поэтому космодесантники присматривали за ними. Время от времени с раскопок доносилось приглушенное, гулкое эхо выстрелов, сообщающее о новой атаке червей. Впрочем, ни одна из них не была такой же масштабной, как первая. Похоже, Железные Руки серьезно сократили численность подземных обитателей – существа, всей массой набросившиеся на врагов, вторгшихся в их владения, проиграли битву.

Но на поверхности дикие создания Пифоса все больше смелели. Казалось, что чудовища поняли слабость новых жертв, и, по одному-двое, всё чаще атаковали стену. Каншелл радовался, что пока обходилось без согласованных нападений целой стаи, но, прислушиваясь к рычащему хору в джунглях за частоколом, понимал: осталось недолго.

Ске Врис выпрямилась, все ещё улыбаясь в спину уходящему космодесантнику.

— А ты что думаешь, друг мой? — спросила она Каншелла. — Безумна ли наша радость?

— Возможно, вы не в своем уме. Все вы.

— Мы и вы вместе живем на этой планете. Мы наслаждаемся своей судьбой, а вы явно страшитесь своей. Так ли хорошо быть «в своем уме»?

Раздался бешеный рёв, за которым последовал топот массивных ног, сотрясающих землю. Нечто громадное врезалось в частокол, и трое часовых, быстро заняв позиции, открыли огонь. Стреляя, они смеялись, и в их хохоте звучало что-то легкомысленное, словно бойцов опьяняла вера. Каншелл поморщился, и Ске Врис взглянула на него всё с той же улыбкой. Лазерный огонь продолжался до тех пор, пока рёв не перешел в болезненное завывание, сменившееся тишиной. Смех не умолкал.

— Итак? — произнесла женщина.

— Я не знаю, — прошептал Каншелл.

— Ты ищешь силы.

Йерун кивнул.

— Сила приходит из веры.

— Да, я уже осознаю это.

— Превосходно! — Ске Врис схватила его за руку. — Быть может, настало время для совместного молебна.

— Я не уверен... — Каншелл встревожено посмотрел на ближайшую ложу.

— Так будь уверен. Скоро мы будем поминать павших товарищей, присоединяйся.

— Возможно, — уступил серв.

— Ты обретешь вдохновение, — пообещала послушница.

Йерун вернулся к юрте, где и провел остаток дня. Атаки ящеров продолжались, но почти все удалось отбить без жертв – только вечером один из часовых потерял равновесие и свалился за стену. Его крики оказались милосердно недолгими и почти не омрачили восторга остальных при виде убитого зверя. Задавшись вопросом, где проходит грань между оптимизмом и бессердечностью, серв почувствовал отторжение и решил, что не придет на поминки.

«Лучше, — подумал он, — буду работать, пока не прилетит транспортник с базы».

Каншелл не менял решения до начала службы. Услышанные песнопения заставили серва поднять голову от шкур, которые он помогал сшивать. Оказалось, что у первой ложи собрались сотни колонистов, заполнивших здание и толпившихся вниз по склону холма. Их поминальная песня звучала так же празднично, как и все, слышанные Йеруном прежде. Но в нее вплеталась мощь, делающая напев триумфальным.

Обогнув яму, Каншелл направился к ложе, прислушиваясь к песнопению, как никогда раньше. Оно говорило с сервом, заявляло о связи между ними. Ещё несколько дней назад Йерун смотрел на поющих колонистов сверху вниз, слыша в их напевах только ноты суеверия. Он считал эти песни признаком воспаленного воображения, отрицания твердых, основательных реалий вселенной.

Так Каншелл говорил себе. Теперь же серв думал, что заблуждался сам, не желая слышать истину, звучащую в музыке. Он отрицал славословия, потому что не хотел верить в существование создания, способного услышать и принять хвалу.

Подходя ближе, Йерун раскаивался в своей глупости. Вокруг завивались звуки сотен голосов, возносящихся в песне, и самого серва подгоняла жажда поклонения. Мелодия открывала горизонты бесконечных возможностей, требовала, чтобы Каншелл принял их, навязывала ему величие. Кожу пощипывало от касаний неразбавленных ощущений, грудь переполняли гордыня и смирение. Глубоко вздохнув, серв вздрогнул, почувствовав, что вдох превратился во всхлип. Подняв руку к щеке, Йерун ощутил влагу кончиками пальцев – из глаз текли слёзы, но зрение оставалось ясным.

Толпа расступилась, пропуская Каншелла, когда он добрался до основания холма. Поднимаясь на вершину, серв ощущал, что его несет какой-то бурный поток. Песня благоухала резким, сладким ароматом яблок, заполняла весь мир, отрезая Йеруна от повседневности. Он больше не чувствовал ног, плыл, а не шел наверх. Каншелл превратился в чистое сознание, душу, свободную от скорбной земной юдоли. Где-то далеко внизу тело серва подняло руки, готовясь взлететь на крыльях мелодии, и Йерун рассмеялся от такой самонадеянности. Он веселился, опьяненный чувствами, впервые с Каллинида избавившись от страха.

Оказавшаяся прямо перед сервом Ске Врис взяла его за плечи.

— Радостно видеть тебя здесь, брат, — произнесла послушница.

Её голос рассек счастливую дымку вокруг Каншелла, вернув его в реальность. Йерун снова оказался в своем теле, хотя испытываемый экстаз не ослаб. С усилием он вспомнил, как составлять звуки в слова.

— Спасибо.

— Пройди вперед.

Ложа была набита до отказа, но каким-то образом люди сумели подвинуться. Перед Каншеллом возникла дорожка, ведущая к центру помещения, и Ске Врис жестом пригласила серва подойти к ждущему там жрецу. Йерун решил, что это господин послушницы, хотя он никогда не видел лица высокого человека. Даже сейчас жрец не снял капюшон – а ведь он танцевал, выделывая гибкие и воинственные па. Он был бойцом в той же мере, что и верующим. Посох означал сан жреца и повергал в ужас его врагов; под развевающимися в пляске одеяниями мелькало обмундирование солдата. Пусть намного менее крупный, чем космодесантник, святой человек казался гигантом рядом с другими колонистами. Прочие жрецы, в таких же одеяниях с поднятыми капюшонами, окружали его, словно зеркала, отражающие танец повелителя. Почти столь же высокие, как и их господин, они были намного худощавее – их движения порождали мелодию, а верховный жрец лучился силой. И, кроме того, на нем сходилась паутина света.

Свет.

Невероятные линии, увиденные Каншеллом в пустой ложе, теперь стали ещё более отчетливыми. Серв пораженно смотрел на невозможное явление – снаружи стояли глубокие сумерки, и, хотя вокруг строения пылали факелы, они не могли быть источником такого яркого света. Сияние струилось через щели в стенах, как будто ложа находилась внутри самой звезды Пандоракс. Как и прежде, чем ближе Йерун подходил к центру, тем больше смыслов обретала паутина, понемногу становясь языком. Позволь Каншелл, она могла бы заговорить с ним. Линии света несли послание, которое слышал верховный жрец, и гигант танцевал, радуясь ему. Нити паутины сплетались с рунами на одеяниях повелителя, серв видел в них призыв и ответ, постоянную смену ролей. В одно мгновение жрец обращался к сверхъестественному, в следующее – уже откликался на божественные воззвания.

Теперь, наконец, Йерун ощутил, что понимает колонистов. Серв осознал, как они сохраняют непоколебимую надежду, невзирая на то, сколько людей погибает в челюстях Пифоса. Верующие просто не могли поступать иначе.

Жрец остановил танец, но, хотя свет не двигался, его очертания оставались настолько запутанными, что взгляд Каншелла продолжал плясать на нитях паутины. Он двигался от начала к концу, от края к центру, по кругу и спирали, создавая гипнотическое, пьянящее чувство. Великан протянул руки, раскрытыми ладонями к серву.

— Добро пожаловать, — сказал верховный жрец. — Встань рядом со мной.

Его голос звучал низко и грубо, но вместе с тем текуче, словно шепот ледника.

Йерун двинулся вперед – прежде он ступал с сомнением, но теперь испытывал нетерпение и в спешке почти споткнулся, охваченный радостью. Он побежал к жрецу.

В трех шагах от центра, когда послание уже кристаллизовалось перед сервом, становясь грандиозной истиной на краю откровения, он помедлил и неуверенно моргнул. Ноги Каншелла словно приросли к полу.

— Что тревожит тебя? — спросил верховный жрец.

Серв сглотнул. У него запеклись губы, пересохло горло, и хмельной аромат яблок манил Каншелла, даря надежду освежиться. Но он не мог, не должен был... Надо подождать.

— Чего-то... — прохрипел Йерун и умолк, затем попробовал снова. — Чего-то не хватает.

— Да? — наклонил голову жрец.

Каншелл попробовал отвернуться – возможно, если удастся закрыть глаза, то он сможет сконцентрироваться и понять, что здесь не так.

— Я чувствую... — серв беспомощно замолчал.

— Ты ещё не дома, — произнес жрец, и Каншелл едва не расплакался от благодарности.

— Да!

Именно так всё и было. Он пока ещё не стал здесь своим, хотя и мечтал об этом так же сильно, как страшился ночей на базе.

— Наша песня и это место всё ещё непривычны тебе. Ты должен обрести уверенность, получить знак, что не предаешь собственную веру, присоединяясь к нашей службе.

— Да, — повторил серв, вновь заливаясь слезами.

— А если я скажу, что наши религии одинаковы?

— Хотелось бы в это верить.

Хотя лицо жреца скрывалось под капюшоном, Йерун не сомневался, что собеседник улыбнулся.

— Иногда для поддержания веры необходимо доказательство, и ты получишь его. Приходи к нам снова и принеси символ своей религии. Так ты узнаешь правду и возрадуешься, присоединившись к нам.

— Спасибо, — прошептал Каншелл.

Он попытался уйти, но ощутил слабость в ногах и понял, что упадет, если попытается сделать шаг. Но тут на помощь пришла Ске Врис, закинув руку серва себе на плечо. Приникнув к послушнице, Йерун проковылял к выходу из ложи, и, оказавшись снаружи, заметил в задних рядах несколько других слуг легиона, следивших за ритуалом с глубокой завистью на лицах. Песнопения всё так же гремели в ушах Каншелла, сердце отзывалось на их прикосновения могучими ударами, полными освобожденной силы веры. Серва пронизывало предчувствие, видение того, что может произойти. Думая о силе, пришедшей к нему после утренней молитвы, Йерун представлял, насколько могущественнее стал бы круг верующих, будь в нем столько же людей, что и в толпе у ложи. Вознесение хвалы Императору так, как Он того достоин, открыто и многими сотнями уст – это, не сомневался Каншелл, нанесло бы страху смертельный удар.

И зачем останавливаться на этом? Видение серва расширялось, он представлял тысячи, миллионы, миллиарды верующих, в полный голос славящих Императора. Дыхание замерло в груди Йеруна. Он не был жестоким человеком, никогда не сражался, чистил и чинил оружие, знал, как оно называется и используется, но ни разу в жизни не выстрелил из него. Он был Йеруном Каншеллом, сервом-разнорабочим, незначительной, легко заменимой шестеренкой в механизме Х легиона, и ничем большим. Но ради воплощения этой мечты он готов был убивать.

Манящее, красочное видение не оставило серва, когда он поднялся на борт транспортника, отправлявшегося на базу. Лишь спустившись на посадочную площадку и услышав звуки из-за стен лагеря, Йерун понял, что образы померкли. Остался только зов грядущего, и Каншелл уцепился за него, за обещание силы – а тем временем страх вернулся, отращивая новые когти и клыки, создавая новые способы убийства надежды.

Юная ночь распевала под совсем иной мотив. Разносилась песня хищников, и в ушах серва звучали новые призывы и ответы: рыки альфа-существ, отклики их стай. Вокруг базы неожиданно собралось множество ящеров, ещё утром ничто не предвещало подобной какофонии – но сейчас бессчетные рептилии вызывающе ревели за стенами, насмехаясь над своими жертвами.

Каншелл уходил с посадочной площадки, не торопясь в общежитие. По-прежнему ощущая слабость в ногах, он постоял на открытом месте между зданиями. Завывание во тьме мучило серва, словно челюсти тварей уже смыкались на его голове.

Там Йеруна и обнаружила Танаура, выглядевшая так же измученно внешне, как он чувствовал себя внутренне. Впрочем, очертания скул Агнес всё ещё казались выкованными из железа.

— Сколько времени это продолжается? — спросил Каншелл.

Болтерный огонь со стены. Рев, сменяющийся визгом и затем тишиной. Отзвуки осады поселения на плато. Чудовища, пробующие оборону на зуб.

— Всё началось утром, и в течение дня они продолжали наглеть, — объяснила Танаура.

— Почему? — спросил Йерун в пустоту. Поведение «здешних» ящеров волновало его сильнее, чем атаки на частокол – уязвимость поселения выглядела очевидной, но лагерь Железных Рук был укрепленной позицией, с прочными стенами, которые защищали воины, могучие, как боги. Почему же хищники нападают на подобную цель, и с таким упрямством?

— Не надеются же они прорваться внутрь? — добавил Каншелл.

— Это животные, — ответила Агнес, — им неведома надежда.

— Правда? А что же их здесь держит?

«Ещё как ведома, — подумал Йерун. — И они надеются испить нашей крови».

Треск сломанных ветвей. Грохот тяжелых тел, сталкивающихся между собой. Яростное и болезненное рычание.

Некоторые чудовища, устав ждать, начали грызться друг с другом.

— Я не знаю, — Танаура с деланным пренебрежением пожала плечами. — Может, надежда у них и есть, но разума точно нет. Внутрь ящерам не попасть, легионеры уничтожают тварей, как только те подбираются к стене.

— А когда закончатся боеприпасы?

— До этого не дойдет.

— Ты говоришь с такой уверенностью...

— Легион не навсегда останется здесь, — Агнес говорила так, словно сама принимала решения. Каншелл едва не одернул женщину за самонадеянность, но потом увидел, как горят её глаза. Решимость, надежда, страсть, провидение... Всё это пылало во взгляде Танауры – как и отчаяние.

— Войну нужно вести не здесь, — сказала она серву.

— Но она ведется здесь, — возразил Йерун.

Рев за стеной стал ещё громче, звуки напоминали вздымающуюся волну, готовую поглотить их всех и никогда не схлынуть. А внутри лагеря ждали своего часа помыслы глубокой ночи, жаждущие испытать веру Каншелла.

Четырнадцатая глава. Стягивающаяся петля / Тени против теней / Задание вслепую

– Планета обращается против нас, – заметил Гальба.

– Твоё заявление иррационально и бессмысленно! – рявкнул капитан.

– Я не подразумевал никакого наличия рассудка.

– Действительно? И ты не припадал ни к какому тайному источнику знаний?

Гальба вздохнул. В отличие от Аттика, он ещё мог это делать.

– Нет. Мне было достаточно наблюдений, – он указал на джунгли за стеной, покрывающие восточные склоны возвышенности. Огни базы освещали узкую полосу стволов и листьев, окрас которых менялся от зелёного до серебристого. Позади была лишь беспросветная тьма, содрогающаяся от беспредельного, растущего гнева обитающих там чудовищ.

– Тебе не следует видеть в этих зверях настоящую угрозу, – объявил капитан. Его замечание было окончательным, словно прямой приказ.

Гальба обернулся к Даррасу, ожидая помощи, но брат-сержант молчал, сверля взглядом джунгли. Он редко говорил с Гальбой после боя в развалинах. Подозрения Аттика окутывали Антона, словно болезненный саван. Среди воинов роты ходили слухи, что один из них мог использовать запретные искусства, силы, одновременно нарушающие веления Императора и противоречащие духу машины. Интуиция сама по себе вызывала подозрения в колдовстве, а колдовство было недопустимым.

– Что я вижу в них, брат-капитан, так это изменение модели поведения. Каким бы бездумным не был наш враг, следствия его действий являются такими же, как если бы они проводили хорошо скоординированную кампанию.

– Я знаю это, сержант. Я осведомлён обо всём, что подвергает опасности наше задание. Но это, – он указал на джунгли, – не является для нас основной угрозой.

– Нет, – согласился Гальба. – Не является.

Они замолчали. Позади них из казарм сервов доносились крики ночных ужасов. Никто из Железных Рук не обращал на это внимания. Душераздирающие вопли были ожидаемым явлением. Они не могли сделать с ними ничего, кроме как принять во внимание причиняемые потери. Но Гальба всё равно не мог выкинуть крики из головы – он отчасти понимал, что чувствуют смертные. Он сочувствовал им, даже видя в их страданиях слабость плоти. Аттик, как подозревал сержант, слышал лишь напоминание о тщетности.

– И всё-таки я не считаю, что мы можем и дальше игнорировать угрозу со стороны ящеров, – продолжил Гальба.

– И что же ты предлагаешь? Сжечь джунгли?

– Нет, – это было бы всё равно, что пытаться осушить океан. Зелёное море и таящиеся в нём чудовища казались бесконечными. Но слово «сжечь» крепко засело в голове Гальбы. Оно мелькало в его разуме. Оно что-то подразумевало. Оно было семенем для идеи, чьи очертания Антон пока не мог разобрать, но со временем он поймёт всё, если будет терпеливым.

«Сжечь» – звенела мысль, отдаваясь эхом, становясь навязчивой. – «Сжечь»

Аттик вернулся в командный пост. Даррас, стоявший на карауле, ждал, когда Гальба направится в патруль, но Антон стоял на месте. Наконец, он заговорил.

– Я не псайкер.

– Думаю, что ты не врёшь мне, брат, но в этом-то и вся проблема, – повернулся к нему Даррас. – Ты обманываешь себя, – Гальба открыл рот, чтобы заговорить, но поднятая рука брата-сержанта заставила его умолкнуть. – Ты не следуешь разуму. Ты слушаешь то, что хочешь верить. Это слабость плоти.

– Ты не доверяешь мне.

– Да, не доверяю. Ты отказываешь логике. Ты сходишь с пути, показанного нам Феррусом Манусом, и порываешь с Имперской Истиной так же верно, как если бы ты намеренно занимался колдовством. Поэтому я тебе не доверяю. И тебе не следует доверять ни себе, ни любому принятому тобой решению, – он вновь обернулся к джунглям. Отказывать брату было тяжело, но необходимо. В битвах нет места ошибкам.

– Но что, если я прав?

– Тогда это вселенная наполнена ужасающей бессмысленностью и в ней нет места рассудку. Это твоё безумие, брат. Не надо втягивать в него меня.

Нападения становились всё более частыми и скоординированными. Помехи усиливались, и Эрефен боролась. Она постоянно оставалась настороже, и теперь её нельзя было застигнуть врасплох. Ридия всё ещё чувствовала гнев, оставшийся после разговора с сервом, Танаурой. Гнев был направлен не столько на саму женщину, сколько на капитуляцию, которую подразумевало её предложение. Десятый легион претерпел достаточно позорных неудач, и она могла вернуть ему гордость. Уничтожение «Каллидоры» и её эскортных кораблей было настоящей победой. Она не позволит встреченному врагу лишить их возмездия.

У Танауры была вера. Пусть же она отчасти успокоит её, когда начнутся ночные крики – заблуждения не годятся на большее. У Эрефен была ярость. Она черпала её в исчислимой, неизменной и кровавой реальности самой войны. Она нуждалась в якоре, чтобы можно было заглянуть разумом в Имматериум и не сойти с ума, чтобы защитить себя от врага. Острые края тьмы цеплялись в сознание Ридии крючьями и лезвиями, а вокруг кружили смеющиеся пасти. Рядом с ней пыталось обрести форму нечто, являвшееся воплощением самого ужаса. Она отрицала его. Нечто в ответ разрывало её восприятие варпа на части.

Эрефен шипела. Казалось, что её потяжелевшие и неуклюжие руки находились в световых годах от разума, но всё же астропатесса смогла отключить себя от трона. Она сделала шаг вперёд на ногах, сначала неподвижных как смерть, а затем лёгких, будто воздух. В голове гремел гром и трещало разбитое стекло, выли голоса адских отродий. Она отказывалась слышать их. В этот раз Эрефен не потеряла сознание. Она отсекла себя от варпа, предпочтя слепоту погружению во мрак. Голоса стали тише, но не умолкли. За ней следовали клочья нереальности – не тонкие как паутина и хрупкие как сон, который забываешь после пробуждения, но ядовитые, острые, цепкие, оставляющие неизгладимые шрамы в разуме. Где-то далеко её губы оскалились в усмешке, а зубы сжались. Она пыталась заглушить боль. Астропатесса своими руками разорвала бы горло врага, если бы тот стоял перед ней.

«Трус», – подумала она, отдаваясь гневу. – «Я не могу видеть. Я едва могу идти. Но ты продолжаешь прятаться. Ты – никто. Ты недостоин моего внимания»

Шёпот, ставший сильнее, не слушал её насмешек, голоса шелестели вокруг, терзая её восприятие угрозой внезапного появления. Когда Эрефен потянулась к посоху, то содрогнулась от внезапного зловещего предчувствия, но затем её левая рука сомкнулась на древке, а правая нашла трость.

– Вы не настоящие, – сказала она теням.

«Ещё нет», – прошептали они, обещая скорую встречу.

Она направила команду к руке, и та ударила тростью по полу. Звук принадлежал к другому миру, но был настоящим. Она ударила вновь и вновь, отбивая барабанную дробь с каждым шагом. Эрефен чувствовала впереди путь, окутанный змеящейся тьмой. Мраку не удержать её. Когда рука астропатессы прикоснулась к двери, то она ощутила прилив торжества. Распахнув дверь, Ридия ощутила в коридоре присутствие чего-то огромного, тяжёлого и реального, но родственного теням. Даже закрыв себя от имматериума, она чувствовала, как сущность впереди влияет на течения варпа. Эрефен шагнула назад и подняла трость, готовясь к бою. Противостоявшая ей сущность была огромной, а расколотые и мучительно непредсказуемые течения эмпиреев исказили её. Ридия понимала, что ей не победить, но всё равно намеревалась бороться до конца. Сущность заговорила.

– Госпожа Эрефен, не тревожьтесь.

Она опустила трость и оперлась на неё, частично от облегчения, частично от боли, пронзившей её от черепа вдоль спины. Это был голос Птеро, Гвардейца Ворона, и она чувствовала в нём отзвук своей усталости.

– Значит, на вас тоже напали.

– Напали на всех нас. Впрочем, напор на некоторых был более сильным.

– На псайкеров.

– Да, мы были одними из особых целей.

Эрефен была поражена и польщена его отрытым признанием и заметила уточнение лишь через мгновение.

– Одними из…?

– Есть и другие, не являющиеся псайкерами, и оказавшиеся в поле зрения нашего врага. Причины мне неведомы.

Эрефен вытянулась. Птеро был одним из Легионес Астартес, заслуживающим её всяческого уважения. Но сейчас астропатесса представляла Десятый Легион, и она не падёт. Натиск не прекратился, но стал фоновой осадой. Её щиты были сильны. Её воля была сильнее.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Да. Вы согласны с тем, что нашего врага не победить одной лишь силой оружия?

Хотя Гвардеец Ворона и выбирал свои слова осторожно, Эрефен возмутила скрытая критика решений капитана. Однако, она понимала, что Птеро прав.

– Да.

– Полагаю, что вы сможете сыграть ключевую роль в нашей борьбе против такого врага.

– Я лишь астропат. Ничего более.

– Вы – астропат с выдающимися способностями. Ваше восприятие варпа яснее, чем у кого-либо ещё на этой планете. Это – сила.

– Я покорна Воле Императора, – Эрефен яснее почувствовала свое тело, ощутила церемониальную окову, обхватившую лодыжку– знак непоколебимой верности.

– Как и все мы, – согласился Птеро. – Но вам уже приходилось не просто передавать сообщения.

– Чего ты хочешь? – Птеро был прав.

– Использовать ваш взгляд – не бесцельный, но агрессивный, способный уничтожить. Гибель «Каллидоры» стала следствием ваших трудов в той же мере, как и замысла капитана Аттика. Враг видит нас. Он знает нас. Он ищет наши слабые места и проверяет укрепления. Такая осада не может продолжаться вечно. Мы должны выследить врага, найти, где он прячется, а затем осадить его. Но мы должны знать, куда смотреть и куда нанести удар.

– Вы говорили с капитаном Аттиком?

– Не думаю, что его убедят мои предположения, но он послушает вас.

– А затем вы будете командовать войной из теней, – она выдавила из себя улыбку.

– Мы, Гвардейцы Ворона, тешим себя мыслью, что можем делать это с мастерством.

Птеро был прав. Аттик послушал.

Сказалось и то, что Эрефен смогла предложить конкретную стратегию. С рассветом враг отступил, оставив поле ящерам, которых, однако, становилось всё больше. Её разум очистился, и теперь Ридия могла осторожно открыться варпу. Просторы вокруг всё ещё выглядели разбросанными осколками муки, хорошо разглядеть удавалось лишь бури. Они были необъяснимыми – настолько огромными, что словно сливались в единое воплощение абсолютного Хаоса. Эмпиреи вздыбливались волнами, по сравнению с которыми само понятие гор казалось карликовым, а позади штормов таились жуткие намёки на цель, на разум. У Эрефен невольно возникало ужасное ощущение, что она видела труды врага непредставимой ненависти и силы. Она отвернулась от бурь прежде, чем мысль стала убеждённостью. Враг на Пифосе был и так достаточно опасен.

Ридия заставила себя вглядеться в помехи, разбивающие все попытки увидеть подробности варпа. Раскалывающие её видение на осколки, клочья, разорванную энергию, разделяющуюся, накладывающуюся, сталкивающуюся в безумной нелогичности. Сама попытка понять это была пыткой. Её разум пытался улететь прочь, но она взяла его в руки. Эрефен больше не пыталась увидеть то, что было за помехами. Астропатесса глядела на сами помехи. «Вот что я ищу. Отпечатки врага. Следы». Сама причиняемая боль была доказательством. Она охватила свои мучения, превратила их в компас и проследовала к их источнику.

Затем она поговорила с Аттиком.

Час спустя Эрефен вместе с сопровождающими её Железными Руками стояла на краю первой из ям.

– Ты уверена, что помехи исходят отсюда? – спросил капитан.

– Да.

Эрефен было тяжело даже говорить. Стоять так близко к эпицентру помех значило противостоять постоянному натиску. Она почти закрылась вновь, но разруха всё равно тянулась к ней, проникая через крошечную оставленную брешь. Это было ошибкой неприятеля. Так Эрефен могла протянуться к врагу. Так она могла ударить. Враг поплатится за свою дерзость.

– Мы прочесали это здание, – сказал Аттик. – Там ничего нет. Никого. Там есть зона, в которую мы до сих пор не смогли попасть, однако оттуда не войти и не выйти.

– Неважно.

– Ты настаиваешь на спуске?

– Да, – Эрефен чувствовала на себе его оценивающий взгляд. – Капитан, я достаточно сильна для этой задачи. Гордость не позволит мне стать обузой для вас и ваших воинов.

– У меня достаточно обуз, – проворчал Аттик. – Но ты не относишься к их числу. Ты уже нашла нам цель. Найди её вновь, и я буду в неоплатном долгу.

– Мне достаточно исполнения своего долга перед легионом.

– Как и всем нам, – это был голос сержанта Гальбы. Хотя он и обращался к астропатессе, казалось, что его слова направлены на Аттика. Эрефен не нравился наметившийся раскол среди офицеров, но она не намеревалась в него втягиваться. Это не было её делом. Для задания потребуется абсолютная концентрация, и нельзя рисковать, подставляя под удар врага случайные тревоги или отвлекающие мысли.

– Пойдёмте, – сказал Аттик.

Она следовала за звуками его шагов. Глухой стук сабатонов по земле уступал место гулким ударам о дерево.

– Осторожнее здесь.

– Благодарю вас, – она встала на узкую платформу. Если бы Эрефен до сих пор могла использовать всё своё психическое полувидение в полной мере, то ей бы не потребовалась осторожность Аттика. Она бы ощущала точные измерения площадки, знала бы, сколько шагов сможет сделать так, чтобы не рухнуть через край. Но мир больше не очерчивали вспышки необъяснимого знания. Теперь это были ощущения. Перестук трости давал ей представление о реальности. Она могла направлять свои шаги, но мир вокруг был погружён в тени, вокруг были полные неведения пустоты, отчего идти ей приходилось с осторожностью. Ридия привыкла сама командовать в пространствах, где она ступала теперь, между материальным и нематериальным измерениями. Приход обычный человеческой слепоты был оскорблением, которое она никогда не простит.

Колонисты построили на краю здания неровные леса. Яма, находившаяся у подножия главной ложи, там, где впервые просела земля, стала по приказу Аттика местом проведения главных раскопок. В трёх остальных разломах были проведены такие же исследования, однако никаких явных отличий не обнаружили, после чего все усилия были направлены сюда. В других местах карабкались по стенам добровольцы, спускающиеся на тросах. Здесь же были ступени. Неровные, грубо высеченные, петляющие между такими же неровными платформами, но вполне подходящие. С помощью свой трости Эрефен удавалось найти путь вниз. Уж такую-то поблажку своей гордости она могла себе позволить.

Чем дальше она спускалась, тем больше вокруг появлялось пустых пространств. Помехи становились всё сильнее. Эрефен пришлось направить почти все свои психические силы на то, чтобы заблокировать разрушительный напор. Для ходьбы и взаимодействия с материальным миром у неё остались лишь крохи энергии. Однако её гнали вперёд две вещи: вечный гнев и неугасающее желание карать.

Она слышала, как говорят между собой Железные Руки, но их голоса казались звучными вспышками мысленных помех. В их голосах был гнев. Оттенки сомнений и подозрений. Эрефен пришла в голову мысль, что это тоже было частью замысла врага: у Железных Рук отняли механическую бесстрастность. Исстваан V нанёс удар, страшный как в военном плане, так и в психологическом, и над этой раной трудились, углубляя её, расширяя, превращая в нечто страшное, нечто, что могло бы пережить сами звёзды. Гнев бился в сердцах воинов роты, острый как кинжал, но огромный, как целая Галактика. Гнев был ответом на предательство, предательство столь великое, что впоследствии оно виделось во всём. Ридия понимала это, ведь она имела собственный маленький смертный запас гнева. Каким же страшным и всеразрушающим стал бы гнев полубогов…

Пока этот гнев не был направлен внутрь, она чувствовала радость от таких мыслей.

Вздымалась тревога, пузырь, возникающий в тигеле её разума. Бесполезный. Опасный. Эрефен подавила тревогу большей силой гнева и двинулась дальше. Вниз. Шаг за шагом.

Впереди звуки тяжёлых шагов Аттика изменились вновь. Теперь они выбивали из камня резкое эхо.

– Сейчас мы войдём в развалины, – сказал он Ридии. Капитан был прав.

