День Вознесения / Day of Ascension (роман)

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer День Вознесения / Day of Ascension (роман)
Автор	Эдриан Чайковский / Adrian Tchaikovsky
Переводчик	Brenner
Редактор	Георгий Воронов, Нафисет Тхаркахова, Татьяна Суслова
Издательство	Black Library
Год издания	2022
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Посвящается Алекс.

Аннотация

В мире-кузнице Мород машины никогда не останавливаются, а работа никогда не заканчивается. Население тяжко трудится в шахтах и на заводах, чтобы защитить человечество от монстров из пустоты, пока Адептус Механикус во дворцах наслаждаются жизнью со всеми удобствами.

Генетор по имени Гаммат Трискеллиан жаждет покончить с застойным разложением. Узнав о том, что в тенях действует искажённая паства, которая считает техножрецов преградой на пути к истинному избавлению — давно предречённому единению с ангелами, — он видит в этой конгрегации возможность свергнуть владык Морода и вернуть планету на путь прогресса.

Но порой единственная надежда на серьёзные изменения кроется лишь в пришествии чудовищ…

1

Тело генерала-фабрикатора Бурзулема, повелителя Морода, походило на огромный бронзовый колокол в красно-золотом облачении. Из тени верхних скатов без каких-либо видимых признаков шеи выступала лысая голова, расположенная в колышущемся гнезде из сегментированных кабелей. Чаще всего она склонялась вниз так, словно адепт хотел надлежащим образом снизойти до подчинённых, стоящих на коленях. Перемещался он раскачивающейся походкой, и казалось, что каждый шаг должен сопровождаться ударом колокольного языка. Ступал он подозрительно плавно для того, кто давно уже избавился от человеческих ног. Гаммат Трискеллиан никак не мог отделаться от мысли, что дюжине суставчатых конечностей, переносивших Бурзулема, следовало бы семенить, а не плавно нести столь большой груз металла так, что он плыл и кружился наподобие обитателя бессолнечного дна чуждых морей.

Прямо сейчас генерал-фабрикатор пребывал в состоянии покоя, что в его случае не означало сидения, поскольку у металлической оболочки его тела напрочь отсутствовала талия. Вместо этого Бурзулем припал к платформе, выполненной с наклоном, что позволяло ему наблюдать за просителями внизу с благожелательным или же каким-то иным выражением, в зависимости от настроения. Возле одного из плеч — или, по крайней мере, тех сочленений, где от тела отходили кибернетические руки — стояла фабрикатор-наместник Аллоизия, неизменная его приспешница. Женщина напоминала стилет: сплошные острые грани, за исключением клубка сервощупалец, которые держали предписания, свитки и старинную расчётную машину. Запросы каждого из выступавших техножрецов взвешивались и измерялись на шестернях этой реликвии, после чего ему или ей выделялась доля от щедрот Бурзулема на предстоящий год.

И для Трискеллиана и его товарищей по ордену генеторов уже бывали скудные годы. Их работа редко вызывала у Бурзулема одобрение.

«Ошибка и предвзятость», — думал Гаммат, ожидая своей очереди, но разве можно уйти от этих протоколов и процедур? Трискеллиан подал от имени своего ордена запросы на грядущий календарный цикл исследований — длинный перечень убористо выписанных предложений по экспедициям, экспериментам и молитвенным практикам, ведущим к тому конечному совершенству, в котором плоть и машина сумеют ещё изящнее выразить замысел Омниссии.

«Настолько, что мы уже на самом его пороге».

Вот только у Бурзулема имелись любимчики, а люди Трискеллиана в их число не входили.

Текущий проситель сильно затянул речь. Аллоизия шевельнулась на остриях металлических ног. Позади неё это движение тяжеловесно повторил её громадный робот «Кастелан».

— Целиком, абсолютно и во всех прочих отношениях противопоказано, — прервал Бурзулем человека. — Чрезвычайно утомительно, Матрикулус. Тебе не кажется, Сплава?

— Монотонно до усыпления, генерал-фабрикатор. — Аллоизия крайне демонстративно зевнула, в чём её перестроенная дыхательная система вовсе не нуждалась.

— Матрикулус, вам ничего. Присоединяйтесь к группе сбора призывников. Отловите для нас подходящие дары. — По телу Бурзулема прокатился гулкий смешок. — Так, кто тут у нас? Пронотум Тан? Вперёд, магистр Тан, предоставьте нам ваши соображения.

На попечении Тана, старинного дружка Бурзулема, находилась дюжина мануфакторумов Морода. Как он говорил, ему хотелось вновь применить металлургическую технологию, которая в далёком прошлом вышла из употребления, но недавно была раскопана его исследователями. Ничего существенного, с презрением отметил про себя Трискеллиан. Всего лишь очередная шелуха знаний, свалившаяся на пол литейной сотней лет ранее, а теперь выметенная из-под столов скучным работягой вроде Тана. И конечно же, речь шла о ртути.

Тан был одержим ртутными сплавами, как бы скверно они ни влияли на плоть. Сейчас он в быстром темпе озвучивал свои оценки: прочность выше на два процента, четырёхпроцентный прирост скорости производства. А под верхним слоем цифр скрывалось одиннадцатипроцентное сокращение ожидаемой продолжительности жизни работников мануфакторума из-за всяческих контактов с токсичным металлом. Что, как понимал Трискеллиан, через поколение ударит по продуктивности, из-за чего, несомненно, от данной практики и отказались изначально.

«Мы ходим и ходим по кругу, отбрасывая плохие идеи лишь для того, чтобы кто-нибудь обнаруживал и „открывал“ их снова и снова…»

Однако за эту плохую идею Тану щедро выделили бюджет на исследования. Затем настала пора Трискеллиану выступить вперёд — почти в самом конце долгой очереди — и выдвинуть собственные предложения. Встав как можно прямее, он сузил искусственные глаза в синевато-стальные точки и вручную немного сбросил давление в грудных мехах, чтобы придать голосу более ровную интонацию.

— О, — произнёс Бурзулем, закатив свой единственный органический глаз. — Смотри, Сплава, это же наш достопочтенный коллега, Простейший Трискеллиан.

Прозвище, которое преследовало Гаммата со времён их совместной юности в семинарии.

— Генерал-фабрикатор…

Но ему велели умолкнуть взмахом руки: дёргано приковылял сервитор с новостями. Бурзулем принял у человекообразного создания свиток и досконально изучил. Его живой глаз щурился, а латунный аналог то выдвигался, то складывался.

— Ага! — Его тело отозвалось радостному восклицанию звучным эхом. — Наши чудные стальные отпрыски вернулись, прекрасно. Мои учёные коллеги. — Он резко увеличил громкость голоса вдвое, чтобы его слышали во всём помещении. — Меня проинформировали, что сегодня у нас на орбите будут гордые сыны и дочери Морода. Наши верные призывники, что в минувшие времена покинули здешние берега, дабы из созданий грубой плоти их переделали в доблестных скитариев. Они оставили этот мир ради благородной миссии под светом иных звёзд, а ныне вернулись приветствовать тех, кого мы отправляем примкнуть к их кибернетической общине. И мы не должны посрамить их, мои учёные коллеги. Мы должны проследить, чтобы их встретили с салютами и церемониями, а также с надлежаще выверенным ликованием точно просчитанного уровня. И свежими призывниками, разумеется. Многими и многими призывниками. Простите меня, коллеги, это возлагает на мою голову такое административное бремя…

И колокол его тела приподнялся на многочисленных ножках, готовясь уплыть прочь, словно уносимый ветром.

Трискеллиан снова подстроил меха, теперь так, чтобы из его груди раздался звук, похожий на кашель. Бурзулем остановился и повернул вниз сначала один глаз, потом другой.

— А, — без удовольствия сказал он. — Ах да, нельзя уходить, не выслушав старину Простейшего. Распаковывайте свои предложения и показывайте всё, Простейший.

Гаммат скрежетнул зубами, но сохранил и выдержку, и достоинство.

— Генерал-фабрикатор, — произнёс он, передавая свои свитки сервитору, чтобы тот доставил их в бронзовые руки Бурзулема. — Генеторы выдвигают обширный и междисциплинарный план исследований, в первую очередь сфокусированный на моей собственной работе со скитариями. Как вы знаете, текущая практика удалённой реконфигурации наших скитариев в полевых условиях в значительной мере опирается на адаптацию лишь их механических компонентов, что зачастую вредит оставшимся у них живым системам, нарушая их деятельность и снижая срок службы. Я экспериментирую с зельем, которое придаст органической ткани большую стойкость и адаптивность, что позволит нам в той же степени управлять и манипулировать их биологической материей, а следовательно…

— Ух, — перебил Бурзулем. — Всё тот же старина Простейший. Я знаю, ваша порода любит возиться со всевозможными отвратительными веществами, но вот это можно охарактеризовать исключительно как нечто недостойное. Нездоровое. Ты согласна, Сплава?

— Положительно пропитано органическими выделениями, — подтвердила Аллоизия. Она уже держала всю немалую массу предложений, листая их так быстро, что щупальца расплывались в движении. — И беспрецедентно, генерал-фабрикатор. Я не вижу ни единой печати или предписания, которые бы заверяли это исследование. Откуда проистекают данные методики, Простейший?

— Я придерживаюсь проверенной гипотезы, — осторожно сказал Трискеллиан. — Вы увидите, что я провёл анализ пробелов в восстановленном исследовании и пытаюсь воссоздать исходную теорию посредством… новых процедур, следуя статистически наилучшей модели.

Пока она читала, Гаммат понемногу продвигался вперёд и теперь находился у самого основания платформы, глядя на них снизу вверх. Генетор ненавидел себя за необходимость выпрашивать, но на сей раз требовалось произвести впечатление на отвратительную пару начальников.

«Я мог бы протянуть руку и…»

— Следуя, вот как? — отозвался Бурзулем. — Но, Трискеллиан, сдаётся мне, вы вообще ничему не следовали. Всё это звучит так, будто вы просто выдумывали, как мог бы поступить любой мирянин в безрассудстве своём. — Его лицо внезапно стало жёстким и суровым, полностью лишённым непринуждённости. — Если данная работа — праведный труд техножреца, так покажите мне, где её совершенствовали и исполняли наши предшественники. Покажите мне в архивных записях, о своевольный генетор, где что-то подобное сочли уместным для наших обрядов и доктрины. Ведь мне видится, что вы считаете, будто можете попирать порядок того, как мы действуем, ибо спешите попасть туда, куда ни разу не заходили наши предки. А если они не заходили, Простейший, значит, у них имелись на то причины. По пути ваших новых изысканий вы проследуете до самой ереси. Если бы нам полагалось делать что-то такое, мы бы уже делали это.

И большинство прочих техножрецов в зале монотонным гулом повторили эту литанию.

«Я мог бы просто…»

— Когда древние практики неполны, только экспериментированием можно определить порядок изначальных процессов, — торопливо принялся увиливать Гаммат. — Клянусь на писании Омниссии, я…

— Нет, — заявил Бурзулем. — Мы удержим вас от соблазна, мой своевольный генетор, ибо такова наша обязанность: беречь вас от ваших же наихудших порывов. — Металлический смешок. — Сплава, никакого выделения ресурсов Гаммату Трискеллиану и его генеторам. Отметь это.

— Отмечено надлежащим образом, генерал-фабрикатор.

— Вместо этого — группа сбора призывников. Как-никак мы не должны посрамить наших возвращающихся героев, коль скоро превратности варпа привели их обратно к нам на наши праздники. Нужно устроить День Вознесения, который запомнится! Величайший за столетие! Но не думайте, что я о вас позабыл, дорогой Простейший. Перед вами открывается призывная группа. В сущности, поскольку я люблю и ценю вас, именно вы будете нести ответственность за выполнение нормы. Пусть ваши новые изыскания будут наилучшим образом приложены к отлову свежей партии будущих сервиторов и скитариев. Соберите нам славный урожай, Простейший, и, возможно, в следующем году небольшой бюджет выделят и вам.

— Генерал-фабрикатор, прошу вас! — Не сдержавшись, Трискеллиан подался вперёд, даже положил руку на туго натянутую ткань одеяния Бурзулема. Зашёл настолько далеко, что дёрнул его к себе, увлекая вперёд, наклоняя к краю платформы.

«И я мог бы… Мог бы его сбросить, — пришла к Гаммату одновременно святотатственная и будоражащая мысль. — Что за предвзятые расчёты поставили его выше меня? Сдвинуть одну десятую — и это бы я отказывал ему!»

— Как вы смеете? — взвизгнул Бурзулем. — Аллоизия, пусть он меня отпустит!

Он ещё говорил, когда началась стрельба. Между собравшихся техножрецов, раскидывая их, словно булавки, прорвалось некое создание. Трискеллиан увидел, что оно вскинуло пистолеты, держа их в двух руках. Нет, в трёх. За убийцей проталкивались скитарии, которые так спешили до него добраться, что буквально сшибали младших жрецов наземь. Первые выстрелы пропороли в одеянии Бурзулема огромные дыры, и на металлическом панцире тела возникли блестящие борозды. Следующие…

Гаммат потянул. Он по-прежнему сжимал в кулаке край изодранной рясы и теперь дёрнул за неё изо всех сил, стаскивая завопившего генерала-фабрикатора с пьедестала. Бурзулем ударился об пол со звучным звоном бронзы, дрыгая и дребезжа многочисленными ногами в поисках опоры. Сверкнули дульные вспышки.

Мир Трискеллиана побелел. На мгновение он ощутил в руке и плече пылающую боль, а затем внедрённые им в плоть ограничители устранили её, чтобы адепт не потерял сознание. Внутренний хронолог уведомил, что генетор пропустил полторы секунды воспринимаемого времени, пока принудительно восстанавливалась перегруженная нервная система.

Бурзулем раскачивался и возмущался, а на его теле, распростёршись, лежал Гаммат. Точнее, большая его часть. Среди лохмотьев и ошмётков, на забрызганных ступенях возвышения, валялась рука. Левая рука Трискеллиана. Залп из пистолетов начисто оторвал её в плече.

Аллоизия наверху застыла как вкопанная, оцепенев так, словно у неё засбоили конечности. Робот «Кастелан» копировал её ошеломлённую позу, совершенно никак не помогая.

Над Гамматом стоял убийца. Глаза Трискеллиана — пара протезов с синими линзами, которые он поставил после одного чрезмерно взрывного происшествия в лаборатории, — непрерывно смещали обзор между тремя стволами. Тремя руками. За секунды до очевидно неминуемой смерти он сосредоточился на нелепых мелочах: жёсткой ороговевшей коже на пальцах стрелка, напоминающей хитин или механизм, безупречно подвижной благодаря сегментации. Он перевёл взгляд с пушек на лицо убийцы и увидел напряжённые черты женщины — полностью чёрные глаза, разинутый рот.

Но тут скитарии открыли огонь, и в зале затрещали сине-зелёные огни их карабинов. По меньшей мере один из младших техножрецов оказался там, где не следовало, и его убили по ошибке — «необходимо откалибровать их целенаведение… ну и мысли в последние мгновения жизни!», — но затем убийца пошатнулась: её достали. Несмотря на это, она развернулась и застрелила двоих противников, направляя пули в жизненно важные разъёмы батарей и жидкостные насосы. По ней вновь прошлась переливающаяся россыпь зарядов, и она упала на одно колено. Пистолеты выскочили из конвульсивно дёргавшихся рук.

Бурзулем взбрыкнул и сбросил седока. Трискеллиан приземлился жёстко, тело пронзило жгучее ощущение — не боль, но воспоминание о ней, — ранее запертое в той одной целой и пяти десятых секунды затуманенной памяти. Убийца рычала и шипела, прижатая к полу металлическими руками пятерых скитариев. Ещё один направил винтовку на её деформированную голову.

— Стойте. — Как ни странно, Бурзулем, которому помогла встать Аллоизия, говорил спокойно. — Столь непростительное оскорбление, как это, заслуживает более публичных процедур.

Казалось, он даже не запыхался, но, разумеется, то устройство, что дышало за генерала-фабрикатора, не зависело от того, что за него говорило.

— Как-никак близится День Вознесения, и, помимо немалых даров, нам потребуется развлечение. Думаю, истязание электричеством, к вящей славе Омниссии. И в данном случае нам нужно будет изготовить специальную раму. Шахты всё исторгают мутации, не так ли? — Он потыкал в раны убийцы, висевшей в хватке скитариев. — Примечательно. У неё слишком много рук, а у вас, Простейший, теперь недостаточно.

Бурзулем поглядел сверху вниз на Трискеллиана, который изучал своё изуродованное плечо, рассматривая, что ещё можно спасти.

