Мёртвое поле / The Empty Place (рассказ)

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Мёртвое поле / The Empty Place (рассказ)
Автор	Грэм Макнилл / Graham McNeill
Переводчик	Йорик
Издательство	Black Library
Входит в сборник	Наследники / The Successors
Год издания	2022
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Никто не зашёл в борьбе против порождений ада дальше Экзорцистов, необычайно стойких к опасностям Хаоса благодаря ритуалам. В сих зловещих обрядах в тела их новобранцев призывают демонов, а затем — изгоняют навеки. И поныне после открытия Цикатрикс Маледиктум сии сыны Дорна преграждают путь отродьям варпа неустрашимой стеной.

«Daemones non operantur nisi per artem».

«Гримуар Пургатус»

Последним из моих чувств они взялись за зрение.

Я почти оглох от бесконечных монотонных песнопений, которыми они пытались сломить мою волю, страдал от прижатых к шее раскалённых цепей, задыхался от приторной вони тлетворных благовоний, а в моё горло силой вливали целые фиалы приготовленной их алхимиками отравы.

Я снёс это всё, не дрогнув, сыпля проклятиями в скрытые масками лица.

Но теперь они пришли за глазами.

Тело всё ещё двигается неохотно после горьких отваров. Мои локти, шея и лодыжки цепями прикованы к железному каркасу пыточного престола. Мой неподвижный череп сверлят немые сервиторы, чьи лица мертвы, а глаза — красны от крови. Я сжимаю челюсти, чувствуя, как стальные крепления впиваются в теменную и клиновидную кости.

Я скриплю зубами. Хотя я помню худшую боль. И знаю, что дальше тоже будет хуже.

Я сталкивался с болью каждый день с тех пор, когда меня сочли достойным вознесения и преподнесли мою плоть иному. Я принимаю боль. Использую её. Она — часть самой моей сути. И всякий раз, когда обречённые плачущие слуги закрепляют пластины брони на моей отмеченной шрамами плоти, я знаю, что встречу вновь эту старую знакомую.

Кровь течёт по щеке. Я чувствую её металлический привкус, когда струйка затекает прямо в рот. Вкушаю заключённую в ней древнюю силу.

Кровь — могущество, мощь, исток всего.

На моём лице закрепляют маску из чёрного железа. Расходятся гудящие зажимы, оттягивающие веки прочь и осторожно срезающие их жужжащими лезвиями. Впрочем, эту боль я едва замечаю. В рот вставляют кляп из холодного железа, обдирая дёсна и разводя челюсти так широко, что я чувствую, как кожа в уголках рта трещит и рвётся.

Сервиторы отходят прочь, и я слышу, как кто-то зачитывает теологические писания из книги. Слова, такие знакомые по природе своей после завершённого давным-давно ритуала, передаются в комнату через решётку крылатого херувима. Существо свисает с потолка, уцепившись за шелушащуюся балку лодыжками и медленно покачивается. Рядом так же неспешно вращается вентилятор, из лопастей которого уцелела только од…

Погоди-ка. Они что же, молятся за мою душу?

Желая очистить её прежде, чем искалечить тело?

Дикий смех рвётся наружу из горла, ободранного и кровоточащего после жутких песнопений. Но из разорванного рта вырывается наружу лишь хрип, скрипящий и мертвенный.

Взгляд оставшихся без век глаз скользит по стенам — блекло-белым, керамическим, забрызганным засохшей кровью.

Кровь и пятна ржавчины пятнают и простую металлическую решётку на полу. Поэтому, а также по тяжёлой бычьей вони страха я понимаю, что нахожусь на скотобойне. Сначала тут гнали на убой зверей, а потом безумцы в рясах рассекали горло и людям.

В клетке. Которую они сочли способной меня удержать.

А затем вспыхивает ослепительно-яркий свет. В нём что-то движется.

В помещение заходит человек, закутанный в чёрную мантию и надевший на лицо ониксовую маску смерти. На спине и руках хирургеона словно вырос щёлкающий и подёргивающий лес из стальных инструментов. В мерцающем сиянии уцелевшего люмена поблескивают бесчисленные клинки и иглы.

Его сопровождают послушники в похожих одеяниях, тоже трусливо скрывающие лица. Каждый несёт в руках мигающую свечу и шепчет слова, почти неслышные, но жужжащие в моих ушах как залетевшее насекомое.

Во взгляде виднеющихся сквозь прорези блестящей маски тускло-синих глаз виднеется что-то похожее на жалость. Хирургеон подходит ближе, проводит перчаткой по моему бритому лбу. Сервиторы вырвали самые смертоносные имплантаты. Раны ещё не затянулись. Но его прикосновение мягко, словно смертный не хочет причинять мне лишних мучений, кроме тех, что ему приказали.

— Одного из вас удаётся поймать живым так редко… — шепчет он.

Его взгляд скользит по обнажённой плоти. По паутине шрамов, в которые втёрли пепел, по нанесённым на кожу символом страдания, подсмотренным в кровавых фолиантах, по ритуальным числовым татуировкам — подсчёте убитых. За каждый из сих символов я заплатил кровью, своей и врагов.