Она поблагодарила его. Эрефен следовала за голосом, чувствуя, как платформа уступает место гладким камням. Затем она перешла через порог. Резкая реальность рассекла всепоглощающую тьму. Она ощутила контуры арки столь же ярко, как если бы помехи прекратились. Но когда она вошла внутрь, то напор на её восприятие усилился стократно.

Время исчезло. Мир исчез. Остались лишь помехи. Она шагнула внутрь навстречу напору, и тот нахлынул со всех сторон, захлёстывая её барьеры. Эрефен тонула в бесформенной энергии, пока не вмешалось нечто, что не было случайным. У него была форма. У него была цель. Оно существовало во времени, и это существование помогло ей вновь осознать. Нечто стало яснее. У него был голос. Это был Аттик, произносящий её имя. Эрефен вцепилась в осколок реальности, пытаясь устоять перед приливом безумия. Она добралась до берега и мало-помалу вернула себе понимание звуков, прикосновений, мыслей, а затем изумлённо поняла, что продолжает стоять на ногах.

– Ты можешь идти дальше? – спросил Аттик.

– Да, – само слово было победой, а его истинность – триумфом. – Капитан, вы говорили, что здание инертно. Это не так.

– Мы знали, что здесь действует просочившаяся энергия варпа, вот и всё, – ответил Аттик. – Ауспик?

– Ничего нового, – это был технодесантник, Камн. – Никаких различимых волн и связанных сигналов.

– Но атаки направлены, – задумчиво протянул Аттик, – и становятся сильнее…

– Это машина, – сказал Гальба.

Аттик что-то проворчал и пошёл дальше.

Вглубь, вниз, всё дальше. Эрефен погружалась в палящий буран. Каждый шаг становился войной, в которой она удерживала одну тяжёлую победу за другой, и чем сильнее была боль, тем больше было чувство, что враг приближается. Время исчезло вновь. Астропатесса держалась лишь благодаря гневу и предвкушению. Эрефен ощутила что-то кроме своей борьбы лишь, когда они остановились.

– Мы не можем идти дальше, – голос Аттика проник через неестественную дымку, словно сообщение с далёкой звёзды.

«Выполни свою задачу», – подумала Эрефен. Она едва не упала, пытаясь заговорить, но удержалась на ногах, помня о долге.

– Мы очень близко, – сказала она и протянула вперёд левую руку. Ладонь прикоснулась к камню.

– Что это?

– Барьер в конце туннеля, – сказал Аттик. – Во время раскопок мы унесли все обломки, но теперь это преграждает нам путь. Оно слишком цельное, чтобы быть естественным, следовательно, это часть здания ксеносов. Предназначение стены неясно, и мы не можем найти пути в обход.

– Возможно, через один из других туннелей… – заговорил Даррас.

– Нет, – возразила Эревен, проведя пальцами по скале. Присутствие наполнило её разум. Поверхность изгибается. Это сфера. Огромная сфера.

– Брат Камн? – спросил Аттик.

– В показаниях нет смысла, брат-капитан. Я не могу ничего сказать наверняка. Но это очень вероятно, да. Думаю, что мы можем верить тому, что определила госпожа Эрефен.

– Ты можешь сказать нам, что на другой стороне? – спросил Аттик. – Найдём ли мы врага, если проложим путь внутрь?

Эрефен протолкнулась через бурю, заставив себя внимательнее вглядеться сквозь помехи здесь, в этом месте, которое было больше варпом, чем реальностью. Она ожидала худшей атаки. Она верила, что увидит сердца разрушительной силы, но не увидела ничего. Сфера была пустой. В ней была лишь обширная пустота, пространство, лучащееся потенциалом, но не было врага.

– Там ничего нет. Эта сфера… – Раковина? Скорлупа? Гроб? – является центром помех.

– Источником?

– Нет. Центром, – Эрефен отвела руку. – Всё здание является источником.

– Машиной, – повторил Гальба.

– Нападения целенаправленны, – заметил Аттик. – Они представляют собой не просто побочные эффекты работы механизма. Если это машина, то кто-то её использует.

– Да, – согласилось Эрефен. Теперь, когда смотреть было не на что, она укрепила барьеры, ускользнув в облегчающую слепоту. Однако она не могла полностью остановить поток энергии – её напор был слишком силён. Голова астропатессы звенела, словно соборный колокол. Если бы этот разговор мог подождать… – Но этот кто-то не здесь.

– Тогда где?

Вопрос Аттика был риторическим, но ответ маячил прямо перед Эрефен. Она не должна была в это верить. Она не могла этого отрицать. Эрефен ждала, думая, пришёл ли Гальба к такому же нежелательному, безумному и неизбежному выводу.

– Не на этом плане бытия, – он пришёл.

– Да.

Воцарилась тяжёлая тишина.

– Я не верю в такой абсурд, – наконец, провозгласил Аттик, выразив свою ярость холодными механическими словами. – Я не могу сражаться с мифами.

– Капитан, – вздохнула Эрефен. – Я не стану пытаться убедить вас в том, существование чего сама бы, честно говоря, предпочла бы счесть ошибкой. Но одно я могу сказать без всяких сомнений – всё здание является источником помех. Если у вас есть вера в мои способности, поверьте и в это.

– Тогда как нам следует положить конец помехам.

– Сжечь его, – сказал Гальба.

Пятнадцатая глава. Рефрен / Причащение тайн / Неповиновение

Сжечь их.

«Это ведь моя идея, верно?»

Пока они поднимались на поверхность, Гальба задавал себе один и тот же вопрос. Он мучил воина и во время полета к базе на «Несгибаемом». Аттик пока держал свое мнение при себе, возможно, давая Антону время подобрать доводы или отказаться от безумной идеи. Сержант не передумал, он по-прежнему считал, что руины нужно уничтожить. Это было совершенно очевидно: развалины создают помехи, мешающие Эрефрен наблюдать за варпом. Стереть их с лица земли, и проблема исчезнет.

Логично.

Но ведь Антон думал о сожжении до того, как астропатесса объявила о своих выводах. Легионер пытался обосновать свою уверенность, восстановить рациональную цепочку наблюдений и умозаключений, приведших его к такой идее. Именно к этим словам.

Сжечь их.

Безуспешно. Обоснования превратились в оправдания, и Гальба досадливо отбросил их. Антон был честен с самим собой – мысль пришла к нему ночью, а во тьме Пифоса ничему нельзя доверять.

Как оказалось, даже нынешней дилемме. Сержант ещё сильнее утратил уверенность, когда Аттик позвал его для беседы, проходившей в покоях капитана, небольшой модульной комнате, пристроенной к командному центру. Помещение не имело окон и вообще почти никаких отличительных черт – только голые пластальные стены, да стол в центре, на котором лежали звездные таблицы и растущая коллекция карт Пифоса. Капитан не отказывался от намерения отыскать вражеский лагерь и отправлял штурмовые корабли на разведывательные миссии, охватывающие всё большие участки побережья. Итогом становились наброски безбрежных джунглей на пергаменте. Карты были исписаны пометками, по большей части раздраженно перечеркнутыми.

Сидений и вообще мебели, кроме стола, в помещении не оказалось. Закрыв дверь, Аттик снял шлем и положил его на карты, после чего начал мерить комнату медленными, сдержанными шагами. Увидев это, Гальба понял, как Дурун использует свои покои – для бесконечных размышлений.

— Значит, ты бы предпочел, чтобы я сжег руины? — произнес Аттик.

— Я всем сердцем чувствую, что вы должны так поступить, брат-капитан.

Это был самый чистый, наичестнейший ответ, который только мог дать Антон. Он надеялся, что Дурун обратит внимание на выбор слов.

Так и произошло.

— Чувствуешь, верно?

— Да.

— А что ты думаешь по этому поводу?

— Я не уверен.

Остановившись, Аттик оказался лицом к Гальбе, отделенный от сержанта столом. Ощутив на себе холодный, точный, всепроникающий взгляд капитана, Антон почувствовал, что его оценивает интеллект столь же нечеловеческий, как у когитатора. Так же, как левый глаз был единственным видимым отголоском плоти, оставшейся в Дуруне, последней живой эмоцией в разуме капитана оказалась ярость.

— Объяснись, — произнесло чудовище войны.

— Моим первым порывом стало желание сжечь руины. Их уничтожение – неизбежный результат данного действия, но я хочу именно сжечь их. Я должен сделать это, капитан, и не могу думать ни о чем другом, но...

— Но выбор способа уничтожения цели не был результатом логических умозаключений.

— Совершенно верно.

— Это разумная стратегия, — помолчав несколько секунд, задумчиво произнес Аттик. — Наиболее эффективный способ уничтожить данную структуру – использовать огонь в той или иной форме. Сержант, когда тебя обуяло желание сжигать?

— Прошлой ночью.

— Понятно. Ты не приходил к выводу, что руины – источник помех, до того, как об этом сообщила госпожа Эрефрен?

— Нет.

— Что же может быть источником твоего вдохновения?

— Не имею понятия.

— Правда?

В бионическом голосе Аттика почти не осталось интонаций – капитан только менял уровни громкости и решал, растягивать или нет гласные. Этих вариаций хватало, чтобы передать широкую гамму чувств, и Гальба без труда уловил скепсис командира в одном-единственном слове. Впрочем, сержант не отступился.

— Я не знаю об источнике, но точно знаю, что он не связан с варпом. И я не псайкер – как бы мне удалось столько времени скрывать такое от вас и всех моих братьев? Капитан, — взмолился Антон, — разве я когда-либо давал повод усомниться в своей верности?

Голова Аттика наклонилась вправо на долю градуса.

— Такого не было, — признал Дурун, — но порой твое поведение на этой планете с трудом поддавалось объяснению.

— Я озадачен не меньше вашего.

Электронное хмыканье прозвучало уклончиво – не враждебно, но и не милосердно.

— Пойми, сержант: какая бы слабость не одолевала тебя, я озабочен лишь тем, каким образом это отзовется на общем положении дел. Повредишь ли ты миссии, и насколько серьезно? Повредишь ли ты роте, и насколько серьезно?

— Я бы никогда…

Аттик поднял руку, прерывая Гальбу.

— Если ты не понимаешь, что происходит с тобой, если всё случается помимо твоей воли, то твои намерения не имеют значения. Как, соответственно, и твоя верность.

На это Антон ответить не сумел. Логика капитана оказалась безжалостно, и, вместе с тем, неопровержимой.

— Как вы намерены поступить со мной? — спросил Гальба.

— Я не уверен – и я не люблю неопределенностей, брат-сержант, и особенно не терплю их в себе. Но таково наше положение, и, каким бы ни был источник твоих знаний, в руинах ты сумел предупредить нас об атаке червей. Полезное, хоть и необъяснимое деяние.

Дурун постучал пальцем по столу.

— Опиши в точности, что тогда произошло.

— Я почувствовал, как что-то приближается.

— «Почувствовал» каким образом? Интуитивно?

— Нет. — Антон помолчал. — Я услышал шёпоты.

— В ночь первой атаки ты говорил, что унюхал шепоты.

— Так было, — кивнул Гальба.

— Я решил, что это галлюцинация, вызванная воздействием варпа. — палец отстучал «тук-тук-тук». — Последующие события указывают на ошибочность диагноза. Шёпоты, о которых ты говоришь, были разборчивыми?

— В руинах – да.

— Что они говорили?

— «Предупреди их. Оно приближается. Посмотри направо».

Стук прекратился.

— Весьма разборчиво. Слова произносились твоим голосом?

— Нет, — с отвращением выплюнул Антон, когда в памяти вновь проскрежетали ржавчина, камни и черепа.

— А что сейчас? Шёпоты говорили с тобой после этого?

— Не так, как тогда, но жажда сожжения развалин выражена ярко. Слова «сжечь их» повторяются у меня в голове.

Молчание. Неподвижность. Глубокая задумчивость воина-машины. Затем, слова.

— Отчетливость этих сообщений соответствует теории о разумном противнике. Природа технологии, способной обеспечить их передачу, мне неизвестна, но пока отложим это в сторону. Необходимо разобраться с содержанием посланий – ведь шёпоты не навредили нам в руинах, а помогли.

— Вы считаете, что у нас тут не только враги, но и союзники? — спросил Гальба, чувствуя, что это не так.

— Я уже устал выслушивать рассуждения о невидимых созданиях, — ответил Аттик.

— Со всем уважением, капитан, я вдвое сильнее устал, выслушивая их самих.

На это безэмоциональный череп отозвался звуком, отдаленно напоминающим смешок.

— Могу себе представить, — заметил капитан, и это замечание перекинуло мостик через пропасть, растущую между двумя легионерами. Гальбе стало заметно легче дышать.

— Что нам следует предпринять? — спросил сержант.

Аттик снова замер, а затем решительно стукнул кулаком по столу, так, что помялась крышка.

— У меня мириад дурных предчувствий, но первое сообщение в руинах оказалось ценным, поэтому игнорировать второе было бы глупо. К тому же, его содержание совпадает с моими стратегическими выкладками.

— Значит, нам нужно уничтожить развалины?

— Нам нужно сжечь их.

Каншелл думал, что нынешняя ночь окажется для него последней в поселении. Раскопки приказано было остановить. Хотя Йерун не знал, что именно нашли в глубинах – если вообще обнаружили хоть что-то, – но, казалось, Х легион больше не собирается оставаться на плато. Среди сервов ходили слухи, что пришло время предоставить колонистов их судьбе: для них возведен крепкий частокол, роздано достаточно лазвинтовок, и теперь новоприбывшие должны доказать, что заслуживали спасения.

Такую картину Йерун составил из обрывков фраз, услышанных в предвечерние часы. Поверхностная болтовня, под которой скрывалось нечто важное. Ночные страхи обитателей базы теперь переплетались с надеждами, распаленными церемониями колонистов. Сервы, пусть и восхищенные ими, пока что вели себя как осторожные наблюдатели – один только Каншелл ступал внутрь ложи. Теперь оставался последний шанс принять участие в ритуале, и разговоры бурлили от невысказанных сомнений, неопределенностей и опасений. Сам Йерун предполагал, что большинство сервов, даже последователей «Лектицио Дивинитатус», останутся в стороне. Слишком силен был страх перед столь явным преступлением против секулярной Имперской Истины.

Каншелл знал, что сделала бы Танаура на его месте. Он слышал голос Агнес, призывающий храбро отстаивать истину, каким бы ни было наказание, и ощущал духовный долг перед ней. Танаура никогда не бросала Йеруна, и теперь он не мог отступить – истинная вера в Бога-Императора означала ответственность, и нужно было доказывать делом свои убеждения.

Наступил вечер, рабочая смена закончилась, но транспортники ещё не прибыли. Легионеров нигде не было видно, даже Саламандры ушли из поселения вскоре после того, как Железные Руки и астропатесса вернулись с глубины. Началась независимая жизнь колонистов, и джунгли взревели, словно ящеры поняли это и возрадовались. На стенах стало больше стражей, и им, кажется, лучше удавалось отгонять тварей, пусть и за счёт одной лишь плотности огня. Впрочем, порой летающим рептилиям всё равно удавалось схватить вопящий трофей.

Колонисты начали свои церемонии, и ритуалы оказались самыми многочисленными и восторженными из всех. Все четыре ложи ломились от празднующих толп, и песнопения окутывали деревню сверху донизу. Мотив окружал её.

Каншелл, спрятав в одежде копию «Лектицио Дивинитатус», направился к главной ложе, зная, что сегодня ступит в центр световой паутины. Он примет приветствие жреца и в полной мере познает суть поклонения.

В командном центре базы Аттик обращался с речью к офицерам. Присутствовали также Саламандры и Гвардейцы Ворона, но Кхи’дема не обманула мнимая вежливость капитана. Ноктюрнец знал, что их не пригласили на совет, а вызвали услышать повеления командира Железных Рук. Решение уже принято, и вот-вот начнется операция пока что неизвестного масштаба. Саламандр не представлял, что их ждет – война забуксовала, и Кхи’дем опасался, что раздражение Аттика дошло до той черты, когда действия предпринимаются ради самих действий.

Кроме того, сыну Вулкана было не по себе из-за того, что пришлось оставить поселение незащищенным. Он понимал, что нельзя вечно оборонять колонистов, соглашался, что гражданские должны сами заботиться о выживании, как только получат необходимые средства. Возможно, признавал Кхи’дем, это уже произошло. С другой стороны, непохоже, чтобы положение лоялистов на Пифосе как-то изменилось… Саламандр предпочел бы приносить пользу в деревне, а не гнить на базе в ожидании приказа выступать, который, возможно, никогда не придет.

Аттик включил стол гололита, занимавший большую часть командного центра, и в воздухе появилось изображение поселения. Особо выделялись проекции развалин, рассчитанные по видимым участкам с экстраполяцией на ещё неисследованные уровни. Ярче всего сияла массивная подземная полусфера в центре плато. Возникли руны, указывающие примерное расстояние от поверхности до вершины купола, и Кхи’дем нахмурился. Новые раскопки? Но для этого явно не стоило собирать такое совещание.

Саламандру стало ещё более не по себе.

— С помощью госпожи Эрефрен, — начал Аттик, — мы определили, что данная ксеноструктура является оружием. Хотя местоположение врага ещё только предстоит установить, известно, что он использует этот объект против нас. Значит, пришло время убрать фигуру с доски.

Коснувшись пульта, капитан вызвал на голопроекцию метку «Веритас Феррум», занимающего геосинхронную орбиту над поселением.

Беспокойство Кхи’дема сменилось ужасом.

Получив такой же теплый прием, как и прежде, Каншелл снова испытал экстаз поклонения. Ощущения оказались даже более яркими, поскольку в этот раз серв не испытывал сомнений, а полнился радостных ожиданий. И он пришел с вещью, способной озарить это место и предстоящее событие истинной святостью.

Ске Врис ещё раз прошла вместе с Йеруном к центру ложи, расплывшись в безгранично радостной улыбке. Каншеллу казалось, что не только для него сегодняшнее событие имело огромное значение – лицо послушницы сияло, озаренное неизбежным триумфом исполняющегося предназначения. Колонисты распевали на пределе сил, грядущая ночь обещала стать кульминационной. Возможно, поддаваясь перегрузке чувств, несомой восхвалениями, серв завершал нечто важное не только для себя, но и всех этих людей. Может быть, подумал Каншелл, на каком-то уровне они понимали, что их ритуалам чего-то недостает. Теперь Йерун принес колонистам истину Императора, и их поклонение сможет обрести истинную цель.

Высокий жрец в капюшоне ждал на том же месте. Танцевал ли он в этот раз? Каншелл не был уверен. Детали реальности ускользали от серва, материальное отступало пред мощью духовного. Мир разбивался на фрагменты, превращаясь в бесконечно изменчивый калейдоскоп, и фрагменты бытия уносились прочь по искрящимся, вспыхивающим спиралям безупречности. Восприятия Йеруна хватало на понимание, куда нужно идти – он ведь шёл, точно? Или парил? – а мысли оставались ясными ровно настолько, чтобы серв мог понять, что делать, в те редкие моменты, когда он осознавал происходящее. Каншелл двигался – летел, ступал, парил, плыл – вперед, вдох за вдохом, шаг за шагом, метр за метром. Он почти добрался до центра, где сходились все спирали паутины света, места, где смысл умирал и, обновленный, рождался вновь.

— Принес ли ты икону? — спросил жрец.

Цивилизации успели вознестись и рухнуть, прежде чем Йерун нашел силы для ответа.

— Нечто иное, — он протянул копию «Лектицио Дивинитатус».

Тишина. Вселенная замерла. Каншелл застыл в лимбо, наполненном бесконечностью возможных смыслов. Медленно происходило нечто грандиозное, и его значимость возвышалась над сервом, вздымаясь за границы восприятия. Йерун исчез в её тени, напоенный холодным безмолвием. Что он натворил? Нанес оскорбление? Как?

В лимбо протянулась рука, и мир воссоздался вокруг неё – Каншелл снова мог видеть, время сдвинулось с места, но молчание продолжалось. Жрец c почтением взял предложенную книгу, и, воздев её к потолку ложи, произнес:

— Слово.

Безмолвие взорвалось криком, мощным, словно пробудившийся вулкан, абсолютным пароксизмом восторга, и Каншелл расплакался от счастья. Эффект от книги превзошел самые смелые надежды серва – впервые в жизни Йерун осознал, что даже у него, ничтожнейшего из слуг, есть предначертанная судьба и место в замыслах Императора. Возможно, отведенная Каншеллу роль куда более грандиозна, чем его нынешнее положение.

Верховный жрец отступил на шаг, и, опустившись на колени, положил «Лектицио Дивинитатус» в центре пола. Эта потрепанная, рваная, измятая книга переродилась в средоточении света, став чем-то большим, нежели слова, поучения или символ веры. Теперь серв видел в «Лектицио» одновременно прародителя и порождение сил, действующих за гранью познания. Сама Галактика вращалась вокруг этой книги: всё, что было, что есть, и что будет, отражалось и создавалось на её страницах. Возвышенная радость Йеруна смешивалась с таким же благоговейным ужасом – он был слишком мелок, а смыслы – слишком огромны. Попытавшись приглядеться и понять их всех, Каншелл обратился бы в ничто.

Но так ли это ужасно? Не стало бы это кульминацией жизни серва? Не в этом ли заключалось величайшее из деяний, которые он когда-либо надеялся совершить? Обладала ли хоть каким-то смыслом жизнь в состоянии вечного разочарования?

Жрец снова протянул руки, приглашая Йеруна присоединиться к книге, познать всё, обрести абсолютное откровение. Приняв мгновение в обьятия, Каншелл отдал себя Богу-Императору и шагнул вперед…

Нет, не шагнул. Разум успел отдать команду, нервный импульс достиг ног, но тело утратило целостность и отреагировало слишком медленно. В промежутке между мыслью и действием на ложу опустилась тень, и плавное песнопение отступило пред жестокой, безжалостной какофонией машин.

Рёв машин. Тяжелый грохот сабатонов. Приказы, отдаваемые голосом, в котором не осталось и отзвука человечности.

Паутина света раскололась и угасла, песня умерла, и прежний мир сомкнулся вокруг Каншелла. Задыхаясь от потрясения, серв пошатнулся, сначала из-за слабости в ногах, а затем – когда его задела толпа людей, бегущих из ложи. Колонистов подгонял осуждающий гнев ходячего оружия, что обращалось к ним.

— Вашим суевериям конец, — провозгласил Аттик, — как и моему терпению, как и этой деревне. Всё заканчивается сейчас.

Йерун упал на четвереньки, в голове звенело от ударов бегущих ног. Свернувшись в клубок, серв пытался защититься от них, но вскоре ложа опустела – даже самые истово верующие колонисты поспешили выполнить приказ грозного великана. Не торопились только верховный жрец и Ске Врис: подняв голову, Каншелл увидел, как они проходят мимо нависающего над всеми космодесантника. Послушница уважительно поклонилась Дуруну, но её господин, по-прежнему не снимавший капюшона, шел прямо. Затем оба вышли в ночь, и Йерун остался в ложе наедине с капитаном Железных Рук.

— Мой господин, — прошептал Каншелл, понимавший на самом важном, духовном уровне, что не сделал ничего плохого. Но, в царстве мирских законов и в глазах наиболее бесчувственных легионеров, он нарушил правила. Йерун не просил о пощаде, не собираясь предавать истину своей веры.

К тому же, «прощение» было чуждым понятием для подобных созданий.

— Чем это ты тут занимался, серв? — произнес Аттик низким, ужасным электронным голосом, едва слышимым сквозь доносящееся снаружи рычание моторов.

Каншелл открыл рот, но ничего не ответил – говорить было нечего. Никакая правда, ложь или мольба ничего бы не изменили, с тем же успехом серв мог попытаться предотвратить словами наступление ночи.

В ложу зашел Гальба, остановившись позади Дуруна.

— Капитан, — обратился к нему Антон, — колонисты собраны. Если вы желаете говорить с ними…

Аттик повернулся к сержанту.

— Я не стану говорить с этими идиотами, — ответил Дурун, — а просто скажу, что им нужно делать.

И капитан ушел, забыв о Каншелле – серв был настолько ничтожен, что мог привлечь внимание легионера лишь на несколько секунд.

Гальба, оставшийся в ложе, посмотрел вниз.

— Поднимайся, Йерун.

Каншелл кое-как встал на ноги.

— Что ты здесь делал? — вопрос Антона не был риторическим, сержанта действительно интересовал ответ.

Серв не понимал, в чем заключен истинный смысл «поклонения», пока не познал учений «Лектицио Дивинитатус». Но до этого Йерун испытывал нечто схожее, и объектом его преданности был Гальба. Среди всех Железных Рук на борту «Веритас Феррум», только Антон по-настоящему замечал слуг легиона. Сержант не воротил нос от жалких смертных, доброжелательно относился к ним и порой, казалось, даже понимал слабых созданий, которые шныряли кругом, трудясь в недрах великого корабля. По крайней мере, Гальба сочувствовал им.

Каншелл не ответил Аттику, понимая, что это окажется бессмысленным. Зная, что Антон воспримет новую правду из уст серва не более радостно, чем капитан, Йерун также понимал, что не должен ничего скрывать от своего господина.

— Подношение Богу-Императору, — произнес он.

Увидев, как Гальба на мгновение закрыл глаза, Каншелл с удивлением осознал, что космодесантник может выглядеть уставшим. Затем сержант снова посмотрел на слугу, в этот раз со страдальческим выражением лица.

— Я должен наказать тебя. По крайней мере, мне следует объяснить абсурдность твоих действий, указать, что ты прямо нарушил указы Императора и Его пожелания.

— Да, господин сержант.

— Но, думается мне, если ты способен превозмогать здравый смысл до такой степени, что бредовая парадоксальность поклонения существу, которое строжайше запретило считать себя богом, ускользает от тебя… То я не стану тратить время на перечисление твоих менее безумных поступков.

Промолчав, Йерун склонил голову в знак согласия, смирения… и непреклонности.

— Этот культ широко распространился среди сервов?

— Да.

Антон хмыкнул.

— Из-за ночей, должно быть, — пробормотал сержант, скорее говоря с самим собой, а не Каншеллом. — Безотчётный ужас приводит к безотчетной надежде.

Он коротко, тихо и мрачно усмехнулся.

— Йерун, если бы ты знал, сколько подобных вещей творится вокруг… — повернувшись к выходу, Гальба продолжил. — Я не собираюсь тебя наказывать, и, к тому же, — он обвел ложу правой рукой, — всё это скоро закончится.

— Господин сержант? — позвал серв, но Антон уже уходил. Каншелл побежал было следом, но вспомнил о «Лектицио», и бросившись обратно к центру ложи, увидел, что книга исчезла.

Штурмовики и транспортники, готовые к взлету, стояли с опущенными рампами, и к воротам поселения уже прибыли «Поборники». «Мотор ярости», въехавший за частокол, сманеврировал и занял позицию перед «Громовыми ястребами». Всех колонистов, несколько тысяч человек, собрали в центре, словно стадо, а пастухами оказались воины 111-й роты. Пока Аттик забирался на корпус «Мотора ярости», Гальба изучал открывшуюся картину. Сержанту показалось, что он наблюдает за вторжением – по одному слову командира Железные Руки могли бы уничтожить население деревни. Нетерпение капитана вылилось в жестокую эффективность всей операции.

Вокс-динамики на боевых машинах разнесли голос Аттика над толпой. Речь Дуруна словно разорвала ночной воздух; капитан не стал приветствовать слушателей.

— Мы вступили в новую стадию войны, — начал он. — Требуется предпринять решительный шаг, который сделает территорию плато небезопасной. Вас эвакуируют обратно на базу легиона и в её окрестности, до тех пор, пока мы не найдем более подходящего места. На этом всё.

Аттик уже собирался слезть с танка, но тут к нему подошел верховный жрец. Мужчина остановился прямо под орудием «Поборника», направленным на его паству.

— Это место – самое подходящее, — заявил жрец.

— Больше нет.

— Простите, если разгневаю вас, капитан, но мы не согласны. Мы должны остаться здесь.

Глядя на неподвижного Дуруна, Гальба думал, не снесет ли тот голову с плеч смертного за такую наглость. Оказалось, что нет.

— Решение зависит не от вас, — ответил Аттик, — и оно уже принято. Перевозка начинается сейчас.

— Нет.

Казалось, что последующее молчание заглушило шум двигателей.

— Каким образом вы собираетесь противостоять нам? — спросил капитан.

— Очень просто – никуда не пойдем.

Наклонившись с танка, Дурун сгреб жреца за складки бронеплаща и поднял перед собой на вытянутой руке. Смертный висел, не вырываясь и спокойно опустив ноги. Подобное самообладание впечатлило даже Гальбу, испытывавшего в тот момент приток отвращения к непокорной плоти.

— Всё ещё не готов покориться? — спросил Аттик.

— Нет.

— Как видишь, я могу перемещать людей по своей воле. Вы уйдете отсюда.

— Нет, — жрец говорил с трудом, но всё так же горделиво. — Сначала вам придется убить нас.

— Вы погибнете, если останетесь здесь.

— Думаю, что нет.

— Ты не знаешь, что произойдет завтра. Ты просто глупец.

— Думаю, что нет.

— Значит, вот как? — хмыкнул капитан. — Что же, нет так нет.

Аттик бросил жреца, и тот грузно рухнул наземь, но сразу же поднялся одним плавным движением. Выпрямившись во весь рост, смертный всё равно казался лилипутом рядом с махиной «Мотора ярости» и мрачным великаном на корпусе танка.

— Вы хотите, чтобы ушли мы – так и будет, — провозгласил капитан. — Вы не хотите нашей помощи – так не получите её. Вы хотите остаться? Ну. Так. Оставайтесь.

Последние три слова капитан произнес медленно, раздельно и грозно, словно ударяя в поминальный колокол.

— Конечно, вы всегда можете изменить свое мнение. Если пожелаете бежать в джунгли и отдать себя в гостеприимные лапы ящеров, не стесняйтесь – мы не станем вас останавливать. Мы не будем вмешиваться. Мы не станем помогать. Нас вообще здесь не окажется. Но, впрочем, мы ещё напомним о себе: этим утром плато перестанет существовать. Ярость Железных Рук выжжет его из памяти людей.

Отголоски приговора Аттика эхом разнеслись по деревне. Из толпы не слышалось и шёпота, жрец остался на прежнем месте, соперничая в неподвижности с капитаном.

— Легионеры, — произнес Дурун, — нам здесь нечего больше делать.

Исход из поселения начался. Наблюдая, как сервы забираются в транспортники, Антон заметил Каншелла, который выглядел намного хуже, чем несколькими минутами раньше. Тогда серв казался напуганным, потрясенным и отчаянным, а сейчас – просто больным и сломленным. Йерун посерел лицом и осунулся от ужаса, и многие другие слуги выглядели точно так же. Сервы страшились не предстоящей ночи и кошмарных созданий, что явятся за кем-то из них, а той угрозы, что нависла над их новыми друзьями.