— Несомненно, если не помешать вам экспериментировать, вы ампутируете у неё одну конечность и просто пополните набор слабостей вашей плоти. Мне следует спасти вас от низменности ваших устремлений. Ступайте, пусть вам установят надлежащую металлургическую замену. А потом за работу! В конце концов, у нас запланирован важнейший день. Идите и докажите, что достойны некоторой ответственности.

Не оглядываясь, Бурзулем выплыл из помещения, слегка постукивая по полу многочисленными ножками. Прочие жрецы последовали за ним, кланяясь, расшаркиваясь и восхваляя его мудрость.

Один из скитариев помог Трискеллиану подняться. Тот безуспешно попытался шагнуть к остаткам утраченной руки, чувствуя головокружение от потери крови… во всяком случае, телесных жидкостей. Он понимал, что наступает шок. Нужно вернуться к себе в лабораторию, где коктейль биологических подавителей вернёт ему прежнюю ясность мышления.

— Подождите. — Слово сорвалось с уст до того, как Гаммат понял, зачем произнёс его. Скитарии уже волокли убийцу прочь. Как видел Трискеллиан, она потеряла сознание, поскольку тоже страдала от шока и кровопотери.

— Техножрец?

— Проследите, чтобы она выжила, — выкрутился Гаммат. — Её нужно казнить публично.

Появились сервиторы-уборщики, и ему опять захотелось подобрать свою руку — ещё одну часть убывающих запасов биологического материала, с которыми он появился на свет. Однако это сентиментальность, непозволительная для человека его положения. Адепт пристально взирал на обмякающие черты убийцы, на голову со странными пропорциями. Ему вспомнилось нечто, прочтённое очень давно. Невразумительные исследования жрецов, его предшественников. «Мутант», — так сказал Бурзулем. Трискеллиан сомневался в этом.

Но теперь ему уже по-настоящему требовалось добраться до лаборатории, пока шок не одолел имплантаты и не свалил его. А потом предстояло заняться сбором призывников, что само по себе дурная и чёрная работа. Гаммат побрёл прочь, отмахиваясь ото всех, кто предлагал помощь. Ему надо было поразмыслить о своём будущем.

2

Мир-кузница Мород зиждился на иерархии. Адептус Механикус нравилось, чтобы в их владениях всё шло таким образом — чтобы каждое колёсико общества делилось на тысячу тщательно просчитанных зубцов, а всякий индивид размещался в точно сработанном гнезде. Естественно, углубление вовсе не вырезали под тебя. Ты принимал форму гнёзд, существовавших с незапамятных времён, а если не подходил под них — тогда доставали молоток.

И как это происходило наверху, у техножрецов, так повелось и внизу. Множество занятий считались слишком грязными для представителей самого духовенства и слишком прозаичными для их солдат-скитариев, однако слишком сложными для примитивного, прямолинейного разума их роботов. Под началом генерала-фабрикатора Бурзулема всё усугубилось вдвойне. Он, по собственному гордому заявлению, был человеком умственного труда. Ему требовалось, чтобы менее утончённые создания прислуживали всем его нуждам, чтобы они до блеска оттирали полы Палатиум Людициум, чтобы готовили изысканные деликатесы, которых уж точно не мог оценить его искусственный язык, чтобы кланялись, расшаркивались и подтверждали его превосходство.

Давиен всё это знала. Именно поэтому её и допустили в Палатиум. Она была молода, её биологические глаза сохраняли остроту, а руки — твёрдость. Никакой дрожи или прищура, тех изъянов, что цеплялись к большинству обитателей Морода ещё до того, как тем успевала минуть четверть века. Она носила сообщения между самыми низовыми уровнями смотрителей, наиболее заурядных из непосредственных служителей техножрецов. Выполняла функцию передатчика пассивной агрессии в тысяче конфликтов между подразделениями. В более редких случаях Давиен вызывали, чтобы при помощи её чутких глаз и рук подновить краску на стенах, краску на роботах, краску на священных символах Адептус Механикус и Империума. Бурзулем настаивал, чтобы каждый коридор и зал, по которым враскачку проходило его августейшее тело, выглядел безупречно, дабы совершенство снаружи порождало схожую аккуратность внутри. Шарканье её сандалий звучало практически в любой части Людициума, исключая палаты и личные покои старших жрецов, где заправляли более возвышенные и аугментированные слуги. Соответственно, Давиен находилась в самом подножии иерархии — так низко, что не заслуживала персонального внимания адептов. Но предполагалось, что ей следует радоваться даже столь убогому месту в мире.

Однако иерархия имелась не только у жрецов. «Как вверху, так и внизу». И Давиен представляла собой многогранное создание. Она происходила из мануфакторумных и рудокопных племён — из тех рабочих, которыми кишели туннели и лагеря Морода. Техножрецы загоняли их в город Аукторит, чтобы использовать на своих производствах и для экспериментов, а затем выбрасывать. Её дом находился ниже самых нищих, самых перенаселённых съёмных апартаментов в районе Южный Разлом, где сменявшиеся поколения, спасаясь от столпотворения наверху, высекали муравейники переходов и комнат, подобных кельям, пока сама земля не превратилась в соты из лишённых света жилищ. Тут плечом к плечу обитали беднейшие из бедняков, которые выходили наружу лишь затем, чтобы рисковать жизнью и здоровьем среди машин на мануфакторумах. Во тьме под жилблоками Южного Разлома ютилась сотня тысяч людей, в том числе клан Давиен, чьи члены скрывали свои уродства и особые благословения в массе мутаций, раковых опухолей и промышленных травм своих соседей.

На Мороде всё было токсично; различие между двумя отравами состояло лишь в том, что одна убивала тебя на следующий день, а другая — на протяжении сорока лет. Если ты не техножрец, у которого половина органов заменена на механизмы, то тебе не светит даже состариться. Работники постоянно пытались раздобыть или склепать из подручных средств защитную экипировку, чтобы выхватить из клыков пустоты ещё хоть пару лет жизни и службы. Впрочем, жрецам это не нравилось. Те говорили, что так замедляется труд, снижается эффективность. А Омниссия любил эффективность превыше всего. Давиен доводилось видеть на стенах каждого мануфакторума закопчённые и грязные росписи: цепочка работников держится за руки, будто в производственном процессе, а крайние фигуры падают в огромную топку, где творец и творение сплавляются в пламени воедино, и все продолжают улыбаться.

И потому, даже разыгрывая роль мельчайшей шестерёнки в машине Механикус, она крала секреты и знания, принося их своему народу, — предупреждения о рейдах, координаты хранилищ. Однако Давиен входила и в другие иерархии. Жалкая пещера, в которой она жила, этот улей под разрушенными кренящимися многоквартирниками, служил сердцем тому, о чём техножрецы даже не догадывались.

Туда она и направлялась прямо сейчас, стремительно выскочив из Палатиума через один из старинных боковых шлюзов — большинство жрецов не сознавало, что он всё ещё работает. Ей пришлось слишком долго шаркать ногами, чтобы услышать новости, которых она ждала. Вести, которых отчаянно жаждала её большая семья. И они оказались скверными.

Сакири потерпела неудачу. Она попробовала прикончить генерала-фабрикатора, но её остановили, даже более того — схватили. Её, ту, кто всадила пулю в голову дюжине жестоких смотрителей, казнила худших из управляющих факторума и вымогателей оброка. Ту, кто убивала скитариев-егерей, которые чуяли проблемы и приходили разнюхивать в родные стены Давиен, и избавлялась от их тел, не оставляя следов. А ведь надвигался жреческий День Вознесения, и считалось, что он станет для них призывом собраться, наконец воздеть священное знамя. Что, когда он придёт, родичи поведут угнетённых жителей Морода на улицы. Отчаянный план, порождённый надеждой и пророчеством. Для тех, кто подлинно праведен. Для тех, кто верит — как всем своим существом верила Давиен, — что однажды все эти беды обернутся радостью.

Однако их защитница, их героиня не справилась. Она пробралась туда, где пребывал сам генерал-фабрикатор, но в последний момент раздувшегося тирана выдернули из-под прицела из-за какого-то просчёта. Бурзулем уцелел, а Сакири схватили. И эти новости слишком долго не выходили из круга старших техножрецов, поскольку изъяны на шкуре деспота уже починили и огромный купол его тела отполировали заново. Известия дошли до Давиен лишь спустя несколько часов, когда ей уже давно следовало бы находиться дома со своей семьёй. Ведь близился День Вознесения, и на улицы вышла группа сбора призывников, взимавшая живую дань с эксплуатируемых жителей Аукторита.

Жители районов вблизи от Палатиум Людициум, богатых и привилегированных, могли не бояться, что их заберут. Отделения и машины группы уже расходились вовне, направляясь к нищим многоквартирникам вроде того, где ютилась сама Давиен. Рядом со дворцом лишь остро предвкушали грядущие празднества. На Додекаэдрической площади перед главными дверями собралась послушать проповедь толпа во всяких изысканных нарядах, красно-белых да чёрно-золотых. Давиен прошмыгнула вдоль внешнего края, а над её головой катились звучные слова священника.

Ещё на седьмом году жизни она поняла, что есть важнейшие различия между церковными службами, которые она посещала в подземной часовне дома, и теми, что проводит Министорум. И дело не в том, что её семья не религиозная. Если уж на то пошло, родичи куда набожнее, чем эта блеющая толпа, что с механической точностью распевает одобренный катехизис. Давиен воспитали так, что она верила с неистовым пылом и ощущала его внутри себя, будто осязаемое пламя. Когда их проповедник вёл речь про обетования Императора, в её разуме как будто что-то подёргивалось и она понимала, что это правда. Её вера впечатлила бы инквизитора… Если бы только они верили в одно и то же.

Родичи называли себя «Конгрегацией Благословенного Единения». Когда-то давно эта секта была семейным делом: шахтёры и факторумные трудяги сплачивались против мира — и управленцев, — неизменно пытавшегося их убить. Объединялись вокруг перспективы того, что настанут лучшие времена. Рабочие искали надежды; проповедники нового верования искали приверженцев. Из них, лежащих на наковальне ядовитой планеты под молотом Надсмотрщиков, возникло нечто новое, о чем техножрецы даже не догадывались.

Да, для Давиен всё это — самоочевидные истины, ведь её обучали им с малолетства, однако она ещё и просто знала.

Знала, что Император любит её. Тут никаких отклонений от стандартного писания.

Что звёзды — это ангелы Императора, которые взирают с небес и судят Его слуг. И вот тут из тени религиозных догм выползало верование родичей.

В то, что придёт время, когда эти ангелы спустятся на Мород и вознаградят праведных, преобразив их в нечто божественное и прекрасное. Время, которое постоянно приближалось, как светоч надежды для изнурённых и угнетённых. Ведь Император существовал для народа, не только для великих владык в их дворцах. Он стремился к единению со всеми.

Император, изваянный на стене часовни под родным жилблоком Давиен, благосклонно взирал на верующих. Его вырезали не одно поколение, применяя шахтёрские инструменты, украденные на производстве. Желая показать, что Он дорожит всеми и каждым из них, скульпторы наделили его обилием рук. Дабы отобразить, что Ему ведомы лишения Морода, голове Императора придали такую же особенную продолговатую форму, какая встречалась у столь многих старших родственников Давиен — Тётушек и Дядюшек, которых скрывали от глаз в глубинных помещениях и комнатах без окон. Вот каков её Император. Когда она наконец увидела скучные образы в других часовнях, то просто поразилась: какая-то невыразительная фигура на троне, почти безликая и до того заурядная из-за попытки художника сделать её воплощением всех людей, что конечный результат выглядел отстранённым и нечеловеческим, будто робот. Как такое можно сравнивать с образом в её храме — с радушием всех Его протянутых рук, с теплом Его столь широкой улыбки? Именно там обрели свою веру Давиен и её брат Ньем.

Мысли о Ньеме подстегнули её. Запрыгнув в транспортный вагон, она проехала по одноколейной линии половину пути до бедных районов, обрамлявших разлом на южной оконечности Аукторита, а затем, когда он замедлил ход у депо факторума Нилгетум, соскочила и ринулась по улицам, что кишели взбудораженными людьми. И опоздала, уже слишком опоздала. Впереди показались красные цвета скитариев — отделение из двадцати бойцов авангарда. Они переходили от дома к дому со списком, взимая должное. Прибыла группа сбора призывников. Два тяжёлых фургона наполовину перегородили дорогу. Их кузова представляли собой простые клетки, уже заполненные на три четверти. В одной она увидела только детей: от малышей, вырванных из материнских рук, до ошарашенных, визжащих ребятишек семи-восьми лет от роду. Рекруты для имперских армий, которых переделают в таких же скитариев, заменив немощную плоть металлом, а волю — принудительным послушанием. Попадались и призывники более старшего возраста, мужчины и женщины на пороге зрелости, уже сутулые и покрытые шрамами от самой жизни на Мороде, которых согнали, чтобы бросить в мясорубку Астра Милитарум. Их кровь оросит поля побед Империума, как гласило горькое изречение. По истечении цикла, точно отслеживаемого по календарям техножрецов, вновь наступал День Вознесения — хотя в угрюмо тянущемся годе Морода так и не установили для него определённую дату, — и нищие районы города потрошили, чтобы выполнить норму.

Во втором фургоне находилось разношёрстное собрание людей из всех слоёв общества. Она увидела там кое-кого из Конгрегации, которым уже не могла помочь. Помимо них, туда загнали тех рабочих, что покалечились на заводах, но не умерли, шахтёров, что лишились конечностей, а также детей, что родились с мутациями или уродствами из-за отравы в теле матери. Тех, кого прежде сочли неподходящими для труда, ныне сочли неподходящими для жизни. Их не отправят сражаться в войнах Императора. Вместо этого они поучаствуют в празднествах Дня Вознесения.

Воздух разорвал пронзительный вопль женщины:

— Это мой единственный сын! Вы не можете его забирать! Вам нельзя!..

Потому что призывная группа, как и всё прочее на Мороде, подчинялась строгим правилам. Им полагалось забирать излишки — в теории. Однако Давиен услышала усиленный голос альфы авангарда, который сообщал женщине, что за ней числится трое детей и она может выделить одного на славное служение Омниссии.

— Они умерли! — завизжала та и даже принялась колотить его по нагруднику иссохшими кулаками. — Умерли на ваших фабриках! Вы не можете забрать моего единственного сына!

— Согласно записям, вы некорректно заполнили надлежащие уведомления о кончине, — произнёс альфа и отвернулся, не обращая внимания на её ярость, а его сопровождающие выволокли мужчину наружу. К этому моменту Давиен уже миновала толпу и побежала.

Однажды она чуть не попала в ряды призывников: много лет назад, так давно, что едва смогла запомнить. Призывная группа пришла за данью, а на следующее утро исчезли товарищи по играм — тусклые лица, пропавшие из её жизни. Чувство пустоты, как дырка на месте зуба.

В таких пробелах не ощущалось чего-то необычного. Жизнь на Мороде была опасна. Обвал или несчастный случай на производстве могли уничтожить целое поколение семьи. Выброс газа, сбой в машине… Возможно, новая жила с радиоактивной рудой, на разработку которой их перенаправили техножрецы. Тогда это не просто случайная смерть, а взвешенная и просчитанная цена, неотъемлемая часть желаемого результата. Население Морода — такой же ресурс, как минералы в земле, и его пускают в оборот к вящей славе Омниссии.

Однако утрата из-за призывной группы впивалась глубже. Когда забирали молодых и годных, они отправлялись нести службу на войнах Императора, но не того образа, что прославляли в их религиозных обрядах. Дети и малыши уходили, чтобы стать безликими киборгами — совсем как скитарии, прямо сейчас собиравшие урожай в бедных районах. Давиен выросла в мире, размеченном такими пустотами. Довольно скоро стало казаться, будто остались только она и Ньем. А теперь Ньем болел, как очень многие из рабочих.

Болел, но становился сильнее. Он не просто крепнул, как при выздоровлении, а крепчал. Доктор Теслинг ухаживал за Ньемом, изменяя его, чтобы тому хватило стойкости одолеть токсины и повреждения органов, которыми его одарила жизнь на Мороде. Однако процесс ещё не доведён до конца, и Ньем не сумеет сбежать, когда постучатся сборщики.

В одном из анклавов рабочие подняли открытый бунт, пытаясь не впустить призывную группу. В том месте Конгрегация не имела силы. В ином случае они бы, наверное, не восстали. Не то чтобы паства проповедовала подчинение техножрецам — её кредо всегда состояло в том, чтобы дожидаться верного момента. Слыша безжалостный треск оружия скитариев и глядя, как на фоне вздымающегося пламени вышагивают на ногах-ходулях высокие птичьи фигуры сидонийских драгунов, она понимала, что мятежники ничего не добьются.