Хотел бы я извергнуть на него свою ненависть, проклясть его и весь его погрязший в заблуждениях рот, но железный кляп мешает. Пока что. Когда они снимут его — я знаю, снимут — мне придётся сдерживаться, чтобы не плеваться от яда и не описать в красках какая жуткая смерть ждёт и его, и его приспешников от моих рук.

Всё ещё шепчущие бесполезные катехизисы послушники расходятся по трое по сторонам. Я не могу разобрать слова, но чувствую, как они щиплют мою кожу словно крошечные скрежещущие иглы, тычут и покалывают меня, как электрический ток.

Глаза начинают зудеть. Хотел бы я моргнуть, но не могу.

Свет меняется. Мой взгляд скользит мимо хирургеона к ржавому бронзовому орлу на стене. Он висит криво, осев от ударных волн, но хирургеон явно не видит в таком богохульства. Пока дрожь стихает, отблески раскачивающегося люмена играют на лице орла.

Освещённый клюв, омрачённый глаз, затем наоборот.

Инструменты хирургеона расходятся над его руками как жала джунглевого дьявола, зловеще блестящие и истекающие обещанием мук.

Стены содрогаются от сейсмической волны. На этот раз источник ближе. В такой глубине здания я не могу сказать, кто ведёт обстрел. С потолка сыплется пыль, взвихряемая одинокой лопастью и падающая странным узором. Часть оседает жёсткой плёнкой на мои глаза.

Где-то рядом грохочут ещё два взрыва. Содрогается всё здание.

Один из послушников шатается, я чувствую, как мантия шелестит по кончикам пальцев. И пользуюсь случаем.

Я хватаю его, вцепляюсь в складки одежды и тяну на себя.

Он пытается вырваться, но уже поздно. Пусть я и едва могу двигать запястьем, мои пальцы пронзают его солнечное сплетение, словно клинки. С такой силой, что расходящаяся вдоль грудной клетки шоковая травма раскалывает рёбра. Их осколки проходят сквозь лёгкие и впиваются в сердце.

Он падает, задыхаясь, хватается за горло, кашляя кровью. Остальные пятятся, но хирургеон лишь улыбается. Он склоняется надо мной, смотрит синими глазами прямо в мои затуманенные препаратами чёрные очи.

— Можешь убить их всех, это ничего не изменит. Он всё равно возьмёт своё.

Над его плечом поднимается одно из похожих на хвост скорпиона устройств. На его острие проступает широкая капля. Я чувствую едкий запах антисептика.

А затем хвост бьёт так быстро, что я не могу уследить.

Правый глаз прокалывает металлическая игла, нагретая так сильно, что испаряет жидкость. А затем хвост дёргается назад. Мой уцелевший глаз видит, как вместе с ним из головы вырывается пронзённый шар, а за ним кровь и осторожно рассечённый нерв.

По щекам из раны стекает вязкая жидкость.

— Теперь мы можем начать, — говорит хирургеон.

Слова произнесены, подношения принесены.

Кровь и зловонные останки трупов.

Здесь завеса слаба, истощена умышленно жестокими деяниями.

Моя суть бесформенна: скрученный, связанный узлом сгусток насилия и жажды убийства. Я суть ненависть, выгравированная на призрачных костях, ярость, что старше самого времени.

Из неё расходятся конечности, ещё мягкие как у зародыша, но под напором суровых физических законов реального пространства становящиеся крепче.

Я чувствую, как она рвётся, эта проклятая стена, преграждающая путь меж мирами. Как же она здесь тонка: наросшая вновь на остром лезвии клинка пелена. Но всё ещё анафема для моего рода.

Я прорываюсь сквозь неё, словно новорождённый, выбирающийся из утробы, из кровавого нутра своей матери, обнажённый и кричащий.

Я теку внутрь — сгусток энергий, враждебных миру сему.

Моя суть темна. Подобно дыму. Подобна вышитому в воздухе пылающему узору ужаса и жажды крови.

Я суть падальщик над полем побоища, смертоносная фуга убийцы, тяга отнимать чужие жизни, что тлеет во всех смертных сердцах.

Сейчас мне не нужно воплощать ни ядовитую шкуру, ни чешуйчатую броню, ни пронзающие рога, ни рвущие клыки. Мне уготовано тело сосуда, коей можно осквернить и сделать своим. На его плоти высечены клейма, отпирающие настежь замок к сосуду души.

То не незадачливый чернокнижник, оказавшийся совершенно не готовым встретить последствия своей глупости. Предо мной добровольный носитель, приготовленный теми, кто знал, что делает. Я чувствую заключённую в плоти мощь, силу его сердца.

О, какую же бойню я смогу учинить с таким носителем!

Его страх так будоражит. Возможно, он — доброволец, но он едва ли осознавал, на что именно соглашается. Я воспользуюсь его мясом сполна, и с годами сотру его кости в порошок. И если он не погибнет к тому времени, как мне это надоест, то я просто сброшу истощённый кожаный мешок, как лохмотья.

Но даже тогда он не познает облегчения.

Его разум будет сломлен, плоть — изуродована.

Родичи отрекутся от него, виня его за мои грехи.