Гальба ощутил искру сочувствия и тут же затушил её. Как получилось, что сержант стал отщепенцем в роте? Если Антон не был псайкером, в чем тогда крылась слабость, за которую его невзлюбили? Ответ несложно было угадать: плоть. Гальба недостаточно избавился от неё, и эта слабость открыла врагу путь в разум воина. Но теперь Антон вернул себе расположение Аттика и не собирался предавать доверие командира, не мог позволить сантиментам помешать воплощению принятого плана. Сервам недоставало дисциплины, чтобы видеть мир глазами Железных Рук, и космодесантники – как теперь понял Гальба – должны были вести себя более бдительно и тщательнее искоренять «сказочное» мышление, охватившее столь многих слуг легиона.

Он не должен был терять бдительность. Он не должен был так расслабляться.

Быть таким человечным.

Сжечь их.

Отвернувшись от потрясенных людей, Антон направился к «Несгибаемому», где ждал Аттик. По правде говоря, Гальба не представлял, что капитан ответит на упрямство колонистов с такой… бесповоротностью. Сержант ещё мог позволить себе удивление, но потрясение уже стало бы излишним.

«Принятому решению нет альтернативы», — сказал себе Антон, пытаясь не поддаваться растущему ужасу.

Шестнадцатая глава. Гнев

Кхи'дем даже не пытался сдержать свой ужас.

Он ворвался в командный центр прямо перед рассветом. Аттик запретил туда входить всем, кроме своих офицеров, пока до удара не осталось лишь несколько минут. К тому времени «Веритас Феррум» вышел на позицию. Рулевой Эутропий был на связи и ожидал лишь приказа обрушить свой гнев. Гальба оставался рядом во время всех приготовлений. Ему нечего было бы сказать Аттику, чтобы переубедить его. Он знал, что должен заставить капитана изменить решение. Он был убеждён, что не должен этого делать.

Он не мог думать. Внутри командного центра он не мог слышать крики и стоны сервов, страдающих от прикосновения теней. Вероятно, он не услышал бы их, даже если бы стоял в центре общежития. В его голове гудело бесконечное желание сжечь, сжечь, сжечь, сжечь! Размеренный стук этого желания бился в разуме, словно стук сердец. Антону удавалось сохранять внимание на какое-то время. Он даже смог пробиться сквозь навязчивые мысли, когда с ним заговорил капитан. Гальба смог выслушать его и ответить. Но через мгновения он не смог вспомнить, что ему говорили или что он слышал. Было лишь одно желание. Если бы у него был выбор, то он предложил бы нанести удар прямо сейчас.

Час скорбного серого рассвета Пифоса приближался. Гальба был этому рад. Желание слабело, превращаясь в мрачное предвкушение. Вскоре Железные Руки будут действовать. Вскоре больше не будет развалин, а машина будет уничтожена. Скоро буря в его черепе прекратится.

Скоро, скоро, скоро…

И всё-таки он обрадовался, увидев пришедшего Кхи'дема, чьё лицо дрожало от ярости, а намерения были очевидными. Возражения сына Вулкана были такими же необходимыми, как и удар. Губы Гальбы скривились, когда он всем своим телом ощутил противоречие. Антон вновь винил свою плоть за пришедший парадокс. Он проклинал её. Он хотел, чтобы плоти не стало.

Скоро.

– Это убийство, – сказал Кхи'дем.

– Отнюдь, – возразил Аттик, спокойный и безразличный к гневу Саламандры. В его голосе не было ни злобы, ни жалости. – Мы предложили им безопасность, но они отказались. Мы не запирали никого в зоне удара. Они могут уйти, когда захотят. У них ещё есть для этого несколько минут.

– Ты намереваешься сознательно истребить гражданское население, не являющееся врагом. Это неправильно. Чем ты тогда будешь лучше Пожирателей Миров или Повелителей Ночи?

Гальба напрягся от оскорбления. Аттик не отреагировал на него никак.

– Абсурд, – вот и всё, что он сказал. Похоже, что он разобрался в Кхи'деме. Целую жизнь назад, над Исствааном V, всё было иначе. Саламандр убедил Аттика подобрать бегущие «Громовые ястребы», воззвав к чему-то в капитане, что не было частью холодной логики войны. Он пытался сделать это вновь, но наткнулся на глухую стену. Кхи'дем обращался к чему-то в Аттике, чего уже больше не было в нём.

Капитан склонился над гололитическим столом. Изображение «Веритас Феррум» зависло прямо над координатами этого поселения. Кинжал был готов обрушиться прямо в сердце вражеских замыслов.

– Брат Эутропий, – вызвал Аттик.

– Что прикажете? – голос рулевого трещал от помех, но связь между поверхностью и кораблями была яснее, чем было за многие дни. Даже истечение варпа в реальное пространство вокруг Пифоса не могло остановить грядущий удар.

– По моему сигналу начинайте отчёт с пяти сотен.

– Приказ получен.

– Капитан Аттик, – взмолился Кхи'дем, – прошу вас, подумайте о…

– Начинайте.

– Отсчёт начат, – доложил Эутропий.

– Благодарю вас, кормчий, – Аттик отключил стол. Гололиты исчезли во вспышке жёсткого снега.

– Что ты наделал? – выдавил Саламандр.

– Избавь меня от сентиментальности своего легиона. Я нахожу её совершенно не представляющей интереса, – Аттик направился к входу в командный центр. – Братья, пройдёмте?

Гальба моргнул. Побуждение оставило его в то же мгновение, как Аттик отдал приказ. Он ясно слышал всё, в первый раз за много дней. Ничто не говорило его. Не было ни предупреждений, ни настойчивых мыслей. Их отсутствие было даром. Антон подумал, что возвращение ясности было знаком, что удар был правильным делом.

Он последовал за Аттиком наружу. Небо было ещё тёмным, но когда они забрались на стены и взглянули с парапета на восток, в направлении поселения, начали проступать очертания джунглей. Сияние медленно пробивалось через облачный покров. Вдали были видны навигационные огни «Несгибаемого». Корабль летел вокруг плато под управлением Дарраса.

Повсюду на Парапете стояли воины Х легиона, пришедшие увидеть грядущее сожжение. Там были и Саламандры, и Гвардейцы Ворона. Аттик кивнул им. Гальба увидел, как Кхи'дем переглянулся с Птеро.

– Ты согласен с этим? – спросил Саламандр.

– Эта постройка должна быть уничтожена.

– Такой ценой?

– Не знаю, – похоже, что Птеро было неприятно это говорить. – Есть ли у нас выбор? Я не могу его отыскать.

– Но это же преступление…

– Сержант Даррас, какие новости? – спросил Аттик по ротному каналу связи.

– Колонисты собираются.

– Возле своих лож?

– Нет. Они собрались вокруг места нанесения удара.

– Безумные самоубийцы, – проворчал Аттик. – Благодарю, брат-сержант.

– Что ты собираешься использовать? – спросил Кхи'дем. Его голос звучал глухо. – Вихревые торпеды?

– Слишком разрушительны. Мы должны сохранить варп-аномалию. Удар должен быть точечным. Проницательность сержанта Гальбы оказалась нам весьма полезной.

– Действительно? – Саламандр пронзил Гальбу взглядом.

– Капитан слишком высоко меня ценит, – сказал Антон.

– Ты сказал, что мы должны сжечь его, – сказал Аттик, а затем повернулся к Кхи'дему. – Так мы и сделаем. Концентрированный залп излучателей, достаточно мощный, чтобы пробить землю и уничтожить все следы здания. Мы зачистим землю и прижжём рану.

– Так это была твоя идея? – Кхи'дем был готов наброситься на Гальбу. – Я думал о тебе лучше.

– Значит, ты тоже слишком высоко меня ценил, – прошептал Антон. Он смотрел за огнями «Громового ястреба» и ждал ослепительной вспышки выстрела. Его наполняло отвращение – направленное на себя, на колонистов, на грядущую резню, на всю эту бессмысленную, противоречивую, сводящую с ума слабость плоти. Он хотел бы, чтобы очищение произошло и с ним.

– Отсчёт приближается к сотне, – сказал Аттик. – Сержант Даррас, пусть смертные знают. Мы достаточно благородны, чтобы дать им последнее предупреждение.

– В этом нет нужды, капитан. Они знают.

– Что ты хочешь сказать?

– Они смотрят наверх. Все. Они ждут его.

– Благодарю, сержант. Отлети на безопасную дистанцию, – Аттик обратился к Кхи'дему, – Успокойся, Саламандр. Это не убийство, а самоубийство.

Кхи'дем свирепо уставился на него, но промолчал.

Аттик посмотрел на небо, где едва начал проступать облачный покров.

– Мы не ответственны за безумие слабаков. Долг и клятвы призывают нас уничтожить врагов Императора. Такова наша задача. Всё остальное – детали. Время.

Гнев рассёк облака, залп излучателей «Веритас Феррум» обрушился вниз. На несколько мгновений землю и небо соединил огненный столп. Грохот удара достиг базы через несколько мгновений после вспышки. Мир содрогался от энергетического разряда и глубоко медного рокота очищающего разрушения. Такова была война, величие обезглавливающего удара: железная рука X Легиона обрушивалась с небес, чтобы сокрушить орудия врага.

Залп прекратился. Пламя исчезло, оставив гаснущее мерцание, яркое как свежий шрам на рассвете. Но грохот не прекратился. Он нарастал. Звук становился всё громче, пока не превратился в рёв приливной волны. Гальба нахмурился. Был ли это звук осыпающихся развалин? Нет, он был слишком громким

– Доклад? – голос Аттика был резким и тревожным,

Треск помех. Однако Гальба видел огни «Несгибаемого». Он продолжал лететь.

Звук становился всё громче. Волна обрушивалась вниз. Гальба пошатнулся. Он не носил шлема, поэтому ничего не могло бы защитить его от перегрузки. Затем свет вернулся.

Сжечь.

Пламя вырвалось из джунглей – ответный залп, идущий с местоположения плато. Это была вся разрушительная мощь удара излучателей, собранная, преображённая и усиленная в нечто запредельное. Это было возмездие столь ужасное, что казалось, будто удар нанесло само расплавленное ядро планеты. Ослепительная вспышка, столь же яркая, сколь и узкая и направленная, пронзила облака. Небо вспыхнуло яростным оранжевым светом. Облака вскипели от торжествующего гнева. А затем сквозь тучи пробилась новая ослепительно яркая вспышка, свидетельствующая об ужасающем взрыве за пределами атмосферы. Гальба знал, что это. Его тело содрогнулось от безмолвного воя отрицания, но он знал, что видит. Грохот продолжал накатывать на базу, но теперь в его рёве слышалась насмешка, хохот пылающего неба.

Гальба знал. Он знал. Знал. Но он не мог не пытаться отрицать увиденное изо всех сил своей воли, отвергая то, что сейчас увидит. Нечто царапало его слух, нечто едва различимое сквозь рёв ветра. Отстранённо он понимал, что это вокс-бусина. Там звучал голос, голос его капитана, вызывающего рулевого «Веритас Феррум», требующего ответа, требующего того, чтобы ему показали реальность, отличающуюся от видимой. Затем раздался другой голос, Дарраса, каким-то образом пробившегося сквозь помехи на достаточное время, чтобы закричать «Что ты наделал?!» Его ярость была направлена на Гальбу и лишь на него. Разряд прекратился, исполнив свою задачу. Яростное мерцание небес потускнело, став красным, словно тлеющая кровь. А затем облака забурлил, когда сквозь них начало падать что-то огромное – что-то, состоящее из нескольких отдельных частей, несущих с собой опаляющий свет свежего пламени.

«Нет, нет, нет…» – но железная истина была глуха к мольбам Гальбы. Вот показался расколотый корпус великого ударного крейсера. «Веритас Феррум» падал, словно град из разбитых соборов. Разбитые части корпуса сверкали, раскалившись от жара входа в атмосферу, следы выпотрошивших корабль ударов тлели. Крейсер был разбит на обломки в сотни метров длиной. Они были такими длинными, что словно не падали, а парили. Это было настолько зловещее и величественное зрелище, что время словно застыло. Гальба прожил каждое мгновение, перешёл через все страницы мрачнеющей истории 111-й клановой роты, но это был их самый чёрный час. Это была смерть надежды. Это был рок всей роты, написанный на небе словами из пламени и металла.

Обломки корабля рухнули на землю. Ни один из них не упал на плато или рядом с базой, словно насмешливая судьба решила, что все они должны стать свидетелями своего отчаяния. Обломки падали со всех сторон, ближайший рухнул едва в километре от Железных Рук. Каждый взрыв казался ударом погибельного молота, барабанным боем страшного суда, которому нет дела до желаний людей.

Земля содрогнулась и продолжала содрогаться с каждым ударом, оставляющим кратеры и воронки. Гальба осел и вцепился в край пластального парапета. Мир пытался сбить его с ног. Со всех сторон налетали ураганные ветра. Они выли над базой. Они вцеплялись, разрывая друг друга. Оказавшихся снаружи зданий сервов разбрасывало во все стороны. Легионеры стояли на ногах, сгибаясь и держась за стены. Лишь Аттик стоял неподвижно, бросая вызов ярости, пытавшейся разорвать базу. Он был непоколебим. Даже перед лицом катаклизма он отказывался признать саму идею поражения.

Удары, ветра… пламя и пепел. Облака пыли и золы взмывали к небу с каждым ударом, и рассвет вновь сменился ночью. Волны пламени расходились по джунглям. Возвышенность стала островком над пылающим океаном. Вой ветров и рёв огненной бури возвещали смерть железных истин. Пыль, дым и пепел душили воздух, разносясь по небу, убивая день навечно и опуская на землю смертный саван.

И сквозь неистовый грохот, сквозь рёв погибели, сквозь вихри и пламя холокоста в голову Гальбы серповидными когтями вцеплялся смех – смех, похожий на проклятие, на саркофаг из слов, смех, похожий на повторяющийся, монотонный, насмешливый напев.

Смех, который будет его вечным спутником.

Сжечь.

Часть третья. Буйство полуночи

Семнадцатая глава. Подведение итогов / Чудо / Лики истины

— Мы умрем здесь, — произнес Аттик.

Гальба понимал, что капитан не оплакивает их судьбу, а просто констатирует факт, срывая бесполезные, успокаивающие иллюзии. Эту истину должна была осознать вся рота.

Дурун стоял на посадочной платформе перед «Несгибаемым», уцелевшим в вихрях ударной волны и вернувшимся на базу. Он обращался к стройным рядам легионеров – поредевшим рядам. В передней линии Антон ещё ощущал силу братства воинов, чувствовал мощь стены доспехов, но воспоминания о полном составе роты на борту «Веритас Феррум» были по-прежнему яркими. Сержант представлял себе ушедших братьев, офицеров, ветеранов. Из дредноутов остался только почтенный Атракс; погиб железный отец и ещё очень многие легионеры – целые сотни. Их отсутствие рождало фантомные боли, словно в ампутированной конечности.

«Мы все ещё сильны», подумал Гальба, и это было правдой. Но затем перед его мысленным взором возник расколотый «Веритас», и пришло сомнение.

«Сильны, но недостаточно».

На этот раз Антон не мог винить злобный разум, шепчущий в его голове – мысль принадлежала самому воину.

«Для всего, что нам потребуется исполнить здесь, этого хватит», — избавился от неё Гальба.

— Мы не можем покинуть планету, — продолжал Аттик. — Не можем связаться с нашими братьями или иными имперскими силами за пределами системы. А если бы и смогли, то я не разрешил бы вызвать их сюда. Риск слишком велик, а польза слишком мала.

— Мы умрем здесь. Вы из числа Легионес Астартес, вы – Железные Руки, и я знаю, что смерть не страшит вас. Однако же, поражение способно ужаснуть любого – мы проигрывали, мы несли потери, и только плохой воин сделал бы вид, что это не привело к соответствующим последствиям. Тому, кто станет утверждать, что его не ранила гибель нашего корабля, нет места под моим началом. Я говорю так, чтобы вы смотрели в будущее незамутненным, разумным взглядом.

— Мы умрем здесь. Даже наше геносемя будет потеряно навсегда, и рота сгинет бесследно. Наша история подходит к концу, и мы не оставим наследия. Но мы не погибнем напрасно! Мы найдем неприятеля и растопчем его в пыль – и, прежде чем обратимся в прах, от нашего врага не останется и воспоминаний, — капитан возвысил голос. — Мы уничтожим его с такой жестокостью, что вырвем из истории! Его прошлое, настоящее и будущее исчезнут!

Мог ли Гальба поверить этим словами? Ощутив, как сердца наполняются гордостью, Антон понял, что да. Он видел, как Аттик непреклонно стоял пред лицом худшей катастрофы, которую смог обрушить на легионеров этот мир. Капитан не оплакивал «Веритас Феррум», его просто обуяла ярость, рожденная холодным рассудком. Дурун не собирался сдаваться, и воинам действительно уже нечего было терять. Железным Рукам предстояло сражаться до тех пор, пока враг не сгинет в забытье вместе с ними.

— Вы спросите, как нам повредить неприятелю, которого мы не можем найти, — говорил Аттик. — Задумаетесь, какое безумие заставляет меня воображать погибель врага сейчас, когда ещё не угасли огни крушения нашей последней попытки. Вот оно: если то, что мы пытались уничтожить, защищается с такой силой и яростью, то его важность критична. То, что не удалось с дальней дистанции, мы совершим в ближнем бою. То, что отразило энергетический поток, поддастся иному оружию – даже если мне придется расколоть каждый камень этого порождения ксеносов своими кулаками!

Помолчав, капитан продолжил уже заметно тише.

— Итак, разделите ли вы мое безумие, братья?

И они пошли за Аттиком. Гальба и все остальные взревели и в унисон застучали латными перчатками по болтерам. Да, боевые братья разделяли безумие командира. Да, они готовы были следовать за ним.

«Плоть слаба, — думал Антон. — И пусть она сгинет так, брошенная мною в горнило войны. Пусть сгорит дотла, и останется лишь мощь неудержимой машины».

Позади легионеров собирались сервы, опустошенные, травмированные создания. Гальбе становилось не по себе при мыслях об их дальнейшей судьбе. Слуги не проходили психологической подготовки космодесантников, им был знаком страх смерти, многократно усилившийся за время, проведенное на Пифосе. После гибели корабля для сервов не оставалось ничего, кроме безбрежного ужаса, за которым ждал кошмарный финал, и Антон уже слышал всхлипывания сквозь треск лесного пожара.

— Слуги Десятого легиона, — обратился к ним капитан, — вам выпал самый жестокий удел. Но вы приносили клятвы, и никто не отменял их. Я не стану освобождать вас от службы, но, в благодарность за преданность, сделаю нечто иное, нечто лучшее. Я вооружу всех вас и позволю сражаться рядом с нами. Вы нанесете ответный удар тому, что мучило вас, и будете биться изо всех сил. Вы перенесли тяжкие утраты и горькие страдания, но честь останется с вами до конца, а это уже немало.

Новая пауза.

— Слуги Десятого легиона! Что ответите вы?

— Мы идем! — закричали они в ответ на металлический хрип воина-машины.

— Да, — понизив голос, Аттик заговорил вновь, наполняя воздух электронной дрожью возмездия. — Мы идем. Мы идем крушить.

— Я так понимаю, что вы пойдете без меня, — заявила Эрефрен, обращаясь к капитану, который пришел поговорить с астропатессой после выступления. Ридия слушала речь, стоя в дверях командного модуля, а затем вернулась в свои покои. Сейчас женщина стояла возле трона, не в силах использовать его, но не желая оставлять пост. Она думала о Страссны, о том, ощущал ли навигатор свою полезность в последние секунды жизни.

— У вас иной путь, — отозвался Аттик. — Да и что бы вы сделали с лазвинтовкой в руках?

— Ничего хорошего, — признала Эрефрен.

— Теперь вы – последний астропат роты, — напомнил Дурун. — Хор погиб вместе с кораблем.

— В этой роли я тоже не могу помочь легиону – помехи сейчас даже сильнее обычных.

— Мы пойдем в бой ради вас и очистим путь.

«Но куда и зачем?» — хотела спросить Ридия, но осеклась. Астропатесса не видела смысла в жалобах на судьбу, особенно от себя самой. Позволить беспомощности подать голос значило уступить худшей из слабостей. Аттик был прав, у неё иной путь: легионеры выступали, чтобы сразиться с врагом, суть которого оставалась неизвестной. Возможно, их попытка окажется тщетной, но Железные Руки не будут сидеть, сложа руки, после потери «Веритас Феррум». Не будет и она. Пусть 111-я рота не может покинуть Пифос, Ридия Эрефрен остается её астропатом, дар и долг которого – прокладывать мосты через пустоту, превращать расстояния в ничто.

— Благодарю, капитан, — сказала она. — Доброго похода, а я проведу собственную кампанию.

— Я знаю, — с видимым уважением ответил Аттик.

Половину сервов и треть легионеров, объединенных под командованием Дарраса, оставили охранять базу, а все остальные направились в сторону поселения. Впереди двигались «Поборники», над головами кружили «Громовые ястребы» – операция не уступала в масштабе миссии по захвату плат, а если считать вооруженных сервов, следующих по пятам Железных Рук, то даже превосходила её. Кроме того, это задание было более неопределенным, с туманными целями – но зато наполненным отчаянной яростью.

Лазвинтовка начинала выскальзывать из вспотевших ладоней Каншелла, которому приходилось бежать вприпрыжку, чтобы поспеть за космодесантниками. Несмотря на это, пот был холодным. Посмотрев на Танауру, тяжело дышащий Йерун понял, что едва успевает и за ней. Агнес, бывшая намного старше Каншелла, выглядела так, словно могла поддерживать взятый темп весь день.

— Не знаю, смогу ли воспользоваться этой штукой, — сказал ей серв.

— Ты прекрасно знаешь, как с ней обращаться. Нас всех обучали.

— Я никогда не был в бою. А тебе приходилось?

Танаура кивнула.

— Боюсь, что промажу.

— Не спеши, тщательно прицеливайся перед выстрелом. Впрочем, ты все равно не промахнешься, мы же на Пифосе. Оглянись по сторонам.

Йерун так и сделал. Мир вокруг преобразился после падения «Веритас Феррум», учиненный им холокост просто выжег джунгли. На несколько километров с обеих сторон осталась только опаленная земля и дымящиеся пеньки. Исчезла давящая зеленая ночь, на её место пришел серо-коричневый день дыма и пепла. Рокочущий рёв ящеров звучал с большего расстояния, чем обычно – чудовища сбежали от огня и не торопились покидать укрытия, выступая на погубленную почву. Только некоторые крупные хищники, поодиночке или парами, проверяли обстановку, оставаясь на средней дистанции от роты и двигаясь параллельно с имперцами. Порой рептилии издавали вызывающий рык, но ближе не подходили. Война ещё не возобновилась, и Танаура была права – по таким тварям, когда они окажутся рядом, промахнуться будет невозможно.

Пламя омыло плато, опалив внешнюю часть стены. Но, если не считать почерневших бревен, частокол остался целым, а поселение, казалось, вообще не затронул огонь. Не видя часовых на стене, Каншелл задался вопросом, выжили колонисты или нет. Серв не мог представить, чтобы кто-то уцелел, оказавшись так близко к тому взрыву, поэтому вид частокола поразил его. И, когда «Поборники» въехали на пологий подъем к вершине плато, ворота деревни открылись.

Рота вступила в поселение, и Йерун, войдя за стену, ошеломленно распахнул глаза. Никто и ничто внутри не пострадало, колонисты стояли там же, где и прошлой ночью, словно вообще не двигались с места. На случившуюся катастрофу указывали только две вещи – едкий смрад в воздухе и то, что возникло в центре плато.

Сначала Каншелл решил, что перед ним воронка от взрыва. Со стороны ворот объект напомнил округлую впадину, но, подойдя ближе вслед за легионерами, окружившими дыру, серв понял, что ошибся. Это была шахта, идеально круглого сечения, с вертикальными стенками. Даже сейчас, рассматривая её, Йерун все ещё считал, что видит результат лэнс-залпа.

Он ошибался и в этом.

Колодец был делом чьих-то рук. Никто не раскапывал его, впадина просто открылась – шахта с резными образами на стенках, огромными, абстрактными формами. Глядя прямо на них, люди видели петли и ломаные линии, которые намекали на руны, но так и не становились ими. Но боковым зрением Каншелл постоянно улавливал движение – нечто свивалось по-змеиному и кишело подобно насекомым. Вверх по колодцу плыли тени, нашептывая знания ужасных ночей. Серв плотно зажмурился, но резные знаки тянулись к нему сквозь закрытые веки, становясь серебряными вспышками во мраке. Они засмеялись, и Йерун раскрыл глаза – мира вокруг хватило, чтобы приглушить хохот.

Но не изгнать его.

В глубины шахты по спирали уходила рампа, выступающая из стен, каменная полоса, достаточно широкая, чтобы вместить двух космодесантников плечом к плечу. Спуск был крутым, и Каншеллу показалось, что, если он ступит на пандус, то немедленно понесется вниз, споткнется и свалится в бездну за край. Камень выглядел гладким, словно мрамор.

Серв отступил от края и посмотрел на колонистов, пытаясь придумать, как можно объяснить их чудесное спасение. Заметив, что у главной ложи снова собирается толпа, он слегка подтолкнул Танауру и показал в ту сторону.

— Опять собираются на богослужение.

— Почему сейчас? — отозвалась Агнес. — Ещё даже не полдень, а ты говорил, что их службы всегда проходят по вечерам.

— Может, это из-за того, что мы здесь? — предположил Йерун. — Возможно, они молятся за нас.

Он взглянул на шахту.

— Потому что мы собираемся спуститься туда.

Танаура по-прежнему смотрела на ложу.

— Там ты оставил «Лектицио Дивинитатус»?

— Да.

— Интересно, зачем его украли?

— Я никогда не говорил такого, оно... просто пропало.

— А что ещё могло произойти? — Агнес помрачнела. — Очень хотелось бы знать, зачем им нужна эта книга.

— Тебе надо было увидеть церемонию.

— Ага, — судя по голосу, Танаура не горела желанием.

— Ты не понимаешь, — настаивал Каншелл. — Меня там коснулось нечто божественное, я стал ближе к Императору.

Агнес скептически хмыкнула.

— Почему ты сомневаешься во мне? — спросил Йерун.

— Я не сомневаюсь ни в тебе, ни в испытанном тобою. Меня беспокоит, что ты мог неправильно понять произошедшее.

— Как это?

— Кто-нибудь из этих людей говорил прямо, что они поклоняются Императору?

— Нет, — признал Каншелл. — Но все они должны были погибнуть – и обрели спасение. Разве это не знак Его промысла?

Отвернувшись от ложи, Танаура многозначительно посмотрела на собеседника.

— Уверен?

Тут же её внимание отвлекло нечто за спиной Йеруна, и женщина склонила голову в знак уважения. Повернувшись, Каншелл увидел, что к ним подошли Гальба и Аттик.

— Мои господа, — поклонился серв.

— У тебя есть друзья среди этих людей, — сказал Аттик.

— Думаю, что да, — согласился Йерун, вспомнив Ске Врис.

— В религиозной касте?

— Да, господин капитан.

Дурун повернулся к Гальбе.

— Я доверяю твоему решению, брат-сержант. Делай, как договорено, и постоянно оставайся на связи.

— Так точно, брат-капитан. И… я благодарен вам.

Коротко кивнув подчиненному, Аттик двинулся к вершине спиральной рампы. Антон и стоявшие рядом бойцы его отделения остались на месте.

— Мы бы хотели, чтобы ты кое-что сделал, Йерун, — произнес Гальба.

«Громовые ястребы» описывали узкие круги над плато – «Несгибаемый» оставался за линией частокола, а «Удар молота» Саламандр вошел в воздушное пространство поселения. Что до «Поборников», то «Мотор ярости» охранял ворота, а «Сила Медузы», словно передвижная баррикада, остановился с другой стороны плато. Аттик не верил, что деревянная стена устоит перед действительно мощной атакой ящеров, и танк должен был превратить любого прорвавшегося хищника в пятна крови и жженые осколки костей.

Сейчас пушки «Разрушитель» смотрели в сторону джунглей, но не составило бы труда перенаправить орудия и обрушить их чудовищную ярость на поселение. Капитан не оставлял приказов на этот случай, легионеры и так всё понимали. Никто из Железных Рук не доверял чудесному спасению колонистов.

Недоверие было полезным, но неинформативным, и поэтому, стоя у края шахты, Антон обратился к Аттику со словами: «Я не думаю, что стоит оставлять их без присмотра, пока идет спуск».

Дурун согласился, хотя ещё вчера идея о необходимости арьергардного заслона показалась бы просто смешной. Колонисты были толпой плохо вооруженных смертных, к тому же едва умеющих обращаться с лазганами. От них не могла исходить угроза – но ещё вчера на орбите Пифоса был «Веритас Феррум».

В итоге Аттик повел большую часть 111-й роты вниз по шахте ксеносов. Туда же отправились Гвардейцы Ворона, при помощи прыжковых ранцев быстро спускавшиеся по виткам спирали. Антон остался на поверхности, имея в своем распоряжении танки, штурмовые корабли, отделение Железных Рук, сервов и собственные подозрения.

А также Кхи’дема – если его братья наблюдали за ситуацией с воздуха, из «Удара молота», сержант предпочел остаться на земле.

— Присматривай за людьми, ради спасения которых ты сражался, — сказал ему Дурун. — Убедись, что твои усилия того стоили.

Гальба приказал сервам рассредоточиться по периметру деревни, лицом внутрь. Тем временем колонисты разбились на две группы, одна из которых поднялась к ложе – толпа оказалась большой, но, в отличие от прошедших вечеров, всё верующие поместились внутри здания. Вторая часть поселенцев, намного более многочисленная, собралась у ворот, и смертные уважительно держались поодаль от «Мотора ярости». Колонисты молча переминались с ноги на ногу, и Антону показалось, что они ожидают чего-то.

Возможности исполнить предначертанное.

Вместе с воинами своего отделения сержант направлялся к ложе, ведомый встревоженным Каншеллом.

— Уверенность, с которой эти люди говорили о своем выживании, была обоснованной, — заметил шедший рядом Кхи’дем.

— Точно, — отозвался Гальба. — Похоже, на Пифосе только они ничему не удивляются.

— Верно.

— Тебя радует то, как обернулись наши добрые дела? — вдруг разозлился Антон, которого все ещё изводили мысли о том, как ловко им манипулировали. Облегчением стало лишь то, что Аттик не потерял веру в сержанта – возможно, потому, что врагу удалось заставить их совершить ужасную ошибку, замаскировав её под логичное решение. И всё же, Гальба жаждал отмщения. Быстрое согласие капитана на предложение Антона могло означать, что Дурун хотел таким образом испытать его.

«Или же, — подумал сержант, — он посылает прокаженного разбираться с прокаженными».