«Если бы только Сакири преуспела». Со смертью генерала-фабрикатора иерархическая пирамида Механикус могла сложиться. У полномасштабного восстания появился бы шанс. Но сейчас техножрецов вела единая цель. Они сжинали народ Аукторита.

Ей нужно было добраться до Ньема, но впереди тоже слышались крики и скрежет огромных машин. Призывная группа распространялась по городу, словно чума.

Когда Ньем заболел, она отвела его к доктору Теслингу, как поступали все. Техножрецы не выделяли рабочим никаких лекарств, но Конгрегация хотя бы пыталась. Медицинские навыки Теслинга наполовину опирались на изучение им краденых книг, а наполовину — на прежде открытые знания, полученные от старейшин, однако он лечил праведных, как только мог. Аккуратного доктора в белом халате часто видели на обходах в клинике. Давиен с Ньемом его особенно заботили. Благодаря Теслингу они оба пережили несколько эпидемий, пронёсшихся по плотно забитым жилблокам Южного Разлома. Теслинг обрабатывал их гниющие раны, а теперь трудился над Ньемом.

Доктор говорил, что в парне есть скрытая сила. «Органическое и неорганическое! — объяснял он в своей обычной жизнерадостной манере. — Наши хозяева скажут вам, что неорганическое всегда предпочтительнее, но порой перевес всё-таки на нашей стороне. Порой ведь это плоть с честью держит удар, м-м?»

И плоть Ньема менялась и преображалась. При каждом посещении клиники Давиен видела, что его тело перестроилось. В секретной лаборатории доктора Теслинга её брат, пристёгнутый к столу, — чтобы не навредил ни себе, ни другим, — подвергался трансформациям. Он выживет, пообещал врач, но во время переписи придётся сообщить о его смерти. Он не сможет свободно выходить наружу в светлое время суток, пока не придёт благодатный день революции, в приближении которого всех заверяли старейшины.

И всю дорогу до родного дома её поддерживала эта обнадёживающая мысль. Что однажды, уже скоро — при её жизни, даже в недалёком будущем! — Конгрегация поведёт забитых и угнетённых жителей планеты в настоящий священный поход. Они будут бичевать господ, изгонят их из дворцов и разорвут на механические части. Ангелы Императора узрят их, полных веры и чистоты, и сойдут с небес, дабы скрепить Благословенное Единение.

А потом показался их многоквартирник, и туда уже вламывались скитарии, которые вытаскивали наружу её соседей и друзей. И ещё одно отделение зарывалось вглубь: громадная голодная машина раздирала пластбетон, чтобы добраться до областей внизу, явить всё зловещему солнцу Морода. Давиен увидела, как металлические челюсти раскопали тесные комнатушки её семьи и сородичей, а затем и более крупное помещение за ними. Сборщики потоком хлынули в клинику доктора Теслинга — они так спешили попасть внутрь, что топтали постели с больными и ранеными.

3

«Шахты всё исторгают мутации, не так ли?»

Так звучала оценка Бурзулема. Гаммат Трискеллиан очень сомневался, что дела обстоят именно так. Впрочем, генерала-фабрикатора на самом деле не интересовали процессы и сбои в организме, приводившие к мутациям. Если часть несовершенна, то отрежьте её от целого — так звучало его кредо. Целая библиотека плесневеющих текстов, литургии о человеческом теле, его применениях и функциях — с правителем планеты все труды пропадали впустую. Год за годом Трискеллиан выцарапывал и собирал ресурсы для горстки жрецов-генеторов, до сих пор удержавшихся в администрации Бурзулема. Вместе они стремились проверить старинные знания и даже — как чудовищно! — возможно, в чём-то их немного дополнить. Вслух говорилось только «открыть заново».

Однажды Гаммату довелось прочесть небольшие фрагменты текста о создании Адептус Астартес, великолепных поборников Императора. Он пришёл к единственному выводу: «Если бы тогда мы были слепы так же, как сейчас, сколь жалких и недоразвитых существ мы бы создали!». В ту пору понимали науки об органике. То, что теперь изготавливалось заученно, автоматически — все эти усовершенствованные органы и способности, — когда-то во мгле времён следовало открыть ищущим умам. Но, хотя любой космодесантник представлял собой чудо биологической инженерии, Бурзулем отклонял как «немыслимо радикальную» любую просьбу Трискеллиана об изучении того, как части человеческого тела можно улучшать, а не просто заменять.

И вот он взял пробы у трёхрукой убийцы, вырезав образцы из её неподатливой плоти, пока она рычала и щёлкала на него зубами. Исследовал эти соскобы с помощью хрипящих дедукционных машин, которые подвергли их такому допросу, что одобрила бы и Инквизиция. Яды, облучение, физические повреждения — Гаммат давил на стойкие ткани, пока не сокрушил их, ведь единственный способ определить прочность чего-либо — разрушить это.

И тогда Трискеллиан обнаружил, что перед ним знакомый шаблон. Гаммату уже доводилось наблюдать его прежде, пусть и не в таких концентрациях. В тех случаях, когда ему удавалось выпросить живых подопытных для тестирования, у обитателей Морода встречались штаммы, проявлявшие устойчивости и невосприимчивости, которые вызывали у него интерес. И, как и Бурзулем, тогда он думал: «Мутация». Но, в отличие от своего начальника, Трискеллиан осмелился поразмыслить над тем, как можно применить такие отклонения.

К тому моменту, разумеется, подопытные у него закончились. Как уже отмечалось, единственный способ определить прочность чего-либо — разрушить его. Остались только записи, огромные длинные свитки с расчётами, сквозь которые тянулась тревожащая закономерность. В отдельных семьях Морода присутствовало что-то… нетипичное. Нестандартное по общей человеческой мерке, однако устойчивое само по себе. Чрезвычайно долговременная и непреходящая «мутация».

В определённых запретных текстах, ограждённых печатями Инквизиции, описывались комплексные тесты для особой проверки мутантов и уродов. Нескончаемый набор примет и знамений, реакций на конкретные диагностические составы, целый тайный язык, символами которого служили форма глаза, число зубов, мелкая структура кожи и суставов. И эти признаки указывали не на обычные отклонения людей, а на нечто более мрачное. Однако материалы, к которым у Трискеллиана имелся доступ, оказались досадно неполными, а Бурзулема не интересовало расширение данной секции библиотеки Палатиума.

«Нездорово, — пренебрежительно сказал он. — Если у вас болит рука, Простейший, просто отсеките её и приделайте новую. Не ковыряйтесь остальными пальцами в гнойной ране».

Конечно же, сейчас это звучало особенно неприятно. Его новая рука приживалась медленно. Трискеллиан достаточно хорошо знал себя, чтобы подозревать, что контролю над ней мешает его же отношение к протезу. Механическая конечность на мгновение запаздывала с реакцией, неуклюже орудуя трёхпалой кистью — то слабой, то разрушительно сильной. С механическими глазами Гаммат свыкся проще, но тогда он стоически перенёс операцию и неудобства, поскольку отчаянно желал вернуться в лабораторию.

К тому же, пока генетор старался примириться с искусственной конечностью, ему мешал этот вздор с Днём Вознесения.

Его назначили главой группы сбора призывников в Аукторите: почётная должность на бумаге, изнуряющая рутина на деле. Это отвлекало Трискеллиана от его обрядов, от изучения тех наук, где жрец мог бы по-настоящему познать волю Омниссии. Его изматывало то, что он целыми днями продирался по городу вместе с фургонами-клетками, держа в руке переписные листы и колотя в каждую дверь. А когда Гаммат удалился от Палатиума и углубился в бедные районы, данные о населении стали бесполезны. Работа свелась к тому, чтобы просто переходить с одной улицы на другую и хватать всех примерно подходящих субъектов. Каждые полчаса в изувеченном плече нарастала такая боль, словно его жгли раскалённым железом, и приходилось регулировать приток составов для «заморозки», поступавших в измученное тело.

День Вознесения — ярчайший момент в календаре Морода, если ты из послушных адептов духовенства. На орбиту выходят корабли, готовые принять с планеты дань плотью и кровью, родными и близкими. При Бурзулеме эта практика стала поводом для праздника. Им предстояло поститься, умерщвлять плоть и скоблить механизмы. А затем состоится пир, на котором жречество принесёт в дар пламени те несовершенства, от коих желает себя очистить. Например, людей. Казнь убийцы станет лишь центральным элементом обширной чистки.

«В подобных кострах мы закаляемся, — как всегда, провозгласит Бурзулем. — И так сгорает наша скверна».

Трискеллиан ненавидел это. Его кредо заключалось в том, что поклонения заслуживает только знание. Швыряя несчастных людишек в огонь, они растрачивали материал, который пригодился бы для его опытов по измерению прочности плоти. Каждый миг, что Гаммат проводил здесь, на улицах, он не мог посвятить себя подлинно благочестивым размышлениям и молитвам.

В ухе — ещё одной аугметической замене — раздались голоса офицеров его скитариев. Они столкнулись с сопротивлением в следующем анклаве. Местные успели забаррикадировать улицы, а сейчас заполонили восемь этажей окон и стен, вопя, размахивая флагами, кидая камни и паля из примитивного оружия. Эта община шахтёров недавно пострадала из-за отказа насосов и неудовлетворительных мер безопасности. Теперь же им предстояло потерять самых юных и сильных отпрысков из-за призыва, а самых слабых — из-за жертвоприношений, и они решили бороться.

Трискеллиан вздохнул. Вселенная как будто решила усложнить ему жизнь, а ведь он хотел всего лишь вернуться в лабораторию. Он пробежался по пассажам установленного псалма против гражданского неповиновения, создав подходящий протокол для выгрузки скитариям. Альфы отделений один за другим давали корректный отзыв. Слова Гаммата перестраивали сами их разумы — делали их пригодными к городским боям, побуждали не думать о том, что среди людей, на которых направлял их генетор, могут оказаться их родственники. Они беспощадно зачистят улицу, и после такого примера здешний анклав прыгнет выше головы, чтобы предложить группе своих лучших представителей.

Генетор никогда не рассматривал себя в качестве полевого командира, однако Бурзулем спустил бы с него шкуру за любые потери, поэтому Трискеллиан послал пару сервочерепов парить над стычкой, чтобы при необходимости перенастраивать приоритеты скитариев. Местные полагались только на строительные инструменты и грубую звериную агрессию, но благодаря тесноте сумели приблизиться к скитариям и бросить вызов кибернетической мощи солдат Адептус Механикус. Линия из стали и красной ткани держалась, бойцы в механическом ритме молотили людей прикладами. Однако один или двое рухнули, а бунтовщиков оказалось так много, что строй поневоле сдвигался назад под давлением толпы.

Всё это смотрелось так унизительно, что Трискеллиан зашипел сквозь зубы. Быстро оценив имевшиеся поблизости ресурсы, он подал сигнал, и к месту боя зашагала пара драгунов. Гаммат рассчитывал, что сам вид их высоких силуэтов сломит дух толпы, но дела уже явно зашли слишком далеко. Настало время немного истощить трудовые резервы, чтобы преподать остальным полезный урок.

Трискеллиан повелел драгунам двигаться вперёд и проследил, как те устремились по улице на длинных ногах, плечом к плечу, выставив пики. Позади них в поле зрения вышла третья высокая фигура — один из баллистариев на железном верхоходе, вооружённом двумя автопушками.

«Буквально чрезмерная огневая мощь».

Он мимоходом подумал, не приказать ли орудийной платформе выждать на тот случай, если атака сидонийцев принесёт победу, но остро сознавал, что теряет время. Новых рабочих всегда можно найти, а вот время — драгоценный и невосполнимый ресурс.

«Огонь», — скомандовал он, и оператор выпустил поверх голов скитариев град снарядов, которые с грохотом врезались в арьергард толпы, раздирая плотные ряды людей. На какой-то момент в воздухе оказалось столько микрочастиц из высвобожденного биоматериала, что у Бурзулема сделался бы припадок. Залп удовлетворительным образом сокрушил дух бунтовщиков, и то же самое произошло с многоквартирным строением, к которому их прижали.

Стена оседала на дорогу, как оползень, обнажая лабиринт маленьких каморок и комнат, каждая из которых служила домом отдельной семье. Огромное количество мирных обитателей оказалось под завалами, но множество других находились в окружении скитариев и ожидали, как ими распорядятся.

Трискеллиан загрузил ведущему альфе катехизис замещения, чтобы киборг качественнее оценил всех кандидатов. Детей и крепких в один фургон, тяжелораненых, больных или покалеченных — в другой. «Отрежем брак от полноценного», как выразился бы Бурзулем. А те, кто не попадёт в эти категории, получат особое право вернуться в свои шахты и мануфакторумы ради вящего роста промышленности Адептус Механикус.

Сражение на дальнем конце улицы уже практически закончилось: осталось лишь несколько очагов сопротивления, и рабочих жестоко избавляли от их заблуждений. Трискеллиан задумчиво оглядел массу согнанных людей, а затем выгрузил небольшое видоизменение типового катехизиса, желая увидеть, станет ли альфа возражать или выдавать какие-либо ошибки. Однако офицер продолжил сортировку — теперь ещё и с третьей категорией.

Нашлась всего горстка тех, кто обладал характерными отклонениями, которые интересовали генетора.

«Раз я не могу находиться в моей лаборатории, — решил Трискеллиан, — значит, возьму исследование с собой».

Бегло протестировав каждого из них, он обнаружил, что большинство субъектов — всего лишь жертвы загрязнённого воздуха и токсичных металлов, изуродованные при рождении или в ходе нелёгкой жизни. Но одна из них…

Для изучения тканей убийцы Гаммат разработал собственный диагностический инструмент. Тот реагировал на определённые любопытные особенности, обычно не встречавшиеся в человеческой крови. Адепт создал инновацию и понимал, что она вовсе не надёжна, но где ещё испытать её, как не в поле?

Итак, один конкретный субъект: она серьёзно пострадала при обвале, но Гаммат видел, что особь и до этого обладала странным телом. Возле одной подмышки находилось вздутие, похожее на злокачественное образование, — возможно, культя зачаточной конечности. Её череп был продолговатым. В руках она сжимала нить с бусинами и, всхлипывая, читала молитву: «Император, сохрани меня, Император, подхвати меня многими твоими руками». Чётки змеились между её пальцами, словно кольчатый червь.

— Откуда эта женщина? Она приписана к вашему жилклаву? — требовательно спросил генетор у пленников.

Сам Гаммат так не думал. Он чувствовал, что напал на след целого семейства, а не какой-то случайной мутации. Где же все её родственники?

Кто-то вышел вперёд, то ли надеясь на лучшее обращение, то ли испытывая отвращение к хныканью женщины или её внешнему виду. Кто-то сообщил адепту, в каком анклаве можно найти их.

Но всем отделениям призывной группы заранее выдали точно проработанные путевые листы — серии подробных инструкций в нумерованных строках, похожие на программу для скитариев. Он не мог просто так, спонтанно решить, что уводит основную часть своих сил в ином направлении, дабы утолить собственное низменное любопытство.

Или, вернее сказать, ему не следовало бы.

Биопсия образцов, взятых им у убийцы, дала кое-какие чрезвычайно многообещающие результаты, когда Гаммат подверг материал воздействию всевозможных стрессогенных факторов. Подозрительно многообещающие, вынужденно признавал он. Ткань реагировала на то, что убило бы человека, так, словно радовалась брошенному ей вызову. И ему следовало бы — опять «следовало бы» — отпрянуть в омерзении от этих отличий, выводивших результаты за рамки безопасного коридора обычных людских отклонений. Вот только адепт увидел там инструментарий для повышения силы и выносливости. Такие возможности…

«Мне необходимо провести расследование. Я лишь упражняю ум, которым меня благословил Омниссия».

И он уже вносил изменения, модифицируя программу так, чтобы это отделение замедлило продвижение, а то отделение свернуло и занялось анклавом, куда ранее собирался выдвинуться Трискеллиан, пока сам он…

Он выгрузил данные во все районы Южного Разлома, представляя, как вся группировка скитариев одновременно сбивается с шага из-за поправок в списке их приоритетов.

«Повинуйтесь мне».

И он знал, что хорошо умеет управляться с войсками. Бурзулему и его любимчикам очень редко приходилось марать руки подобной полевой логистикой, и уже не в первый раз они перекладывали чёрную работу на «Простейшего» Трискеллиана. Это означало, что в кризисной ситуации Гаммат лучше них кодировал инструкции для скитариев.

— Адепт?