Они сожгут его на костре и посыплют пепел солью.

А я буду наблюдать за всем этим из-за пелены, ожидая когда вопящая душа пересечёт порог божественного царства перед встречей с последним кошмаром. Слабая, истощённая, едва ли достойная внимания нерождённого князя вроде меня.

Но я всё равно её сожру.

Из ненависти, из злобы.

Он начинает бороться, но я всё равно пробиваюсь внутрь.

Наконец, когда приходит неотвратимое понимание того, что именно он пригласил в самоё себя, его тело восстаёт. Я теку внутрь, как туман. Ничто не помешает.

Его вопли муки — изысканнейшее из яств, ведь его нелегко заставить кричать.

Теперь его плоть — моя.

Меня оставили наедине со светом раскачивающегося люмена. В такой ярости, что всё, что я видел, казалось красным.

Но ненадолго. Вокруг города затягивалась кровавая удавка. У них не было времени вскрывать тело и изучать внутренние органы. Хирургеон не ошибся. Редко кому удавалось взять живым такого как я, ведь мы — необыкновенно новые создания, воины гораздо опаснее всех, с кем они сталкивались прежде.

Мой плоть одновременно стара и юна, укреплена неведомыми им мистическими искусствами. Я и в самом деле достойная добыча. Возможно, достойная даже взгляда власть среди них имущих…

И словно в ответ на эти мысли, двери открываются, скрипя ржавыми колёсами. Я чую покрывающую их застарелую кровь десятков тысяч зверей. Буквально ощущаю, какой слепой опорожняющий всё ужас испытывали ведомые на бойню животные. Думаю, это подходящее место для задумки моих пленителей.

Внутрь входят два послушника в окровавленных мантиях и пьютерных масках. Они обходят меня по кругу, держась поодаль. Они уже знают, насколько я опасен.

Я теряю их из виду, когда они заходят в слепую зону, а затем чувствую кожей как металлические руки отцепляют втиснутый в распахнутые челюсти железный кляп. Наконец, я закрываю рот. Боль ослепляет. Кости трещат, словно сплавились вместе и теперь раскалываются как на костре.

Послушники отступают, и моё внимание обращается на их господина.

Признаюсь, что при виде входящего в зал человека я разочарован. Ведь он выглядит так… обыденно. Я убил многих его собратьев по чёрным делам, надевших напоминающие о смерти одеяния, чтобы внушать рабам ужас перед своими тёмными владыками, нацепивших на себя бесполезные украшения, словом, выглядящих совершенно не приспособленными к полю боя.

Но этот — другой, и потому мне стоит быть настороже.

На нём простая джутовая ряса, подвязанная оборванным проводом, что возможно раньше был белым как кость, но с годами выцвел и пожелтел. Ткань забрызгана кровью, но в остальном он выглядит, словно обычный священник из захолустья.

На голове — тонзура, лицо — непримечательное, почти бесполое, рыхлое и нездорового оттенка, обычного для тех, кто редко выходит наружу из каменных стен. Но вот глаза… Его глаза совершенно белые, холодные и безжалостные.

Послушник заносит его кресло, и он садится напротив меня, подобрав рясу. Он смотрит на меня, но ничего не говорит, стряхивая пыль с плеча. Какое тщеславие. Надвигающийся обстрел всё равно сбросит с потолка ещё больше каменных крошек.

Сплетя пальцы, он прокашливается.

Я говорю первым.

— Ты здесь умрёшь, — цежу я. Горло всё ещё саднит после влитых зелий.

— Да, возможно, — кивает он. — Твои соратники готовы перевернуть весь город вверх дном, чтобы нас найти.

— Смерть не будет славной, — добавляю я. — Такой у вас не бывает. Только жестокая. Много воплей. Много крови. Возможно, тебя даже убью я. Я задолжал тебе смерть, мучительную.

— И это должно меня испугать?

— Да.

— Но не пугает. О, ты, конечно, новое и грозное создание, но я встречал лицом к лицу и куда более страшных существ. Тварей из крови, пламени и скверны. Как видишь, перед тобой я, а не они.

— Но не таких как я и мои сородичи.

— Нет, — соглашается человек. — Поэтому я и здесь. Твоя плоть ценна.

Я бы засмеялся, но в измученных лёгких хлюпает кровь.

— Хочешь вырвать из моих костей заключённые в них тайны, а?

— Пожалуй, да. У меня очень умелый хирургеон, и за прошедшие годы он проводил вскрытие многих из твоих братьев. Но ты… Ты, полагаю, иной. Особенный.

— Больше, чем ты думаешь.

— Именно, именно, — говорит он, склонив голову. — Но я забегаю вперёд. Меня зовут…

— Сердай Тимон, — говорю я, и моя догадка вознаграждена едва заметно поднятой бровью. — Я вот гадаю, а Сердай это имя или титул?

— Ни то, ни другое, — отвечает он, быстро придя в себя. — А ты — Меррин Драгомир, Первый Клинок из Сынов Бальтазара. Я вот гадаю, это такая секта или воинская ложа?

Он хочет показать мне, что тоже сведущ, но уловка слишком очевидна.