Гальбе хотелось сорваться на ком-нибудь. Он проклинал плоть колонистов, выстоявшую перед немыслимым ударом, так что само её существование теперь вызывало подозрения. Антон проклинал свое прежнее милосердие к этим смертным, жалость, которую воплощали Кхи’дем и прочие Саламандры. Сейчас сержант, как и все остальные, нуждался во враге, которого можно убить.

Если неприятелем окажутся эти счастливчики-дикари, пусть будет так.

— Не знаю, рад ли я, — ответил Кхи’дем. — Я удовлетворен, что мы поступили правильно.

— Даже если нас обвели вокруг пальца?

— Мы действовали, исходя из того, что знали тогда. Бросив этих людей на погибель, мы поступили бы бесчестно, утратили бы достоинство. В этой войне на кону стоит нечто большее, чем обычная победа силой оружия.

— Смешно, — фыркнул Гальба. Легионеры уже подходили к холму.

— Правда? Ты сделаешь всё, чтобы победить предателей?

— Да.

— И неважно, насколько ты унизишься при этом? Как сильно отдалишься от прежнего себя? На «Каллидоре» мы с тобой видели одни и те же вещи. Готов ли ты превратиться в мерзость, подобную Детям Императора?

Антон промолчал, ему нечем было ответить Саламандру. Нет, Железные Руки никогда не пойдут по пути Третьего легиона; и да, ничто не должно препятствовать ведению войны любыми возможными способами.

Кхи’дем ещё не закончил.

— Эта война ведется в нас самих. Если мы откажемся от прежних идеалов, то, даже если победим в битвах, что тогда останется от мечты Императора? Поймем ли мы, что сотворили с Империумом?

У основания холма Гальба остановился, отыскав ответ, единственный выход из тупика.

— Мы примем благословение машины, — произнес он, вынужденно повысив голос – из ложи доносились песнопения, почти оглушающие в своей воодушевленности.

— Не понимаю.

— Дети Императора – рабы своих страстей. Мы изгоним желания из наших разумов, наши решения не будут основаны на эмоциях. Железные Руки объединят тотальную рациональность с тотальной войной.

Ноктюрнец выглядел скорее опечаленным, чем шокированным.

— Ты подтверждаешь худшие из моих опасений. Когда мы встретились, в тебе не было такого отторжения человечности, как у капитана.

— Я понял, что ошибался, — ответил Антон, надевая шлем.

Невральные разъемы подключились к коре головного мозга, ещё более отдаляя легионера от плоти, наделяя его улучшенным зрениям и чувствами из царства машин. Гальба посмотрел на вход в ложу и церемонию, идущую за дверью.

«Божественное? — подумал он. — Если бы вы могли взглянуть на мир так, как я сейчас, то узнали бы нечто новое о божественном».

Антону представилось, что адепты Марса были связаны с чем-то намного более совершенным, чем любая иллюзия, которой поклонялись колонисты.

«Иллюзия ли?»

Нечто простучало, словно кости, побеспокоенные далеким ветром, и попыталось сунуть нос в мысли Гальбы. Стряхнув его, сержант повернулся к издергавшемуся Каншеллу.

— Ты нервничаешь, Йерун, — произнес Антон. — Не надо, ты не сделал ничего плохого, и мы защитим тебя.

Серв открыл рот, словно собираясь в чем-то поправить сержанта, но промолчал.

— Колонисты хотели, чтобы ты присоединился к их богослужению, — продолжил Гальба. — Они откроют тебе больше, чем нам. Иди и поговори с ними, а мы будем слушать и действовать по обстоятельствам.

— Да, господин сержант, — сглотнул Каншелл и поднялся ко входу в ложу.

— Возможно ли, что эти люди не виноваты ни в чем, кроме ложной веры? — спросил Кхи’дем. — И никак не связаны с тем, что случилось сегодня?

— Они знали, — ответил Антон.

Этого было достаточно, чтобы обвинить колонистов.

Йерун скрылся внутри, словно увлеченный вглубь толпы могучим потоком. Благодаря уху Лимана, Гальба улавливал голос серва сквозь громогласное пение – тот пытался с кем-то поговорить, но вопросы всё время обрывали. Антон прикинул, что Каншелл продвигается к центру ложи.

Песнопение смолкло, и в тишине прозвучал шепот серва.

— Что происходит?

— Явление истины, а что же еще? — ответил женский голос. — Откровение.

— Это моя книга, — сказал Каншелл. — Зачем вы её забрали?

— Ради истины, — рефреном отозвался кто-то.

— Истины, — шепчущим эхом повторила паства.

— Ты ведь этого хотел, верно? — спросила женщина.

— Я уже знаю истину, — возразил Йерун.

— Знаешь, не понимая, — вмешался кто-то ещё, с более низким и грубым голосом. Гальба опознал верховного жреца. — Ты плавал на поверхности, а теперь нырнешь. Как и все вы.

— Все, — повторила женщина.

— Все, — прошептал хор.

— Пригласи их войти, — скомандовал жрец. — Истина принадлежит всем. Тогда вы сможете истинно поклониться божественному вместе с нами.

— Я не могу пригласить «их», — возразил Каншелл.

— О, думаю, что можешь.

Наступившее молчание нарушили звуки борьбы.

В три шага Антон оказался у входа в ложу, и, сопровождаемый своим отделением, вошел внутрь. По пути сержант расталкивал плечами колонистов, раскидывая их по сторонам, и остановился, немного не дойдя до центра. Там, лицом к Гальбе, стоял жрец в капюшоне, а чуть дальше его помощница, Ске Врис, выкручивала Каншеллу руки за спину. Антон быстро заморгал, пытаясь прояснить замутненный взгляд – ядовитая пляска света в ложе расшатывала само основание реальности. На полу, в центре сияющей паутины, лежала потрепанная книга.

— Выпусти его, — приказал Гальба, почти разочарованный тем, как просто и обыденно раскрылось вероломство колонистов.

— Разумеется, — ответил жрец, и Ске Врис отпустила серва, который отшатнулся в сторону.

Увидев это, Антон нахмурился. Да, верховный жрец держал что-то вроде церемониального кинжала, но острием в пол, а на Каншелла никто не направлял оружие. Его просто схватили, но ничего более.

— Наконец-то вы пришли, — произнес вождь поселенцев.

— Не для поклонения, — огрызнулся Гальба.

Жрец наклонил голову, и Антон почувствовал, что он улыбается под капюшоном.

— Возможно, нет. Но вы определенно станете свидетелями.

Послушница отошла прочь, оставив своего господина одного. Тот шагнул к центру комнаты, а Ске Врис скользнула к Йеруну и положила руку ему на плечо, словно успокаивая. Теперь сержант понял, что колонисты не собирались причинять вред серву – они хотели, чтобы Каншелл принял их веру. Они хотели, чтобы в ложу вошли космодесантники.

Гальба поднял болтер и услышал лязг оружия боевых братьев, вставших наизготовку. Оглядев ложу, сержант понял, что из поселенцев вооружен только жрец, но он не представлял угрозы. Несмотря на это, Антон чувствовал предбоевое напряжение – опасность существовала, хотя легионер и не мог её распознать.

— Перекрыть помещение, — воксировал он, продолжая держать болтер наведенным на жреца.

— Держу выход, — доложил Кхи’дем.

— Что-то не так?

— Пока тихо. Около ворот по-прежнему стоит большая толпа.

Обращаясь к жрецу, Гальба спросил:

— Свидетелями чего мы станем?

— Мы уже сказали вам. Истины. Откровения.

Подняв руки, верховный жрец откинул капюшон, и прочие служители культа, разбросанные среди паствы, последовали его примеру.

Лицо человека, стоявшего перед Антоном, перенесло жестокие, звериные искажения. Чёрная шевелюра жреца напоминали львиную гриву, от корней волос начинались ритуальные шрамы и татуировки; нижний резец превратился в клык, выступавший над верхней губой; глаза, лишенные зрачков, переливались багрянцем.

Послушники оказались настолько же опоганенными – некоторые из них прожили жизни, превратившие их лица в массы рубцовой ткани, другие исказили себя более изящно, покрыв лбы и веки вязью замысловатых рун. Кроме того, все щеголяли увечьями, словно указывающими на их принадлежность к религиозной касте. Гальба замечал отрубленные уши, разрезанные щеки, скальпы, оттянутые назад. И каждое лицо светилось тошнотворной, плотоядной радостью.

Теперь, когда жрецы сбросили маски, суть внешнего вида колонистов стала более понятной. Новый контекст позволил Антону иначе взглянуть на этих людей, увидеть мерзкий оттенок в сиянии их веры. Их дикарский облик был осознанным выбором – поселенцы поддались чему-то темному и сейчас ожидали кульминационного момента всей жизни.

Культисты встречали взгляд Гальбы со злорадным торжеством.

— Легионер, меня зовут Ци Рекх, — произнес жрец. — Говорю с гордостью, что я – жрец Давина. Говорю с гордостью, что боги Хаоса открыли варп для меня и моих собратьев-паломников, перенеся наши утлые суденышки в это место, освященное в Их честь. Я горжусь, что ступаю по миру, созданному иными верующими, измененному, чтобы исполнить свое предназначение именно сегодня. И я горд, что достиг предначертанного мне часа.

Палец Антона напрягся на спусковом крючке, но Ци Рекх не стал атаковать воина. Культисты снова запели, и в их песне не было слов – только непрерывный вопль, становящийся громче и затихающий, извивающийся среди перекрывающихся гармоник. Он звучал, как стон и вздох, вой и величальная песнь. Верховный жрец не присоединился к хору, а сделал последний шаг к центру ложи.

Ци Рекх встал над книгой, и световая паутина отозвалась ему. Восприятие Гальбы снова изменилось: тошнотворные лучи не сдвинулись с места, но силуэт жреца завершил портрет, нарисованный зазубренными прорехами в реальности. Там, где только что зиял образ болезненного безумия, мучающего разум намеками на смысл, в полноте своей проявилось значение. Верховный жрец стоял в центре алтаря, созданного из света – света, сплетенного из ран.

Ци Рекх поднял нож.

Гальба выстрелил.

Реальность содрогнулась.

Восемнадцатая глава. Жрец / Приношение даров / Пиршество всех душ

Болтерные снаряды попали в Ци Рекха. Некоторые пробились сквозь мускулы, сухожилия и плоть и убили других давинитов, стоявших у дальней стены ложи. Один попал в кинжал, разнеся его не железные осколки. Другие снаряды, врезавшиеся в тело жреца, взорвались. Из ран хлынули фонтаны крови. Крошечные частицы того, что было костями, разлетелись во все стороны. Раны были ужасными, они казались воронками. От тела Ци Рекха осталось окровавленное мясо. Его тень распалась.

Но он продолжал стоять.

Остальные воины отделения Гальбы начали стрелять меньше чем через удар сердца после сержанта. Железные Руки осыпали культистов очередями. Они работали методично. Командующий офицер отреагировал на возникшую угрозу, и воины действовали соответственно. Не было сомнений, что культисты являлись врагами, и неважно, что у них не было оружия – происходило некое нападение. Гальба знал, что это так, хотя природа атаки пока что ускользала от него.

Легионеры превратили ложу в мясницкую лавку. Сам воздух взмок от крови. Басовитый стук орудий колотился о влажные всхлипы тел, разрываемых их огневой мощью. Плоть была слаба, и она разлеталась на части перед непоколебимыми воинами. Культистов истребляли, всё новые давиниты умирали с каждым мгновением, с каждой долей секунды.

Но они продолжали петь.

Хор возносил хвалу с новой силой, не сбиваясь, не дрожа, отвратительное ликование становилось всё сильнее. Кровь текла по ложе. Она покрывала Каншелла, прижавшегося к полу и дрожащего. Жизненные соки Ци Рекха смешивались у его стоп с соками его паствы. Жизнь кровавым водопадом хлестала по его ногам, обмазывая книгу. У него почти не осталось тела, видимой формы.

Но он продолжал стоять. И улыбаться.

Гальба перестал стрелять. Бронированная туника Ци Рекха была разорвана в клочья, а в туловище были пробоины настолько широкие, что Антон мог видеть сквозь них. Жрец не мог быть живым. Гальба не знал, какая сила заставляла его стоять. Он знал лишь, что он должен повергнуть мерзкую тварь. Сержант примагнитил болтер на пояс и взмахнул цепным мечом. Если потребуется, то изрубит останки Ци Рекха на части, но не позволит твари и дальше насмехаться над собой.

Он шагнул вперёд, прогревая мотор клинка, и поднял меч над головой. Смертоубийство вокруг почти закончилось. Большая часть давинитов погибла, лишь немногие из них, в том числе Ске Врис, бросились на землю, спрятавшись за изувеченными трупами. Они больше не пели. Но это было неважно. Песнь продолжалась. Её возносила сама ложа, эхо, отдающееся от забрызганных кровью стен, и гул вибрирующих лучей, которые, как Гальба понял только сейчас, лишь казались светом.

У Ци Рекха не было носа. Из зияющей пустоты посреди его лица сочились клочья чего-то чёрного и мозгового вещества. Но его глаза были живыми, красными, обжигающими. Они смотрели на Гальбу с отвратительным торжеством. Когда цепной меч замер, взревев, а затем опустился по смертельной дуге, Ци Рекх широко открыл рот. Его челюсть была наполовину отстреленной – одни зубы пропали, а от других остались лишь неровные осколки. Грудь была разбитой и раздавленной. От лёгких не осталось ничего. Но из изувеченного рта всё равно послышалось кашляющее шипение. Гальба услышал его сквозь рёв цепного меча, сквозь грохот болтеров братьев, сквозь жуткую песнь. Жрец смеялся.

Гальба опустил клинок на череп Ци Рекха. Кружащиеся зубья впились в кости. Они разорвали мозг в клочья, а затем так, что остался лишь туман. Гальба разрубил голову жреца пополам. Его удар был быстрым и яростным, а тело давинита никак не могло устоять перед оружием и силой сержанта. На смертельный удар вообще не потребовалось времени.

Но само время было похищено, растянуто. Гальба словно двигался навстречу свирепому течению, и единственное действие стало галерей застывших гололитов. Цепной меч опускался целую вечность. Каждый шаг уничтожения становился скульптурой из металла и плоти. Когда череп раскололся на части, глаза не умерли. Они торжествующе сверкали и смотрели на Гальбу. Мгновение тянулось, тянулось и тянулось. Нечто ждало, когда же Гальба всё поймёт.

И тогда он увидел всю картину отчаяния. Его заманили в ложу. Его и воинов его отделения заставили перебить культистов. С пробирающей до костей уверенностью он понял, что от нанесённого им сейчас удара будут такие же ужасные последствия, как от огня излучателей с «Веритас Феррум».

Кровь повсюду. Изобильное кровопролитие. Восхваление крови, текущей и смердящей. Ликующая служба в храме, перед алтарём. Умащение иконы, созданной первейшим из предателей.

Подношение.

В это мгновение, когда умерли заблуждения, Гальба увидел и смерть реальности. Глаза ослепительно вспыхнули, и время возобновило свой смертоносный ход. Багровый свет принял смерть от цепного меча. Он вырвался из глаз, поглотил череп, а затем, когда труп расхохотался в последний раз, и всё остальное тело. Это был старый свет, слабый, испортившийся как умирающая звезда, но пылающий с ядерной силой. Гальба вырвал клинок и отшатнулся назад. Свет истекал из жреца, но это не был настоящий свет. Это было то, что сочилось через узоры сети. То была энергия, нематерия, безумие. Гнев самого варпа.

Буря вырвалась за пределы храма. Гальбы слышал, как раскалываются доски. Ложа разлеталась на части, но он не видел её разрушения. Антон не видел ничего, кроме безумно воющей крови. Она ослепляла его, но шлем не обнаруживал в сиянии видимого света, и потому не мог защитить чувства воина от яростной атаки. Песнь стала ещё громче, оглушительней. Гальба слышал скрежет по воксу, но не мог разобрать слов. Оглушённый яростью чудовищного события сержант пошатнулся.

Он стоял в считанных метрах от разрыва в ткани вселенной. Рана в реальности открылась ещё шире, и Гальба присел, не желая падать, но не в силах сделать ничего более. Буря молотила его, вцепляясь когтями в глаза, уши и разум. Мир готов был распасться на части.

Но вместо этого воплотилось нечто иное. Оно выросло из бури, похитив стабильность физического плана, исказив чистую материю реальности для своих целей. Нечто собиралось в оке вихря, используя всё ещё стоявшие останки Ци Рекха как основу, вокруг которой нарастало нечто огромное. Тьма корчилась, проступали очертания, сливающиеся в силуэт. Тень стала формой, а затем начала набирать вес. Перестали меняться очертания, хотя что-то продолжало корчиться, и в силуэте проступали зловещие извивы и изогнутые шипы.

Несвет погас, поглощённый тварью, принявшей подношение и вышедшей в мир из кошмара. Гальба мог видеть вновь. Он увидел врага, которого искали Железные Руки.

– Демон! – закричал кто-то. Это был Каншелл. Серв сжался в клубок, забыв о лазвинтовке и прижимая руки к лицу. – Демон!

Тварь склонила голову в сторону, словно прислушиваясь, и издала звук, который, как знал Гальба, был смехом, но голову его наполнил воплями умерших младенцев. Затем она шагнула к нему. Отблески света варпа тянулись за существом, как пламя за свечой. Демон. Гальба не мог отказаться от этого слова. Истины, в которые он верил, умерли. Он знал кое-что о былых суевериях и о чудовищах, призванных из тьмы человеческого невежества. И теперь один из этих монстров стоял перед Антоном, и все твари из легенд казались лишь блеклым подобием его.

Чудовище было огромным, гораздо выше Гальбы. Если бы здание ещё стояло, то его голова бы пробила потолок ложи. Оно было двуногим и похожим на человека ровно настолько, чтобы быть практически неузнаваемым. Конечности твари были гротескно длинными, но увитыми канатами мускулов. Прямо над костлявым тазом висел рассечённый череп Ци Рекха, а её грудь напоминала широкий панцирь, покрытый глазами с вертикальными зрачками. Они выглядели точно так же, как очи, украшавшие доспехи трижды проклятого предателя Гора, но были живыми. Они моргали, вращались и пристально глядели на Гальбу.

Голова демона казалась сплошной клыкастой пастью, окружённой ореолом огромных, закрученных и ассиметричных рогов. Они были направлены вперёд и назад, росли как изо лба, так и из основания черепа. Два особенно тяжёлых изгибались вниз, словно клыки, почти до самой груди твари. Её раздвоённый язык, длинный как у змеи, хлестал и сгибался, словно ища добычу, странным образом повторяя движения суставчатого хвоста. Находившиеся под тяжёлыми бровями глаза были такими же пустыми и ровными, как у Ци Рекха, и мерцали, словно огненная буря. Антон подумал, что они ослепли от гнева, ведь голова всегда поворачивалась туда, куда смотрели нагрудные глаза.

В правой руке демон сжимал посох, оканчивающийся пучком жутких клинков, казавшихся трезубцами, однако в их расположении было нечто церемониальное. В углах металла, выкованного в кузнице заблуждений, была и выразительность и смысл. Демон держал посох так, что напомнил Гальбе манеру Ци Рекха. Оружие было знаком положения. Возможное следствие этой идеи ужасало так же, как и присутствие твари.

Демон развёл руки, заключая мир в гибельные объятия, и широко распахнул пасть. Он вздохнул, застыв от невыразимого наслаждения и голода, а затем запрокинул голову, направив пустые глаза в пустоту. Стоял полдень, но тьма подобно туману начала подниматься вверх от твари, образуя пустой чёрный полог, с каждым мгновением расходящийся всё дальше от поселения. Казалось, что по воздух растекаются чернила, но это было нечто гораздо более зловещее. Это была кислота, разъедающая реальность, не оставляющая ничего на своём пути.

Выжившие культисты начали шептаться, и демон склонил голову вновь. Его язык облизал звук и нашёл его приятным. Затем чудовище заговорило, и Гальба понял, что именно его голос мучал его с первой ночи на Пифосе. Этот звук был насмешкой над всеми принципами и всеми надеждами. Он был глубоким, басовитым, свистящим. Это были ползущие горы, грохочущие змеи.

– Произнесите имя мое, – сказал демон и расхохотался, наслаждаясь своим голосом. Он смеялся, и отзвуки смеха разносили кошмары.

– Мадаил, Мадаил, Мадаил… – зашептали давиниты. Толпа у ворот подхватила речитатив, сделав его громче.

– Мадаил, – повторил демон. Он словно пробовал звуки на вкус, растягивая их: Мадааааааааааил. Вторая половина имени превратилась в исступлённый, экстатический выдох. В форму синестетических теней, вкус которых помнил Гальба. То были лишь предшествующие бедствию отзвуки, но теперь, наконец, раздался звук, пришедший на судилище из ночи. Мадаил.

Демон посмотрел на космодесантников.

– Я пастырь стада сего, – объявил Мадаил, превращая слова в нечто неприличное. – И я здесь, чтобы привести его к лугам изобильным, – он склонился вперёд, в предвкушении закатывая глаза. – Распахните же врата!

– Сейчас! – закричала Ске Врис.

Вдоль основания частокола прогремели взрывы. Врата исчезли в огненной буре, и целая секция стены стометровой длины обрушилась, открыв поселение хищникам. Сервы легиона подались назад. Некоторых из них раздавили горящие брёвна, но они держали ряды и начали стрелять в культистов. Безоружные давиниты не сопротивлялись.

– Настало время приношения даров.

Давиниты устремились вперёд так, будто ими командовал один разум. Ближайшие к сервам культисты бросились прямо на очереди лазерного огня, хохоча, наслаждаясь смертью. Остальные бежали через рухнувшие врата. Мадаил вновь вздохнул в предвкушении.

– А затем придёт время единения.

Железные Руки и Саламандры обрушили на демона всю ярость своих болтеров, и из мест взрывов хлынул тёмный ихор. Мадаил замер, словно упиваясь своими ранами, а затем тяжело опустил древко своего оружия, вонзив его сквозь кровавый пол ложи в саму землю. От места удара пошла волна, земля содрогнулась так же яростно и внезапно, как озеро в буре. Космодесантников разбросало в разные стороны. Гальба тяжело упал, но быстро поднялся, продолжая стрелять. Демон просто махнул свободной рукой, вцепившись в воздух, собирая реальность в складки, и угодившие в них снаряды исчезли.

Гальба заметил, как тяжело ему глядеть на демона, на Мадаила, наступавшего за щитом из израненного материума. Он видел тварь так, словно глядел через покрытое трещинами зеркало, изображение распадалось на накрадывающиеся друг на друга части, а линии расколов до слёз резали глаза Гальбы. Слёзы текли по его лицу. Когда он пробовал их на вкус, то понял, что это были кровавые слёзы.

– Брат-капитан, – произнёс по воксу Антон. Он мог видеть каждый шаг в следующие мгновения и то, чем будет конечный результат. Если бы он смог предупредить Аттика, то возможно эти мгновения не станут тщетными. Но в сети слышались лишь помехи. Он едва мог разобрать сообщения остальных воинов отделения.

– Брат Гальба, – сказал Кхи’дем. – Прости меня. Я был неправ.

– Мы все были неправы, – зарычал Антон. Но если это конец, то я встречу его достойно десятого легиона. Он перехватил цепной меч. Клинок рычал, Гальба готовился к двуручному удару. На краю сузившегося поля зрения сержант видел, как следом за ним бегут его братья. Он слышал рычание выходящий на позиции «Поборников». Откуда-то сверху доносился гневный рык «Громовых ястребов». Железные Руки приближались к чудовищу, и машины изгонят эту нелепость из мира рассудка. Таков был обет Гальбы.

Это не было его надеждой. Антон больше не надеялся ни на что.

Демон был всего лишь в двух шагах, Гальба стоял на острие атаки. Искажениям не остановить его, слишком малы были трещины в реальности. Антон был неудержимым джаггернаутом, огромной массой, направляемой праведным возмездием. Он не был плотью. Он был самой силой.

Мадаил ударил первым. Демон взмахнул своим трезубцем, а Гальба, чьё зрение распадалось, не увидел всей чудовищной длины его размаха. Оружие сверкнуло тьмой и пробило доспехи Гальбы, расколов чёрный панцирь, укреплённые рёбра и пробив сердца. Внезапную боль и шок заслонило нечто худшее: чувство смертельного ускользания. Тело больше не подчинялось его воле. Конечности обмякли. Цепной меч выпал из бесполезных пальцев. Хохоча, Мадаил бросил легионера прочь. По экрану шлема Гальбы каскадом пронеслись красные руны критических повреждений, а затем всё потемнело.

Тьма расползлась из раны, сжимаясь вокруг тела, словно кулак. Она была холодной. Она была сильной. Сильнее его.

Всё-таки он был плотью.

Каншелл видел, как Мадаил высоко поднял пронзённого Гальбу, видел, что движения борющегося космодесантника замедлялись, пока он не замер. Демон не медлил. Он двигался со скоростью и грацией. Он казался танцором, наконец-то совершающим своё великое представление на сцене. Убивая одной рукой сержанта, другой демон сделал стремительное движение, когтями открывая рваные раны в ткани бытия, а затем сжал кулак, стягивая реальность в тугой узел. Остальные воины отделения Железных Рук приближались к бесу, и казалось, что они мчались тем быстрее, чем сильнее тот сжимал пальцы. Они обрушили на него град ударов, и чудовище пошатнулось, его руки задрожали от напряжения, но слепая голова рассмеялась, а многочисленные глаза посмотрели на легионеров с холодным понимающим безразличием. Движения Железных Рук были странными – резкими, дёргаными, будто целые мгновения исчезали, или же воины словно двигались через сдавленную в складки вселенную.

Мадаил разжал кулак, выпустив реальность.

Материум резко вернулся. Ударная волна, поднятая изуродованными законами физики, разошлась вокруг демона на десятки метров. Космодесантники находились в складках, и теперь, когда мир выпрямился, оказались одновременно в нескольких местах, и невозможность этого разорвала их на части, словно колючая проволока. В воздухе повис кровавый туман. Легионеры упали, разрубленные на части, словно стволы на поленья.

Каншелл хотел закрыть глаза. Хотел больше не видеть смерть полубогов. За ними явился ночной охотник Пифоса, и его появление стало ужасней всех мрачных обещаний. Впереди серва не ждало ничего, кроме исполнения самых страшных кошмаров.

Но он не закрыл глаза. Он видел, как погибли космодесантники, и знал, что если сдастся отчаянию, то обесчестит легион, которому верно служил. Йерун видел, как его собратья-сервы стреляют в культистов, и знал, что ему следует делать. Гибель, ждущая его и любого другого смертного в мгновение, когда на них обратится взор Мадаила, не освобождала его от долга.

И у него была вера. Каншелл верил сильнее, чем когда-либо, ведь перед ним было доказательство существования божественных сил. Если порождения тьмы могут идти в обличьях из плоти и костей, то как он мог сомневаться в божественности Императора и свете Его? Каншелл потерял свою копию «Лектицио Дивинатус», но он больше не нуждался в ней. Он принёс свою клятву. Йерун был дважды связан долгом. Он увидел пример и последует за ним.

Он умрёт образом, достойным Десятого Легиона, сражаясь за Императора.

Каншелл встал, поскальзываясь в крови – крови, в которой вымокли его руки, от которой слиплись волосы, и с трудом открывались глаза. Он нашёл своё лазерное ружьё рядом с выпотрошенным телом культиста, схватил его, сделал пробный выстрел и побежал к другим сервам.

Путь вёл его позади Мадаила. Демон что-то шептал выжившим космодесантникам, пытавшимся ползти, но Каншелл не слушал – один лишь звук голоса… твари разъедал его рассудок. Он видел, как приближаются «Поборники». Над головой летели штурмовые корабли, скрытые за растекающейся тьмой. Они не смогут навести свои орудия. Неважно. «Мотор ярости» и «Сила Медузы» вышли на чистую линию прицеливания и лишь присутствие тяжело раненных, но всё ещё живых космодесантников сдерживало обстрел. В любое мгновение эта секция плато будет испепелена взрывом.

Сервы начали преследовать культистов. Никто из врагов, не считая Мадаила, не представлял опасности, но у давинитов явно была какая-то задача и они были смертными. Каншелл увидел достаточно свидетельств этому. Извращённое чудо однажды спасло их жизни, но сегодня больше не будет таких чудес. Они могли умереть и умрут. «Найти Ске Врис» – подумал Йерун. Простота и необходимость такой задачи помогла сконцентрироваться на ней, а не на окружающих ужасах. «Найти Ске Врис. Остановить её»

Долг станет его возмездием. На долю мгновения он позволил себе поверить, что теперь лучше понимает дух Десятого Легиона. А затем Каншелл бежал, больше не думая ни о чём, пытаясь сбежать от своего ужаса и настичь гнев.

Он присоединился к задним рядам сервов, когда те выбежали за стены, вышли из-под покрова тьмы в яростный день. Культисты мчались по выжженной земле в сторону базы. Они продолжали петь – буйно, безудержно, ликующе, – и этим призывали хищников. Ящеры приближались с обеих сторон. Они больше боялись открытой местности. Возможно, рептилии знали, что соперничающих хищников в керамите здесь больше не было, а возможно, их собралось достаточно много, чтобы ничто не могло выдержать такой натиск. Земля содрогалась от ног чудовищ, гонимых обещанием лёгкой добычи. Их орда была огромной, но и давинитов были тысячи.

Обильное пиршество.

Сервы дрогнули. Каншелл разделял тревогу остальных. Культисты мчались навстречу гибели. Сколько бы их не убили сервы, ящеры вскоре убьют гораздо больше, и если слуги направятся дальше, то тоже станут добычей.

Но позади их ждало ещё худшее чудовище.

Впереди смерть. Позади вечная погибель. Им оставалось лишь выбрать свою участь.

Каншелл, увлекаемый и подталкиваемый толпой, бежал, понемногу пробираясь вперёд. Ещё дальше он видел Танауру, поднявшую над головой лазвинтовку. Она что-то кричала, слов было не разобрать сквозь рёв и грохот начавшегося обстрела, но её решимость и призыв к цели были ясны. Сверкая лучащимися отчаянным гневом глазами, она показала куда-то. Йерун пригляделся и увидел, что давиниты не просто бросались навстречу смерти – в их жертвах был порядок. Они строились в ряды напротив ящеров. Вставшие там культисты брались за руки и стояли, продолжая петь, в ожидании удара. Между ними продолжали бежать к базе другие. Культисты платили жизнями за то, чтобы их собратья смогли добежать до цитадели Железных Рук. В центре толпы давинитов Каншелл увидел Ске Врис. Размахивая посохом Ци Рекха, она вела паству вперёд. Каншелл увидел в ней отражение пыла Танауры и поклялся разбить его. Серв побежал вперёд. Танаура была права: раз у давинитов была задача, то она была и у слуг Железных Рук. Если они смогут остановить культистов, то в их собственных смертях будет смысл.