Ближайший альфа пристально смотрел на него — ну, по крайней мере, повернул в его сторону скопление линз и шлангов, из которых состояло лицо бойца. А под ними уцелевшие фрагменты человеческого разума бились над новыми указаниями, стараясь совместить оные с действующим планом. Однако скитарии не могли оспаривать распоряжения своих хозяев, так что Трискеллиан просто отправил подкрепление приказа, и альфа поспешил выполнять его.

И вот так просто — всё готово. Гаммат ещё превратит этот балаган в благоприятную возможность для науки. Он уже расширил протоколы призывной группы, чтобы создать третью категорию пленников: объекты для исследования.

А если совесть и пеняла адепту за уход от поставленной ему задачи, то её заглушал голос возмущения, десять лет копившегося внутри Гаммата Трискеллиана. Ведь он находился на самом острие скальпеля ордена генеторов — техножрецов, которые изучали человеческое тело и способы поддержания его в порядке, сбережения и улучшения, — а Бурзулем и его клика не интересовались их занятиями. Трискеллиан руководил вскрытием пары десятков скитариев, павших из-за того, что их живая сердцевина не выдержала неистового темпа работы протезов, подобных поршням. Он знал, что секрет не в том, чтобы просто отрезать ещё больше плоти. Если бы получилось укрепить её, человеческое тело удалось бы снабжать искусственными дополнениями без каких-либо ограничений. Но ему снова и снова отказывали.

— Гуманитарные науки, — изрекал Бурзулем. — Пачканье рук грязью.

А Аллоизия эхом отзывалась: «Негигиенично».

«Если бы только поставили не его…»

Трискеллиан вспомнил, как многие годы назад, когда системы предыдущего правителя мира-кузницы наконец отказали, он ждал новостей о том, кого же назначат генералом-фабрикатором. Шли сложные выборы и переговоры, а расчётные машины жадно поглощали данные со всей планеты. Он, Гаммат Трискеллиан, считался основным претендентом. Он был готов повести Мород в будущее, полное открытий утраченных знаний и исповедания веры через эксперимент. Жизнь сулила ему столь многое.

Однако на пути к посту его обошёл Бурзулем, которому отдали предпочтение коллеги и благоволили вычисления машин. И после этого Трискеллиана с товарищами долгие годы принижали, обходили вниманием, высмеивали, ставили на унизительную и грязную работу.

«Растрачивали впустую».

Пребывая в столь сердитом расположении духа, Гаммат вместе со своими войсками вошёл в анклав, откуда, предположительно, появилась носительница отклонений. Заполненные фургоны-клетки отправились обратно в Палатиум, взамен прибыли новые, пустые. Адепт был готов собрать любой урожай, какой ему даст этот район.

На первый взгляд тот мало отличался от жилблоков, среди которых уже проходил Трискеллиан, разве что стены ещё стояли, а улицы — пустовали. Никто не пытался возводить баррикады или организовывать бесполезное сопротивление. Скитарии уже стучали в двери, и поначалу казалось, что ему солгали, что он согрешил понапрасну: отступил от предписанного плана, но ничего не добился. Они проверили переписной лист, строка за строкой. Гаммату преподнесли дань детьми — вышло скудно, однако в рамках квоты. Выяснилось, что здесь крайне мало больных или слабых людей, подходящих в качестве жертвы. Подозрительно мало, выразился бы он.

В отчётах по району нашлись кое-какие записи. Эти нищие анклавы жестоко пострадали в прошлых поколениях. Предшествующие призывные группы истощили их, к тому же происходили несчастные случаи в шахтах, разлив купороса на близлежащем факторуме… Здесь попросту жило немного людей. Возможно, это всего лишь несчастливый округ, который суеверные рабочие вечно считали рассадником уродов и обездоленных. Трискеллиан чувствовал, что выходит из себя.

«Я зря вожусь с этим шлаком!»

«Спокойно. Изучи данные».

Это ведь всё равно что щёлкать костяшками абака или рассчитывать простые числа. Сама основа вдумчивой молитвы — направление мыслей по каналам и путям, подобающим техножрецу. Поэтому он пробежался по самой свежей порции метрик новых призывников, прокручивая в голове цифры.

И остановился.

Такие здоровые, все поголовно. Дюжие кандидаты в скитарии. Или, возможно, им суждено стать гордостью какого-нибудь подразделения Гвардии. Ни единой мутации.

А ведь Мород не здоровая планета. При таком уровне токсинов в воздухе, пище и воде люди крепкими не бывают. Каждый, кто живёт вне удобств Палатиума, слегка болен. Но не эти. Их как будто специально подобрали именно для призыва. И Трискеллиану следовало бы просто посчитать себя благословлённым и отправиться в следующий район. Так поступил бы любой другой техножрец.

— Где все остальные? — поинтересовался он.

На такой простой вопрос ни у кого не нашлось ответа. А когда и скитарии, и местные одинаково бездумно уставились на Гаммата, он велел:

— Зайти в здания. Поиск по комнатам.

Поскольку то, что сейчас видел адепт, в старых текстах именовалось «искажённая выборка».

Когда скитарии вышибли двери и стали проталкиваться в квартиры, зазвучали отдельные протесты, но ранее местные настолько хорошо разыграли смиренную покорность, что сейчас показали бы себя обманщиками, если бы начали сопротивляться. Трискеллиан остался на улице вместе со своей личной охраной и фургонами, дожидаясь возможности взглянуть, что же, так сказать, вылезет из-под перевёрнутых камней.

На ближайших строениях он увидел граффити. Ничего странного: у обитателей Южного Разлома почти не имелось иных способов самовыражения. И в сущности, образ выглядел почти до обидного традиционным. Никакой порнографии, непристойностей или бунтарства. Просто улыбающийся Император с неправильными пропорциями осыпает маленькими звёздами множество крошечных человечков-палочек, которые стоят, восторженно воздев руки-веточки. Но чем дольше Гаммат смотрел на рисунок, тем больше беспокойства тот вызывал. Ранее адепту показалось, что автору всего лишь не хватает художественного таланта, однако теперь в изображении всё заметнее ощущалась стилизация, суть которой генетору не удавалось полностью уяснить. Вот улыбка, несомненно, слишком широкая, почти от уха до уха. А ещё Императора намалевали с веером рук, словно для того, чтобы он орошал Своих подданных ещё более изобильными благословениями. А некоторые из схематичных фигурок… да, у них явно больше конечностей, чем строго необходимо.

— Адепт, — поступил сигнал от альфы скитариев. — Доклад: мы обнаружили несоответствия с планом анклава, хранящимся в центральном архиве.

— Подробнее? — Трискеллиан стал проталкиваться вперёд, подстраивая приёмник, чтобы разобрать речь на фоне стенания терзаемого пластбетона и стука обломков. Повинуясь его мысли, сервочереп вплыл внутрь посмотреть.

— Неразрешённые раскопки под жилым строением, адепт. Возможно, нарушена структурная целостность всей данной зоны.

На мгновение он предположил, что это какая-то затерянная шахта рудника, но скитарии собрались вокруг люка, вделанного в пол. Отправленный вниз сервочереп показал Гаммату жутко тесное помещение с несколькими низкими дверями, которые вели в другие такие же каморки, а за ними находились третьи. Закутанные в лохмотья создания разбегались прочь от луча встроенного фонаря, пряча глаза. Скитарии уже спустились туда: они хватали людей и волокли их, бледных и чем-то схожих с червями, на свет и свежий воздух. Остальные бойцы двигались дальше, проверяя всё новые комнаты, а толпы жильцов удирали от них, словно паразиты, торопливой шаркающей походкой. Глаз-передатчик черепа заметил признаки той примечательной разновидности мутаций. Наименее нормальные из существ могли бы сойти за двоюродных братьев убийцы: ороговевшая и растрескавшаяся на суставах кожа отливала оттенками кровоподтёка, из челюстей торчали острые зубы, глаза имели янтарный или красный цвет.

— Экскаватор сюда, — распорядился Трискеллиан, ощущая, как внутри него туго натягивается нить возбуждения.

Через считаные минуты машину притащили с соседнего участка, где сносили здание. Гаммат не хотел подвергать своих последователей опасности, спуская их во всё более тесные и запутанные ходы внизу. Он решил, что просто пойдёт самым прямым путем.

Экскаватор представлял собой могучее металлическое чудовище — громоздкое шасси «Голиафа» с великим множеством камнедробильных зубьев на носовой части. Он мог за час вырубить в сплошной скале новый забой. Лабиринт туннелей в земле под жилблоком, словно бы наполовину выеденной червями, такая машина раскопала бы за считаные секунды.

По мере продвижения экскаватора снизу послышались визг и вопли. Паникующие и смятенные голоса едва походили на человеческие. Здание наверху пришло в движение, и внезапно половина его с чудовищным грохотом съехала в сторону и рухнула, наваливаясь на соседние дома и раскалывая их стены. Скитарии бросились врассыпную, уворачиваясь от обломков. Трискеллиан почти не заметил случившегося. Всё его внимание поглощало тем, что показывал ему череп: за крутящимися зубьями «Голиафа» виднелись комнаты внутри комнат, которые скрывались от оранжевого солнца Морода на протяжении поколений, пока Гаммат не пробил в них шахтный разрез. Толпа уродливых бледных людей, нигде не зарегистрированных, убегала ещё дальше вглубь земли, словно вытащенные из норок личинки. Когда адепт отправит вагон для жертвоприношений обратно во дворец, тот будет заполнен целиком.

А затем возникло более крупное помещение, подобное ячейке в улье каких-нибудь чуждых организмов, где откладывала яйца их матка. Длинный зал, по краям которого находились, похоже, трупы… Нет, инвалиды.

— Альфа, очистить комнату от мобильных противников.

— Вас понял, адепт. — Скитарии принялись ударами рук и ног прогонять всех, кто мог двигаться, пока не остались лишь те, кто аккуратными рядами лежал вдоль стены.

Они покоились на матрасах, настолько плотно притиснутых друг к другу, что пол скрылся под ними до последнего клочка. Почти все они чем-то болели, а у некоторых имелись травмы, весьма хорошо знакомые Трискеллиану, — связанные с работой на фабриках и в кузницах. В поле обзора сервочерепа попало самодельное оборудование, подключённое к нескольким созданиям. Оно питало их жидкостями и отслеживало показатели жизнедеятельности.

Значит, это какое-то нищенское медицинское учреждение. Такая мысль застала Трискеллиана врасплох. Прежде он и не думал, что обитатели здешних жалких районов достаточно инициативны или обучены, чтобы обустроить нечто подобное.

А потом в дальнем конце помещения мелькнул мужчина в белом халате, практически пародия на врача. Он метнулся в какую-то более отдалённую комнату.

— Вытащить их всех наружу, — велел Гаммат.

— Зафиксирован конфликт приоритетов, — сообщил альфа, замешкавшись.

Трискеллиан торопливо проверил логические маршруты своих приказов и ощутил укол волнения. Кто эти инвалиды — жертвы для обряда или новые подопытные для его исследований? Судя по виду, они в равной мере попадали в обе категории.

— Пока что просто заберите их как подношения.

Позже он пройдётся по камерам в поисках тех, кто соответствует его критериям. Гаммат больше не мог всего лишь отстранённо наблюдать издали и уже сам направлялся вниз. Здесь творилось нечто странное, и он хотел провести расследование лично.

— Адепт. — Сигнал от одного из отрядов, находившихся на уровне улицы. — Местные скапливаются. Каковы ваши указания?

Генетор отправил череп наружу. В поле зрения устройства он увидел, что местные собираются в прилегающих анклавах. Их вдруг стало много, целые сотни. Скитарии определили, что у них есть примитивное огнестрельное оружие, промышленные инструменты, даже взрывчатка.

Трискеллиан стал пробиваться дальше, уже впереди всех. Следующую дверь он вышиб ногой сам, но не обнаружил никаких следов мужчины в белом, только маленькую уединённую часовню, где ещё горели едкие благовония. Адепт перенастраивал свои глаза, загружая программы, которые создал в спешке и ежеминутно менял. Гаммат уже отчасти уверился, что медике — плод его воображения, на которое повлияла картина комнаты, заполненной пациентами.

Очередной сигнал снаружи. Там уже и впрямь возникла целая толпа, заполонившая дальний конец улицы. Приближалась какая-то тяжёлая техника: землеройная машина или бур с рудников. Скитарии закреплялись на позициях для настоящего боя, однако Трискеллиан не желал лично увязать в подобном занятии, отвлекающем от дела.

И вот — молекулярный анализ показал ему, что за этой комнатой есть ещё одна, куда попадают через сдвижную панель, которую адепт ни за что не увидел бы неулучшенным зрением. Через несколько мгновений его бойцы пробили преграду.

И замерли в ожидании инструкций, поскольку в их протоколах такое не учитывалось.

Трискеллиан неотрывно смотрел на… лабораторию. Да, тот, кто её оборудовал, имел доступ лишь к тем вещам, которые удавалось подобрать или украсть с промышленных выработок, но всё же здесь занимались исследованиями. Причём в рамках того, что Бурзулем с пренебрежением поименовал бы «гуманитарными науками».

Человек в белом халате стоял у стола, исступлённо трудясь над чем-то, лежавшим там. Трискеллиан протолкнулся вперёд и увидел… зверя. У него не могло возникнуть иного первого впечатления. Огромное тело, раздутое от неуправляемо разросшейся мускулатуры, с кожей, местами затвердевшей почти до состояния панциря, содрогалось и напрягалось в путах. А медике лихорадочно…

Освобождал существо. Отвязывал его от стола. Трискеллиан отпрыгнул, и в тот же миг скитарии устремились вперёд. Их приоритеты перенастраивались, реагируя на угрозу.

Тварь села. По любым традиционным меркам она выглядела отвратительно: каждая её часть пропорционально не сочеталась с остальными, а лицо, полное ярости и муки, напоминало узловатый кулак. Рост создания достигал трёх метров, а ширина плеч была лишь немногим меньше. Дёргано подавшись вперёд, оно встало, опираясь на костяшки пальцев растянутой руки.

Существо издало рёв, оглушительный в замкнутом пространстве, а затем, неловко рванувшись на скитариев, опрокинуло троих бойцов и раздавило одного, прижав к стене. Трескучие заряды карабинов вонзились в прочную шкуру, обугливая и плавя плоть, но они, похоже, только разъярили тварь. Солдаты стреляли в неё, били и кололи штыками, а она почти не замедлялась. Она двигалась неуклюже и, видимо, не безупречно управлялась со своим колоссальным телом, иначе могла бы перебить их всех.

Мерзостное отродье. Разумеется, так, и никак иначе, но. Когда на глазах Трискеллиана существо вздрогнуло от попадания из карабина, однако его плоть тут же срослась и зажила, некая часть личности адепта подумала: «Какие регенеративные свойства!»

Тварь снесла ещё одного скитария. В голове у Гаммата мельком вспыхнули сообщения об ошибках, а потом искра жизни угасла. Неважно. Для такой службы бойцы техножрецов и создавались. Трискеллиан, уже собиравшийся покинуть комнату и вернуться лишь после окончания схватки, вдруг передумал, соотнеся в уме параметры риска и важности исследования. Проскочив мимо зверя, пока тот ревел и пошатывался, он сжал горло медике в механической руке и прижал к виску мужчины пистолет.

— Успокой это, — сурово велел адепт.

— Прошу… — выдавил медике.

Гаммат с отвращением увидел, что мужчина плачет, глядя, как расстреливают и избивают его чудовище.

— Успокой это, и я его пощажу, — приказал Трискеллиан, сам не зная точно, говорит он правду или нет.

Всхлипнув, мужчина в белом халате судорожно махнул рукой в направлении одного из подносов, где безо всякого порядка лежали приспособления и медицинские инструменты. Гаммат выпустил его, однако держал на прицеле, следя за каждым его движением.

— Ньем! — окликнул человек, и монстр услышал: голос медике мгновенно пронзил пелену его ярости.

Трискеллиан отозвал скитариев, пристально наблюдая.

— Сюда, Ньем. Иди сюда, ну же. Вот так, славный мальчик.

Голос мужчины жалко подрагивал, но чудовище вразвалку приблизилось и послушно присело перед ним. Человек быстрым движением отыскал на теле твари точку, куда вошла бы игла, и ввел какое-то средство, от которого создание обмякло, задремало и осело на пол грудой разнородной плоти.

«Мне следует сжечь это», — подумал Гаммат.

Тут вершилось что-то нечистое, что-то не упомянутое в догматах научных писаний. И, основываясь на предшествующих изысканиях, он вполне уверенно полагал, что знает, в чём именно дело.

«Сжечь дотла, полностью. Уничтожить анклав, район. Отсечь больную плоть». Но адепт обнаружил, что вместо этого говорит следующее:

— Запереть существо. А ты подойди сюда.