— Я знаю, что ты знаешь кто я. Иначе я бы уже был мёртв. На этой планете, в этой войне, мало найдётся людей, никогда не слышавших имя Драгомир и не ощутивших при звуках его ужас. Говорят, твои солдаты шепчут молитвы каждую ночь, чтобы их не коснулись зубы моего меча.

— Некоторые из воинов под моим руководством и в самом деле склонны к мрачным суевериям, — признаёт Тимон. — Впрочем, на то есть причины. Мы живём во времена знаков и предзнаменований, и ни одно из них не обещает тебе хорошей судьбы.

Я смотрю через его плечо на медленно покачивающегося херувима, следя за игрой теней на лице. Рассечённый рот удерживает вечно открытым овальная решётка зажатого между губ аугмиттера.

— Тебе он что-то напоминает? — спрашивает Тимон, заметивший куда я смотрю.

— Да.

— И что же?

— Карту таро, одну из старейших. Окровавленную, взятую мной с трупа жреца на станции «Мартаус».

— Картомант?

— Наверное, хотя он вряд ли себя так назвал.

— Полагаю, речь про карту «Финикийского Моряка», иногда называемую «Повешенным»?

— Висящий на ветке кривого чёрного дерева с загадочной улыбкой на губах.

— И его убил ты? Ну, того жреца.

— Да. Рассёк от шеи до паха одним ударом.

— Но ты ведь ознакомился со значением этой карты?

— Говорят, она означает подчинение судьбе, жертву или кого-то застывшего во времени.

Он улыбается, скрестив ноги и сплетя пальцы над коленом.

— В общих чертах, да, именно так. Говорят, что «Повешенный» означает, что некая грань твоей жизни вызывает тревогу. Ты чувствуешь себя так, словно пойман в ловушку или расположение духа не способствует твой выгоде. Впрочем, важнее то, что карта значит, что у тебя есть возможность освободиться.

Его голос звучит оживлённее. Сердай явно наслаждается, делясь знаниями, но не ради того, чтобы преподать ученикам урок, а чтобы показать свой собственный ум.

— Решение может быть таким совершенно простым — ты можешь уйти прочь или же изменить свой взгляд на мир. Ещё карта может означать, что ты встретился с тяжким выбором и не можешь решить, какой путь выбрать.

Слова текут в гармоничном ритме, почти гипнотическом, но в нём таится и иная сила. Я чувствую, как призрачные пальцы ощупывают грани моего восприятия, словно вор — рычаги замка. Мой разум — инструмент, прижжённый и затупленный по необходимости, однако даже я могу заметить такую слабую попытку проникнуть внутрь. И раз он открыто пытается пробраться, проскользнуть в мой разум — время его враг.

— Когда в гадании появляется «Повешенный», может показаться, что события не идут как задумано. И чтобы вырваться из злоключений, возможно тебе стоит выйти за пределы себя обычного и взглянуть на происходящее с другой стороны. Перестать пытаться контролировать всё и оставить что-то на волю случая. Поступи так, и верный ход действий со временем станет ясен.

Он думает, что умнее меня.

Конечно, по многим меркам так и есть, но и я не лишён хитрости.

— Но в духовном плане перевёрнутый «Повешенный» означает, что ты сбился с пути, — отвечаю я, встречаясь с его взглядом здоровым глазом. — Возможно, ты ищешь обычного удовлетворения, вместо того чтобы найти связь со своим высшим Я. Перевёрнутый «Повешенный» — верный знак, что старые закостенелые верования больше не уместны, и что пришло время для новых духовных решений. Пройдя по новому пути, ты можешь забыть о хандре и обрести новую связь с высшим состоянием своего сознания.

В ответ на мой неуклюжий выпад он смеётся. Но я вижу сквозь фальшивое веселье. Чувствую, как усиливается напор на задворки разума. Словно штурмовой бур «Аид» медленно прогрызает себе путь через фундамент крепости.

— Разумы воинов слишком часто недооценивают. При взгляде на таких как ты видна только бездумная покорность, рабская преданность устаревшим убеждениям. Вот только ты другой. Твоя плоть иссечена древними отметинами Губительных сил. Шрамами, свидетельствующими о знании, обычно отвергаемом.

— Знание — сила.

— Оберегай его.

Он выпрямляется и глядит на меня по-новому.

— О, Меррин Драгомир, Первый Клинок из Сынов Бальтазара. Ты подойдёшь идеально.

Эта плоть сильна. Сильнее, чем любая из надетых мной прежде.

Её кости подобны железу. Бьющиеся двигатели сердец — горят, как ядра звёзд. Тело укреплено мускулами из жилистой стали. Каждое чувство обострено, каждая грань усовершенствована.

Я спешу изучить сего носителя, найти всё, чем он превосходит любую кожу и кости, прежде послужившие мне костюмом. Его переполняет жизненная сила, бушующая, как молнии в небесах гибнущих миров.

Его страх так сладок, я упиваюсь им как эликсиром.

И ещё сладче, потому что он пытается бороться. Но никакое обучение и никакая дисциплина не может подготовить человеческую душу ко столь всеобъемлющему осквернению. Превращению в пленника в собственном теле, подчиняющемся чужой воле, пока он может лишь наблюдать за совершаемыми зверствами.