Ящеры оказались совсем близко, когда сервы настигли задние ряды давинитов. Каншелл увидел бесчисленные шипы и рога, приземистые и вытянутые тела, двуногие, четвероногие, шеи, тянущие и извивающиеся словно огромные змеи, лапы с когтями длинной с его руку… их объединяли лишь пасти: громадные, яростные, голодные. Он бежал сквозь сжимающийся кулак из клыков и мускулов.

Ящеры набросились на давинитов. Те с хохотом бросались им прямо в пасти. Резня ужасала. Чудовища разрывали культистов, впиваясь в рёбра и высасывая внутренности, потроша когтями. Самый огромный зверь из когда-либо виденных Каншеллом, четвероногий, десятиметровой высоты в холке, опустил огромную квадратную морду размером почти с дредноут и отгрыз голову культиста. Он проглотил череп целиком, а затем, внезапно дёрнувшись вниз, перекусил тело, не дав ему рухнуть на землю.

Повсюду была кровь. Она хлестала на землю. Она лилась с жертв, подброшенных в воздух. Каншелл бежал от озера крови, а нашёл целый океан. И проклятые культисты продолжали петь. Пожираемые жертвы кричали, но в их воплях звучало торжество. Каншелл был в ложе, был свидетелем тёмного посвящения, и теперь видел, что ящеры исполняли ту же ритуальную обязанность, что и Железные Руки. Неважно, кто совершал бойню. Важно было пролитие крови. Проведённая в ложе церемония не была завершена и теперь вышла на большую сцену. Каншелл чувствовал, как сплетается вокруг нечто огромное, знал, насколько он мал и незначителен, насколько тщетны все его усилия. Убийства культистов лишь питали этот грядущий ужас.

Но они всё равно умрут, а честь требовала расплаты, правосудия.

Каншелл сконцентрировался на бегущей впереди Танауре, на её посуровевшем от непоколебимой решимости лице. Она стреляла от бедра. Она не могла промахнуться и стреляла в бегущих культистов, сжигая их лазерным огнём. Но Ске Врис, бежавшая глубоко в центре толпы давинитов, ещё была слишком далеко.

Остановить её. Остановить. Возможно, что последняя из касты жрецов была важной. Возможно, что её смерть, эта капля мести, будет что-то значить. Каншелл хотел верить в эту крошечную надежду. Впервые в жизни он стрелял, намереваясь убить. Он обнаружил, что Танаура была права. Когда пришло время, это было совсем не сложно. И он не промахивался.

Сервы выжигали задние ряды давинитов, мчась по дороге, созданной добровольными жертвами. Но тех не хватило надолго, и ящеры устремились к новой добыче. Дорога к базе превратилось в место неистового пиршества и пожирания.

Последнее сообщение из деревни Даррас принял более получаса назад. Вдали эхом отдавались звуки битвы, наполовину заглушённые воем ящеров. Обзор с вершины стены был хорошим, и после сожжения джунглей оттуда удавалось различить плато сквозь низкий дым и туман. Железные Руки видели безумие бегущей толпы и обжирающихся ящеров.

Всё это происходило перед глазами Дарраса.Истинное воплощение катастрофы.

– Обеспечить безопасность базы, – отдал приказ сержант. – Никто не должен пройти, – он вглядывался в мчащийся по склону поток разъярённых зверей. Стена выдержит напор, но только до определённого предела. – Ящеры или колонисты – неважно, убивайте всех, кто бросится к нам.

Даррас пытался вызвать по воксу сначала Аттика, затем Кревтера на «Несгибаемом». Ответа не пришло, но он хотя бы видел, что «Громовые ястребы» находятся в воздухе. Сержант переключил каналы. Вокс-сеть работала в пределах базы, однако не слишком хорошо с того момента, когда в поселении прогремели взрывы. Даррас едва мог разобрать доклады от дозорных на другой стороне лагеря. Впрочем, он мог достаточно легко связаться с Эрефен в командном центре. Сделав это сейчас, сержант сообщил ей об увиденном.

– Вы заметили какие-нибудь изменения?

– Да, – голос у астропатессы звучал как у воина посреди тяжёлой битвы. – Помехи ослабели. Враг больше не атакует из варпа.

Вдали взревело что-то горящее. Даррас тихо выругался.

– Теперь враг использует более прямые методы.

– Есть кое-что ещё. Аномалия становится сильнее.

– Поясните?

– Я не уверена, сержант. Тёмная энергия втекает в неё и накапливается.

– Вы пытались считать аномалию?

– Да… – голос Эрефен сорвался, прозвучав благовидно и устало.

– Мне пришлось отступить, – прошептала она. – Я могла увидеть всё.

Госпожа астропатического хора была не склонна к преувеличениям. Даррас поверил ей на слово.

– Ваши предположения?

– Я мало что могу сказать, сержант, но в силах представить лишь одну причину накапливать энергию.

– Чтобы выпустить её.

– Я заметила кое-что ещё, – добавила Эрефен. – Уровень энергии возрастает крайне быстро. За последние несколько минут накопление ускорилось, – её сообщение несло точные факты, невзирая на битву и усталость…

– Понимаю. Благодарю, госпожа, – Даррас посмотрел на резню. Она приближалась. Ящеры и колонисты вскоре будут в зоне поражения болтеров. Сержанту не хотелось тратить драгоценные снаряды на цели, которые и так погибнут – пополнения боеприпасов больше не будет. Если он позволит этому продолжаться и дальше, то смертные будут вскоре уничтожены, а без добычи ящеры рассеются.

Но слава Эрефен вызывали в нём тревогу. Нечто усиливало аномалию.

– Брат-сержант, – доложил Катигерн. – они поют.

Даррас прислушался, выделяя сквозь рёв ящеров голоса колонистов. Легионер был прав. И эти крики становились громче с каждым мгновением… прославления? Рассудок Дарраса отказывался признать связь между пролитием крови и аномалией, но его инстинкты говорили об обратном.

Вариантов не осталось. Все колонисты умрут, как намеревались, от клыков, когтей или болтов. Никакой иной результат не был возможен. Он вновь чувствовал едкий, ставший слишком знакомым привкус поражения…

– Не стрелять, – приказал Даррас, и от ярости каждое слово, каждый звук прозвучал как проклятие. – Мы должны беречь боеприпасы. Худшее на подходе.

Так и было. С каждым ударом сердца худшее приближалось. Землю переполнило неистовство смерти. Количество ящеров стало нелогично огромным. Зверей здесь было уже больше чем людей, и они всё прибывали, мчались по измученной земле. Даррас начинал видеть в ящерах части огромного механизма, хитроумных часов, которые после завода беспрестанно совершали обороты, пока, наконец, не оказывались готовы исполнить свою великую задачу.

Он знал, что скоро произойдёт последний поворот ключа.

Каншелл приобрёл туннельное зрение. Лишь так серв мог остаться вменяемым достаточно долго, чтобы сделать то, что был должен. Его окружали воющие чудовища. Ряды давинитов были прорваны. Наступление по склону превратился в беспорядочную схватку. Больше никакой стратегии. Ни один культист не смог бы больше добраться до ворот базы, но быть может, подумал Каншелл, они и не собирались? Стена была лишь в сотне метров от него. Хищники рычали повсюду. Задача культистов была выполнена. Туннельное зрение. Если Каншелл позволит себе осознать всю эту плотоядную бурю, то страх вновь поглотит его, и останется только сжаться в комок и умереть. Поэтому Йерун бежал за Танаурой и смотрел на Ске Врис. Он смотрел на вздымающиеся повсюду огромные ноги, как лес в бурю, видел в них лишь преграды, которые нужно оббежать. Кровь, падавшая на лицо от жертв, поднятых и разорванных над головой, была лишь дождём, тёплым и солоноватым. Если его заберёт смерть, то он этого не узнает. Танаура – вера, Ске Врис – долг, а ничто другое не важно.

В погоне он пробегал под огромными тушами, заслоняющими полуденный свет. Ярость и голод всё нарастали, хищники бросались друг на друга теперь, когда кончилось человеческое мясо. Земля стала грязной кровавой трясиной. Каншелл поскользнулся и рухнул, поскользнулся вновь, пытаясь подняться. Трёхпалая лапа длиной почти с него опустилась в сантиметрах от лица серва. Йерун перекатился, кашляя и задыхаясь, затем вскочил и побежал вновь. У него всё ещё была лазерная винтовка. Он мог видеть Танауру. И он мог видеть Ске Врис.

Они настигали её.

Каншелл вновь начал стрелять. Энергоячейка почти истощилась, но её хватило бы ещё на десяток зарядов.

– Стой! – закричала Танаура. Слишком поздно.

Каншелл не мог целиться на бегу, поэтому выстрелы ушли в молоко. Но промахнуться он тоже не мог, и попал в зверя впереди. Ран оказалось достаточно, чтобы он пошатнулся, на мгновение потерял равновесие и тут же был повален двумя другими. Замелькали хвосты. Один, оканчивающийся костяным шаром размером с силовой кулак, по касательной ударил Танауру и сбил с ног. Каншелл отшатнулся назад, и хвостовая палица промелькнула мимо его груди. Удар мог бы переломать все рёбра, вбить их внутрь. Оглушённая Танаура пыталась подняться. Каншелл помедлил, желая помочь ей.

– Иди! – зашипела Танаура. Ске Врис всё больше удалялась от них.

Каншелл бросился бежать сквозь мясорубку. Ске Врис двигалась, словно танцуя, с ритуальным изяществом уклоняясь от чудовищ. Постепенно нагоняющий её Йерун осознал, что она именно танцевала. В каждом движении была цель. Она словно выводила слова, которые не смог бы произнести ни один язык, но услышала бы любая душа. А затем внезапно он оказался на чистом месте, в оке посреди бури ящеров. Ске Врис остановилась и посмотрела на Каншелла. Залитая с ног до головы кровью своих сородичей, лишь дикарка улыбалась ещё шире. Она протянула ему руку.

– Йерун, присоединяйся к поклонению. Ты видел единственную настоящую Истину. Вознеси хвалу Хаосу.

Каншелл не ответил. Вместо этого он вскинул винтовку. Но прежде, чем серв выстрелил, Ске Врис взмахнула посохом, и из его острого изукрашенного навершия вырвался луч. Это была тёмная энергия, глубокий, гниющий пурпур боли. Она выбила оружие из рук Каншелла и повалила его на спину, с плавным потрескиванием растеклась по рукам. И на мгновение руки забыли, чем они были. Они захотели измениться, стать страннее… Затем энергия рассеялась. Над ним стояла Ске Врис. Вокруг бушевала война ящеров. Повсюду текла кровь.

– Ты убеждён? – спросила давинитка? – Ты можешь видеть?

Каншелл пытался встать, но его руки и ноги были слишком слабы. Земля словно вцепилась в него. Он видел мгновение своей смерти, и смерти всего рассудка, всей надежды на Пифосе. Но он не видел ничего, чему стоило поклоняться. Он плюнул кровавой слюной.

– Жаль, – Ске Врис пожала плечами. – Но неважно. Для своей цели ты подошёл.

Давинитка подняла посох, но в это мгновение её плечо рассек лазерный луч. Ске Врис закрутило. Она застонала, спотыкаясь. Рука, продолжавшая сжимать посох в кулаке, рухнула на землю. Культя дымилась. Кровь текла по её боку, но Ске Врис не падала, а пятилась назад на неуклюжих ногах.

В око вошла Танаура. Она была ободрана когтями – три огромных диагональных борозды тянулись от шеи к левому боку, но она словно не замечала ран. Её лицо сверкало от праведной ярости верующего, встретившего еретика.

Ске Врис шаталась, но продолжала улыбаться.

– Да, – выдохнула она. – Дааа, ты понимаешь. Ты оценишь…

Она остановилась. Мир остановился. Война ящеров замерла, словно на краю великого обрыва. Ске Врис посмотрела на свою кровь, падающую на землю.

– Возможно ли это? – прошептала она с благоговением. – Неужели я столь благословенна? – жрица рухнула на колени и поглядела на Танауру. – Да, – блаженно произнесла она. – Приношение даров завершено. Настало время единения.

Раздался звучный грохот, словно планета была наковальней, ударенной молотом. Затем донеслись новые удары, меньшие, но ещё более зловещие потому, что они не остановились, и приближались.

Мир погрузился во тьму.

Девятнадцатая глава. Шахта / «Несгибаемый» / Сейчас

Аттик не слышал звуков битвы, пока Железные Руки не добрались до цели, но дело рук врага он заметил задолго до этого. Пока рота всё глубже спускалась по спиральной рампе, капитан смотрел на строение ксеносов в новом свете, воспринимал его не просто как новый участок структуры. Этот объект уничтожил корабль Дуруна, и Гальба оказался прав – руины были машиной, которая атаковала лоялистов.

Шахта напоминала оружие куда отчетливее, чем остальные фрагменты развалин. Аттику казалось, что он спускается по огромному нарезному стволу – рампа служила составляющей установки, точно так же, как и руны. Кроме того, они были частью источника энергии, капитан принял это, как очевидный факт, осознав эффект от надписей. Даже когда Дурун закрывал человеческий глаз и смотрел на мир исключительно через фильтры имплантата, руны всё так же извивались на краю поля зрения, всё так же шептали неслышимые мерзости. Теперь легионер мог воспринимать их, улавливать смысл через клубящийся туман кошмарных образов перед своим мысленным взором.

Сейчас Аттик начинал понимать, с чем столкнулся Гальба, но все ещё отвергал идею о том, что с врагом на Пифосе невозможно справиться путем тактически грамотного применения военной силы. Всё, что использует оружие, может быть уничтожено им же. Если руны – источник энергии, то Дурун сотрет их со стен. Но капитан сознавал, что здесь действуют и силы иного рода – одну из них использовала Ридия Эрефрен, возможно, действуя более агрессивно, чем могла себе позволить.

Аттик согласился, что Гальба не является псайкером, но при этом сержант был более восприимчивым к энергиям варпа, чем капитан, более склонным к непрямолинейному мышлению. Именно поэтому командир направил Антона разбираться с колонистами и их культом – не представляя, какую роль эти люди сыграли в гибели «Веритас Феррум», Дурун всё же не сомневался в их соучастии. А у Гальбы было больше шансов проникнуть под завесу тайны.

Капитану подумалось, что он мог бы объяснить Антону, почему доверил это задание именно ему. Обработав соображение, Аттик признал его истинность, а затем отложил в памяти.

— Есть идеи, технодесантник? — спросил он Камна на полпути вниз.

— Простите, капитан?

— Это явно нечто большее, чем ствол орудия.

— Согласен, но я не могу определить его истинное предназначение, — воин указал серворукой на извивающиеся руны. — Сияние беспокоит меня.

— Мы видели его прежде.

— Но здесь оно значительно интенсивнее, и сконцентрировано в рунах.

— Каков твой вывод? — поинтересовался капитан.

— Ничего определенного сказать не могу.

— Тогда сделай предположение.

— Наш неудачный залп был не просто отражен…

— Я и сам это видел! — огрызнулся Аттик.

— Я хотел сказать, что конструкция поглотила часть энергии.

— Безумие, — возразил капитан, вспоминая, что луч, поразивший корабль, был намного мощнее лэнс-залпа.

— Согласен, — отозвался Камн, — но я всё равно уверен, что это так. Нам нужно готовиться к худшему.

Аттик проклял варп, проклял расу, которая нашла способы использовать его энергию в реальном мире, и проклял этот сплав здания и механизма.

Вниз и вниз, в каменные лабиринты. Грязный свет пифосского дня вскоре угас, сменившись медленно мерцающим сиянием рун, и, наконец, легионерам открылось то, что лежало на дне шахты – словно распахнулись слипшиеся веки. Железные Руки увидели округлый объект, того же диаметра, что и колодец, помеченный единственной руной, самой крупной и замысловатой во всей ксеноструктуре. Пульсации этого знака задавали ритм мерцанию всего света в шахте; он словно смотрел на воинов.

— Вот оно, — объявил Дурун легионерам, взирая на руну в ответ, — то, что мы пришли уничтожить.

Гвардейцы Ворона, ушедшие вперед, ждали на краю последнего витка рампы.

— Капитан Аттик, — воксировал Птеро, — прикажете ли вы начать установку зарядов?

«Надо же, как дипломатично», — подумал Дурун, но всё же увидел в этом знак уважения.

— Немедленно, легионер, — ответил он. — Благодарю тебя.

И тогда-то сверху донеслись отголоски выстрелов. Попытавшись вызвать Гальбу, Аттик не услышал ничего, кроме белого шума.

— Завершим выполнение задания, — скомандовал капитан своим воинам. — Наши братья знают, что делать.

Дурун повел легионеров дальше вниз, но их спуск не завершился у гигантского знака. Шахта перешла в громадную полусферическую пещеру, почти целиком заполненную каменным куполом – именно сюда вели подземные туннели, упираясь в изогнутую поверхность объекта. Выходя из колодца, спиральная рампа раздваивалась и оббегала каверну по окружности, приникая к изогнутой стене. Через равные промежутки от неё спускались зигзагообразные лестницы, с площадками через каждые три метра. Быстро оглядев пещеру, Аттик понял предназначение лестниц – с их помощью архитекторы ксеносов вырезали руны в стенах пещеры. Сам купол, за исключением гигантского символа на вершине, состоял из ровного, нетронутого тёмного камня. Капитан не мог разглядеть на объекте ни единого шва – словно какой-то гигантский пузырь магмы, застыв, образовал сферу, более гладкую, чем лёд, и чёрную, словно обсидиан.

— Мы не смогли повредить её основание, — напомнил Камн.

— Значит, попробуем крышу, — ответил Аттик.

«У всего есть слабые места, — подумал он, словно обращаясь к строению. — Могу поспорить, что твой глаз уязвим».

Спрыгивая с рампы, легионеры с глухим стуком приземлялись на вершину купола. Только они начали устанавливать соединенные заряды, как звуки боя наверху изменились – наступило краткое затишье, а затем что-то взревело с дикой яростью, нарастающей волнами. Отголоски накладывались на отголоски, становясь всё громче.

А потом засиял свет, приближаясь к ним.

Кхи’дему отсекло левую руку ниже локтя. Шок, вызванный возвращением растянутой реальности в стабильное состояние, парализовал каждый электрический импульс брони Саламандра, каждый синапс его нервной системы. На несколько секунд легкие легионера забыли, как нужно дышать, сердца остановились, а разум замкнулся в себе, утратив осознание личности.

Дыхание, пульс и мысли вернулись одновременно, и Кхи’дем заморгал, пытаясь понять значение багряных рун, пылающих перед глазами – доспех перезапускал уцелевшие системы. Прежде, чем Саламандр почувствовал свое увечье, клетки Ларрамана уже покрыли обрубок рубцовой тканью.

В первые мгновения после возвращения реальности, космодесантник ощущал только один позыв: двигаться. Так он и сделал, откатившись с дороги наступающего демона. Затем, прижав колени к груди, Кхи’дем сумел подняться, опираясь на правую руку. Вокруг лежали куски расчлененных легионеров; апотекарий Вект, от которого остались только подергивающаяся голова и туловище, пробормотал последнее проклятье и умолк. Затем Саламандр услышал приближение бури из-за клока ночи, парящего над Мадаилом, и сумел отбежать от демона, прежде чем в того врезались ракеты «Адская ярость». Сила взрыва толкнула ноктюрнца в сторону, он покачнулся, но сумел устоять на ногах.

Мадаил стоял в эпицентре удара, объятый пламенем, закрыв глаза на груди. Подняв голову, демон распахнул пасть в ужасающем экстазе и воздел посох к небу. Огненный вихрь стянулся к нему, уменьшился с хлопком вытесненного воздуха и впитался в лезвия оружия. Мгновения спустя пламя вернулось, обратившись потоком концентрированной энергии, который пронзил щит темноты. Кхи’дем услышал визг раздираемого металла, затем – новый взрыв, и тут же сквозь мрак пронесся сбитый «Несгибаемый». С оторванным крылом, волоча за собой хвост дыма и плюясь огнем из двигателей, «Громовой ястреб» падал, словно комета. Пронесшись над Саламандром, он коснулся земли, затем, словно бросая вызов судьбе, поднялся вновь, и, наконец, рухнул окончательно. При падении «Несгибаемый» прорыл глубокую борозду, уничтожил несколько юрт и с ревом унесся к центру плато.

— Нет, — прошептал Кхи’дем, поняв, что может произойти. За спиной легионера засмеялся Мадаил. Загромыхали «Разрушители», установленные на «Поборниках», и демон расхохотался.

Нос «Громового ястреба» сплющился от удара, и скорость штурмового корабля снижалась – но инерция уже начинала мучительно медленно поднимать его хвост. Прогремели вторичные взрывы, огонь полностью охватил корпус, и «Несгибаемый», превратившийся в громадный факел, вертикально рухнул в шахту.

Пылающий металл с ревом несся к Железным Рукам. Оторвавшись от изучения руны, Аттик поднял голову и увидел горящий корабль, узнав в нем предвестника катастрофы. В приказах не было нужды, и капитан не отдавал их, космодесантники сами бросились прочь в поисках укрытий. Глядя на то, что приближалось к ним, Дурун целую секунду со всей ненавистью проклинал судьбу, и лишь затем последовал за легионерами. Капитан рванулся вправо, громыхая сабатонами по окружной лестнице, а его воины тем временем спрыгивали на нижние уровни.

Рота двигалась быстро, но удар обрушился быстрее. «Несгибаемый» врезался в купол с силой рока, корпус самолёта сжался, словно кулак божества. Пробило двигательную систему, и взрыв наполнил пещеру смертоносным светом, а вслед за вспышкой явился огонь. Языки пламени окутали купол, объяли каверну – укрытия не было, только расстояние, отделявшее воинов от эпицентра, только стойкость металла и крепость брони. И ещё удача.

Очень, очень немного удачи.

Обломки «Несгибаемого» раздавили одних легионеров, других превратила в пепел пламенная ярость взрыва. Авточувства капитана отключились, блокируя вспышку, и в этот миг слепоты он перестал бежать. Пригнувшись, Аттик уперся в уступ рампы и прижался к стене. Тут же в него врезался порыв огненного шторма и ураганного ветра, температура доспеха подскочила до критической. Казалось, что великанская рука пытается оторвать Дуруна от стены и забросить в бурю. Держась изо всех сил, капитан выстоял первые мгновения атаки и ощутил предел сил шторма.

— Мы не падем! — непреклонно взревел Аттик, окруженный пламенным ураганом. Ветра завывали столь яростно, что капитан едва слышал собственный голос внутри шлема. Вокс-канал терзала буря помех, и Дурун не знал, дошел ли его призыв до братьев. Ничто из этого не имело значения – он выстоял, и, пока живет и может сражаться хоть один из Железных Рук, легион не падет.

Аттик повернулся, не обращая внимания на жар, коснувшийся остатков человеческой плоти и напомнивший воину о существовании боли. Капитан поднял ногу, призывая ветра показать всё, на что они способны, и грузно шагнул вперед, в вихри пламени. Данные на дисплее беспорядочно мерцали, и Дурун не знал, остались ли ещё выжившие. Неважно – сражение началось, Аттик принял бой, и Х легион больше не отступит. Ни на шаг.

Доказывая это, капитан вошел в огонь.

Мимо него прокувыркалось тело, скатывающееся к краю рампы. Бросившись вперед, Дурун обхватил запястье легионера, когда тот уже начинал падать. Рухнув на одно колено, Аттик удержал воина, и космодесантник, повисший в воздухе, сумел схватиться свободной рукой за выступ и подтянуться.

— Благодарю, брат-капитан, — произнес легионер, оказавшийся Ахаиком из отделения штурмовиков Лацерта.

Дурун четко услышал его по воксу, шторм явно стихал.

— Отблагодаришь меня в бою, брат, — отозвался он и переключился на ротный канал. — Железные Руки, перегруппироваться и доложить обстановку. Пришло время нанести ответный удар.

Когда прогорело пламя, от «Несгибаемого» не осталось ничего, кроме дымящихся бесформенных обломков. Глядя вниз с уступа, Аттик изучал фрагменты, рассыпавшиеся у основания купола – ничто в них не напоминало останки «Громового ястреба». Просто бесполезный металлолом, очередной позор и унижение легиона, и Дурун собирался отплатить за это лишней раной на шкуре врага.

Рота приходила в себя после взрыва. Железные Руки выполнили приказ командира, и после переклички оказалось, что в катастрофе погибли четырнадцать боевых братьев. С поверхности доносились громыхающие звуки бою, залпы тяжелых орудий.

«Поборники». Проклиная судьбу, капитан взбежал к основанию шахты и, посмотрев наверх, увидел, что «Несгибаемый» при падении снес целые секции рампы. Гвардейцы Ворона и штурмовики Железных Рук ещё могли выбраться наружу, но остальные застряли внизу. Зарычав, Аттик обернулся к куполу, на котором не осталось и следа: удар и взрыв даже не поцарапали руну.

Сжав кулаки, Дурун подозвал к себе Лацерта и Гвардейцев Ворона. Посмотрев вверх, воины поняли всё без лишних слов.

— Возвращайтесь на поверхность, — приказал капитан. — Поддержите братьев.

— А остальная рота? — спросил Лацерт.

— Мы отыщем дорогу.

— Как?

— Будем кулаками выбивать уступы в стенах, если понадобиться. Оставьте нам нескольких врагов, больше я ни о чем не прошу.

Скрестив руки, бойцы отделений ударили латными перчатками по нагрудникам, салютуя знаком аквилы. Полыхнули огнем прыжковые ранцы, и Аттик отвернулся от воинов, устремившихся к вершине шахты.

— Капитан? — вышел на связь Камн.

— Приказываю тебе сообщить хорошие новости, брат.

— Возможно, я нашел выход отсюда.

— Где ты?

— У основания пещеры.

Приказав всем собраться у позиции технодесантника, Дурун начал спуск, прыгая с платформы на платформу ближайшей лестницы. Капитан достиг низа меньше чем за минуту, но его опередили некоторые легионеры, видимо, сброшенные взрывом с купола. Аттик примечал повреждения доспехов; заметил он и несколько мертвых тел.

От основания купола к главным постройкам уходили каменные трубы примерно четырех метров в высоту, расположенные точно по сторонам света. Камн оказался возле ближайшего луча.

— Это туннели, — произнес он.

Дурун кивнул.

— И что?

— Они состоят не из того же камня, что купол.

И действительно, Аттик увидел, что трубы сложены из естественной скалистой породы плато, а не поблескивающего глубокой чернотой материала полусферы.

— И ты решил, что мы сможем пробиться, — утвердительно сказал капитан.

— Да, а потом проберемся через развалины.

— Выполняй, — кивнул Дурун.

— Как прикажете.

А затем, когда технодесантник уже распоряжался установкой зарядов, раздался мощнейший удар. У него не было источника, но вся пещера содрогнулась, и нечто крайне важное изменилось в мире. На мгновение Аттику показалось, что под ногами у него сместилась сама реальность, а затем капитан понял, что ощутил начало разрыва.

И тогда явился свет – свет, рожденный из наихудшей тьмы.

«Мотор ярости» и «Сила Медузы» выпалили разом, и огромные снаряды со смертоносной точностью разорвались у ног Мадаила. Вздыбилась земля, пыль и щебень взметнулись на десятки метров и ещё падали, когда раздался новый залп. Почти целую минуту Кхи’дем не мог разглядеть демона, он видел лишь вулкан, пробудившийся в центре плато.

А затем Мадаил появился вновь – не открывая глаз на груди и экстатически запрокинув голову, чудовище шло среди вздымающихся земляных гейзеров. Сделав два шага, демон поднял веки и бросился влево от Саламандра, направляясь к «Силе Медузы». «Поборник» двинулся навстречу врагу, орудие вновь взревело, и демон как будто зажмурился в предвкушении, заметив дульную вспышку. Снаряд «Разрушителя» ударил тварь прямо в грудь, и, сколь бы ни был огромен Мадаил, ни один гигант не смог бы уцелеть после такого удара. Всё, что принадлежало к материальному миру, оказалось бы уничтожено.

Демон захохотал. Сверкнула мощная вспышка, раскатился оглушительный грохот, а Мадаил продолжал смеяться. Кхи’дем моргнул, видя, что взрыв оказался странно бесследным, не оставившим даже осколков и пыли. Сила удара оттолкнула чудовище на несколько шагов, но, расхохотавшись вновь, демон с изяществом танцора крутнулся на месте, явно наслаждаясь происходящим. Восстановив равновесие и набрав ход, Мадаил вновь атаковал «Силу Медузы», к которой сзади приближался «Мотор ярости». Танк подходил по дуге, оставаясь вне сектора огня своего собрата, орудие «Поборника» молчало из опасения задеть товарища. Завывая двигателем, «Мотор ярости» рвался к цели, стремясь раскатать монстра по земле своим осадным щитом.

«Сила Медузы» выстрелила вновь, и на сей раз Мадаил подпрыгнул. Пролетев высоко над снарядом, демон опустился на крышу танка с такой силой, что траки «Поборника» вошли в землю. «Сила» взревела, словно разъяренный зверь, и легионер, стоявший за турелью, открыл огонь из комби-болтера, целясь в голову монстра. Мадаил ударил посохом сверху вниз, пронзив космодесантника, и надавил сильнее, так, что клинки пробили корпус и застряли в грунте. Кхи’дем испытал ощущение чего-то нереального при виде танка, приколотого к земле, словно насекомое.

Демон зашипел, предвкушая удовольствие, и посох засветился, раскалившись докрасна. От него исходил немыслимый жар, Саламандр видел, как плавится броня рядом с древком. Полыхнули пробитые трубопроводы, тут же детонировал боекомплект, и «Поборник» затрясся, терзаемый внутренними взрывами. Мгновение спустя танк взорвался, разлетевшись на куски, а в центре круга пламени и растерзанного металла остался ликующий Мадаил.

В небе расползалась тьма, словно, чем дольше демон ходил по земле, тем дальше распространялась зараза его существования.

«Мотор ярости» подобрался к Мадаилу, и тяжелый осадный щит ударил чудовище в спину. Демон даже не шелохнулся, а «Поборник» остановился, словно налетел на гору. Выстрелило танковое орудие, но громадный монстр совершил обратное сальто над «Мотором» и, приземлившись сзади, обхватил корпус руками. Отчаянно пытаясь освободиться, «Поборник» рыл землю траками, превращая её в кашу, а Мадаил только хохотал.

Демон чего-то ждал; Кхи’дем слышал рёв турбин второго «Громового ястреба», но не мог разглядеть приближающийся самолёт во тьме.

А Мадаил мог.

Длинная очередь из пушки «Удара молота» пронеслась по плато, заряды оставляли глубокую колею, приближающуюся к демону. Как только первые снаряды попали в цель, ошеломленный от ужаса ноктюрнец увидел, что Мадаил швыряет «Мотор ярости» в воздух. Танк взлетел, словно ракета, скрылся во тьме, и Кхи’дем услышал тошнотворный, хрустящий звук столкновения двух огромных машин. «Громовой ястреб» вырвался из облака мрака, сжимая в предсмертных объятиях «Поборника», и оба врезались в землю, заставив плато содрогнуться.