Врач, поёживаясь, приблизился к нему — пресмыкающаяся мелочь в тени скитариев. Трискеллиан строго воззрился на него, наслаждаясь ужасом человека.

— Твоё обозначение, рабочий.

— Теслинг, адепт, — прошептал мужчина. — Они называют меня «доктор Теслинг». Я помогаю здесь.

— Помогаешь? — Гаммат указал на чудовищную тварь. — Чем эта мерзость помогает?

— Он болел, адепт, — прохныкал Теслинг. — Но теперь он сильный. Достаточно сильный, чтобы работать. Достаточно сильный, чтобы выжить. Выжить где угодно, адепт.

«Сожги их всех».

Однако Трискеллиан не думал ни о чём, кроме собственных исследований. Его выводило из себя то, как далеки результаты от ожиданий.

— Забрать всё, — распорядился он. — Загрузите субъектов в фургон с подношениями. Пусть каждый готовится к переходу в следующий район.

Увидев, что у него их доктор, толпа снаружи бросилась вперёд. Скитарии начали стрелять, сжигая самых дерзких. Гаммат вызвал нескольких драгунов в усиление. Он отметил, как быстро собрались жители, как много их ответило на зов за столь короткое время. Его солдаты уже переходили на подготовленные им протоколы боевых действий против гражданских.

Он отправлял приказы отходить и перемещаться в следующий район, переписывая очерёдность приоритетов, и в итоге скитарии просто вышли из боя и отступили, оставив разозлённую толпу безоговорочно властвовать над её родной территорией. Никаких вопросов, никто не доносит на него Бурзулему за спиной. Гаммат сделал себя ключевым узлом иерархии солдат — по сути, стал для них голосом самого Императора.

«Я всё это сожгу, — заверил себя адепт. — Потом. Всегда есть „потом“».

Назад он ехал на крыше фургона с подношениями. Рядом с клеткой горбился втиснутый в кузов несчастный доктор, у которого остался кровоподтёк от удара одного из скитариев. Трискеллиану не терпелось изучить содержимое головы этого человека.

4

— Они уходят!

Давиен протолкнулась мимо скопления уцелевших, выискивая кого-нибудь, обладающего властью. В Конгрегации творилась сумятица: только что забрали большую группу праведных, и две громадные клетки, куда их затолкали, уже скрывались из виду. Вместе с ними увезли Ньема, её брата. Ну, или то, что из него сделал доктор Теслинг.

— Пожалуйста! — Она слышала треск и гудение оружия скитариев: те как будто прокалывали нарыв толпы снаружи, пока тот не лопнул самостоятельно. — Мы можем их перехватить!

За разбитыми дверями и пустыми комнатами Давиен видела дальние помещения, где жили Тётушки и Дядюшки. По крайней мере, призывная группа продвинулась не так далеко, как могла бы. Они заполнили клетки до того, как добрались бы до Тётушек и Дядюшек, а тем более до Двоюродных Бабушек и Дедушек — старейших поколений Конгрегации, ожидавших обетованной поры, когда они смогут восстать и доказать свою ценность Императору.

Но теперь, как представлялось Давиен, это время пришло, однако никто ничего не делал.

Из одной из сумрачных внутренних комнат, углублённых в основание города ещё на уровень, высунулась сутулая фигурка. Многие из Тётушек и Дядюшек были так благословлены Императором, что их бы никогда не спутали с обычным человеком, но магус Кларесс вполне сошла бы за простую усталую старуху. По меркам Морода это означало, что ей точно больше сорока. Её восковая синевато-бледная кожа обвисала морщинами, а над жёлтыми глазами вверх по лбу и на затылок лысой головы уходили кожистые гребни. Разрушительное воздействие времени поглотило признаки вышних даров, однако на плечах женщины, моргавшей на тусклом свету, по-прежнему лежало священное бремя власти.

— Магус! — Давиен не совсем понимала, откуда у неё взялось столько дерзости и храбрости, чтобы стоять перед столь возвышенной персоной и буквально орать. — Они вломились в клинику. Они забрали доктора Теслинга! Они забрали Ньема! И мы можем их остановить. Призовите Конгрегацию к оружию. Там снаружи уже толпа!

Выдерживая пристальный взгляд старухи, она добавила: — Каждый район будет сражаться, если мы укажем им путь! У всех отняли сыновей и дочерей в группу или отняли больных и раненых на подношения! Город будто разлитое масло, ждущее искры, магус!

Пока Давиен вот так противостояла авторитету Кларесс, она уже не в первый раз ощутила в своем разуме какую-то тягу, досадуя, что она не в силах повлиять на мир сама.

«Нам обещали будущее! Почему вы не даёте его нам?»

— Сакири потерпела неудачу, — прошептала магус. Как раз эти известия и пришла ей доставить Давиен, но неудивительно, что Кларесс знала: ведь в случае гибели Бурзулема техножрецы не заявились бы сюда так нагло со своей призывной группой. — Время не пришло.

Старуха оглядела лица вокруг, словно выискивая недостающих. То ли тех, кого забрали, то ли своих одногодков, умерших поколением ранее.

— Я надеялась… Но нет. Мы не можем восстать до нужного момента. Время не пришло.

И с этими словами Давиен прожила всю свою жизнь. После каждой несправедливости, учинённой вышестоящими, при любом несчастном случае, вызванном тем, что Механикус обходили правила, стремясь получить ресурсы и результаты, и всякий раз, когда смотрители повышали нормы и урезали пайки, кто-нибудь кричал: «Мы должны что-то сделать!».

А магус, покачивая иссохшей головой, отвечала: «Время не пришло».

В юности это казалось Давиен мудрым решением, долгосрочным планированием мастерского игрока. Теперь же девушка пережила ошеломляющий миг утраты иллюзий.

«Неужели она просто напуганная старуха?»

Магус боялась благословенной поры восстания? Предпочитала провести оставшиеся ей годы, купаясь в лучах недосягаемого будущего, а не рискнуть и действовать?

— Время пришло! — возразила Давиен. Она собиралась выкрикнуть это, но из-за навалившихся на неё бед голос просел до хрипа. — Прошу… Мой брат…

Сморщенные губы Кларесс скривились, и она протянула тонкие руки-палки, чтобы обнять Давиен.

— Время не пришло, — повторила она. — Я слушаю, дитя. Каждую ночь я слушаю, как поют ангелы Императора. Они приближаются, я знаю. Они внемлют нашим гимнам, и им ведомо, что мы праведны, но время ещё не пришло. Пока что. Нам необходимо скрываться, пока не настанет тот день. И если ради этого нужно приносить родичей в жертву, на костры техножрецов, значит, так мы и поступим. Конгрегация должна выжить, чтобы передать истину очередному поколению.

— Но, магус.

— Я знаю, тебе непросто ждать. Терпение приходит с годами, и лишь немногие из нас обретут первое или второе в достатке. Мне жаль, дитя моё. Жаль твоего брата. Жаль всех нас. Нас подвергают испытанию, и мы обязаны выдержать.

Повсюду вокруг них из самых глубоких закоулков жилблока, из нижних стоков и потайных подвалов выбирались Тётушки и Двоюродные Дедушки. К руке Давиен прикоснулись кисти с острыми ногтями, на плечо легли крючковатые когти. Их обладатели пытались так передать ей чувство солидарности, выгоревшее в пламени её злости.

— Вы бы и Сакири так сказали? — требовательно спросила девушка.

— О, если бы она вернулась… — прошептала Кларесс. — Дитя, я поведаю тебе самую горькую правду. Сегодня мог настать тот день. Мы были готовы. Весь город. Появление призывной группы стало бы тем моментом, когда мы научили бы весь Мород, что Многорукий Император сулит своим детям. Убив генерала-фабрикатора, Сакири разожгла бы огонь, что озарил бы город. Но она потерпела неудачу и потеряна для нас. И потому время не пришло и не придёт. — Старуха тяжело, судорожно вздохнула. — Я не доживу и не увижу этого.

— Но, магус. — Давиен услышала, как её голос дрожит. — Здесь мы восстали. Отогнали их. Может, Сакири и мертва, но.

— Она не справилась. Её схватили. Великий Надсмотрщик Бурзулем всё ещё жив, и Сакири держат под его дворцом. Её сожгут вместе с остальными, на их большом пиру. Мне жаль, дитя. Я так долго ждала, когда же настанет наш час. Я думала.

Но Давиен уже вырывалась из её хрупких объятий.

— Нет, — произнесла она, сама не зная, откуда в ней взялась смелость отвечать магусу таким образом. — Я пойду в Палатиум. Отыщу Сакири. Освобожу её. Я. сама убью генерала-фабрикатора, если придётся.

И побежала. При каждом шаге она ждала дребезжащего голоса, зовущего её назад, — приказа, которому она не сумела бы воспротивиться. Давиен ведь принадлежала к Конгрегации. Некая нить связывала девушку со старейшинами, и, если бы те потянули достаточно сильно, она бы вернулась к ним со всей кроткой покорностью. Однако рывка так и не последовало. Кларесс и прочие старейшины просто наблюдали за её уходом печальными глазами — как человеческими, так и нечеловеческими. Совершенно сломленные и разбитые, они не могли даже позвать.

Попасть в Палатиум Людициум не составило труда. В коже Давиен имелись внедрённые электу и ноосферные ауры — подделки и копии, которые скрупулёзно ввёл в её плоть доктор Теслинг. Сервиторы у дверей Палатиума просто проанализировали коды, а затем пропустили её — всего лишь ещё одну шестерёнку в их грандиозной машине. В преддверии Дня Вознесения совершалось множество переходов из Людициума в город Аукторит и наоборот.

Разумеется, проникнуть внутрь — только полдела. Она приблизительно знала, где техножрецы держат пленников, однако в тех крыльях дворца мелкий служитель вроде неё сразу привлёк бы к себе внимание. Там находились не то чтобы специально построенные камеры, а помещения для исследований, приспособленные для временного содержания живых тел. Властители из Адептус Механикус заходили туда, чтобы выбрать подопытных для своих экспериментов, протестировать какие-нибудь аугменты или оружие. Никто не задерживался здесь надолго. Тех, кто не погибал на самих испытаниях, потом сжигали.

Давиен служила в Людициуме уже два года. Техножрецы проверили её сообразительность и инициативность, а она очень умело ответила на вопросы их же заученными догматами. В её жилах текла божественная кровь. Она выглядела таким же человеком, как любой обитатель Морода, однако её разум не притупили токсины и болезни, одолевавшие большую часть населения. Ничего удивительного, что она оказалась одной из тех немногих, кто удостоился места в Палатиуме.

По пути через дворец она постоянно задерживалась из-за бюрократии. Каждый из младших техножрецов был пешкой для своих начальников, а потому при любой возможности пускал в ход толику собственной власти, словно бич. Вот и ещё один — нескладный юноша с покрасневшей и воспалённой кожей под ухом, вокруг недавно имплантированных кабелей.

— Ты, служащая! Представься, — произнёс он высоким и гнусавым голосом. — Мне нужно, чтобы ты доставила важное послание.

Давиен знала, что у него нет ничего подобного и он лишь состряпает какой-нибудь бессмысленный код для передачи другому столь же несущественному аколиту, просто чтобы ощутить себя частью огромного механизма Людициума. Если поддаваться таким, как он и ему подобные, весь день потратишь на бестолковое хождение туда-сюда.

— Адепт. — Давиен поклонилась, выказывая достаточное смирение, но её пальцы, скрытые в рукавах, нажимали на вживлённые в предплечья электротатуировки. Болезненно погружая ногти сюда и вот сюда, она меняла конфигурацию призрачных кодов, что говорили из её тела со всем Палатиумом. — Простите, но я нахожусь в распоряжении Герметика Абарандона. Пожалуйста, направьте ваш запрос свободному служителю.

Имя Абарандона служило хорошим заклятием: он превосходил многих как по статусу, так и по возрасту и редко появлялся за пределами своих покоев, поэтому не стоило опасаться, что его спросят о ней.

Но оказалось, что даже так от юнца нелегко отделаться. Давиен чувствовала, как он ковыряется в ограничениях её электротатуировок, отчаянно желая ощутить себя главнее хоть кого-то.

— Неотложность моего послания превосходит таковую для постоянно действующих подпрограмм Омниссии, — пронзительно и настойчиво заявил он.

— Простите, но я связана главенствующими приоритетами экономичности и не могу заниматься какими-либо дополнительными задачами до выполнения текущих требований.

Она знала правильную структуру всех подобных запросов и ответов на них, обращений и цитат из священных текстов. Кларесс и Тётушки подробно наставляли её в этом полузнакомом веровании, которое казалось извращённым отголоском учения Конгрегации.

«И таким мрачным».

В литании техножрецов повсюду упоминались шестерёнки в машине — привилегия служить мелкой деталью, пока тебя не заменят, когда ты сотрёшься. Конгрегация проповедовала оптимизм. Давиен провела всю свою жизнь в надежде, что увидит день, когда Император благословит её мир своими ангелами, которые звёздами снизойдут с небес, дабы принести обещанное Единение их божественной плоти со смертными праведниками.

Довольно скоро она отвертелась от допросчика и нашла то, что искала. Дыру в стене, где проводились ремонтные работы.

В Людициуме было множество стен, и когда-то в тумане времён они сдвигались и перемещались по прихоти техножрецов: всё здание представляло собой колоссальную головоломку из скользящих блоков. Но в той же мгле прошлого механизмы настолько заржавели, что теперь ни один из них не двигался. Впрочем, из стен никуда не делось изобилие старинной машинерии, желобов и силовых линий. Каждая из них напоминала пустотелый лабиринт в миниатюре. А маленькая и лёгкая Давиен всё детство занималась тем, что залезала в извилистые ходы и выбиралась обратно.

Сейчас, забравшись в стены, она протискивалась и продиралась через переплетение зазоров внутри них, карабкалась вверх и вниз по каналам, спрыгивала мимо застывших лопастей огромных вентиляторов и приземлялась в холодных чревах потухших печей. В голове Давиен держала план Палатиума и расположение тех камер для испытаний, расположенных в закрытой зоне. Словно червяк, она проползала сквозь структуру Людициума, пока со скрипом не отворился последний люк и внизу не стало видно помещение, уставленное громадными стеклянными колпаками. Именно эти камеры адепты использовали для своих экспериментов — высотой примерно в четыре метра, они состояли из прозрачного бронестекла, прочного, как пласталь. Правда, оно разрушалось при воздействии волнами с точно подобранными частотами. Те, кого содержали внутри, находились там неопределённо долго, пока сам контейнер не превращался в смертоносную ячейку для испытания любого газа и оружия, какие только хотелось применить техножрецам.

Внизу шагали скитарии, и она замерла, наблюдая, как киборги в красном облачении волокут по мостику очередную вереницу скованных узников и сбрасывают тех в сосуд, не особенно беспокоясь о том, удачно ли они приземлятся. Многих пленных, слишком слабых или больных, чтобы идти самостоятельно, приходилось буквально тащить. Некоторые выглядели так, будто после поимки группой уже успели умереть. Здесь собрали не призывников, которым суждено сражаться в войнах Империума, а живые подношения, чьим мукам предстояло послужить главным блюдом великого празднества техножрецов.

От этой мысли Давиен оскалила зубы. Она неплохо разбиралась в их доктрине. Адептус Механикус утверждали, что в своей работе стремятся к совершенству. Они проповедовали веру в кузницу и факторум, где вещи переделывают и испытывают. И они полагали, что, когда проверка выявляет изъяны, религия требует отправить сломанное и непрочное на переплавку. Девушка хорошо знала: если бы взгляд адептов пал на Конгрегацию, они мигом сожгли бы большую часть паствы.

«Жестокие, они жестокие».

Когда скитарии прошли, Давиен позволила себе слезть на мостик и поползла по нему, поочерёдно всматриваясь в каждую ёмкость. Она увидела там кое-кого из Конгрегации: один колпак целиком заполнили избитыми безучастными людьми из её родного анклава, отдельных членов паствы посадили в другие камеры. У неё чесались руки от желания спасти их, однако она никак не смогла бы незаметно вывести их из дворца. А вот Сакири… Она ведь настоящая героиня. В прошлом Сакири снова и снова наносила удары техножрецам. Проворная, сильная и благословлённая. Наверняка Давиен может освободить её, привести обратно к Кларесс, и тогда магус вновь улыбнётся ей и появится надежда.

Она увидела Сакири в самом дальнем колпаке, в одиночестве. С ней обошлись немилосердно.