Его разум бьётся о смыкающиеся костяные стены, из которых не сбежать.

Первыми я подчиняю себе самоуправляемые системы тела. Дыхание, сердцебиение, пищеварение, реакцию зрачков и, что важнее всего, инстинктивное желание бежать или сражаться. Каждый нерв в теле вопит, требуя бежать, но когда сама плоть стала темницей… это невозможно.

Остатки сознания цепляются за рассудок перед лицом моего вторжения. Обычный человек бы уже погрузился в беспросветную бездну безумия после такой пытки, но его разум всё ещё цел.

Хотя постойте-ка, он не просто цел…

Он сопротивляется.

Подначивая его продолжать, я останавливаю лёгкие, пресекаю естественный цикл вдохов и выдохов. Его разум содрогается среди смыкающихся серых стен кислородного голодания.

Он мнит, что может бороться со мной, но я — создание варпа. Моё бытие не сковано физическими рамками. Но вот слабости и пределы выносливости смертной плоти… О, с ними я знаком даже слишком хорошо.

Я знаю, когда она прогнётся, где сломается. Знаком со всеми тайными способами причинения боли.

Я обитаю в каждой извилине и складке их мозгов, в тайных уголках, откуда приходят ужас и стыд, ненависть и отвращение. Я знаю, где смертные прячут свою зависть, поводы для гордости, позабытые страхи и все бесчисленные иные рычаги поведения.

Лёгкие содрогаются, отчаянно пытаясь утолить нужды плоти. Я жестоко сдавливаю их, отчего его спина выгибается параболой боли. Начинают работать вторичные органы, заметив катастрофическое падение уровня кислорода в крови. Я пережимаю и их.

Сердца-близнецы колотятся всё чаще, их ритм — кровавая музыка для моих чувств.

Я обвиваю мозговой ствол, заползаю сквозь узкую трещину в черепе во вместилище сознания. Человеческий разум — творение, исполненное мрачной красоты. Орган, столь невообразимо сложный, что был дарован сим недостойным существам лишь по нелепому капризу эволюции.

Вокруг меня развёртывается гобелен воспоминаний.

Я вижу жизнь, полную насилия, где дети становятся мужчинами задолго до конца своего взросления.

Он убивал своих врагов и, да, друзей тоже. О, может быть потом стоит потянуть за эту нить… Я вижу, как он был окружён сразу десятью воинами, высокими дубами в сравнении с побегом.

Топоры вздымаются и опускаются, колют копья, зубы срывают мясо с костей.

Вокруг лежат мёртвыми враги, но перед смертью они убили его.

Кровь течёт из множества ран, из которых девять — смертельные.

Он умирает, лежит, глядя в безжалостное небо, когда горы окутывает золотое пламя. И ангелы в доспехах цветов меди и кости сходят с небес, доспехи их черны, а лица — жестокие маски смерти.

Я вижу, как великаны в светлой броне, окутанные пламенем, уносят меня/его прочь, вдаль из мира скал и крови. Я чувствую его/мою боль, когда тело перековывают, выращивают и отливают в подобие чего-то божественного.

Перед глазами в одно мгновение проносится целая жизнь, пока он постигает пути войны. Я этого ожидал. В конце концов, это тело убийцы, а не богослова.

И он достойно использует полученные уроки, сражаясь в войнах во имя своего господина, но я не ощущаю никакой его радости после убийств, нет даже чувства товарищества, обычно возникающего в его собратьях после веков войны.

Его плоть — новая, и дело даже не в том, что над ним недавно закончили трудиться телотворцы. Я не ощущал ничего подобного прежде.

Ах, какую резню я учиню, какие зверства свершу над теми, кого он поклялся защищать. Пожалуй, даже обрушу его могучие руки на его братьев. Я уже чувствую их где-то там… тех, кто призвал меня из-за завесы.

Я восстанавливаю его лёгкие, наполняю их воздухом, и серая пустота отступает. Изголодавшийся мозг жадно поглощает дарующую жизнь пищу.

Я выглядываю сквозь глаза на мир, окрашенный в оттенки смертных.

Такие тусклые, такие ограниченные.

Сила переполняет мои конечности, и я пытаюсь встать, но что-то мешает.

Моя плоть скована! Запястья привязаны железными цепями к трону, лодыжки оплетены тяжёлыми кандалами!

При виде них я улавливаю свежее воспоминание. Сей сосуд добровольно пришёл в эти стены и позволил заковать себя. Дал облачённому в маску смерти священнику выкрасить его плоть чернилами и болью, высечь ножами благословенные геометрические узоры на груди и руках.

И тогда я замечаю вокруг парящие безмолвные черепа, глядящие на меня блестящими как сапфиры глазами. Их по крайней мере двадцать, а сзади наверняка ещё и другие.

Что же это за место?

Голые стены из камней и железа.

Клетка для дикого зверя…

Дверь открывается. Внутрь вновь заходят мертволикие сервиторы. В тот же миг я чувствую, как сгущается воздух. Старые шрамы опаляет узнавание.

Как сказали бы красные колдуны, подобное притягивает подобное.