Наступила относительная тишина, только потрескивание пламени и вторичные детонации звучали отголосками битвы, утихающим ревом проигранной войны. Оглядевшись, Кхи’дем понял, что остался последним из легионеров – правда, танк и «Удар молота» не были уничтожены полностью, и там могли оказаться выжившие. Саламандр захромал к месту крушения, но на полпути прогремел взрыв, сбивая воина с ног ударной волной и забирая у него последних братьев.

Мадаил вышагивал по полю боя, купаясь в сиянии своих славных дел.

— Прелестный танец, — объявил демон, и его насмешливый голос обрел музыкальность. В нем звучала мелодия истерзанных мечтаний, гармоники задушенной надежды.

— Неужели никого не осталось? — спросило чудовище.

Вновь поднявшийся на ноги Кхи’дем не думал, что демон говорит с ним. В этот момент Мадаил не обращал внимания на легионера, удивленного, что создание знает готик. В роке, обрушившемся на лоялистов, было нечто целенаправленное, личное, словно эти ужасные, трагические события, постигшие воинов с «Веритас Феррум», ждали своего часа с зарождения Галактики.

— Ахххх, — произнес демон, с жадным наслаждением облизывая воздух. — Добро пожаловать.

Саламандр увидел легионеров с прыжковыми ранцами, вылетающих из отверстия в земле. Воины открыли огонь по демону, но тот не замечал выстрелов.

— Добро пожаловать, — повторил Мадаил. — Смотрите же. Станьте свидетелями великого единения.

Подойдя к краю шахты, монстр посмотрел за пределы плато и указал на что-то посохом.

— Слуги игрушечного бога, — провозгласил он, — глядите, что вы принесли мне. Узрите, что вы сотворили.

Кхи’дем обернулся, не имея иного выбора – он хотел встретить худшее лицом к лицу. Ноктюрнец знал, что Железные Руки и Гвардейцы Ворона смотрят туда же.

На востоке, с оглушительным грохотом землетрясения, восходило нечто. Оно сияло злобным темно-оранжевым светом с багряными прожилками выкипающей крови. Его окружали витки энергии, танцующие и вспыхивающие, словно звездные протуберанцы. Невозможность видения сначала заставила Саламандра опешить, он не понимал, что предстало его взору. Лишь затем Кхи’дем узнал в объекте каменную колонну, аномалию, бывшую центром всех неурядиц на Пифосе.

Монолит поднимался в небо, раскрывая свою истинную природу. Столп оказался всего лишь верхушкой циклопического строения, которое вовсе не было колонной. Рядом, параллельно с главным, росли иные, меньшие монолиты – а затем их основания, изгибаясь и притягиваясь друг к другу, начали сливаться воедино. К своему ужасу, ноктюрнец увидел в объекте гигантскую копию посоха Мадаила; перед Кхи’демом возник монумент из древнейших эонов, возведенный не в память о событии, а в ожидании его. Апофеоз настал, и теперь каменные клинки росли, чтобы терзать небеса. Монумент становился все выше – сотня метров, две, три, и ещё, и ещё, – превращаясь в башню, столь наполненную смыслами, что она грозила уничтожить все значения в мире. Она росла, пока не нависла над землями Пифоса, не возвысилась над всеми деревьями и холмами на сотни километров вокруг.

Многолезвийный монумент продолжал набирать высоту, и в мире Кхи’дема появился новый звук. К скрипу камня добавились грохочущие ритмичные биения, и, за ореолом адских энергий башни, Саламандр разглядел огромные неверные тени.

«Это холмы, — пытались доказать его глаза. — Холмы, что опускаются и вздымаются под могучий ритм».

«Это волны, — понял разум Кхи’дема. — Волны в сотню метров высотой».

Океан присоединился к темному празднеству, отдавая дань финальному свершению. Он тяжко вздыхал вновь и вновь, опускаясь и поднимаясь под похоронный марш, играющий над гробом рассудка – огромная темная масса под серым небом, отражающая апокалиптический огонь монумента. Легионеру показалось, что он видит существ, резвящихся в волнах. Должно быть, инстинкт пригнал сюда глубинных чудовищ, радостно встречающих исполнение того, что было предначертано планете.

Звуки стали ещё более оглушительными, сливаясь в симфонию абсолютного безумия, где бесконечный скрежет камня отбивался ударами волн и вздохами океана. А на заднем плане готовилась вступить новая тема, приближающаяся с каждым мгновением, с каждым аккордом, с каждой погибелью. Появившись, она станет единственным звуком, что поглотит всё, что сокрушит всё.

И станет всем.

Подойдя к самому краю шахты, Мадаил воздел руки, держа посох напротив его гигантского отражения. Свет башни сиял столь ярко, что день померк рядом с ним, и на глазах Кхи’дема мерцание становилось все ослепительнее. Нечто подпитывало монумент энергией, странные эктоплазмические нити плыли к нему по воздуху – отголоски далекого насилия, спешащие добавить свои смерти к растущему списку.

Момент настал. Башня выпрямилась в полный рост. Энергия достигла критической точки. Мадаил, объятый экстазом, стоял у всех на виду – жрец, наделенный силами бога.

— Сейчас! — воскликнул демон, приказывая и моля.

Сейчас.

Двадцатая глава. Смерть дня / Рог изобилия / Барабанный бой

В ответ на дьявольский призыв из глубин воды и земли раздался звук – удар, столь страшный, что он разорвал реальность. Грохот донёсся со стороны монумента. Звук рябью разошёлся от его центра, охватив весь мир. В то же мгновение высвободилась энергия, приняв обличье направленного заражённого света, вырвавшегося из лезвий чернокаменных клинков. Сходящиеся лучи поднимались по шахте.

Удар обрушился на мир с такой силой, что поверг с небес едва взлетевших из ямы Железных Рук и Гвардейцев Ворона. Птеро рухнул на землю, перекатился и мгновенно вскочил на ноги. Его брату Юдексу и одному из Железных Рук повезло гораздо меньше – их задел луч. Этого оказалось достаточно. Там, где их коснулась энергия, доспехи и тела переставали существовать в материальном смысле, смываемые потоком нереальности. Из ран выползало и растекалось безумие, росли когтистые лапы, вздувались глаза и клыки. Два легионера умерли ещё до того, как с тошнотворным хлюпаньем рухнули на землю. Их трупы продолжали пожирать себя, пока от них не осталось ничего, кроме ползущего бесформенного месива из хлещущих кишок и стонущих, свистящих осколков кости.

Энергия монумента продолжала изливаться из шахты, и Птеро чувствовал, как растёт ужасающий разлом – разлом, который, как он теперь понял, был не просто случайным смещением, искажением природы вещей, но выбранным местом. Это была ждущая своего часа зараза, имевшая источник – место в реальности столь порченое, что через него могли вырваться отродья варпа.

Инфекция уже распространялась. Повисшее над демоном пятно ночи растекалось, подчиняя небо. Щупальца того, что казалось паром, но двигалось со скоростью молнии, тянулись в небо, сменяя облака, и чернота расходилась, словно нефть по воде. На Пифосе день, никогда не заслуживавший такого имени, умирал в мучениях.

Небосвод поглощало нечто гораздо худшее темнейшей ночи. Чернота была глубокой, абсолютной и всепоглощающей – не пеленой, закрывшей свет разумной Галактики, но кражей. Небо исчезло. Звёзды исчезли. Над Пифосом не осталось ничего, лишь пустота, ужасающая отсутствием всего, что должно было быть, и пугающая ещё сильнее чувством жуткой возможности, нависшей угрозы. Нечто заполнит пустоту. Нечто, чего не должно быть.

И из подножия шахты доносился шум, гам, рёв надвигающейся какофонии, возвещающей пришествие великого кошмара.

Свет ударил в символ купола. Стоявший у подножия Аттик не видел, как руна реагирует на столкновение, но слышал это и… чувствовал. Слышал, как открывается огромная дверь, врата из камня, железа и плоти. Чувствовал, как купол переполняет гниющая энергия. Чёрный камень пульсировал светом бездны. Разрыв продолжался, и Аттик теперь понимал, что худшее произойдёт внутри купола.

– Мне нужен путь в туннель, – приказал капитан Камну. – Немедленно.

– Мы готовы, брат-капитан, – ответил технодесантник.

Воины роты отступили, и Камн подорвал заряды. Раздался приглушённый, заглушённый гудением энергетического луча взрыв, но его силы оказалось вполне хватило, чтобы пробить стену каменной трубы, оставив брешь достаточно широкую, чтобы через неё смогли пройти три легионера. Подрывная работа была проведена мастерски – заряды оказались достаточно сильны, чтобы расщепить стену на части, не завалив обломками проход, и при этом не ослабить потолок так, чтобы тот рухнул. Путь был открыт.

Аттик вошёл первым. У его воинов был открытый путь обратно к поверхности, где, как знал капитан, их ждала война. Однако он помедлил. Дурун был уверен в том, что происходящее внутри неразрушимого купола было критически важным. Он вновь поглядел на туннель, размышляя, в чём же смысл их существования, если все пути ведут в тупики? Творение ксеносов – будь оно зданием, механизмом, или же и тем, и другим одновременно – было извращённым, имеющим неясное предназначение. Однако он уже знал, что в его частях не было ничего бессмысленного. У туннелей была своя цель. Если они существовали, то существовали для того, чтобы привести что-то в купол или выпустить что-то из него. Когда воины роты собрались в проходе, Аттик вновь вгляделся в стену купола.

– Что-то изменилось, – сказал он. Пульсирование здесь происходило быстрее, чем в остальное части полусферы. На него было больно смотреть. Это была тьма, которая ритмично мерцала, энергия, не принадлежащая ни к одной известной части электромагнитного спектра. Больной брат-близнец света. Частота мерцания нарастала на глазах и уже пересекала порог.

Аттик моргнул. Его глаза получали совершенно различную информацию, и вызываемый этим разрыв сбивал с толку, наполняя разум смесью мигрени и цифровой отдачи. Он закрыл сначала один глаз, а затем другой. Человеческий взгляд видел в пульсировании нечто невозможное и извращённое. Бионический же заметил нечто гораздо более пугающее. Он увидел проблески. Стена то появлялась в бытии, то исчезала со скоростью взмахом крыльев насекомого. Аттик взял кусок камня и бросил его в стену. Обломок распался на атомы.

– Это врата, – сказал подошедший технодесантник.

– И они открываются, – Аттик кивнул.

Мерцание происходило всё чаще, и по туннелю расходился гул, дрожь, сбрасывающая пыль с потолка. Тьма стала такой густой, что почти ослепляла.

– Железные Руки, оружие к бою! – отдал приказ Аттик. Его наполнило уверенное предвкушение. – Сейчас мы увидим нашего врага.

Гул нарастал, превращаясь в пронзительный вой. Природа мерцания вновь изменилась. Мгновения, во время которых врата находились в материальном мире, становились всё реже, короче, непостояннее. В войне побеждали осколки времени, в которых барьер был лишь иллюзией, воспоминанием о стене.

Воспоминание угасло. С резким треском рассеивающейся энергии врата исчезли. Путь в купол был открыт.

Как и путь наружу.

Аттик не стал ждать, пока появится враг. Он был вынужден лишь отвечать на его действия с самого возвращения с налёта при Хамартии. Довольно. Капитан вошёл под купол, держа руку на спусковом крючке болтера.

Пространство было заполнено грязным сиянием, ослабленным отблеском луча, ударившего в символ. Пол был гладким и лишённым чего-то примечательного, за исключением примерно пятидесятиметровой ширины террасы в центре. Внутренние стены покрывали руны, отличавшиеся от внешних большим размером и сложностью. Они являлись источниками света, однако бледневшего по сравнению с тем, что возникало в центре купола. Оно появилось как тонкая полоса в воздухе, тянущаяся к террасе от вершины свода. Линия, корчащаяся и дёргающаяся, словно схваченная молния. С каждым движением она оставляла за собой подобие, копию. За несколько коротких мгновений чёрная дрожащая сеть охватила всё центральное пространство, и продолжила расходиться, меньшие нити множились, пересекались, образуя всё более зазубренные очертания.

Быстро просканировав помещение, Аттик не обнаружил укрытий. Брони Железных Рук будет достаточно.

– Построиться дугой, – отдал приказ капитан. – Держите врата в центре. Они наши. Пусть ничто не пройдёт. Приготовьтесь к концентрированному обстрелу того, что появится перед нами.

Дрожь застыла. Лишь тогда Аттик понял, что смотрит не на паутину, а на грани треснувшей, расколотой реальности. Раздался рёв горна, сначала долгий и глубокий, а затем всё нарастающий от скорбного страха до полного удовольствия воя. Грани треснули и раскололись, падающие обломки рассекли материум. За хрупкой пеленой реальности их ждали глубины, бездны безумия.

И из этой бездны пришла армия.

Мычащие, блеющие, ржущие, рычащие, поющие, проклинающие и лепечущие орды хлынули в купол. Это был водопад чудовищности, потоп извращения: плоть, рога, копыта, пасти, когти, крылья, хвосты, клешни. Руки, бывшие клинками, клинки, бывшие глазами, оружия и доспехи, в жизни своей ставшие неразличимыми. Шкуры, багровые от гнева, розовые, словно уродливые младенцы, зелёные, как зараза, белые, как порча. Корчащийся и извивающийся рой личинок был ничем по сравнению с этим натиском. Черви были лишь наброском, созданным планетой подобием ужасающей идеи, которая теперь предстала во всей красе.

Аттик увидел своих врагов, и ими оказались демоны. Возможно, на каком-то уровне, существование которого он не желал признавать, капитан всегда знал, что его бой будет таким. Или, возможно, он просто радовался, встретив что-то, что можно убить. Дурун не знал, что было настоящей причиной, да и не заботился. Он принял реальность невозможного без колебаний и промедлений, и лишь это было важно.

– Убить всех! – приказал капитан, закричав, чтобы его было слышно сквозь вой надвигающейся на роту орды. Он стал машиной. – Не щадить плоть! – зарычал Аттик, когда снаряды начали разрывать первые ряды чудовищ. – Здесь нет ничего, кроме бесконечного прилива слабости. Мы отринули плоть и не позволим ей утянуть себя в болото. Истребить её! Очистить планету от ничтожной жизни!

Разрывные снаряды рвали цели на части. Некоторые демоны падали, погибая так же легко, как и обычные существа. Другие принимали разрывы на грудь, даже не сбиваясь с шага. Третьи же претерпевали преображение, корчась и вопя, мускулы, кожа и кости содрогались и трещали, пока не разрывались, и на месте одного чудовища появлялось двое. Из пробитой в реальности дыры продолжали извергаться всё новые твари. Бездны варпа полнились извращённой и прожорливой жизнью, и их отродьям не было числа.

Легионы наступали на единственную роту.

Наступающий клин демонический чумы почти прорвался к космодесантникам. Под смертоносным градом чудовища, изуродованные и разорванные на части, падали на землю. Умирая, они теряли свои обличья, плоть распадалась, выдавая свой врождённый изъян. Пол купола взмок от растекающихся тел. Наступление не замедлялось. В центре клина, придавая ему форму, наступала упорядоченная группа кроваво-красных рогатых жилистых зверей, вооружённых клинками длиной почти в рост человека. Кишащие вокруг сонмища чудовищ растекались, словно пена на гребне огромной волны. Демонов было так много, что они карабкались друг на друга, чтобы добраться до космодесантников. Их обличья были такими же разными, как их безумие. Некоторые были похожи на людей, и оттого их искажённые формы вызывали лишь большее отвращение. Другие смутно напоминали псов, но рогатых, бронированных, тяжёлых. Ещё больше было тварей, которым было невозможно подобрать хоть какое-то определение. Демоны были воплощённым хаосом, расползающейся опухолью из щёлкающих пастей и хлещущих щупалец.

Аттик понимал, что губительная армия бесконечна.

Ну и пусть.

– Взять их! – взревел капитан.

Получившие приказ Железные Руки не встретили первую волну, защищаясь. Им оставалось только нападать, и воины так и поступили. Легионеры ринулись в бой; металлический таран устремился вперёд, чтобы сокрушить дьявольские орды. Болтеры висели на магнитных замках. Оружием стали цепные мечи, силовые кулаки и пламя.

Аттик размахивал цепным топором, круша искажённых тварей. Он чувствовал, как отдаются через рукоять удары, приятно сотрясая руки. Возможно, уничтожаемая им плоть и была ложью, но она разрывалась и умирала, как настоящая. Ихор забрызгал его с ног до головы. Демон поднял меч над головой, сжимая его обеими руками, и обрушил на лицо Дуруна. Капитан сжал клинок в латной перчатке и сломил пополам, а другой взмахнул топором и легко обезглавил демона. Голова рычала на него, улетая прочь, в давку. Тело пыталось бить Аттика ещё несколько мгновений, прежде чем рухнуло. Оно было раздавлено даже раньше, чем распалось на бесформенную энергию варпа.

Железные Руки были неудержимыми. Аттика окружало братство разрушения. Он и его легионеры встретились с открытой истиной о плоти – порче Галактики, порче самой реальности, и теперь настало время крушить её, рвать её, жечь её. Изничтожать её.

Плоть боролась с Атттиком. Перед ним встала на дыбы тварь – чудовищный слизень, нарост из мускулов и клыков, кожа которого содрогалась, истекая гнилью из гнойников. Это была зараза, пагубная чума, готовая поглотить его. Когда тварь обрушилась на него, Дурун поднял топор, вонзив его в центр туши твари, рассекая неподатливую мерзость. Капитан поднимал топор всё выше, рассекая демона, вывшего от бездумной боли. Его кровь, если это было кровью, хлестала потоком – густым, вязким, просвечивающим и пронизанным чем-то зелёным. Она была заразой в жидкой форме. Аттик чувствовал, как липнут к ней сабатоны. Доспех покрылся влагой ихора и жижи выпотрошенных чудовищ, и это стало орденом для капитана. Он вырвал топор, и рухнувший, разорванный пополам демон затих.

На его корчащийся труп лезли новые ужасы, всё новые и новые, потоки потоков энергии. Аттик рубил и колотил, махал и пинал, убивал и крушил. С каждым движением, с каждым шагом он изгонял из физического измерения нового демона. Он возглавлял лишь осколок былого Десятого Легиона, но каждый воин Легионес Астертес мог истребить армии. Железные Руки наступали на полчища демонов, сдерживая их. Враг не пройдёт. Ему не прорваться на поверхность мимо космодесантников.

Но в этой победе не было смысла. Его воины преграждали лишь один выход, а их было ещё три, и все врата были открыты. Сквозь мелькавшие прорехи в стенах чудовищ Аттик видел, как орды неистовых чудовищ мчатся по другим проходам, а на потолке, там, где раньше был символ, остался чудовищный пролом, и теперь крылатые твари вылетали через него в шахту.

– Капитан, – раздался в воксе голос Камна. Аттика вновь окружала пытавшаяся его разрубить и растерзать орда, и он не мог разглядеть космодесантника. Он не видел никого из своих воинов.

– Да, брат.

В воксе раздался тяжёлый вздох, а затем справа от Аттика донеслось хлюпанье, треск и удар чего-то тяжёлого. Камн был рядом и убивал чудовищ.

– Какова наша задача?

И теперь, услышав вопрос, Аттик не смог на него ответить. Он был так сконцентрирован на обнаружении врага, что даже не задумался о том, что будет делать дальше. Здесь он не мог победить. Рота могла бы сражаться до неизбежного конца, однако это была бы тщетная битва.

«Какова наша задача?

Остановить питаемую варпом машину. И, если это невозможно, неким образом использовать её силу против неё. Мы уже читали через неё варп. Она уязвима. Мы нашли её слабость. Ключом к ней является Ридия Эрефен».

– Пробиваемся к поверхности, – отдал роте приказ Аттик. Он взмахнул топором, разрывая тяжёлое щупальце, обившее его словно питон. – Мы прорываемся к базе.

Они не будут отступать. И, поклялся себе Аттик, они вырвут победу из пасти этой чудовищной планеты.

С каждым тяжёлым, отдающимся эхом ударом приближался рок, каждый удар звучал, как рёв вулканов, сдавленный в один звук. Это было не просто мрачной музыкой, но и представлением. Даррас наблюдал, как поднимается монумент. Даже с такого расстояния было видно, что столп выше возвышенности, и он изменил свет дня. Затем раздался первый удар. А потом страшный грохот, величайший удар, когда свет обрушился вниз, и Даррас понял, что было уничтожено нечто важное. Он знал это, потому что видел теперь смерть дня. Тьма чернее ночи, тьма погибели разошлась от поселения, вцепляясь в облака, поглощая их, расходясь во все стороны, пожирая небо и не оставляя ничего кроме великого и бесконечного ничто.

Но затем, когда тьма над головой стала абсолютной, на пустом небосводе появилось нечто. Чистая пустота отступила, открыв солнце. Оно возникло на небе прямо над монументом, там, где находилась бы звезда Пифоса, если бы её было видно через облачный покров. Несомненно, это было солнце.

Но оно было каменным.

Даррас чувствовал, как под его ногами разрушаются основания любой уверенности. Небесное тело казалось достаточно близким, чтобы к нему прикоснуться, неровная и потрескавшаяся поверхность выглядела достаточно ясной, словно это был планетоид не более чем нескольких сотен километров в поперечнике. Но это была звезда. Она излучала холодный и серый свет. Она повисла над Пифосом, как вынесенный в аду приговор. В звезде не было смысла, не было логики. Не было цели, и именно это придавало её появлению такой ужас. Это было безумие, обрётшее огромную и безжалостную форму. Скала, об которую расколется любое подобие реальности и рассудка.

И удары приближались. Грохот, гром, раскаты надвигающейся катастрофы. Эти удары были тише. Они не были такими сотрясающими всю планету, как выпущенная энергия монумента. Они были менее абстрактными и более реальными, настоящими звуками. Нечто вдали ударяло землю с медленным и безжалостным постоянством.

И приближалось.

Звуки доносились с севера и юга. Даррас понял, что возвышенность зажимают в клещи, прежде чем увидел врага. А затем, в застывшем мертвенном свете каменного солнца, на горизонте появилась угроза.

Даррас слышал, как скулят и стонут от ужаса стоявшие на стене сервы. Он не желал терпеть их слабость, но удивился бы, если бы они отреагировали иначе. Смертные были слабы. У их отваги были хрупкие пределы. И призванные теперь твари прорвали их храбрость. Каменное солнце в небе было ужасным, но далёким, не представляющим немедленной угрозы.

Ей были медленно идущие к базе звери.

До сих пор Пифос скрывал худшие из своих кошмаров. Возможно, подумал сержант, что эти чудовища не появлялись, пока не собиралось достаточно добычи. Для жизни им потребовалось бы невообразимое количество пиши. Он вспомнил, как Птеро отказывался признать естественной плотоядную экологию планеты.

– Ты был прав, Гвардеец Ворона… – прошептал Даррас. На этой планете не было ничего естественного. Железным Рукам, из всех легионов лучшего всего разбиравшихся в технологии, следовало бы это понять. Всё, от растений и зверей до чудовищных артефактов было создано для некой цели, и теперь она наконец-то исполнилась.

Приближающиеся звери были огромными, размером с линейных титанов. Самые меньшие из них были почти пятидесятиметровой ширины. Их головы были длинными, похожими на крокодильи, с выступающими вперёд клыками на краях пастей. Вдоль спин шли конические шипы длиной с ракеты, собиравшиеся на хвостах, способных хлёстким ударом раздавить танк в лепёшку. Они шли на задних лапах, но передние были также огромными, тянущимися почти до земли от плеч, широких, словно оружейные платформы. То тут, то там гиганты склонялись вперёд и отталкивались лапами от земли, чтобы двигаться чуть быстрее. Деревья разлетались на части и падали у них на пути. Затем исполины вышли на выжженную землю и с грохотом направились вперёд. Звери были огромными как холмы и ужасными как легенды.

– Они проломят стену, – произнёс Катигерн.

– Им этого не потребуется, – возразил Даррас. – Они просто переступят через неё. Не думаю, что они её хотя бы заметят.

Великие звери присоединились к пиршеству меньших собратьев, продолжавших пожирать колонистов. Смертных ещё было достаточно, чтобы в воздухе разносились вопли и песни. Гиганты протянули свои громадные лапы и схватили когтями добычу, пожирая и ящеров, и людей. Воздух наполнился треском раскалывающихся костей. Чудовища наступали, гремя, словно землетрясения. Они были лишь в нескольких шагах от базы. Твари нависли над ней в пустой ночи, каменный свет омывал их чешую, отчего гиганты казались горгульями больше соборов. Они пожирали всё на своём пути и скоро должны были обратить свой голод на укрепления легиона.

– Вот зачем мы берегли снаряды, – обратился к людям по воксу Даррас. – Открыть огонь.

Со стен начались шквальные залпы – ураганный ветер масс-реактивного разрушения, молнии лазерного огня, громовые раскаты ракетных установок. Буря обрушилась на ближайшего гиганта. Его бок осветило пламя и крошечные гейзеры крови. Зверь обернулся к базе медленно, словно едва осознавая, что на него напали, и зарычал от нарастающего гнева. Ночь задрожала от рокочущей угрозы.

– Глаза! – приказал Даррас.

Зверь склонил голову вперёд, широко открыв пасть, чтобы проглотить врагов целиком. Как вовремя, – подумал Даррас. Его снаряды вошли в левый глаз чудовища, и ящер завопил, когда на его лицо хлынула жижа. Следующий глаз разорвался через мгновение. Зверь забился в судорогах, дико размахивая руками.

– Глотка! – приказал Даррас.

Прицелиться было сложно. Цель была достаточно большой, но металась от боли и гнева. Движения стали не величественными, а полными ярости. Но ракета нашла горло, и взрыв разорвал плоть, выпустив потоки крови. Вой стал задыхающимся, булькающим кашлем. Зверь пытался отступить. Он отвернулся от стены, но рухнул на колени и, падая, хлестнул хвостом по парапету. Пластсталь прогнулась, треснула, раскололась. От сервов остались кровавые пятна. Три боевых брата Дарраса погибли, их рёбра были раздавлены, а сердца пробиты, словно их ударил покрытый шипами таран размером с «Лэндрейдер». Даррас припал к стене. Хвост обрушился на парапет в нескольких метрах от него, пробив в стене огромную брешь, затем дёрнулся и пролетел прямо над сержантом на расстоянии вытянутой руки. Катигерну пришлось спрыгнуть на землю. Когда зверь рухнул, Даррас поднялся вновь. Земля содрогнулась.

Гиганты посмотрели на своего павшего родича. Двое из них начали пожирать его тело. Другие начали направились прямо к источнику угрозы.

– Сержант Даррас? – раздался голос Эрефен.

– Это срочно? – спросил легионер, стреляя вновь. Возможно, им удастся повергнуть ещё одного зверя прежде, чем остальные раздавят базу. Возможно.

– Думаю, что я могу использовать аномалию.

– Тогда сделайте это. У нас мало времени, – надвигающиеся чудовища заслонили безжизненное солнце. Огонь Железных Рук не ослабевал, но их цели были настороже и нападали разом. Они стреляли в горную гряду.

Лапы длиннее деревьев протянулись и ударили по стене. Пасти открылись, словно двери ангаров. В этой плоти не было ничего слабого – живые горы ползли вперёд, круша укрепления базы, словно яичную скорлупу. Нога задела Дарраса и отшвырнула его прочь. Он приземлился в десяти метрах от места, где был. Вокруг не осталось ничего, кроме дикости и смерти. Выжили лишь немногие сервы, но они сражались, верность долгу и легиону одолевала инстинктивное желание тщетного бегства.

Удары разбрасывали Железных Рук, но они сражались, неизменная дисциплина машин направляла их огонь даже теперь. Однако чудовища проломили их строй, и поэтому больше невозможно было сконцентрировать весь огонь на одной цели. Когтистая лапа опустилась и раздавила казармы сервов. Почтенный Атракс обрушил всю ярость сдвоенных болтеров на её громадное колено, разорвав кости и мускулы, и ящер упал. Огромная туша рухнула на лагерь, давя всё новые здания. Лавина плоти едва не раздавила командный пункт. Атракс, предвидевший направление падения, теперь мог выстрелить прямо в череп. Прежде, чем зверь успел ударить, дредноут выпустил град бронебойных снарядов размером с кулак, разорвав на части мозг твари. Тело забилось в судорогах, круша всё вокруг, затем застыло. Двое. Конец отдалился ещё на несколько мгновений. Возможно, у Эрефен будет время сделать то, что она задумала.

В промежутке между оглушительным рёвом, между непрестанным грохотом болтерных снарядов Даррас понял, что астропатесса что-то ему говорит.

– Сержант. Я пыталась. Я не могу действовать здесь.

– Что? – Даррас переменил магазин и продолжил стрелять, даже не сбиваясь с шага. Он двигался дальше. Когти длиной почти с него оставили глубокие борозды в земле там, где только что был сержант.

– Связь должна быть полной, – в её голосе было спокойствие, выдававшее ужасную решимость. Даже посреди такого разрушения голос Эрефен леденил кровь. – Мне нужен физический контакт с источником аномалии.

Даррас усмехнулся, отскочив назад, когда к нему протянулся колосс, обещая взглядом смерть. Он оторвал палец твари, заставив её отшатнуться.

– Вы понимаете, в каком мы оказались положении? И во что превратилась аномалия? – Даррас гадал, защищала ли её слепота от полного осознания рока.

– Лучше чем вы, сержант, – ответила Эрефен. В её голосе не было надежды, лишь боевая решимость.

– Тогда дождитесь меня, – сказал Даррас. Прорыв был невозможным. Одновременно он был необходимым.

– Я встречусь с вами у корабля, – ответила астропатесса.

– Что? – недоверчиво спросил сержант, но затем увидел. Эрефен уже была на полпути от командного центра до посадочной площадки. Астропатесса шла с той же уверенной решимостью, что и всегда, но гораздо быстрее, и держала свой посох словно знамя. Клюка едва прикасалась к земле. Ридия не бежала, но избегала шагов давящих всё чудовищ легко, меняя направление так, словно предвидела каждое мгновение. Второй корабль Саламандр, «Синдару», уже раздавили, но «Железное Пламя» было готово служить. Эрефен направлялась к нему по настолько прямой линии, насколько позволяло буйство разрушения. Даррас побежал следом, отдавая на ходу приказы.

– Всем в пределах досягаемости. За мной к «Железному Пламени». Брат Катигерн, нам нужен пилот.

– Следую за вами, брат-сержант.

– Брат Атракс… – начал Даррас.

– Принято, – ответил дредноут. – Я дам вам нужное время.

– Благодарю, почтенный брат, – Дарракс перекатился под ударом хвоста, пробившего стену командного центра. – Тебя будут помнить.