Её пригвоздили к раме, растянув все пять конечностей, а вокруг располагалось множество приборов. В плоть — в более мягкую кожу между сочленений — входили трубки. Ей удалили один глаз, а также несколько зубов и ногтей. Из одежды оставили лишь то, чего требовало ханжество техножрецов, то есть тело Сакири, отмеченное божественным прикосновением, целиком выставили напоказ. Для Давиен она выглядела как прекрасное существо, в котором сильна небесная кровь. Длинный изгиб её черепа, отполированные гребни кожи-брони, серповидные когти на третьей руке — всё это говорило о любви Многорукого Императора к Его избранникам. Техножрецы же видели в дарах лишь некие изъяны, которые надлежало предать огню.

И, хотя Сакири сковали, исходящую от неё опасность воспринимали серьёзно. Вокруг камеры стояла целая дюжина скитариев, смотревших вовне, словно пленница вызывала у них отвращение. Давиен присела над ними, пытаясь придумать какой-нибудь отвлекающий манёвр, — устроить так, чтобы они ушли от камеры. Её разум заполняли безумные мысли: вызволить Сакири, чтобы та каким-то образом превратилась из этого истерзанного создания в прежнего праведного мстителя, или перевернуть весь Палатиум вверх дном, размахивая с балконов знаменем Многорукого Императора… Она едва не прозевала шаги по мостику и ощутила вибрацию руками и коленями как раз вовремя, чтобы юркнуть обратно в нишу внутри стены.

Сюда шёл техножрец. Эмблемы на его рясе указывали на высокую должность в ордене генеторов. Значит, парадокс: человек, который вроде бы должен обладать властью, вот только именно его ремесло на Мороде не одобрялось. А ещё знакомый — несомненно, это он руководил нападением на больницу Теслинга. И вдобавок один.

Он уставился на Сакири — почти как Давиен до этого, — а затем подошел к блоку рычагов и стал передвигать их в сложной последовательности, пока сверху не спустился подвес, а крышка колпака над Сакири не открылась с протяжным скрипом. Скитарии внизу не отреагировали на шум, что могло означать лишь одно: адепт переслал им беззвучное указание, требуя такого поведения. Давиен подалась поближе к нему.

Генетор выглядел как странный худощавый мужчина. Глаза ему заменяли простые линзы из синего хрусталя с латунной окантовкой, вставленные в воспалённую кожу на лбу. Одна из его конечностей состояла из металлических костей и кабелей искусственных мускулов. Ничего необычного для техножреца, вот только он возился с управлением подъёмником так неуклюже, словно стальная кисть доставляла ему неудобство. Давиен увидела, что поперёк его груди висит перевязь с пустыми ёмкостями, которые гремят друг о друга и попадаются под руку. Затем он встал на подвес и спустился в сосуд, что сопровождалось выбросами шипящего пара, ненадолго затянувшего всё вокруг.

Когда воздух очистился, оказалось, что техножрец висит над Сакири, не рискуя опускаться в область её досягаемости, пусть даже все три её руки зафиксированы, как у подопытной особи.

— Объект Правосудия одиннадцать-двести восемьдесят девять-двести двадцать один, — нараспев произнёс жрец. — Наша машина-арбитрес соотнесла твои особенности с текущими расследованиями. С твоей личностью связано пятнадцать открытых дел. Желаешь, чтобы я перечислил их?

В его голосе звучало что-то старое, мёртвое. Большинство жрецов не имело опыта праздных бесед.

Шевельнув продолговатой головой, Сакири подняла на него гневный взгляд.

— Если речь об убийствах тебе подобных, то я признаюсь во всех. Смерть угнетателям. Смерть Пустым Людям!

Её голос звучал слабо, однако непокорность в нём взбудоражила Давиен: родич обращался к родичу. Она поймала себя на том, что беззвучно повторяет эти слова.

Техножрец издал смешок, похожий на скрип сломанных шестерёнок, и подвес рывком спустил его ещё на метр. Он бросил на скитариев подозрительно вороватый взгляд, а потом удивительно тихо заговорил:

— Я знаю, что ты такое.

— Ты ничего не знаешь, Надсмотрщик. Близится твоё время.

— Чрезвычайно характерное семейство, распределённое по анклавам Южного Разлома. Неразрешённые рисунки Омниссианского Императора, при виде которых Инквизиция поспешит нанести твоим родственникам визит сразу же после того, как я передам изображения. Тенденция к мутациям, которые, будучи рассмотрены в совокупности, выглядят слишком единообразно для обычных последствий случайного тератогенеза. — Снова этот надтреснутый смешок. — Ты нечто большее, нежели просто убийца.

«Да, она наш защитник», — подумала Давиен. Её героиня целый год убивала надзирателей, сборщиков налогов и скитариев, готовясь к нападению на Бурзулема.

— Я — правосудие, грядущее из-под твоих сапог, поработитель, — прошипела Сакири.

— Ты — осквернённый гибрид человека и ксеноса, — бросил жрец. — Не считай, будто твоя риторика одурачит меня. Я имею доступ к знаниям, которых ты не можешь вообразить. Я бросил части тебя в пасть наших машин, и результаты сообщили мне всё о том, кто ты такая, и о породившей тебя мерзости. Но я перехватил тебя слишком быстро, не так ли? Позволь угадать: предполагалось, что со смертью генерала-фабрикатора всё только начнётся.

— Ты ничего не знаешь, — повторила Сакири. Однако её непокорство отступило. Его место заняло не отчаяние, а смесь заинтересованности и веселья, хотя она висела на штырях и крючьях. — Придёт день, когда небо озарят бессчётные потомки Императора, Надсмотрщик. Мы сольёмся с ними в Благословенном Единении, и ни один человек не будет владеть другим или принуждать его к труду.

— Что ж, случится это не сегодня, и ты ничего такого не увидишь. Тебя замучают в День Вознесения, а Бурзулем и его дружки погреют руки у костра, где горят твои искажённые сородичи. — Нотки ожесточённости в его голосе изменились. Давиен почувствовала, что в данный момент он раздражён не из-за Сакири. — Но ты всё ещё можешь мне помочь, тварь.

— Я тебя придушу! — зашипела в ответ Сакири.

Адепт находился уже очень близко, и она, выгнув шею, подалась вперёд, широко раскрыла челюсти и попыталась всадить зубы в какую-нибудь часть его тела.

— Ты уже помогла. — Как же жутко дребезжал и прерывался смех техножреца… — Я проанализировал твою плоть, тварь. Это привело меня к твоей родне в городе. Я собрал там большой урожай, пусть никто из них и не изменён так же чудесно, как ты. Я раскрыл секрет вашей сути и вскоре подвергну вашу мелкую заразу надлежащему изучению. Для этого… — И его механическая рука рванулась вперёд, а из суставов вдруг выдвинулась двойная спираль иголок. Он воткнул их в цель безыскусным движением, практически ударив Сакири в грудь. Давиен увидела, что ёмкости у него на перевязи неравномерно наполняются: в каждую из них поступала жидкость по шлангу от той или иной иглы.

— Вас заставят служить, — мягко произнёс техножрец. Из его голоса уже почти пропала ненависть. Он казался практически ласковым. — Вы всего лишь компоненты огромной машины. Неверно установленные, да, однако порой дефект детали или незапланированное соединение случайно приводят к чему-то полезному. Во вселенной нет более могучей силы, чем изобретательность человечества, перед которой склонится всё сущее. — Он уже тихо бормотал себе под нос, так что Давиен пришлось наклониться вперёд, чтобы уловить слова, эхом доносившиеся из горловины сосуда. — Устрашила бы эта зараза ксеносов те умы, что сотворили Адептус Астартес и спроектировали Золотой Трон? Нет. Её надлежит препарировать и понять. Если в ней содержатся благие качества, то и они тоже послужат человечеству на пути к его предназначению. Послужат, когда из них удалят вредоносное наследие.

А затем подвес внезапно опять пришёл в движение. Давиен шмыгнула назад, а техножрец поднялся из сосуда, и люк снова закрылся.

Какое-то время адепт стоял так близко от девушки, что она могла бы коснуться его. Не подозревая, что за ним наблюдают, жрец позволил оставшейся плоти на лице обвиснуть складками неуверенности и тревоги. Он потрогал пальцами склянки с похищенной кровью, и Давиен увидела, как его губы растянулись, обнажив зубы в оскале. А потом он зашагал прочь, что-то бормоча про себя.

Ей следовало бы задержаться и побороться с рычагами управления — попробовать воспроизвести процесс отпирания люка, — вот только скитарии внизу вдруг снова обрели бдительность. Навязанная им дрёма закончилась. Однако ей стало любопытно: почему этот высокопоставленный техножрец крался за спинами коллег? Кроме того, он ведь ещё забрал Ньема с доктором Теслингом, но их нет в здешних камерах-колпаках. Он уже предал их огню?

Бросив на Сакири мучительный взгляд, Давиен на цыпочках поспешила за адептом. Она вернётся, беззвучно пообещала девушка. Но ей требовалось выяснить, что случилось с её братом.

Давиен проследовала за жрецом по нижним уровням Палатиума, лишённым окон, тёмным и населённым исключительно сервиторами и низшими служителями вроде неё. Перед ним двери открывались по праву, ей же приходилось задерживаться у каждого проёма и перенастраивать фиктивные полномочия, которыми её наделяли электу. Всякий раз девушка убеждала старинные механизмы, что она в числе тех, кому разрешён проход за охраняемую ими границу.

Так продолжалось, пока генетор наконец не добрался до двери в покои, предназначенные только для адептов, — какую-то частную лабораторию или часовню. Вместо того чтобы сразу шагнуть внутрь, он проделал манипуляции над материальным кодовым замком из сцеплённых бронзовых сегментов. Против столь примитивной механики её призрачное воздействие не сработает. Он запрётся.

Есть только один шанс пройти за ним.

Давиен проскочила прямо за спину техножреца. Пока он старался справиться с логическими шифрами двери, неловко действуя металлической рукой, девушка стояла так близко, что могла бы пырнуть его ножом. Когда адепт вошёл внутрь, она порхнула следом, как бесшумный дух в его тени.

Воздух за порогом дрожал от шума машин, словно она вдруг снова оказалась на заводе. Давиен провела так много времени в тусклых и тесных коридорах, что это помещение, врезанное между колоннами очистительных насосов и агрегатов для обработки воздуха, казалось громадным. Половина старинных механизмов застыла в мертвенной неподвижности, но остальные системы издавали непрерывный гул, от которого у неё дрожала каждая кость. Вероятно, предположила она, техножрецы способны как-то отключаться от этого, ведь иначе тут невозможно работать.

Среди колонн Давиен нашла взглядом одну из камер-колпаков. Непонятно, как извернулись жрецы, чтобы перенести её сюда. Внутри на корточках сидело гигантское создание, в котором едва улавливалось что-то людское. Пальцы его рук срослись воедино, рудиментарная конечность конвульсивно дёргалась, пытаясь высвободиться из хватки своих корней-рёбер. Девушка увидела широкую голову с парой жёлтых глаз, а рядом с ними — ещё один, человеческий, голубого цвета. Казалось, некий процесс деления пробовал рассечь создание надвое, сверху донизу. И ещё хвост… Да, у него появился хвост, гребнистый, оканчивающийся костяным клинком.

Хотя каждая линия, выступ и чешуйка могли бы показаться кому-нибудь другому чудовищными, для Давиен они складывались в цельную понятную картину. Он вылуплялся из своей человечности, становясь чем-то более совершенным. Сама его плоть жаждала вырваться из грубой клетки антропоидного тела, ринуться наружу, обрести ангельскую безупречность. Сердце Давиен защемило.

Она подбежала к ёмкости, ища пульт управления, рычаги, — что угодно, лишь бы открыть камеру и поднять оттуда это чудовище. Её брата, Ньема.

Он узнал её. Приковылял к прозрачной стене своей тюрьмы, поскрёб преграду ороговевшими ногтями одной руки. Давиен приложила к стеклу собственную кисть, и брат повторил её жест, так что она оказалась в его тени. Девушка неожиданно ощутила укол… почти что ревности. Из-за того, что он заболел, что он получил такое божественное благословение из рук доктора Теслинга. Пусть даже из-за этого он оказался пленником здесь, пусть его взгляд полнился немой муки.

А ещё — предостережения. Возможно, брат даже заговорил, позвал её по имени, крикнул, чтобы она убегала. Однако колпак поглотил его слова, обращённые к Давиен, а миг спустя её плечо уже клещами сжала металлическая рука техножреца.

— Что тут у нас? — прошипел техножрец, разворачивая её лицом к себе. — Один из шпионов Бурзулема, так ведь? Или же?.. — Адепт анализировал стоявшую перед ним девушку, и она увидела, как заслонки-диафрагмы его линз сузились. — Или же и впрямь нечто иное?

Давиен вдруг ощутила колющую боль: в тело вошла одна из его иголок.

— С кровью правда выйдет наружу. А ты до тех пор не выйдешь никуда.

5

Гаммат Трискеллиан рассматривал свою жизнь как машину. В рядах Адептус Механикус столь изощрённое сравнение встречалось не так уж редко. Его взаимоотношения с миром характеризовались приятной ритмичностью и заведённым порядком. У него имелся близкий круг соратников-генеторов, с которыми он совершал обряды. Ему назначили норму выполнения регулярных проверок и процедур обслуживания в Палатиуме, представлявших собой скорее ритуалы, чем ремонты. Несколько машин, за которые он номинально отвечал, вышли из строя задолго до его рождения, а в одном случае изначальная функция механизма успела затеряться в веках, однако в каждый предписанный день Трискеллиан проделывал длинную последовательность тестов и задач, вынимая и очищая давно бездействующие части, осуществляя диагностику, ненадолго приводя в движение группы деталей. Это успокаивало разум и помогало лучше осознать, что целые поколения жрецов занимались теми же объективно бессмысленными операциями до него. Благодаря таким действиям, маленькому колёсику его привычного бытия, все прочие компоненты вращались так, как полагалось. Его жизнь напоминала череду таких шестерёнок, каждая из которых передавала движущую силу на следующую, а в конце располагалось его исследование. Именно здесь машина оказывала воздействие на мир, именно здесь она могла обернуться к себе самой и усовершенствовать собственную конструкцию, чтобы приблизиться к совершенству Омниссии. Трискеллиан во всём руководствовался убеждением, звучащим так: ничто из того, что подводит его личную машину к этому состоянию безупречности, не может быть плохим.

Он наполовину одолел этот умиротворяющий цикл ритуального ремонта, когда его разыскали двое коллег-генеторов, имевших мрачный вид. Младшим из них был Клавен, хотя после нескольких пересадок кожи любой, кто попробовал бы определить его возраст, неминуемо потерпел бы неудачу. Какое-то время назад он старался доказать, что от труда эпидермис шахтёров становится крепче, а потому его можно снимать, чтобы укреплять внешние покровы самих техножрецов, заведомо менее прочные. Клавен сам выступил в роли подопытного, но в итоге не сумел убедить ни Бурзулема, ни даже, что принципиально, Гаммата. Теперь его плоть покрывало лоскутное одеяло из кожи разных оттенков и свойств, изорванной по краям на тех участках, где находились имплантаты и проводящие трубки. Фрагменты лица не сочетались между собой: один глаз стянут и полузакрыт, рот в форме кривого зигзага. Трискеллиан помнил, как Клавен его сшивал.

Компанию ему составляла — постоянно, в силу необходимости — Герма Сектис на своей тележке. К настоящему времени от неё остались только голова и верхняя половина туловища. У жрицы действовала лишь одна рука, вторая же бесполезно волочилась. Ниже усечённого грудного отдела хрипели и стонали меха, а по паутине прозрачных трубок вяло ползли охряные жидкости, поступавшие внутрь того, что сохранилось от тела, и вытекавшие наружу. Она была очень стара и когда-то учила самого Гаммата, пока несчастный случай не отнял у мира большую её часть. Конечно, Герма могла бы восполнить недостающие компоненты протезами, однако боль от сильных травм вызвала в ней странный аскетизм, и она утверждала, будто отказ от плоти и какой-либо замены приближает её к неизъяснимому постижению Омниссии. Казалось, с каждым годом от неё сохраняется всё меньше, а однажды не останется совсем ничего. Возможно, тогда Сектис сольётся с бесконечностью и обретёт то, что искала. Ну а пока что некоторые шланги и трубки вели от её тележки к Клавену: тому поручили перемещать Герму и поддерживать в ней жизнь. К задаче он относился угрюмо и без энтузиазма, вследствие чего Сектис обычно тащилась за ним на пределе длины соединений.

Оглядев их обоих, Трискеллиан вынужденно признал, что толку от них мало, но среди коллег генетора лишь они вызывают у него доверие. Только они знали, что именно адепт поместил в своих покоях: тюрьму-колпак для чудовища, а также нервного маленького медике с его еретическими изысканиями.