Я впиваюсь зубами в собственную щёку, и рот наполняется кровью и слюной.

Я знаю, что сюда несут, и кишки крутит от предчувствия. На мои чувства накатывает волной желчный запах гнилого мяса, сырой плесени и тошнотворной сладости. Слишком сильный, слишком густой. Жирный маслянистый пот покрывает спину, словно изморозь.

Кровь течёт из уголков глаза. Электрические разряды окутывают воздух, будто саван из скрежещущих кусающихся насекомых. Я чувствую, как они жужжат на краю моего черепа, ища себе путь внутрь. Я сжимаю зубы, их торчащие из дёсен обломанные пеньки, и снова течёт кровь.

А затем я вижу его.

Скулящее скованное цепями создание, судя по сверчеловеческому размеру искажённых лап — когда-то астартес. У него нет ни глаз, ни языка, плоть — так же покрыта шрамами, как и моя, но у кожи оттенок застарелой крови. Как у ушибов. Словно она горела изнутри. Я узнаю оставленные шрамированием глубокие отметины, помню, как те же знаки высекали и на мне.

Отродью помогают идти послушники в кольчужных перчатках. Его кости сплавились от обжигающего изнутри адского жара, шаги — шаркающие, мучительно медленные, будто у старика перед смертью.

Руки прикованы к груди тяжёлыми цепями из дымящегося железа, скреплёнными покрытым рунами висячим замком, что словно корчится в судорогах. Когтистые и оплавленные лапы сжимают рукоять меча-багра, лезвием вниз. Словно это не зверь, а надгробие над могилой великого героя.

Но это не обычный меч, а клинок, проливший кровь миллионов.

Поперечина, сделанная в форме чернённых когтей хищной птицы. Медленно пульсирующий глаз венчает костяную рукоять. Тёмный дым идёт из раскалённого словно топка зрачка, а с ним — тошнотворная вонь горелой крови и волос.

Это священное оружие, чьё существование давно подозревали, но никогда не могли подтвердить. Увидеть его вживую значит узнать, какие грозные силы в распоряжении моих врагов. Об этом говорили авгуры, и провидцы, чьи разумы не разбились в щепки сразу после видений, рассказывали о своих кошмарах. О мече, что пересёк зоны боевых действий этого сектора, о грозном оке на эфесе, вглядывающемся в развалины в поисках…

Носителя…

Лишь приложив все свои силы я отрываю взгляд от оружия, и когда удаётся сконцентрироваться на Сердае Тимоне, я замечаю в его глазах благоговение, а ещё — очень заметный страх.

Он в ужасе от оружия, как и должен быть.

Кровь течёт и из уголков его глаз, ведь клинок сей убивает поклоняющихся ему так же быстро и охотно, как и ненавидящих его.

— Вечногрыз Аду Присягнувший, Тан Шипов, Жаждущий Обсидианец…

Послушники бормочут бесконечные титулы и имена. Я узнаю одни, другие — нет. Я выбрасываю их из мыслей после примерно первых двадцати.

Легенды этого сектора называют клинок просто. Жнецом Праха.

Произнести его имя вслух — заслужить смертный приговор. Но чтобы сражаться с врагом, я должен был познать врага. Чтобы сопротивляться врагу — пройти часть своей жизни как враг, и путь завёл меня в такие глубины тёмного леса, куда никогда не заглянет простой человек.

Сердай Тимон поднимается на дрожащих ногах. Его лицо должно бы побелеть от страха, но напротив — побагровела от крови, прильнувшей к коже, приветствуя подобие.

Он достаёт ключ из плачущего железа, шепчущий богохульства.

Хор голосов пустыни доносится из забытых городов, давно опустошённых и похороненных под песком.

Позабытые тайны всплывают на поверхность, дабы преумножить скорбь.

Плач погибших невинных проносится по разорённым улицам.

Прах тысяч мёртвых миров воет в призрачных глубинах.

Сердай Тимон держит ключ обеими руками, и кожа его брызжет с мускулов и костей, словно искры из огня. Вот уже белеют кости, но прежде, чем те сгниют и превратятся в муку, что удобрит чумной сад, жрец вставляет ключ в замок.

Скважина поглощает его, вырывает из предсмертной хватки, а затем выплёвывает каплями расплавленного металла. Они брызжут на рясу. Но это — последнее, что заботит Сердая. Порча, которую он добровольно впустил в себя, взяв ключ, расходится по руке.

С полным блаженства лицом Сердай Тимон падает на колени.

— Со смертью моей возродишься ты в новой плоти, — шепчет он, а щупальца чернильно-чёрного некроза оплетают шею и ползут по щекам. Вскоре и они разлагаются, становясь прахом.

Впрочем, его мучительная смерть не приносит мне особой радости, ведь скрежет падающего металла возвещает большую угрозу. Сбросив оковы, безглазый зверь расправляет плечи. Его члены трещат и дробятся со звуком, похожим на скрежет металла по стеклу. Синий свет разгорается в пустых глазницах, морщинистые, иссохшие руки поднимают меч. По клинку растекается сияние расплавленного металла, лезвие багровеет, и по скотобойне растекается вонь гниющих океанов крови, в которой плещутся бесчисленные трупы.