– Никого из нас не вспомнят, – раздался по воксу шум, смех, почти такой же далёкий от человеческого, как у Аттика. – Однако поклянись, что покараешь врага.

– Клянусь.

Атракс тяжело зашагал к центру базы. Он стрелял из болтеров по кругу, прямо в трёх ящеров на базе и ещё одного, жравшего добычу за стенами. Гиганты обернулись к крошечному существу, имевшему наглость их ранить. Железные Руки, бывшие слишком далеко от корабля, собирались вокруг Атракса, чтобы поддержать огнём. Из жуткого вихря вокруг базы проступил мрачный порядок. Легионеры, казавшиеся жуками по сравнению с вздымающимися до небес зверями, прекратили бежать. Плотоядные боги надвигались на них, не обращая внимания на тех, кто садился в «Громовой ястреб». Чудовища не глядели, как с рёвом разгораются двигатели.

Даррас, стоявший в кабине рядом с Катигерном, наблюдал за последними мгновениями базы. Ящеры ринулись на добычу. Для своего размера они двигались ужасающе быстро, неправильно быстро. Битва закончилась за считанные мгновения, и даже это время стало подтверждением силы и ярости Железных Рук. Однако ещё более славным достижением стало падение новой твари. Она рухнула прямо на арсенал, и удара такого веса было достаточно, чтобы начать цепную реакцию. Тело зверя и половина базы исчезло в огненном шаре.

Один из гигантов посмотрел вверх, когда пламя прошло по половине его спины. Другие не обращали внимания ни на что, продолжая уничтожать Железных Рук. Они давили легионеров под ногами, поднимали их и разрывали на части. Когда «Железное Пламя» поднялось над посадочной площадкой, один из ящеров извернулся и ударил Атракса хвостом. Удар раздавил дредноута. Внутри корпуса атомантический дуговой реактор получил критические повреждения, что привело к катастрофическому исходу. На несколько мгновений всё перед глазами Дарраса исчезло в ослепительной вспышке. Когда свет погас, то Атракса не стало, а взрыв реактора уничтожил нижнюю половину ящера. Чудовище прожило ещё мгновения даже тогда, когда его потроха падали на землю. Он бездумно бушевало, всё ещё пытаясь пожрать добычу, а затем затихло.

Это тоже была своего рода победа. Но затем к уцелевшим ящерам присоединился их стоявший за стеной собрат, а другие уже поднимались по склонам. Время для оставшихся на базе Железных Рук вышло. Битва закончилась. Клыки и когти разорвали надежду.

Катигерн поднял ударный корабль в крутом подъёме, разгоняя двигатели. Он выстрелил из всех передних орудий в одно время. Сдвоенные тяжёлые болтеры на корпусе, лазерные пушки на крыльях и тяжёлое хвостовое орудие выпалили разом. Бросившееся на них чудовище, желавшее скорей схватить новую добычу, исчезло в расходящемся с грохотом шаре крови и огня. «Железное Пламя» прошло через густое облако рваной плоти. Затем оно вылетело из него и начало подниматься выше, лететь быстрее.

Недостаточно высоко. Недостаточно быстро.

Гигант протянулся обеими лапами и ударил прямо по кораблю.

Двадцать первая глава. Послание / Буйство / Неудержимая сила

Когда день сошел в могилу, и явилось каменное солнце, затапливающее землю холодом мертвого мрамора, Каншелл посмотрел на Танауру. Женщина не отреагировала, стоя, как вкопанная, на одном месте – но затем шаги великих ящеров зазвучали ближе, и островок спокойствия исчез. Лихорадочное безумие вернулось, и Агнес, колеблясь, сначала взглянула на стену, а затем вниз по склону. Йерун ощутил панику, рожденную нерешительностью: не было ясного пути, понимания, чего требует долг, и в любой момент их могли растоптать или сожрать.

Прибывали новые чудовища, твари столь огромные, что Каншелл снова ощутил касание величия – и заплакал от того, что оно приняло формы столь ужасные.

— Возвращаемся, — решила Танаура и припустилась вниз по склону, направляясь к небольшому просвету между хищниками. Сервам сопутствовала удача – или отблески ауры последней ступени ритуала, – так что ни один из ящеров не заметил их. Рептилии были заняты пожиранием друг друга или сильно поредевшей толпы колонистов, добровольно отдающих себя на съедение.

— Почему? — крикнул Йерун, стараясь не отставать.

— Здесь битва окончена, а в поселении, возможно, ещё нет.

Больше они не разговаривали, только, как и прежде, дергано останавливались-срывались с места-бежали-прятались среди ног и мимо щелкающих пастей. Но теперь кое-что изменилось – по пути к базе Каншелл кипел от гнева, стремясь отомстить Ске Врис, у него была задача, позволявшая сосредоточиться и не думать об окружающих ужасах. Сейчас у серва не имелось целей, только ужас и жажда избежать его клыков хотя бы на ещё один удар сердца. Йерун следовал за Агнес, но поддерживало его лишь одно – вера в Императора.

И этого хватало.

Каншелл не отчаивался, зная, что каждый шаг, сделанный им в борьбе с нечестивыми врагами Императора, становится праведным свершением. Если в следующую секунду он погибнет, то умрет как истинно верующий – возможно даже, станет мучеником, хотя и невозможно представить, как кто-нибудь сможет узнать о произошедшем на Пифосе.

За спиной сервов раздавался грохот войны и уничтожения: богочудовища атаковали базу.

Довольно далеко спустившись по склону, они с Танаурой услышали знакомое завывание двигателей «Громового ястреба», и сердце Йеруна радостно забилось. Поражение не было полным, рота всё ещё могла крепко бить врага. Раздалось яростное, полнокровное рычание орудий «Железного пламени», и Каншелл понадеялся, что отмщение прокатится по всей ширине холма, положив конец ужасающей жизни вокруг. Серв не боялся гибели в этом огне, надеясь, что ему суждена достойная смерть от оружия легиона, а не терзания в зубах рептилии.

А потом раздался могучий удар, и рев двигателей превратился в прерывистый визг. Пушки замолчали, и самолёт пронесся над сервами, снижаясь и волоча за собой огненный хвост. Йерун заметил «Громовой ястреб» лишь краем глаза, они с Агнес продолжали спасаться от рептилий-убийц, наседающих со всех сторон. Затем спереди донесся грохот, перешедший в бедственный скрежет, и ночь осветилась ярким, горячим сиянием новой катастрофы. Отклонившись в сторону, Танаура побежала в направлении взрыва, и Каншелл сделал то же самое. Он уже не следовал за женщиной, оба серва спешили к вновь обретенной цели – место падения «Железного пламени» стало их следующим полем боя. Слуг легиона призывал долг.

В потоке дикой ярости что-то изменилось, и некоторые твари зашагали в том же направлении. Они также услышали призыв, зов многочисленной и беспомощной добычи.

Даррас бил ногами в смятую дверь десантного отсека, пока она не подалась. Сидевший рядом Катигерн пытался высвободиться из хватки искореженного пульта управления, правая рука пилота безвольно свисала вдоль туловища. «Железное пламя» врезалось в землю носом, с достаточной силой, чтобы смялась передняя часть фюзеляжа и треснула броня на одном из бортов.

— Помощь нужна, брат? — спросил Даррас, помедлив у переборки.

— Сам справлюсь, посмотри, как там остальные.

Это означало: «посмотри, как там астропатесса». Их боевые братья пережили бы и худшее крушение, а Катигерн смог вполне прилично уменьшить угол падения корабля, несмотря на почти полную потерю управления. Корпус «Громового ястреба» не развалился на куски.

Но сержант чуял запах дыма.

Войдя в десантный отсек, он обнаружил, что Железные Руки выбрались из фиксирующих креплений и занимают позиции у боковой двери. Казалось, что её удастся открыть без лишних усилий. Эрефрен, не шевелясь, сидела на месте, и Даррас, проклиная всё на свете, направился к ней.

Заговорив, астропатесса заставила легионера вздрогнуть.

— Я в порядке, сержант, — Ридия едва шевелила губами, но на лбу у неё собирались морщины от невидимых усилий. Космодесантник понял, что женщина ведет какое-то ментальное сражение. — Сколько ещё до цели?

— Мы примерно на полпути. Ваше соединение улучшается?

Эрефрен кратко и напряженно кивнула в ответ. Однако же, когда астропатесса заговорила, то показалось, что усилия, необходимые для взаимодействия с реальным миром, помогли ей собраться.

— Оно хочет, чтобы я заблудилась в умозрительных образах варпа. Хватка аномалии сильна.

— Не вижу, как здесь может помочь дальнейшее приближение к ней.

— Я обладаю собственной силой, — на мгновение Ридия умолкла, словно пловец, сражающийся с внезапной волной, и затем продолжила. — Обучение астропатов ограничивает использование наших способностей до разрешенных пределов, но я верю, что способна на большее. Но на расстоянии ничего сделать нельзя – я смогу сыграть с объектом по своим правилам, только если прикоснусь к нему.

Эрефрен разговаривала совсем не так, как подобает послушному санкционированному псайкеру, но Даррас понял, что это его не волнует. Строгие взгляды, которых сержант придерживался до нынешних пор, те, что вбили клин между ним и Гальбой, теперь оказались бесполезными в этой войне. Отказаться от любого доступного оружия в битве против сил, способных украсть небо, значило признать поражение.

К нему подошел Катигерн, двигавшийся уверенно и быстро, не обращая внимания на бездействующую правую руку.

— Откуда идет дым? — спросил Даррас у пилота.

— Несколько мелких возгораний. Те, до которых возможно было добраться, уже под контролем, — подняв взгляд, легионер кивком указал на чёрные клубы, плывущие из вентиляции. — Много задымлений во внутренних системах, но с этим ничего не поделаешь.

— Двигатели?

— Отключены, но не думаю, что повреждения критические.

Сержант показал на пламя вокруг «Громового ястреба», видимое через иллюминаторы.

— А там что такое?

— Перед падением я сбросил ракеты и дополнительные топливные баки.

Подойдя к двери, Даррас открыл её и обнаружил, что вверх по склону холма тянется полоса огня, результат взрывного уничтожения боекомплекта и горючего десантно-штурмового корабля. Языки пламени сдерживали ящеров, спускавшихся по склону, но огромные монстры вдали только сейчас разворачивались к месту крушения.

— У нас мало времени, — заключил сержант.

— Мы сможем дойти пешком? — спросила Эрефрен.

— Слишком далеко, — ответил Даррас.

Рептилии настигли бы их уже через полсотни метров. Да, отделение Железных Рук могло бы сдерживать тварей какое-то время, но вокруг бродили тысячи чудовищ, и вероятность гибели астропатессы от случайной атаки была слишком велика. Задача сержанта сейчас состояла в обеспечении выживания Ридии на то время, что понадобится ей для завершения собственной миссии.

— Здесь нельзя оставаться, — возразила женщина.

— Тут мы дольше продержимся, — объяснил сержант и мысленно добавил: «пока богочудовища до нас не доберутся».

— А что потом?

Даррас повернулся к Эрефрен.

— Чтобы добраться до аномалии, нам нужны подкрепления. Нужно связаться с капитаном Аттиком и сообщить ему о ваших планах, но вокс по-прежнему не может пробиться сквозь помехи.

Сержант помолчал, давая Ридии время понять намек, а пламя снаружи уже начинало угасать. Погребальный костёр «Веритас Феррум» пожрал всё, что могло гореть в округе. Рычание ящеров раздавалось ближе.

— Мы оба знаем, в чем их причина, — добавил легионер.

— Вы думаете, что я смогу пересилить помехи?

— Я знаю, что вы – единственная, у кого есть шанс сделать это. Вы – астропатесса, отправка посланий через варп – ваше призвание.

— Но никто из людей капитана меня не услышит.

— Возможно, и так. Но, если помехи ослабнут, можно будет использовать вокс. Я понимаю, что вы не можете победить аномалию, госпожа, но сразитесь с ней. Боритесь как можно сильнее, и этого хватит.

Кивнув, Эрефрен сжалась в неимоверном усилии. Астропатесса сидела столь неподвижно, что казалось, будто она совершенно не дышит; морщины на её лбу углубились, кожа побледнела, приняв тот же оттенок, что и каменное солнце. Из уголков глаз Ридии вновь потекли тонкие струйки густой темной крови.

Снаружи снова зазвучал медленный барабанный бой приближающегося уничтожения. К нему присоединился новый звук, идущий со стороны поселения, и глаза Дарраса изумленно расширились.

Он услышал смех.

Выбраться на поверхность Пифоса было всё равно что всплыть из глубин океана – океана крови, пучин чудовищных тел и рогов. Аттик уже не думал о направлениях, во второй раз пробиваясь наверх из бездны. Оба раза враг наседал на него целым роем, и схватка превращалась в плавание по трупам, жестокое напряжение сил и мощи цепного топора.

Внизу не было места для замахов, и единственный путь наверх вел через плоть, рожденную варпом. Однако же, если червей вели инстинкты, то новый враг оказался разумным, целеустремленным и вооруженным – но при этом слишком разъяренным и многочисленным, поэтому демоны также не могли показать всё, на что способны, в лихорадочном ближнем бою. Они слишком жаждали крови Железных Рук, и в этом была ошибка нерожденных. Вместо жизненной влаги легионеров демоны проливали свою извращенную пародию на неё, расплескивая ихор по доспехам воинов, шаг за шагом идущих через врагов, никогда не отступая – одна выпотрошенная тварь валилась на другую, а космодесантники продолжали двигаться, постоянно вперед, постоянно вверх.

Постоянно убивая.

А потом они вышли на поверхность, и капитан позволил себе на миг насладиться достижением первой цели. Теперь Дурун снова мог планировать наперед, и он осмотрел новое поле боя.

Он увидел монумент, сияющую издевку над разумом высотой в сотни метров.

Он увидел каменное солнце в бесконечной пустоте.

Он увидел небо, заполненное летучими демонами.

Некоторые из них сражались с воинами Лацерта и Гвардейцами Ворона. Битва напоминала волнение моря в бурю, поскольку бойцы с обеих сторон то и дело взлетали с земли, падали вниз и поднимались снова. Большая часть крылатых чудовищ спешила прочь от поселения, выделывая коленца в воздухе и шумно веселясь, словно направляясь к месту какого-то невообразимого триумфа.

Он увидел изуродованных мертвецов.

Железные Руки поднялись на поверхность из провала, открывшегося у основания холма, на котором стояла первая из лож. Повсюду лежали тела колонистов и космодесантников, и среди них нашлось особенное оскорбление. В центре того, что было полом строения, разместили искореженные обломки «Поборников», так, чтобы куски металла напоминали по форме монумент. На железной башне висело растянутое, насаженное на острые края тело легионера, которое походило на изодранное, окровавленное пугало. Дурун узнал в мертвеце Гальбу – капитан стоял, глядя на отсеченную голову Антона, испытывая ярость при виде измывательств над погибшим. Аттик добавил это изуверство к списку преступлений врага.

Что-то шевельнулось в глубинах сознания капитана. Нечто, почти окончательно заморенное Дуруном, почти задушенное и рассеченное. Человеческая эмоция, порыв, рожденный отзывчивостью и сопереживанием. Пытаясь воскреснуть, это чувство становилось более определенным.

Аттик ощущал вину и сожаление.

От этого не было никакой пользы. Подобные эмоции являлись роскошью, непозволительной в бою, и воплощением слабости. Капитан задул дрожащий огонёк и повернулся, чтобы встретить лицом к лицу истинного врага, за тенью которого он охотился со времен Хамартии.

Он увидел, как демон шагает по плато, через языки пламени, дымящиеся развалины юрт и обломки машин. Он услышал, как тысяча бесформенных глоток скандирует имя чудовища.

МАДАИЛ! МАДАИЛ! МАДАИЛ!

Высоко воздев посох и хохоча от удовольствия, демон дирижировал адской симфонией. С каждым взмахом его рук могучий поток чудовищ по дуге уносился вдаль, следуя жестам повелителя. Мадаил направлял своих пеших воинов туда же, куда улетали демоны небес.

Затем он замер, хотя стаи меньших созданий продолжали бежать мимо ног господина. Оставаясь на прежнем месте, у ворот, Мадаил обернулся, и глаза на груди смерили капитана взглядом. Разинув пасть, гигант вздохнул с омерзительным наслаждением.

— Аххххххххххтик. Ну, наконец-то. Добро пожаловать на наше буйное представление. Присоединишься ли ты к нам? Празднество окажется неполным без такого зрителя.

Взмахнув рукой, демон призвал из толпы десятки младших сородичей и бросил их в атаку на Железных Рук.

— Сражайтесь неотступно, — наставлял Мадаил, — сражайтесь достойно. Заслужите право узреть мое искусство.

Отвернувшись, он вновь направил было процессию из поселения – но тут же остановился, удивленно склонив голову. Свет, источаемый монументом, мигнул на мгновение. Какое-то воздействие кратко, но отчетливо прервало поток болезнетворного излучения, и сквозь эту трещинку в хаосе просочился голос Дарраса по вокс-каналу. В быстром и четком сообщении сержанта прозвучало подтверждение прежней уверенности Аттика: Ридия Эрефрен была ключом. У астропатессы был ключ. Суть войны упростилась, но Дурун сомневался, что услышал голос надежды. Он умолк уже давно, и 111-й клановой роте уже не суждено вновь познать это чувство. Впрочем, теперь у них появилось нечто более реальное: цель.

— Вперед, легионеры! — воскликнул Аттик. — Прорубайтесь через неприятелей! Оружие, способное покарать врагов, неподалеку, и Железные Руки сожмут его в несокрушимой хватке!

И космодесантники атаковали. Они потеряли многих братьев на долгом пути к поверхности. Из роты, насчитывавшей тысячу воинов, осталось лишь несколько десятков потрепанных легионеров, в доспехах, скользких от поганой крови, покрытых следами от ударов клинков и струй кислоты. Неся на себе эти раны, легионеры всё равно ринулись бой с яростью даже более великой, чем внутри купола. Железные Руки были машиной, обретшей чёткую цель, и это превратило их в неудержимую силу.

Демоны, бежавшие навстречу легионерам, напоминали змей и насекомых, людей и быков. Их тела были вытянутыми до предела, за которым казалось, что враги состоят лишь из хвостов, голов, конечностей и жал. Их длинные ноги, сочлененные, как у жуков, выглядели по-человечески элегантными, а двигались существа с омерзительной грацией. Во времена, предшествующие нынешнему безумию, Аттик из вежливости высидел целиком одно из представлений летописцев, столь любимых III легионом, и сейчас видел перед собой отголоски того балета. Демоны танцевали, силой собственного искусства проносясь над землей со скоростью выпадов рапиры. Они пели друг другу, сплетая песнь сирен из мелодий и диссонансов, красоты и разложения. Хитросплетения музыки рассекали реальность, она призывала разум пуститься в пляс и искажала тело. Дурун чувствовал, как песня пытается влиться в него, хочет, чтобы кости капитана обратились в воду, а плоть – в стекло.

Его плоть.

В этом и состояла ошибка демонов – твари пели, не зная, сколь далеки от человечности создания, что противостоят им. Аттик никогда не видел величия в искусстве, и, странствуя всё дальше по пути машины, со временем начал воспринимать мелодии с отстраненной холодностью прозектора. Капитан отверг песню и все её потуги; в теле Дуруна для них не нашлось зацепок.

А потом он врезался в демонов, широко взмахивая цепным топором параллельно земле. Пройдя по дуге, оружие легионера за один раз отсекло четыре конечности, сбоку и перед ним. Аттик растерзал танец и убил песню, вырвав яростные вопли из глоток своих жертв. За ним последовали остальные воины роты, машина уничтожения, крушащая неприятелей. Ни один из боевых братьев не был так же сильно изменен, как Дурун, но, если песня и ранила их, Железные Руки не подавали виду. Наступление даже не замедлилось – они рубили чудовищ, сражали их, топтали мерзость ногами. Капитан услышал, как завывание демонов стихает, уступая место хрусту костей.

«Видишь? — хотел он закричать Мадаилу. — Видишь, что происходит? Вот судьба, что ожидает твой род! Если не на этой планете, так на другой, вы падете от рук наших братьев. Тебе не победить!»

Сражаясь, Аттик порой замечал тела с разодранными крыльями, падающие с небес. Лацерт, Птеро и прочие легионеры-штурмовики вели свою битву против летучих созданий. Многие твари ускользали прочь, воссоединяясь с главным роем.

Атака Железных Рук продолжалась до края плато; Мадаил больше никого не высылал против них, но демоны по-прежнему вытекали бесконечным потоком из провалов под развалинами лож. Чудовища оббегали космодесантников стороной, торопясь поспеть к происходящему на равнинах Пифоса. На мгновение твари утратили интерес к легионерам.

Капитан помедлил, глядя на расстилающуюся перед ним картину безумного карнавала и абсурдной войны. Демоны схватились с ящерами, словно две монструозные волны, столкнувшиеся в шторме идеального уничтожения. Рептилии вызывающе рычали на новых врагов, раскрывая пасти в предвкушении новой, неисчислимой добычи, а пришельцы из эмпиреев хохотали, танцуя-сражаясь с хищниками. На глазах Аттика шла схватка чудовищной плоти ящеров и варпорожденных, звериных инстинктов и извращенной утонченности. Сама земля скрылась под телами сражающихся – она поросла новыми, колыхающимися джунглями, рубящим, кровоточащим, терзающим лесом кошмаров, спорящих за владычество на планете.

Отовсюду прибывали новые стаи рептилий, и всё больше демонов устремлялись из глубин плато навстречу им. Посмотрев вдаль, в сторону базы, Дурун увидел явление колоссов, вокруг которых уже вились летающие демоны, словно рой мошкары. Другие порождения имматериума, более крупные и сильные, шагали навстречу гигантам – они уступали ящерам в росте, но их было больше.

— И всё это сотворили мы, — произнес кто-то рядом с капитаном.

Повернувшись, Аттик увидел Кхи’дема – сын Вулкана лишился руки, но стоял всё так же уверенно, словно врастая в само основание мира.

— О чем ты? — спросил Дурун.

Саламандр кивнул в сторону зрелища.

— Нами манипулировали с самого начала, капитан Аттик. Всеми нами. Но при этом мы действовали в соответствии со своими убеждениями, и не знаю, можно ли было поступить иначе. Исходя из того, кто мы есть – такой финал оказался неизбежным. И, пусть нас обманули, но всё это – дело наших рук. Мы открыли проход.

— Тогда нам следует искупить вину, — ответил капитан.

Ноктюрнец вновь кивнул, и Дурун указал на огненный желоб примерно в километре от них.

— Нас ждут там! — сообщил он роте, а затем посмотрел на Кхи’дема. Аттик больше не ощущал неприязни к Саламандру, но и родственных чувств к нему не испытывал. В мире капитана не осталось ничего, кроме битвы, ждущей впереди, и ненависти ко всему, что он мог убить.

— Ты будешь сражаться рядом с нами? — спросил Дурун у Кхи’дема.

— До самого конца.

— Думаю, долго ждать не придется, — отозвался Аттик, и Железные Руки начали спуск с плато, убыстряясь с каждым шагом, ведущим их в безумствующий ад.

Каншелл удивился, поняв, что «Громовой ястреб» по большей части уцелел. Не меньше серв поразился тому, что они с Танаурой живым добрались до места крушения. Удивление Йеруна сменилось тошнотворным трепетом, когда он увидел, почему ящеры не обращали внимания на мелочь, сновавшую у них под ногами.

В их сторону неслась волна демонов – прыгающий, бегущий, скачущий, летящий хор мерзостей, воющих со смертоносным наслаждением. Каменное солнце смотрело с неба на своих детей, посылая им лучи света, благословляющего на погибель. Каждая частичка преисподней, являвшаяся Каншеллу на протяжении мучительных ночей, обрела полноценное чудовищное воплощение. Настал визжащий конец жизни и надежды, на свободу вырвалось всё, чему противостояла божественная реальность Императора. Упав духом, Йерун изо всех сил схватился за соломинку веры; инстинкт приказывал ему закрыть глаза и перепуганно молиться в ожидании финала. Но Танаура продолжала бежать, направляясь к боковому люку десантного корабля, и серв последовал за ней. Подбежав к корпусу, они дотянулись до двери и заколотили по ней.

Распахнув дверь, Даррас какое-то мгновение смотрел на слуг легиона, а затем расхохотался, поразив Каншелла.

— Если на мой призыв ответили только вы двое, значит, Железным Рукам и правда пришел бесславный конец, — произнеся это, сержант помрачнел. — Залезайте!

Агнес и Йерун забрались внутрь «Железного пламени», к которому приближались и ящеры, и демоны. Даррас захлопнул за ними дверь, и Танаура, повернувшись к смотровому окну, воззрилась на войну безумия снаружи. Чудовища обменивались ударами, сотрясающими землю, а на их фоне звучал низкий, раскатистый грохот шагов наступающих гигантов.

— Мы будем сражаться? — нетерпеливо спросила Агнес. Из её ран текла кровь, но глаза женщины сверкали от осознания значимости собственной веры. Бездействие было ересью для Танауры.

— Будем, — ответил сержант, — если придется. И нанесем удар, когда у нас появится цель. А до тех пор, я с радостью позволю нашим врагам убивать друг друга. Во мне нет ни капли уважения к самоубийцам, строящим из себя храбрецов.

Агнес посмотрела на Дарраса, вспыхнув от негодования, но прикусила язык. Впрочем, Каншелл почувствовал, что в них с Танаурой закипела одинаковая ярость – легионер не понимал сути веры, не осознавал, что нынешнее противостояние вышло далеко за пределы материального мира. Йерун не хотел умирать, но, если бы он знал, что сейчас правильно будет броситься на чудовищ с голыми руками, то, несомненно, так бы и поступил. Умереть, вознося хвалу Императору – это не самоубийство, а мученичество.

Повернувшись к Эрефрен, сержант увидел, что астропатесса выглядит кошмарно. Из словно бы опустевших глазниц непрерывным потоком лилась кровь, кожа женщины истончилась и обтянула череп, а её дыхание звучало перестуком камешков. Ридия напоминала кладбищенскую статую, которую наделили высушенной, шепчущей жизнью. Но неистовая воля, что заставляла Эрефрен двигаться, пылала всё так же ярко. Каншеллу постоянно казалось, что он замечает боковым зрением ауру астропатессы, шипастую чёрную корону потрескивающей целеустремленности.

— Есть ли шанс снова очистить эфир? — спросил Даррас.

Едва заметное, резкое покачивание головы.

— Во мне остались силы только на одну, последнюю битву с аномалией, сержант, — ответила Эрефрен. — Я не могу тратить их.

— Да будет так.

Каншелл прочистил глотку, и, когда шлем легионера повернулся к нему, рискнул задать вопрос.

— Вы говорили с капитаном Аттиком?

— Да. Он приведет сюда наши остальные силы, и тогда, — Даррас кивнул Танауре, — ты станешь частью могучего наступления.

Сержант помолчал, и десантный отсек заполнился звуками окружающего буйства. Когда Даррас заговорил вновь, он уже обращался к братьям-легионерам.

— Это деяние окажется достойным песни, хотя никто никогда и не напишет её. Но, братья мои, мы будем знать о том, что совершили. Можем ли мы желать лучшей награды в свои последние мгновения? Думаю, что нет.

Остальные Железные Руки в унисон ударили ладонями по нагрудникам, и подобное единство оказалось красноречивее любой клятвы.

В следующее мгновение корабль сотрясся от могучего удара. Каншелла сбило с ног, затем последовал новый толчок – что-то огромное таранило «Громовой ястреб». Взглянув на смотровое окно, Даррас увидел, что бронестекло вылетело из рамы; в отсек струился зловонный воздух Пифоса, смердящий излишней жизнью.

— Держись! — проревел сержант, и «Железное пламя» снова содрогнулось. Рог, длиной почти в рост Йеруна, пробил фюзеляж насквозь, вырвался обратно и ударил вновь, разрывая борт самолёта. После следующеё атаки в корпусе появилась дыра, достаточно большая, чтобы чудовище сумело просунуть голову внутрь десантного отсека.

Оно напоминало ящера, но было покрыто багровыми металлическими пластинами. Каншелл не мог разобрать, носит ли демон броню, или так выглядит его шкура. Широко, словно на шарнирах, распахнулась пасть, и чудовище издало рев, напоминающий скрежет гигантских шестерней. Поведя башкой туда-обратно, тварь расширила пробоину – толстый корпус «Громового ястреба» отступил перед жаждой демона добраться до своих жертв. На спине зверюги восседал один из сражавшихся мечами рогатых кошмаров, который хохотал и подзуживал ездового монстра к пущему насилию.

Даррас и остальные Железные Руки открыли ответный огонь, но нерожденный не обращал внимания на болт-заряды. Как можно дальше отступив от демона, Йерун начал палить из лазвинтовки, зная, что его действия бессмысленны, но цепляясь за отголосок значения в самом факте противодействия врагу. Серв пытался попасть в глаз ездовой твари, но, хоть цель и была немаленькой, Каншелл оказался недостаточно метким, а чудовище – слишком бешено дергающимся. Оно просунуло голову дальше, пытаясь втиснуться в отсек всем телом, и защелкало челюстями в сторону Эрефрен. Демоны явились устранить угрозу.

Катигерн рванулся вперед, держа крак-гранату, и, когда монстр снова распахнул пасть, швырнул цилиндр ему в глотку. Не отшатнувшись, демон дернулся к врагу и сомкнул челюсти, откусив руку легионера у локтя. Раненый воин рухнул, и в тот же миг граната взорвалась внутри чудовища. Каким-то образом тварь ещё продолжала выть, но её вопль, быстро истончаясь, забрался на неслышимые частоты – а потом оборвался, и на палубу полился тлетворный ихор, смесь крови, масла и ядов.

Ездовой демон содрогался столь бешено, что сбросил всадника. Когда тот поднялся и попытался влезть в дыру рядом с агонизирующим чудищем, Даррас отстрелил нерожденному голову болтерной очередью. Крупный монстр всё никак не хотел умирать – хотя он страдал и ярился в молчании, мощь его действий оказалась достаточно красноречивой. Тварь ворочала головой туда-сюда, раздирая рогом корпус, и, хотя челюсть висела, будто выбитая дверь, а один глаз вышибло взрывом, это лишь ненадолго замедлило порождение варпа. Чудовище протиснулось наружу, игнорируя стрельбу легионеров, его уцелевший зрачок неотрывно следил за бледной, как тень, астропатессой. Ридия ответила демону почти столь же нечеловеческим взглядом.

Мимо «Громового ястреба» пронеслась крак-ракета, врезавшись в бок твари. Задние ноги создания подогнулись, и оно, вывалившись из отсека, повернулось мордой к новым противникам. Тут же в демона вонзилась вторая ракета, превратив бронированную плоть на правом плече в груду шлака, и вслед за этим поток смертоносных зарядов из штурмовой пушки поразил его в грудь и голову. Какое-то мгновение монстр сопротивлялся залпу – а затем разлетелся на острые влажные осколки.