— Гаммат, — раздался шёпот Клавена из-за истрёпанных губ. — Гаммат, ужасные новости. Нас раскрыли.

— Тут нечего раскрывать, — бросила Герма, остановив тележку позади него. — Мы на безупречно праведном пути изучения и расследования. Клавен, тебе надо помолчать.

— Но генерал-фабрикатор…

— Клавен, позволь говорить мне. Твои губы дефектны.

Эти двое обычно продолжали в том же духе, пока Трискеллиан их не обрывал, поэтому адепт постучал по кожуху осматриваемой им машины, чтобы привлечь их внимание.

— Что произошло? — уточнил он.

— Генерал-фабрикатор вызывает тебя! — простонал Клавен. — Он знает.

— Он не знает. Тут нечего знать, — возразила Герма одновременно с ним.

Клавен принялся взволнованно ковырять швы у себя на лице, в чём заключалась одна из наименее приятных его привычек.

— Мы укрываем мутантов, — зашептал он, — и еретиков. Нам следовало отправить их в печь! Гаммат, ещё есть время. Можно сказать, что мы держали их ко Дню Вознесения. Или отправить их обратно в камеры. Или же.

— Хватит, — прервал его Трискеллиан.

— А теперь ещё эта девчонка! — продолжил Клавен, повысив голос до пронзительного визга. — Она из персонала. Кто-нибудь заметит, что она пропала. Пойдут искать. Уже пошли искать. Вот почему тебя вызвали! Это конец, Гаммат. Он напрочь покончит с нашим орденом. Ты нас погубил.

Из тележки Гермы выдвинулся острый шип жуткого вида, который с треском разряда впился Клавену в бедро. Тот задёргался и сел на пол, всхлипывая.

— Всё будет хорошо, — милостиво сообщила ему Сектис. — Здесь мы служим Омниссии, как делаем везде.

Гаммат приободрился бы куда сильнее, если бы Герма не выдавала эту реплику почти по любому поводу. Она почти целиком погрузилась в свой замкнутый мирок, и отказ Сектис от физического взаимодействия с реальностью всё сильнее влиял на её психологическое восприятие. «Всё предопределено». «Всё будет хорошо». Хотя Герма могла бесконечно давать ему такие заверения, на самом деле он слышал не более чем эхо своего же голоса.

Трискеллиан пробежался по своему катехизису, изучая каждый догмат, соотнося заклятия против скверны с назиданиями о сохранении и усовершенствовании.

«Я служу», — твёрдо заявил он себе.

Даже то, что он успел вытянуть из генетической линии ксеносов за столь краткий срок, открывало громадные возможности. Как Бурзулем его разоблачил? О его работе не знал никто, кроме Клавена и Гермы, а ни тот, ни другая, при всех их недостатках, не предали бы его. Если только Бурзулем не подозревал ещё до того, как всплыло что-либо из этого. Если только генерал-фабрикатор не искал повода разделаться с честолюбивым подчинённым. Они всегда соперничали, ещё во времена до повышения Бурзулема. Может статься, он всегда оглядывался через то, что у него считалось плечом. И в таком случае…

— Я объяснюсь, — тихо произнёс Трискеллиан, зная, что никаких объяснений не хватит, если Бурзулем всерьёз решил поиграть в инквизитора. — Мы здесь выполняем священный труд Омниссии, каким бы оный ни показался… на первый взгляд. Я сумею его убедить.

И ответил на призыв, понимая, что если Бурзулем его раскрыл, то никакие доводы совершенно точно не помогут.

Конечно же, Бурзулем его не раскрыл. Вызов от генерала-фабрикатора в эти дни ничего не значил. Минута, проведённая в его присутствии, воспринималась просто как сломанная деталька в личной машине Трискеллиана. Бурзулем руководствовался прихотями — самая непростительная черта для техножреца. Но он сохранял свою высокую должность, поскольку следил, чтобы те, кто обладает влиянием, получали все необходимые ресурсы и рабочую силу, а отгрузки руды и деталей в остальной Империум проводились своевременно.

Этот человек считал себя администратором. Он обслуживал невидимый механизм — процессы снабжения. С кафедры Бурзулем изрекал проповеди, в которых Палатиум уподоблялся огромной машине, требующей постоянной настройки. Под этим предлогом он раз за разом нагружал объекты своего недовольства чёрной работой, что мешало им заниматься собственными обрядами и исследованиями.

— Мы отмечаем, что итоговый результат вашего призыва на восемь целых и четыре десятых процента ниже, чем у вашего предшественника, — сообщил Бурзулем, когда Гаммат прибыл к нему. — Крайне удручающе, тебе не кажется, Сплава?

— Ниже допустимых параметров. — Аллоизия лениво разбирала правую руку своего робота, сравнивая её механизмы с собственными кибернетическими эквивалентами.

И само собой, скудные показатели группы имели под собой основания. Трискеллиан стоял совершенно неподвижно, ожидая, последует ли за этим нареканием обвинение. Однако вместо этого Бурзулем переместил тело-колокол в сторону и задумчиво уставился на свою художественную галерею.

— Подношения также снизились на семь и девяносто восемь сотых процента, — заметил генерал-фабрикатор. — Но, полагаю, гуманитарные науки изначально неточны. Всякие там хлюпанья, извивания…

— Антисанитарно, — вставила Аллоизия. — Избавьтесь от них.

— Если бы мы только могли, Сплава. Как бы великолепно вышло, если бы вся эта неудобная плоть исчезла и мы стали бы такими же чистыми, как твой «Кастелан». Один лишь наш могучий мозг остался бы среди металла. Насколько эффективнее мы тогда служили бы Омниссии?

Насколько мог судить Трискеллиан, сейчас Бурзулем служил с нулевой эффективностью. Показательным примером тут выступало его нынешнее времяпрепровождение. Здесь, в его личных покоях, не имелось никаких машин, никакого лабораторного оборудования, одни лишь предметы роскоши. Он завёл себе кухню с персоналом из сервиторов, готовивших пищу, вкуса которой техножрец не мог ощутить. Он завёл себе огромное круглое окно, прорезанное по его приказу, с витражными вставками, чьи оттенки не воспринимала его оптика. И он завёл себе художественную галерею.

Всякий вольный торговец, чей маршрут пролегал вблизи Морода, хорошо знал, что генерал-фабрикатор покупает произведения искусства. Бурзулем охотно переправлял ошеломительно крупную долю продукции шахт и факторумов в трюмы любого звездолёта, который привозил новую занятную вещицу для его проклятой галереи. Там имелись какие-то геометрические фигуры, абстрактные повторяющиеся узоры и мозаики, но их Трискеллиан хотя бы мог оценить с математической точки зрения. Остальное же… Портреты видных деятелей Империума из минувших эпох. Неумелые изображения Императора в Лучезарности Его, по сравнению с которыми граффити Южного Разлома выглядели изысканными. Даже трофеи, взятые в мирах-кораблях ксеносов: голограммы чрезмерно утончённых самцов и самок чужих, либо предающихся порочным и нечестивым пляскам, либо запечатлённых на фоне гнусно цветущих ландшафтов.

Для инквизиторов тут раздолье, подумалось Гаммату. Подлинная скверна — здесь, а вовсе не в прилежных поисках истины, которые Трискеллиан вёл в своей лаборатории. Вот только ни один инквизитор не явится сюда, пока Мород выпускает продукцию. Даже сама планета всего лишь шестерёнка, и если она колебалась под управлением Бурзулема, то в пределах допустимого.

— У нас есть для вас ещё одна работёнка, Простейший. Постарайтесь справиться с ней получше, хорошо? — Бурзулем вполоборота посмотрел на Гаммата, и живые фрагменты его лица сложились в улыбку, по меньшей мере пять частей которой выражали насмешку. — О да, я знаю, у вас своё исследование, проектики. Ну а у нас есть небольшое дело под названием «День Вознесения». Случается всего раз в пару десятков лет или около того. Вам следует почаще сверяться с календарём. Всех к насосам, не правда ли, Аллоизия?

— Возможно, он не понимает, что такое насосы. Скажите ему, это вроде тех органических штук… Сердец, лёгких или чего-то вроде. Возможно, так он уяснит лучше.

— Какой-то орган, Трискеллиан. Нам нужно, чтобы вы его помассировали или что там делают с органами. Какие же они неудобные. Мы рады, что из нас вынули большинство таких штук, верно?

— Несомненно, генерал-фабрикатор.

— Каких действий, — вмешался Трискеллиан, — вы от меня хотите, генерал-фабрикатор?

Иначе бы они ещё долго перебрасывались шуточками.

— О, ну что ж, развлечений, конечно же, — беззаботно сообщил Бурзулем. — И приёма возвращающихся скитариев. Наших доблестных героев, что прибыли домой забрать новобранцев. Их должны встретить надлежащим образом, пока мы совершаем наши подношения. Представьте нам план и график, хорошо? Отныне, Простейший, мы делегируем вам полномочия Верховного Распорядителя. Это почётно, правда. Работа, где вы сможете сохранить руки чистыми. Вам следует проявить благодарность. Кстати о руках, как у вас дела с новой? Честно сказать, удивительно, что левая у вас ещё из плоти, раз уж вы попробовали альтернативу.

И вот появился сервитор, протянувший огромный свиток со списком мелких, но отнимающих время задач — видимо, выполнение их всех входило в обязанности новоиспечённого Верховного Распорядителя. Месячный объём банальностей, который требовалось охватить за несколько дней.

— Генерал-фабрикатор, — проскрежетал Трискеллиан. — Я старший магос биологии на Мороде. Я более чем квалифицирован для должности наместника всего мира. — «И генералом-фабрикатором следовало назначить меня, а не тебя». — Мне полагается вносить вклад в совокупное знание нашего ордена. А вы даёте мне это?

Бурзулем развернул тело так, чтобы обратить лицо к Трискеллиану.

— Сплава, — беспечно произнёс он. — Простейший считает, что слишком хорош для нас.

Аллоизия звонко щёлкнула языком о вольфрамовое нёбо и поставила руку робота на место. Металлический великан шагнул вперёд так, что на Гаммата пала его тень.

— Мы не хотим вашего знания. Оно нечисто. Оно сочится органическими соками и плодит червей, — сказал Бурзулем. — Если бы я мог, то всех бы вас, тыкальщиков в плоть, выгнал со своей планеты. Вклад, говорите? Что вы вообще делали, кроме как пальцами в трупах возились?

Трискеллиан, оцепеневший от оскорблений его достоинства, позволил себе вздохнуть перед ответом, чтобы успокоиться.

— Я отсылаю генерала-фабрикатора к моим материалам, ранее переданным в архив, к восстановленным и переведённым мною данным в областях медицины и иммунологии, а также к составленным мною трактатам о том, как можно расширить имеющиеся у нас познания. Я заполнил не менее девятнадцати предложений по исследовательских вылазкам. Я лично разработал новый гель-подавитель, позволяющий на девять целых и две десятых процента укрепить связь между биологическими и механическими тканями. Все эти разработки, без сомнения, прямо сейчас повышают упорядоченность и эффективность Империума…

— Они никому не интересны, — перебил Бурзулем. Отмахнувшись от всех аргументов, он комично изобразил скуку. — Простейший, вы искренне считаете, что я хоть что-то из этого пересылал? Марсу не нужно ваше хлюпанье и ваши жидкости. Им нужна чистота стали. А от нас им нужны наша руда и детали, ничего более.

Рука-протез Трискеллиана, судорожно дёрнувшись, пропорола дыру в рясе. Выражение лица он сохранил неизменным.

— Вы… не отсылали?.. Всё, что я передавал для Марсианских Архивов, вы даже не отсылали?

— А Империум как-то выживает, — сухо заметил Бурзулем. — Такое впечатление, что на самом деле ваши работы не так уж интересны, тебе не кажется, Сплава?

— Это… труд всей моей жизни, — выдавил Гаммат.

— О. В самом деле? Что ж, довольно печально, не правда ли? Ну, то, что вы заявляете, будто жалкая кучка потрохов — труд всей вашей жизни. И вы полагаете, что годитесь на роль моего наместника больше, чем дражайшая Сплава? А со временем вы сменили бы меня и превратили Мород в покойницкую? Вам следует проявить вдвое большую благодарность за то, что я назначил вас Верховным Распорядителем. А иначе… в самом деле, чем бы вы вообще могли похвастаться за столько лет?

Невероятно, но Трискеллиан сумел довольно учтиво поклониться, повернуться, выйти от генерала-фабрикатора и энергично зашагать обратно в свои покои, так и не дав выхода раскалённой ярости, кипевшей внутри.

До того как Мород подарили техножрецам для использования в качестве мира-кузницы, он относился к шахтёрским планетам, чьи обитатели трудились в составе человеческого Империума. Здесь всегда было тяжело жить, однако горняки старались изо всех сил, и у них развились собственные ритуалы. Корабли Императора регулярно прибывали за накопленными запасами полезных ископаемых, добытых там, и к этому событию приурочили церемонию, в ходе которой чтили память многочисленных умерших мородцев и предавали печам тела недавно почивших. Таким способом люди справлялись с ужасными условиями родного для них мира. День Вознесения: металл увозят на небеса, где из него изготовят броню и оружие для войск Императора, а следом поднимается дым от погребальных топок, словно мертвецов забирают следом в награду за их службу Империуму.

Когда адепты Омниссии пришли и переделали планету и её общество под собственные задачи, День Вознесения сохранился. Громадная переплетающаяся головоломка жреческого календаря всегда могла принять в себя новый компонент. Корабли ведь по-прежнему прибывали за податью — огромные рейсовые суда занимали орбиту прямо сейчас, — и вместе с ними приходили транспорты, увозившие молодых и сильных жителей для Императора или владык кузниц. Не существовало никакой разницы между той данью, что выплачивали плотью и кровью, и той, которую отдавали минералами. Всё играло роль обычного топлива для гигантской машины Империума, и каждому миру полагалось вносить свой вклад.

«А вносить свой вклад — всё, чего я когда-либо хотел!» — бешено сказал себе Трискеллиан.

И он вносил! Открытия, возрождение утраченного, инновации — все свои труды он возложил к ногам вышестоящих, чтобы их… выбросили. Скинули в перерабатывающие чаны в тот же миг, как он отвернулся. Всё это время он хотя бы надеялся, что его слова рано или поздно услышат на Марсе или ещё где-нибудь. Что, даже если его давят и топчут на Мороде, его наследие сохранится в остальном Империуме. Однако Бурзулем убивал эту надежду каждый день, когда генетор представал перед ним, а Гаммат даже не подозревал. Правитель наверняка хохотал всякий раз, отправляя свежую работу Трискеллиана в огонь.

Но Гаммат знал, что сейчас он на грани чего-то. И это что-то имело ужасную подоплёку, но также предоставляло возможность. Если бы только ему позволяли стремиться к знаниям и передавать их так, чтобы не мешала удушающая тень Бурзулема… Он предпочёл бы отыскать какое-нибудь чистое решение, чтобы ксеносами даже не пахло, однако случай подбросил ему иной вариант. Адепту оставалось либо развивать это неожиданное направление изысканий, либо отправляться на свалку истории.

«Верховный Распорядитель». Нелепый титул. Придворный шут для развлечения Бурзулема, которому дают тривиальные нудные поручения, чтобы потом публично критиковать за то, что он исполнил их неидеально. От унижения казалось, будто живое сердце, лёгкие и прочие внутренности Трискеллиана сжимает холодный кулак ярости.

«У меня есть важный труд, к которому надо вернуться».

И требовалось, чтобы эта работа продвигалась быстро, поскольку он, в общем, не мог удерживать своих пленников бесконечно.

Гаммат встретил делегацию скитариев с кораблей наверху — сыновей и дочерей Морода, наконец вернувшихся домой.

«Сколько лет спустя?»

При путешествии через варп часы в лучшем случае недостоверны. Возможно, их отделение отбыло сотню лет назад, или же всего двадцать, — никто бы не осознал временного сдвига. А ещё, поскольку вселенная огромна и Империум основывается на тысячах программ и ритуалов, в действительности не имело значения, какая призывная группа изначально забрала именно этих детей Морода на модифицирование. Когда Трискеллиан установил связь с их альфой, внутренняя архитектура скитария оказалась полностью совместимой с инструкциями адепта.

— Позывной, — бросил он предводителю, и тот, выступив вперёд, с чёткой аккуратностью выполнил почтительный жест.

— Альфапримус Десять-Танграм, адепт.