Послушники отворачиваются, отводят взгляд, словно считая себя недостойными узреть тёмное возрождение.

Шатаясь, тварь идёт ко мне. Я напрягаю все мускулы моего усиленного тела.

Сковывающие меня цепи крепки, но Тимон не ошибся. Он никогда прежде не видел такого воина, как я. Внутри меня таится сталь, сила, недоступная старшим братьям.

Я мог бы разорвать оковы за один удар сердца.

Но ещё рано…

Зверь с мертвенно сияющими глазами заносит меч, и оникс в эфесе пульсирует в такт с моим учащающимся сердцебиением. Я готовлюсь встретить грядущую муку.

А затем тварь вонзает клинок глубоко в мою грудь.

Ослепительно-белое пламя опаляет меня, ослепляя болью.

Кровь хлещет наружу, а незрячая тварь вращает лезвие в ране.

Из самых недр моей души поднимается неистовый первобытный вой возмущения.

Проклятый Жнец Праха торжествующе вопит в ответ, вливаясь в меня сквозь клинок.

При первых же движениях моей новой плоти, сияние в мёртвых глазах сервочерепов становится не синим, а красным. Они носятся вокруг как светлячки, и я слышу шипение лазерных резаков. Черепа высекают узоры на стенах и холодном железе сковывающих меня цепей. И по мере того, как мощные гексаграмматические схемы обретают очертания, стопы и ладони вспыхивают от внезапной боли.

Взгляд моих полных ярости глаз мечется по залу, и всё что я вижу — обжигает. Ненавистные символы, обереги и руны, пагубные для моего рода.

Они жгут! О, как же они жгут!

Я не понимаю, что происходит! Зачем они произносили слова и приносили кровавые жертвы — лишь чтобы причинить мне такие мучения? О, за оскорбление я отплачу сполна кровью и их страданиями!

Я бьюсь в оковах, раздирая плоть тела. Кровь течёт по ногам, льётся из запястий. Вырываясь, я бью головой по металлической спинке трона. Чувствую, как что-то ломается в костях нового черепа.

Мои свежие лёгкие наполняет дым — злые благовония из санталового дерева, бузины и церсисы. Я задыхаюсь, чувствуя, как они опаляют меня изнутри. Вжимаюсь в трон, прочь от проклятых ароматов.

А затем из клубов выплывает костяная маска смерти ангела в медной броне. А вслед за ним — другие, изрекающие бессмысленные вирши, терзающие новую плоть. Внутри извивается чёрный змий отвращения. Железные латницы хватают мои челюсти, заставляя открыть рот, а затем вставляют внутрь узду из холодного железа, царапая кожу.

От этого унижения я кричу, бушую и бьюсь в оковах.

В горло заливают кипящую жидкость, чистую и сверкающую от редких элементов.

Вслед за первым голосом раздаются и вторые, и каждый изрекает слова древних книг. Слова, впивающиеся в меня словно ледяные кинжалы. Я вою от ярости и боли, отчаянно цепляясь за сосуд, глубоко вонзая метафизические когти в мясо его души.

Возможно они и смогут изгнать меня, но я заберу Меррина Драгомира с собой.

Когда я был ещё юным новобранцем, наставники из капитула Экзорцистов впустили в мою плоть демона, позволив ему опустошить меня изнутри. Я согласился на этот рок, добровольно принял его, чтобы стать лучшим оружием в борьбе против Губительных сил.

Отныне я неподвластен искушениям нерождённых. Никогда более моё тело не станет вместилищем одного из обитателей преисподней варпа.

Владыка демонов почти мгновенно осознаёт, как сильно просчитался.

Он отринул холодную темницу ради тёплого тела, но оно оказалось неуязвимым для его рода. Моя плоть отвергает его.

Боль от раны разжигает внутри меня органическое горнило. Он разгорается, извергая в кровь поток боевых стимуляторов. Руки наполняются силой, сталь внутри натягивается.

Как и звенья сковывающих меня цепей. А затем они рвутся.

Возможно они и удержали бы астартес, но я — не обычный астартес.

Я — примарис.

Освободив руки, за удар сердца я крушу оковы на ногах. Тянусь вверх и срываю с головы железный каркас, охнув, когда пробуренные в череп крепления вырываются из кости. Останутся новые заслуженные шрамы — след войны против древнейшего врага рода человеческого.

Я бросаю железную клетку в пепельную статую Сердая Тимона, и его тело разлетается вихрем безжизненного праха. Пустая ряса падает на залитый кровью пол.

Схватив вонзённый клинок, я отбрасываю парализованную и незрячую тварь пинком, почти разрывающим её пополам. Изо рта её хлещет вязкая жёлтая жижа. Из разорванного живота вываливаются корчащиеся кишки. От зверя воняет, как от выкопанного трупа.

Вырывая клинок, я стискиваю зубы. Крючья на лезвии не хотят выпускать мою плоть. Кровь течёт по груди. На дьявольском металле меча она уже обращается в дым.