Моргнув, Йерун уставился в пустоту на месте твари. Неподалеку от корабля по-прежнему сражались порождения варпа и ящеры, но никто пока что не атаковал «Железное пламя».

А затем возникли могучие великаны, воплощение войны, ведомой Империумом. Прибыл капитан Аттик.

Поднявшись на борт, Дурун обменялся воинским рукопожатием с Даррасом. Сейчас командир легионеров показался Каншеллу даже более пугающим, чем в прошлый раз – по его изрубленной, покрытой воронками броне струился ихор, нездорово громко жужжали сервомоторы, порой срываясь на скрежещущий перестук. Урон не замедлил Аттика, только лишил его ещё нескольких жалких остатков человечности. Капитан превратился в автономное оружие, отвлекающееся от убийств лишь ради поиска новой цели.

Он стоял перед Ридией – воплощение металла рядом с воплощением прозрения. Оба не подчинялись никчемным ограничениям плоти, и Йерун вздрогнул, чувствуя, как его крохотная личность превращается в жалкое ничто посреди вселенной, где что-то значили только создания, подобные Аттику и Эрефрен. Серв цеплялся за божественность Императора, высшую истину, имевшую даже больший вес, чем прекрасная и ужасная нечеловечность, увиденная Каншеллом.

— Нас ждут великие дела, — сказал космический десантник астропатессе.

— Тогда пора начинать, — откликнулась Ридия.

Снаружи приближался шум лихорадочной битвы и тяжелых шагов. Время людей подошло к концу.

Двадцать вторая глава. Воскрешение / К башне / Свидетель

Аттик был удивлён тем, что кто-то из сервов легиона ещё остался в живых. Он не думал, что смертные могут прожить на новом Пифосе дольше нескольких секунд. Он кивнул Танауре, когда первые отряды роты строились вокруг Эрефен.

– Ты хорошо справляешься.

– Император хранит, – ответила Агнесс.

Аттик не сказал ничего. Её открытое пренебрежение Имперскими Истинами не столько разгневало, сколько разочаровало капитана. Он посмотрел на Каншелла и увидел тот же пыл в его глазах. Суеверия давали им обоим силу продолжать сражаться. Дурун отвернулся, чувствуя отвращение от их слабости и не желая верить, что она может послужить опорой.

Затем Аттик встал во главе строя. Обломки «Железного Пламени» до сих пор окружал сужающийся оазис покоя. Демоны и ящеры ещё не закончили свою игру, но передышка почти завершилась. Гиганты, сдерживаемые крупнейшими демонами, были в считанных шагах от них. Впечатление Аттика об этих чудовищах было обрывочным. Они вышли из шахты, когда Железные Руки ещё пробивались через руины, и оставались огромными тенями вдали. В этой породе порождений варпа было нечто иное, отличавшее их от остальных, кроме огромного размера. Их движения выдавали не просто извращённость рождённой имматериумом нежизни, но и механическую природу. Аттик чувствовал одновременно далёкое родство и отвращение, нежелание его признавать. Он предпочёл не вглядываться в эти силуэты – это не дало бы ему никакого полезного знания. Важно было лишь уничтожение всего, что встанет на их пути во время последнего наступления.

– Мы идём! – закричал он.

И Железные Руки направились дальше, оставив позади «Громовой ястреб». Они шли в направлении плато, по прямой линии через орду сцепившихся чудовищ. Хотя их темп и был медленнее, чем во время прорыва к штурмовому кораблю, неясно, откуда находила в себе силы идти дальше Эрефен. Она шла по изувеченной земле, словно призрак смерти, её шаги были выверены и обдуманы. Слепую астропатессу не заботил окружающий со всех сторон пандемониум. Однако своим иным зрением она видела образы, которые Аттик не мог себе представить.

Два серва бежали рядом со строем. Воины легиона не защищали их, они этого и не ждали. Но вместе с сервами шёл Кхи’дем, последний воин 139-й роты Саламандр, верный неуместному желанию своего рода оберегать тех, кто не был достаточно силён, чтобы защитить себя.

Когда они пересекали последние десять метров открытой местности, взгляд Дуруна привлёк свет с севера – кровоточащее сияние, глубокие оттенки фиолетового, синего и красного, смешивающие и пятнающие друг друга, свет разложения. Он становился всё ярче. Там, где он сиял, демоны прекращали свою праздничную войну с ящерами. Они что-то строили. Что-то огромное, возводимое из бесчисленных частиц.

Нет, понял Атттик, не строили, а призывали в бытие, совокупной силой тысяч дьявольских отродий. Он видел, как зазубренные обломки металла взлетали на места, словно части исполинской мозаики, поднимаясь повсюду, куда он смотрел. Обломки были лишь частью строения. Там были кости и разорванная плоть ящеров и людей. И сами демоны. Они бросались на своё творение, становясь жутким ползущим цементом, скрепляющим его части воедино и придающим форму.

И форма ужасала больше всего. Перед глазами Аттика всё поплыло от гнева, угрожающего поглотить рассудок и не оставить ничего кроме воющей машины разрушения. Он знал эти очертания. Он видел перед собой воскрешение. «Веритас Феррум» вновь воплощался в мире. Но вместо горделивого и возвышенного ударного крейсера возникало нечто искажённое, вздутое, мертвенное. На носу вырастала фигура длиной во многие сотни метров, покрытая рогами и зяющей пастью с острыми зубами-иглами и двигающаяся. Живая. У неё были глаза, побелевшие от безумия, и она смеялась. Корабль был трупом, а эта тварь – падальщиком, готовым пожрать любое неиспорченное существо, встреченное на своём пути.

И скоро она отправится в путь. Аттик знал это. Корабль вновь будет рассекать пустоту – благодаря ему демонические легионы покинут Пифос и смогут разнести своё проклятие по галактике. Аттик с отвращением осознал, как долго Железные Руки плясали под дудку Мадаила. Все их действия после прибытия в систему Пандаракс были совершены ради этого мига. Даже их прибытие было не случайным. Их заманили сюда, а затем заставили скакать ради удовольствия дьявольского кукловода.

И, словно в ответ на его отчаянную ярость, появилось само чудовище – Мадаил, едущий на огромном кургане из костей, текущих по земле, словно волна. С останков была содрана вся плоть, но они сверкали от капель крови и дрожали от муки. Демон остановился в десятке метров от Железных Рук и взмахнул рукой, указывая на возрождающийся корабль.

– Узрите моё искусство.

Позади роты донёсся грохот, когда огромные ящеры подошли на шаг ближе. Аттик не сбивался с темпа, Железные Руки не останавливались. Холм тел полз следом за ними. В грудных глазах Мадаила сверкали голод и предвкушение.

– Машина и дух. Такова ваша цель, хотя и думаю, что вы вряд ли поверите словам. Да, думаю, что не поверите, – язык хлестнул по воздуху, пробуя собственные слова демона. – Придите же. Воссоединитесь с кораблём. Станьте полным выражением своего бытия. Станьте неделимыми вместилищами Хаоса.

– Нет, – сказал Аттик. Он говорил тихо, обращаясь скорее к себе, чем к демону. Довольно игр. Его рассудок рассёк туман гнева, и капитан ясно увидел погибель, которой их манил демон. Соблазн в словах Мадаила был ложью. Дьявол не верил, что Железные Руки так быстро поддадутся порче. Он не ждал, что они сдадутся. Он ждал их ярости. Он ждал тщетной атаки. Если рота бросится в бой, то встретится не просто с мощью Мадила, но и с многотысячной армией демонов и уже разумной мерзостью, в которую превратился «Веритас Феррум». Уничтожение будет неизбежным.

Значит, нет. Нет.

И если Мадиал так желал их атаки, то, возможно, он в некоторой степени боялся альтернативы.

– Ввести в замешательство врага! – закричал Аттик. – Вперёд, к победе! – он чувствовал предвкушение, желание использовать ошибку демона, шагая всё быстрее. Оглянувшись назад, он увидел, что Эрефен не отстаёт. Она спешила так, словно была наполнена энергией самой смерти. Астропатессу ждала встреча с судьбой, но не здесь, не сейчас.

Аттик вёл воинов вперёд, не сбиваясь с пути, направляя их к плато и к башне, чью силу они должны будут вырвать у врага.

– Вы остановитесь! – провозгласил Мадаил.

Аттик не слушал его. Впереди их ждала стена демонов, но тонкая, хрупкая стена – слишком много отродий варпа ещё сражалось с ящерами или было поглощено возрождением «Веритас». Стена была слишком тонкой. Железные Руки открыли огонь, осыпая врага болтерными снарядами, а затем обрушились на него. Они стали неудержимым тараном, и в этом была их суть. В этом было их предназначение, а не в сдаче чистоты машин порче варпа. Цепными мечами и кулаками они крушили демонов. Даже сервы бились без страха. Их оружие было слабым, но имели значение все удары и выстрелы, а двигались сервы с поразительной ловкостью, будто отчаяние уводило их от когтей и лезвий.

– Остановитесь! – закричал Мадаил, и впервые Аттик услышал в голосе демона нечто похожее на напряжение.

Легионеры пробили строй врага и устремились вперёд. Путь был открыт.

– Остановите их! – взревел посланник ада. Волны демонов отхлынули от возведения корабля и на ветрах безумия ринулись в контратаку.

– Братья… – произнёс Кхи’дем, – вы многим пожертвовали ради остатков моего легиона. Благодарю вас, – он отступил от сервов и побежал обратно вдоль колонны.

– Что ты делаешь? – потребовал ответа капитан.

– Добываю время, – Саламандр остановился рядом с Экдуром и забрал ракетную установку легионера, а затем отошёл в сторону и направился прямо к Мадаилу, чей поднятый посох сиял с нарастающим жутким светом. «Безумие», – подумал Аттик, но передние демоны уже обрушились на них. Багровые и вооружённые клинками кошмары прокладывали себе путь к передним рядам через гротескных и грациозных тварей, в которых сочеталось подобие человеческой женственности с жуткими когтями и клешнями.

– В пламя битвы, – произнёс Кхи’дем, подходя к подножию ползущего холма. Он вскинул ракетную установку на плечо одной рукой и выстрелил. Ракета пролетела мимо демона. Мадаил захохотал, насмехаясь над одиноким космодесантником, и высвободил накопленную энергию посоха. Когда пурпурное пламя поглотило задние ряды колонны Железных Рук, сжигая воинов дотла и расплавляя доспехи, ракета достигла истинной цели. Кхи’дем не промахнулся, он попал в уголок глаза исполинского ящера и прошептал последние слова. – На наковальню войны…

Гигант зарычал и обернулся навстречу нападавшему. Прямо перед его глазами оказался огромный демон. Напрягшись и зарычав, хищник расшвырял своих соперников и обрушил весь свой огромный гнев на Мадаила. Стопа, превосходившая размером сверхтяжёлый танк, разнесла холм на части. Она раздавила Кхи’дема и погребла Мадаила под сотнями тонн плоти.

Демоны завыли и бросились на чудовище, осмелившееся совершить такое богохульство. Поток омерзительных тварей захлестнул ноги ящера. Его собратья, взревев, устремились на помощь. Наступление на Железных Рук дрогнуло. Теперь у Аттика было время, и он использовал его. Расстояние всё сокращалось, легионеры прорвались на плато прежде, чем их настигли новые волны демонов, а затем рота отбросила их. Порождения варпа обрушивались на них вновь и вновь, казалось, что им не было числа. Однако их предводитель исчез и, возможно, был уничтожен, поэтому демоны становились жертвами собственного Хаоса. Гнев делал их безрассудными, и они бились друг с другом за превосходство. Твари не могли остановить наступление.

Но сама численность порождений варпа делала исход неизбежным. Они разъедали строй. Дисциплина обеспечивала слаженность действий Железных Рук, но с каждым метром легионеров становилось всё меньше. А затем появились и крылатые демоны. Отделения Птеро и Лацерта бились с ними, но и этих тварей было бесконечно много. Они обрушивались на роту с такими пронзительными воплями, что Аттик видел, как на лицах сервов появлялись раны. Демоны летели по воздуху, словно плывя, и при этом напоминали морских тварей. Одна из них устремилась в изящное пике и обезглавила Танауру. Её тело пробежало ещё несколько шагов, словно удерживаемое верой, придававшей сил даже после смерти, и рухнуло перед Каншеллом.

– Император… – потрясённо выдохнул Йерун. – Император хранит. – Он выстрелил вверх, опалив лазерным огнём брюхо демона. Тот завизжал и свернул в сторону, прямо на поток болтерных снарядов Дарраса, а затем рухнул на землю, бьясь в судорогах.

– Император… – повторял вновь и вновь Каншелл. Его глаза расширились и не моргали. – Император… Император….

И Аттик понял, что слышит молитву, единственные слова, на которые у Каншелла ещё хватало дыхания и мысленных сил. Религия маленького человека позволяла Йеруну продолжать сражаться, и это вызывало у капитана отвращение. Значит, так выглядит верность смертных Императору? Суеверное поклонение, насмешка над истиной, ради которой Император и его Легионес Астартес пожертвовали столь многим? Если так, то какой во всем этом был смысл?

У Аттика был долг. У него была война. У Аттика были факты и верность тому, что делало его легионером Железных Рук. Хотя бы этого было достаточно.

На плато за шахтой наступление продолжалось через развалины поселения, а затем рота начала подниматься по последнему склону. Монолит ждал Аттика. Он казался спокойным, возвышенным настолько, что ему не было дела до жалких тревог существ на земле. Безразличным. Монолит пульсировал сиянием великого неистовства, буйства Хаоса.

Позади вспыхнул другой, ослепительный свет, словно Пифос впервые за все времена озарил истинный восход, но он нёс не жизнь, а обещание крематория. Аттик обернулся. Свет исходил из одного из огромных ящеров. Он рассёк чудовище, а затем разнёс на части. И из самого сердца взрыва на тёмной комете вылетел Мадаил.

Выжившие воины штурмовых отделений и Гвардейцы Ворона бросились навстречу демону, и тот отмахнулся с безразличным нетерпением. Луч из посоха угодил в Лацерта. Пепел сержанта ещё только падал на землю, а демон уже убивал его братьев.

До пророка варпа долетел лишь Птеро. Он приземлился на шею Мадаила и вонзил молниевые когти в правый глаз твари, не отрывавшей взгляда нагрудных глаз от целей на земле. Чудовище просто протянулось правой рукой и, подражая атаке Птеро, вонзило огромные когти в его нагрудник. Гвардеец Ворона содрогнулся, но ударил вновь в пробитый глаз. Рука Мадаила сжалась в кулак, а затем, вырвав сердца космодесантника, раздавила их. Птеро упал, и считанную секунду спустя приземлился Мадаил, раздавив и испепелив всё вокруг на расстоянии пяти метров. На мгновение от брата Камна остался лишь механический силуэт, а затем и он исчез.

Демон изверг смерть, но он промахнулся мимо цели. Эрефен перешла на бег в последние мгновения перед ударом.

«Она видит тебя, – подумал Аттик, – тебе не застать её врасплох».

Настало время последней расплаты. Они добрались до монолита. Эрефен пробежала мимо Аттика.

– Время, – прошептала она. Движения астропатессы были странными, дикими рывками, вновь напомнившими Аттику о марионетках. Он видел, как воля Эрефен становится кукловодом её тела.

Демоны обрушились на последних выживших воинов 111-й клановой роты.

И Эрефен прикоснулась к башне.

Сила жадно поглотила её, словно наконец-то пойманную добычу. Эрефен позволила это сделать. Её окружили просторы совершенного безумия. Но она была не просто плывущим по волнам огоньком, ждущим поглощения. Психические силы Эрефен, пусть и не слишком могучие, были такими же настоящими, как и у башни. Она использовала свою материальность как якорь. Ридия выковала из своей личности адмантиумное ядро. Она сдерживала атаки. Из всепоглощающего притока откровений Ридия вырвала зерно истины – корпуса мёртвых кораблей, плавающие вокруг точки Мандевилля Хамартии. Мины себя оправдали. Астропатесса сделала это маленькое торжество оружием. Она использовала его, чтобы выковать свою военную песнь.

Мы ранили тебя. Мы раним тебя. Я раню тебя. Она стала единственной целью.

Она стала голосом. Посланием. Криком и предупреждением.

Варп был бесконечностью. Варп был ничем. Между Пифосом и Террой не было пространства.

Эрефен собрала всю свою волю, черпая силу в последних искрах жизни. Она использовала идеальную, безумную ясность аномалии. Она приготовилась послать свой крик через небытие.

Пульсирование исполинского здания замерло, дрогнуло, и Мадаил завыл проклятия, раскалывающие кости воздуха. Тварь бросилась на Эрефен. Аттик, прыгая с демона на демона, карабкался по лавине искажённой плоти варпа. Даррас бежал за ним, и они вместе оказались перед громадной тварью. Сержант ударил клинком в грудь Мадаила. Глаза захлопнулись. Клинок раскололся. Демон зарычал, пронзая Дарраса посохом. Оружие прошло сквозь тело, врезавшись в корчившихся у них под ногами порождений варпа. Мадаил напрягся, пытаясь вырвать его. Аттик сделал последний прыжок, бросая себя с поднятым цепным топором на чудовищную башку.

Голова дёрнулась вбок и вперёд. Челюсти сомкнулись на поясе Аттика и сдавили его, круша броню. Перед глазами вспыхнули предупредительные руны. Капитан не обращал на них внимания. Он не чувствовал боли.

В нём осталось так мало плоти.

И он видел защитные рефлексы демона. Следовало бить в то, что обороняла тварь.

Он замахнулся, словно пытаясь в последний раз ударить в левый пустой глаз демона. Нагрудные глаза довольно уставились на него. Аттик воспользовался мгновением. С ужасающей скоростью он изменил угол удара, обрушив топор на истинное зрение демона. Он застал тварь врасплох. Топор глубоко вонзился в глаза, и на тело Мадаила хлынула кислотная слизь.

Демон завыл, выпустив Аттика, и капитан рухнул на ковёр из корчащихся тварей. Он пытался встать, но броня не отвечала. Доспехи стали гробом, заточившим в себе неподвижный металл тела. Глубоко внутри его оболочки было пугающее, текучее движение там, где его не должно было быть.

Но Мадаил пошатнулся, сбившись с ходу на драгоценные мгновения. А затем сияние колонны перестало мерцать. Оно стало единым величественным лучом, устремившимся к небесам и на мгновение пронзившим небытие, открыв окно к звёздам.

Лишь на мгновение. Затем зловеще, пагубное мерцание вернулось, а голодная пустота вновь сомкнула хватку вокруг мира. Аттик смог повернуть голову и увидел, как, отпустив башню, падает Эрефен. Она упала на бок, глядя на него. На месте глаз астропатессы были лишь жуткие впадины, но капитан чувствовал на себе её истинный взгляд. Ридия кивнула, а затем обмякла. Аттик вновь посмотрел на Мадаила. Демон овладел собой, и его раненые глаза смотрели на легионера с идеальным гневом.

– Ты не победил, – проскрежетал Аттик. Мадаил шагнул вперёд.

Чувствуя, как остатки его сути сознания раскалываются и утекают прочь, капитан отключил крохи человечности от своего сознания. Машина Десятого Легиона поднялась на ноги в последний раз, встав на пути демона.

– Плоть слаба! – взревел Аттик и встретил тьму.

Каншелл видел всё. Он видел, как был ранен монстр. Он видел свет из башни. И он видел, как кошмар убил капитана.

Демоны не обращали на него внимания. Они позволяли ему жить. Твари текли вокруг, словно океан безумия, пожирая тела Железных Рук. Они позволяли ему видеть.

Видеть каменное солнце, которое не опускалось. Видеть медленный взлёт возрождённого и демонического «Веритас Феррум». Видеть, как приближается мгновение следующего тёмного исхода. И Йерун смотрел, цепляясь за мгновение надежды. Он думал о посланном предупреждении. Император узнает. Император хранит. Император защитит.

Он сбился с мысли, лишь когда над ним навис Мадаил, а мерзкая, изъеденная гнойниками тварь с рогом на месте глаз схватила серва за руку.

– Маленькое творение надежды, – произнёс дьявол, – покажешь ли ты нам силу своей веры? Станешь ли ты свидетелем?

И тогда Каншелл закричал. Вопли серва всё длились, пока его волокли к нечестивому кораблю.

Эпилог

Астропат Эмиль Йедда содрогнулся от шока. Его рот широко распахнулся, лицо скривилось. Мея Вогт, его писец, видела такое ежедневно, бесчисленное количество раз, и сама постоянно вздрагивала от сострадания. Как она могла бы чувствовать себя иначе, зная, какие повреждения причиняет Эмилю каждое принятое сообщение? Последнее словно пронзило череп астропата ледяным стилетом и разошлось по нервной системе, на время принятия захватывая контроль над всем телом. Его челюсть задвигалась, и Йедда начал петь. Вогт схватила стилус и попыталась записать слова. Звук, доносящийся из горла астропата, был скорбным, настойчивым, мучительным – атональным напевом, полным дыма далёкой войны.

Он также был, по большому счёту, неразборчивым.

Песнь оборвалась. Вогт посмотрела на то, что написала в блокноте.

Йедда вытер платком текущую из носа кровь.

– Что… – начал он, а затем умолк и потёр виски. Он попытался заговорить вновь. – Что было в сообщении?

– Приоритет экстремис… – неуверенно начала Мея.

– Я знаю о срочности, – астропат провёл рукой по затылку, стирая выступивший от боли пот. – Я почувствовал её.

Это, как знала Вогт, означало, что он выстрадал её. Йедда измерял срочность сообщения по силе причиняемой им физической боли.

– Но каким было содержание? – когда Вогт не ответила сразу, Эмиль продолжил. – Я не смог разобрать его сам. Слишком много помех.

– Я… сообщение кажется мне тревожным, – наконец, заговорила Мея. – Мне удалось разобрать лишь одно слово, но в нём не было смысла и…

– Прочти мне его.

Она прочла. Слово было неправильным. У него не было места в Империуме. Когда она произнесла их, звуки казались в её рту не просто чужими – нечистыми.

Йедда замер. Его кожа, белая как мрамор, посерела. Когда он встал, то встал осторожно и скованно, словно всё вокруг него покрыл тонкий лёд.

– Отведи меня к господину Галену. И возьми запись.

Вогт взяла руку Йедды и вывела его из камеры. Они прошли по коридорам, освещённых настолько тускло, что путь впереди едва был виден. По обеим сторонам стены покрывали мозаики, но их очертания терялись в полумраке. Хотя у неё и были глаза, Мее казалось, что в этом сумрачном мире слепа она, а не Йедда. Она записывала сообщения, которые пыталась понять, и шла через бесконечные тени на задания, о чьей важности ей не рассказывали. Мея не понимала природы и нынешнего события.

Но она чувствовала тревогу Йедды.

Она дошли до палаты обработки, глубоко в Городе Зрения – огромного и лучше освещённого помещения. Однако люмосферы висели так высоко на сводчатом потолке, что их лучи слабели и тускнели, доходя до пола. Весь центр зала занимало хранилище посланий. Десятки тысяч сообщений складывались в сотни шкафов пяти-, десяти– и двадцатиметровой высоты. Вдоль стен тянулись галереи и балконы, от каждого из которых отходили выдвижные платформы. Писцы, администраторы и сервиторы использовали их, чтобы попасть в хранилище. Иногда из шкафов доставали сообщения, но каждую секунду туда клали десятки новых. С верхних ярусов зала падали, словно снежинки, записи на пергаментах и веленовой бумаге.

Прямо перед ними у основания хранилища сидел, сгорбившись за тяжёлым столом, Хельмар Гален, кривя лицо в вечной гримасе неодобрения, и просматривал одно сообщение за другим, передавая одни сервиторам, уносивших их к шкафам, а другие бросал в отверстие, ведущие к испепелителю.

– Йедда, что такое? – спросил он, не поднимая головы.

– Сообщение из системы Пандоракс. Думаю, вам следует его увидеть.

Гален вздохнул, отложил стилус и протянул руку. Вогт передала запись. Прочтя её, администратор холодно посмотрел сначала на неё, а затем на Йедду.

– И что мне полагается с этим сделать?

– Я хотел… – начал астропат.

– Подразнить меня архаичным словом? – перебил его Гален.

– Возможно, что оно обладает… большей важностью.

– Значит, я должен провозгласить крушение рациональных догматов Имперской Истины из-за одного сообщения?

Вогт вдохнула, намереваясь ответить, но, должно быть, Йедда ощутил напряжение в её руке – он положил ладонь ей на плечо. Гален не терпел забывающих своё место писцов.

– У этого сообщения приоритет экстремис, – спокойно произнёс астропат.

– Ну, разумеется, – горько усмехнулся Гален. – Война же идёт. У каждого сообщения приоритет экстремис, – он махнул усталой рукой, показывая на шкафы позади. – Взгляни на эти донесения. Большинство из них содержат точные данные или хотя бы полную картину для расшифровки. Ни в одном нет позабытых легенд.

– Отнеси это в хранилище, – приказал Гален подошедшему сервитору и повернулся обратно к Йедде. – Приоритет – единственная причина, по которой эта чепуха не отправилась в мусоросжигатель. Возвращайтесь к своей работе.

Йедда поклонился. Они пошли обратно.

Когда они подошли к выходу из зала, Вогт помедлила. Она гадала, почему же чувствует тревогу, почему её сердце сжимается в груди так, словно она потеряла что-то важное или кого-то близкого. В сообщении было лишь одно слово. Как это может быть важно?

– Ты ещё видишь его? – прошептал Йедда.

– Нет.

Но прежде, чем они вышли, Мея оглянулась в последний раз. Она пыталась разглядеть сервитора. Пыталась проследить за сообщением, падающим на полку. Она не смогла. Это была лишь одна снежинка, крохотная снежинка, падающая, упавшая – и погребённая. Она появилась из ночи и теперь вновь в ней исчезла, скрылась среди бесконечного шипения падающих друг на друга сообщений, в забвении белого шума.

Послесловие

Чудовища. Я всегда любил их. Во многом именно поэтому мне так приятно писать о вымышленных вселенных Warhammer 40.000 и Ереси Гора, богатых монстрами – как людьми, так и нелюдями. Поэтому будет страшным преуменьшением сказать, что я был в восторге, когда Ник Кайм и Лори Голдинг предложили мне возможность написать историю Пифоса. Там были все чудовища, так желанные моему сердцу, и сцена, на которой я могу заставить их сразиться во всём многообразии.

Так каких же чудовищ мы здесь имеем? Очевидно, что в их число входят флора и фауна самого Пифоса и демоны Тайника Проклятия. Но Железные Руки тоже являются монстрами, ставшими таковыми добровольно, и я хотел раскрыть эту идею, в частности в характере капитана Дуруна Аттика.

В отличие от моих любимых Чёрных Драконов, Железные Руки не являются чудовищами из плоти и крови. Напротив, их отторжение плоти и её кажущейся слабости всё дальше отталкивает их от человечества. Одним из многих любимых мной моментов «Фулгрима» Грэма Макнилла являются намёки на страшные сомнения Ферруса Мануса о пути, по которому идёт его легион, и то, что он встретил свой рок на Исстваане V и так и не успел ничего изменить. Это делает более многогранной трагедию, произошедшую с Железными Руками в Бойне в Зоне Высадки. Десятый легион не просто раскололся, убеждения выживших воинов стали противоположностью того, чего бы хотел их примарх.

В Аттике я изобразил воина, прошедшего по этой дороге очень далеко. Его отторжение плоти является почти абсолютным, и это само по себе делает его выражением крайностей убеждений легиона, а также символом их трагедии. Кстати говоря, его личную трагедию я затронул в короткой аудиодраме «Веритас Феррум», возникшей во время написания повести, когда я размышлял над тем, как выжившие Железные Руки попали с Исстваана V в систему Пандоракс.

Ещё одной чудесной особенностью вселенной Ереси Гора является сложность противопоставлений. Дети Императора, как и Железные Руки, выбрали для себя нечеловечность, но поддались излишествам плоти. Удивительно ли, что после этого Аттик чувствует оправданность своих убеждений? Чудовищные злодеяния Детей Императора являются явным пороком, но значит ли это само по себе правильность выбора Аттика?

Надеюсь, что я смог передать сложность этого противоречия в ситуации на Пифосе. Аттик является одной крайностью, чьё отвращение к плоти уничтожает способность к милосердию и другим природным человеческим характеристикам. Гальба, чьё преображение только началось, является гораздо более человечным, как и, разумеется, Саламандры. Однако я хотел задать вопрос «Кто прав? Прав ли вообще хоть кто-то?» Проявленное Железными Руками милосердие привело к катастрофическим последствиям. Однако является ли лучшей альтернатива, воплощённая в Аттике? Должен ли он сам стать, ради противостояния другим чудовищам, монстром из железа, движимым холодным расчётом, в котором едва возможно – если возможно вообще – узнать человека? И если так, что же дальше?

Я думаю, что одним из главных вопросов поднятых в Ереси Гора является то, какие меры оправданы в свете представляемой Хаосом чудовищной угрозы. Не думаю, что на него есть лёгкий ответ. Тяжёлые вопросы сами по себе столь же интересны, сколь и важны. Во всяком случае, я надеялся выразить это на страницах.

Это не означает, что персонажи не пытаются сами искать ответы и не находят их в той или иной вере, признавая это или нет. И это также является одним из моментов, которые я хотел бы раскрыть в этой книге. В данном отношении Ересь Гора – весьма заманчивое место, поскольку мы становимся свидетелями мифических битв титанов, отражающих всё: от Войны в Небесах до Рагнарёка, а также зарождения особенной веры, которая станет в будущем Имперским Кредо.

У Аттика есть вера, пусть и определённо не являющаяся религией. Есть вера и у Мадаила, основанная на окончательном торжестве Губительных Сил. Но есть и несчастные смертные, втянутые в войны богов. У сервов на борту «Веритас Феррус» нет выбора в собственной плоти. Они те, кто они есть. Поэтому откуда ещё они могут черпать силы, столкнувшись не просто с сокрушительным военным поражением и целым миром, желающим пожрать их, но и с нападениями непознаваемых сил, если не из веры, обещающей спасение от кошмаров?

И упоминание этих сил приводит меня к самому Тайнику Проклятия и тому, какой привилегией для меня было право его открыть. Размах высвобожденной демонической ярости и конечный результат этого высвобождения стали вызовом, достойным тёмного воинства. Я чувствовал, что если я хочу достойно отобразить гордо шествующих порождений варпа, то мне следует написать книгу о страхе в той же мере, что и о войне. Если после прочтения этой книги у вас появится желание чуть дольше не выключать свет, то я буду действительно счастливым писателем.

Хотя, по правде сказать, я уже являюсь счастливым писателем, получив возможность поиграть в мире чудовищ.

Дэвид Аннандэйл.

Февраль 2014.

Книга загружена из сообщества WARPFROG - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000
https://wiki.warpfrog.wtf