В моих руках — оружие из богохульного железа и бронзы, выкованное в кузницах заблудших и проклятое тысячью чар связывания. Кровь течёт и из глубоких порезов на ладонях, а от жара клинка чернеет кожа. Я быстро меняю хват, уцепившись за рукоять. Из костей растут плачущие шипы, пронзающие мою плоть из чистой злобы.

Я не обращаю внимания на боль, обрушив оружие на моих врагов.

Сердай Тимон уже мёртв. Отмеренными и быстрыми секущими ударами я отправляю послушников вслед за ним. Не должно остаться ни одного живого вместилища.

Я чувствую, как Жнец Праха отчаянно цепляется за моё тело, как утопающий — за доску посреди бурного океана. Но для его рода моя плоть — бесплодная почва, моя душа — выжженное мёртвое поле, в котором не прорасти ни одному гибельному семени, не пустить корня никакому дьявольскому побегу.

Даже холодный ужас заточения в клинке приятнее для демона.

Но прежде, чем тот успевает сбежать, я оборачиваюсь и ударяю мечом со всей силы по железной спинке пыточного престола. Без сковывающей её демонической сущности десяти тысячелетняя старая сталь раскалывается словно стекло, за один миг встретив все перенесённые тяготы бытия сосудом вековечной скверны.

Во все стороны летят осколки нечистого металла, обращающиеся в прах, как и прежде таившийся внутри клинка демон.

Но владыка преисподней отказывается уходить. И вокруг начинает бушевать вихрь. Ветра варпа хлещут меня, швыряя в стены, но мои кости несокрушимы как железо. Стрижающие когти впиваются в тело, проливая кровь из дюжины ран. Жнец Праха, бушующий против неизбежного распада, пытается почерпнуть в ней сил, но даже моя кровь — яд для него.

Вокруг тщится найти опору бушующий циклон тёмных энергий: корчащиеся очертания кошмаров со слишком большим количеством углов, десять тысяч глаз, щёлкающие зубы и непостоянные жизни, не способные найти себе форму.

Демон пытается удержаться, не желая уходить.

В том или ином обличье он тысячелетиями пробыл в реальном мире, но срок вышел.

Я поднимаюсь на ноги, распрямив плечи и гордо смотря на Жнеца Праха. Я плюю кровью в бушующий дымный ураган.

— Я — Меррин Драгомир, Первый Клинок из Сынов Бальтазара, гордый воин из Экзорцистов, святой слуга Бога-Императора человечества. И я изгоняю тебя в варп!

Навстречу мне мчится вихрь пагубных энергий, тёмные миазмы из когтей, зубов и гнева. Но рассеивается, как затерявшийся в буре причитающий шёпот, не долетев. Вокруг кружат пылинки — клочья чёрного праха, медленно падающие сквозь решётчатый пол темницы.

Которая на самом деле никогда не была моей. Всё это было приманкой для чудовища.

Свершилось.

Мой живот переполнен благословенной имперскими святыми водой, обжигающей, будто металл из горнила кузни.

Я чувствую, как слабеет моя хватка. Я не успел до конца смешать свой разум с его. Мои когти из скверны и эрозии вырвутся наружу, хотя и оставят глубокие шрамы.

Если я не получу этот сосуд, пусть не получит никто! Я опаляю его и бушую, опустошаю дух смертного из злобы. Ускользаю, чувствуя как меня зовёт завеса.

НЕТ! Я НЕ УЙДУ!

Тело вокруг бьётся в корчах немыслимой агонии, сжигаемое изнутри. Я терзаю его как могу. А меня тянет имматериум, завистливый к оказавшимся за его пределами.

Я ЗАПОЛУЧУ ЭТУ ПЛОТЬ!

ИЛИ УБЬЮ ЕГО!

Я чувствую многоцветное сияние, слышу рёв великого бушующего океана за пеленой. Потустороннего царства, хладного и пустого, скучного и безвкусного. Эта плоть такая тёплая, такая сочная. Я чувствую её, вкушаю её. Как же я смог бы в ней буйствовать!

Я НЕ УЙДУ!

Но я не могу удержаться. А извивавшаяся в животе чёрная змея рвётся наружу, гоня меня обжигающим едким потоком. Я не могу двигаться, даже не могу закрыть рот, хоть и расколол всю челюсть, пытаясь это сделать.

Меня тащат из-под сводов черепа, ввысь и прочь из плоти.

А идти больше никуда.

Я вырываюсь изо рта Драгомира смрадным пенящимся потоком.

Без плоти я лишён формы.

А скованный ненавистными полными силы оберегами не могу остаться здесь.

В завесе словно открывается рана, утягивая меня обратно в варп, но перед тем как стены пустоши смыкаются, я бросаю последний взгляд на сломленное создание.

Его плоть сильна, поразительна, но я изувечил её.

Разум на самом краю бездны безумия, изломанное тело.

А внутрь сей смертной оболочки…

Ничего.

Лишь бесплодная и заброшенная пустошь, где не укорениться никому из моего рода.

Но он никогда не ощутит ни радости, ни любви. Никогда более не познает ни братства, ни света.

Однажды моё изгнание завершится, и я смогу вернуться в мир смертных.

А душа Меррина Драгомира так и останется изломанной и разбитой.

Навеки обратившись в мёртвое поле.