Ветеран, побывавший на множестве планет, предположил Трискеллиан, заметив на кибернетических частях следы ремонта в неблагоприятной обстановке. Он на миг восхитился, сравнив и сопоставив внутреннюю структуру схем вероятных решений и командную модель всего подразделения, которые в боевых условиях изменились и самостоятельно оптимизировались. Если выставить группу Десять-Танграма против наземных регуляров Морода, втрое превосходящих её числом, альфа-примус уничтожит их с беспощадной эффективностью. Одной мысли об этом почти хватило Гаммату, чтобы запланировать проверку опытом, сугубо ради возможных итоговых данных.

«Вот только моё время съедают эти фиглярские обязанности».

Снова кольнула злость, и что-то, видимо, просочилось по диагностической связи, поскольку Десять-Танграм переспросил: «Адепт?»

Трискеллиан долго взирал на него и его когорту, на отполированные до блеска металлические детали, на недавно сотканные автостанками одеяния, на карабины, наискось закинутые за стальные плечи. Их внутренние системы были открыты для загрузки любых инструкций на выбор адепта.

Бурзулем хотел, чтобы они присутствовали на пиршестве, чтобы в линзах их глаз отражалось пламя горящих подношений. А генерал-фабрикатор будет есть и самодовольно пересмеиваться со своими любимчиками. И продолжит обсчитывать вселенную, спуская богатство Морода, словно воду, на своё отвратительное искусство. Так и останется преградой, что отделяет по-настоящему старательных жрецов от раскрытия их потенциала. Ничто никогда не изменится. От Гаммата Трискеллиана сохранится лишь мелкая сноска в анналах неэффективного мира, а его гений будет растрачен впустую.

«А я мог бы стать генералом-фабрикатором. За мной старшинство. Какие чудеса мы бы уже раскопали, если бы не он?»

Не давая себе времени раскаяться, Трискеллиан выстроил в уме очередь команд. Ничего, что дало бы повод судить его, ничего предательского. Возможно, не ортодоксально, но в пределах допустимого. Просто ещё одна шаткая шестерёнка в скрипучей конструкции Морода. Он организовал для вернувшихся скитариев новую иерархию — такую, чтобы все указания проходили только через некоего Гаммата Трискеллиана. Единственного стража на пути к их мыслям и действиям.

«Я ведь Верховный Распорядитель, разве нет?» — мрачно подумал он.

И больше ничего не сделал пока что. Всё это относилось лишь к категории «А что, если?..», так что Гаммату не стоило волноваться о возможных последствиях внедрённых им команд. До тех пор, пока он наконец не совершит необратимый шаг и не воспользуется ими.

Затем он направился к себе, чтобы продолжить допрос доктора Теслинга. Полезная продолжительность жизни этого человека сокращалась, как горящий фитиль, а Трискеллиан хотел результатов, поскольку всё сильнее убеждался, что их можно получить.

При его появлении маленький медике удовлетворительно съёжился. Клавен с Гермой велели доктору что-то строчить, и он марал нетронутый свиток своими каракулями. Подойдя к нему, Гаммат вырвал из-под его пера свежие записи.

— Что это вообще такое?

— Он отчитывается нам о методологии, которая применялась в его лаборатории, — сообщил Клавен, подковыляв ближе. Герма с дребезжанием следовала за ним.

— Это не лаборатория, — тихо сказал Теслинг. — Я устроил больницу. Помогал людям. Приводил их в порядок.

— И этот монстр в порядке, так? — Трискеллиан положил руку на бронестекло и встретил зловещий взгляд трёх глаз твари, запертой внутри. Он чувствовал, что мелкая служительница наблюдает за ним из менее крупной ёмкости, которую притащили специально для неё. Впрочем, она занимала Гаммата меньше, так как почти не отличалась от человека.

— Он бы умер, — не отступался Теслинг. — Я его спас.

— Ты проклял его, — ханжески заявила Герма, а затем продолжила: — Однако, возможно, из твоей методики удастся что-то извлечь. Плоть, прошедшая такие процедуры, демонстрирует примечательную стойкость.

Она ткнула Клавена разрядником, и тот развернул ещё один свиток: полученные им самим результаты анализа образцов, вырванных и вырезанных из тела чудовища. Их подвергли всевозможным нагрузкам и разрушениям. Именно это и интересовало Трискеллиана.

Что ограничивало легионы Адептус Механикус, мешая им одерживать триумфальные победы при любых обстоятельствах? Бурзулем сказал бы, что плоть, и в данном случае даже Гаммат согласился бы с ним. Органика, которую невозможно отсечь. Живые части, сохранявшиеся даже у скитариев после того, как всё прочее выскребали и счищали. Улучшение механизмов не приводило к появлению более хороших солдат или более мудрых жрецов, ведь прочность цепи определяется её слабейшим звеном. Значит, если плоть нельзя заменить, необходимо сделать её менее уязвимой. И если какой-либо мир и мог послужить лабораторией для подобного эксперимента, то определённо Мород. В почве и скалах планеты содержалась тысяча ядов, постоянно вдыхаемых и поглощаемых шахтёрами. Однако горняки продолжали разработку, поскольку эти же убийственные элементы представляли наибольшую ценность для адептов и Империума. Мород был миром-кузницей во многих смыслах. Молот и наковальня, на которой отбивали человеческую плоть.

— Какой у тебя процент излечения? Не для таких отклонений, а для обычных подопытных? — рассеянно поинтересовался Трискеллиан.

— Пациентов, — пробормотал Теслинг. — Моих пациентов. — Тут он получил лёгкий удар стальной рукой Гаммата и съёжился. — Среди тех, кого приводили ко мне, оправлялись не менее четырёх из десяти.

По меркам хирургии техножрецов такой коэффициент выживаемости выглядел удручающе, но, скорее всего, в десять раз превышал обычные шансы типичного мородского рабочего.

— И ты лечил своих… сородичей.

— Моих братьев и сестёр, адепт. Мой народ.

Судя по тому, как Теслинг описывал свои инвазивные операции, их жертвам полагалось истечь кровью на столе. Или же они затем нуждались бы в протезах той категории, которую техножрецы приберегали для себя. Однако же многие из них выжили, и Трискеллиан понимал, в чём причина. Пациенты не были людьми, хотя об этом он не желал говорить вслух даже здесь и прикрывался словами вроде «атипичный» и «аномальный». Но адепт пришёл к неизбежному выводу: порча чужаков проникла на Мород и незримо распространялась, пока её позднейшие порождения не стали достаточно человекоподобными, чтобы работать служащими в Палатиуме.

И Гаммату следовало бы побежать с этими новостями к Бурзулему, а затем организовать обстрел зажигательными боеприпасами и стереть семь районов Южного Разлома до глубинного скального основания. Вот только он знал, что генерал-фабрикатор посмеётся над таким донесением и никак не отдаст ему должного за бдительность. Вот только он уже изучил результаты Теслинга. Силу плоти.

Да, чужеродной, но также и человеческой. Это не плоть звероподобных орков, состоящих из ненормальной растительной материи, совершенно не сочетающейся с человеческим организмом. Данная разновидность ксеносов могла обманом пробираться в клетки людей и заключать шаткое перемирие между знакомым и неведомым. Такая совместимость, противоречащая всякой логике, порождала конечный результат, обладающий достоинствами обеих сторон. И Трискеллиан в ужасе отпрянул от этой мысли — «всем сквернам скверна!», — однако не отправил Теслинга на костёр.

А теперь он просмотрел каракули доктора о том, как тот понимал собственное ремесло, и едва не впал в отчаяние.

— Откуда ты знаешь, какие процедуры применять? Ты наверняка должен лучше разбираться в том, как атипичные элементы реагируют на данные химикаты. На это указывают твои же результаты. Но тут… какая-то околесица. — Читая отчаянно нацарапанные доктором описания дозировок и ухода, он ощутил, как его захлёстывает досада, накопленная за предыдущую беседу, и жёстко сдавил плечо Теслинга металлическими пальцами. — Скажи мне, откуда ты знаешь, что делать!

Медике сдавленно застонал от боли.

— Оно говорит со мной, — проговорил доктор. — А потом я понимаю, что им дать, чтобы спасти.

— Что с тобой говорит? — требовательно спросил Трискеллиан, глядя на Клавена с Гермой в поисках поддержки.

— «Мы» в них, — задыхаясь, произнёс Теслинг, — говорит с «нами» во мне, и мы познаём друг друга, и я понимаю, насколько они крепки и как много им давать.

— Так не пойдёт! — бросил Гаммат.

Ведь ему от такого варианта никакого проку. Ему не нужна чуждая плоть, отдающая команды. Пусть будет послушной, предсказуемой, скреплённой числами, расчётами и воспроизводимыми результатами.

«Мы приручим её, словно зверя».

Словно какое-то чужеродное тягловое животное, которое, обливаясь потом, таскает артиллерию Астра Милитарум, с той лишь разницей, что ярмо поместится внутри человеческих клеток. Первоначальные тесты Клавена уже подтвердили, что плоть гибридов устойчива к токсинам и излучениям на Мороде. Эксперименты самого Трискеллиана указывали на то, что она, возможно, будет намного увереннее выдерживать взаимодействие с кибернетическими деталями скитариев, станет более прочным звеном цепи. И Гаммат верил в силу человеческой чистоты. Он подпевал имперскому кредо в том, что люди стоят выше, а ксеносы слабы, ненормальны и подлежат чистке. Значит, если превосходство за людьми, то исход встречи и схватки с тщедушными чужаками внутри человеческой клетки предрешён заранее.

— «Оно» будет говорить, когда к нему обратятся, — сказал адепт Теслингу. — Будет отдавать информацию нашим приборам, а не этой сущности в тебе. Иначе ты для нас бесполезен, тебе понятно? Ты сделаешь стойкость вашей плоти послушной.

— Вы не понимаете, что мы такое. — В глазах доктора мелькнула смелость, словно чужеродное создание внутри него на миг поднялось к поверхности.

— Я прочёл достаточно текстов, чтобы понять вас, — пренебрежительно ответил Трискеллиан.

На самом же деле те старые свитки, которые ему удалось разыскать, оказались неполными, и сообщалось в них крайне мало. Разумеется, его орден в прошлом сталкивался с заразами, подобными этой, что выразили при помощи завуалированных терминов и страшно раздражающих аллюзий. Судя по записям, её всегда стремились искоренить, вплоть до того, что посыпали солью саму землю на целых континентах некоторых миров.

«Слепцы, — с горечью решил Гаммат. — Такие же недальновидные, как Бурзулем».

— Вы всего лишь популяция людей с примесью некой чужеродной бациллы или паразита, — продолжил он. — Скверна внутри вас послужит человеческим клеткам, равно как и ваши тела послужат высшей цели. Или же подвергнутся чистке. Как снаружи, так и внутри.

Он подавил дрожь отвращения, сказав себе: «Возможно, это станет величайшим научным успехом эпохи».

А из головы у него не выходил образ Бурзулема — тот посмеивался, покачивался и лишал его возможности стать великим деятелем, — а Трискеллиан не сомневался, что ему суждено именно это. На сердце ему легла холодная рука, и он ощутил настоящую и неотступную боль. Адепт даже пожалел, что не вырезал и не заменил этот орган много лет назад.

У него ничего не выйдет. Все преимущества, какие он сумеет выжать из этой находки, всё то, для обнаружения чего он рисковал самой своей душой, пропадёт впустую. Будет растёрто в пыль множеством железных ног Бурзулема. Трискеллиан находится на пороге открытия, которое способно дать солдатам техножрецов ключ к завоеванию и совершенствованию вселенной, а генерал-фабрикатор сочтёт, что это просто «гуманитарные науки»! Он всё похоронит.

«Бурзулем разбазаривает мой потенциал, — подумал Гаммат. — Не даёт мне возможности чтить Омниссию единственно верным способом».

Посредством того знания, которое генерал-фабрикатор порицал.

«Он — несогласованный элемент в машине Морода. Без него всё бы заработало так гладко…»

И тут он понял, какое применение может найти этой любопытной мелкой служительнице.

6

Давиен пробыла под колпаком трое суток. Как прикинула девушка, если пройдёт ещё двое, то она либо пропустит День Вознесения, либо окажется одной из главных составляющих празднества техножрецов. Радовало только то, что она хорошо видела доктора Теслинга, — тот трудился над её братом под надзором двух сцеплённых холуёв. Похоже, Ньем меньше мучился, а от процедур разросся ещё сильнее. Доктор Теслинг не только спас его, но и возвысил. Ньема так раздуло от мускулов и пластин кожной брони, что он еле пролез бы в дверь этих комнат. Впрочем, у него не вышло бы даже попробовать, ведь их всех держал в плену тот адепт.

И он как раз вернулся, важно войдя в свои покои во главе горстки скитариев. Отдал отрывистое распоряжение подчинённым, и в горловину её ёмкости тут же спустили лебёдку. Ранее, пока жрец отсутствовал, Давиен пыталась побудить доктора Теслинга привести её в действие, однако тот казался совершенно забитым — ужасно боялся рассердить их жестокого тюремщика. Сейчас она задумалась, не отказаться ли вставать на подвес, однако что-то в испуге врача оказало на неё влияние. Да и вообще, кто знает, что ей удастся устроить, когда она выберется из стеклянной камеры?

Или же — кто знает, какую участь ей уготовил этот человек? Возможно, это прелюдия к казни.

Как выяснилось, её ждал обед.

За эти три дня Давиен ничего не ела. В ёмкости имелись две трубы, одна для тепловатой воды с металлическим привкусом и другая для отправления биологических потребностей, — её удивило, что жрецы вообще об этом подумали, — но больше ничего. Теперь же жрец уселся на высокий табурет, а один из скитариев бросил к её ногам пригоршню запечатанных упаковок. Пайки, какие выдавали шахтёрам. Она жадно разорвала один из них, откусила, а затем, жуя, стала настороженно наблюдать за тюремщиком.

— Меня зовут Гаммат Трискеллиан, магос биологии из ордена генеторов. Ты можешь обращаться ко мне «адепт». Полагаю, тебя наделили именем или каким-либо обозначением.

— Давиен… Адепт. — Его титулы поразили её. У себя дома она преклоняла колени перед магусом Конгрегации, Кларесс, и слышала, как Теслинга именуют биофагусом.

«Они крадут наши прозвания и извращают их», — обычно думала Давиен, но сейчас, изголодавшись, находясь в плену и под замком, она не сумела избежать невесёлой мысли, что, возможно, воровали не жрецы у них, а наоборот.

— Давиен. — Пока она ела, Трискеллиан навис над ней. — Ты примечательная маленькая нечисть. Возможно, не столь примечательная, как эта тварь, твой брат. — Он кивком указал на камеру-колпак, к стеклу которой прижалось широкое лицо Ньема, наблюдавшего за ними. — Ты принадлежишь к… подмножеству населения Морода. Вы — пережиток вторжения, произошедшего поколения назад. Вероятно, ваши чудовищные прародители желали, чтобы вы захватили этот мир в угоду их аппетитам, гм? — Он неприятно улыбнулся. — Однако этого не случилось, не так ли? То, что ваша убийца покушалась на нашего генерала-фабрикатора, — знак беспримесного отчаяния. И оно провалилось. — Он поднял одну руку, ту, что из металла. — Что в нашей нынешней ситуации выглядит иронично. Насколько бы иначе всё повернулось, если бы я стоял хоть на шаг дальше от Бурзулема…

Пленница моргала и глядела на него, не понимая, о чём речь, но готовясь ухватиться за любую возможность, которая мелькнёт в словах адепта.

— Очевидно, тебе известно, что все деяния нашего жречества должны способствовать совершенствованию вселенной в направлении более эффективного миропорядка и безупречности человечества. — Генетор протрещал это почти без эмоций и улыбнулся, заметив, что она непроизвольно нахмурилась. — О, ты не веришь? Что ж, с учётом того, кто ты есть, тебя несложно понять. Я могу прямо сейчас пойти к генералу-фабрикатору и рассказать ему, что обнаружил в Южном Разломе, а он велит мне искоренить всё это. Или привести вас для очищения на нашем пиру, или же попросту испепелить в ваших норах. Такая участь суждена вашему мелкому омерзительному штамму под властью Бурзулема. Он сочтёт вас… излишне органическими.

Давиен могла лишь бездумно смотреть на него и ждать.

— Но я, — продолжил жрец, — более милостивый руководитель, или стал бы таковым, будь у меня шанс руководить. Уверен, в вашей картине мира вы желаете послужить Императору и человечеству. И все вещи можно поставить на службу. В служении они становятся частью большой машины и, когда она продвигается вперёд, перемещаются вместе с ней, а не перемалываются её шестернями. Для вашего крысиного гнёздышка есть способ избежать превращения в обугленное пятно на страницах истории, маленькая Давиен. Для вас есть способ послужить.

— А если мы не хотим служить? — с нажимом спросила она.

На несколько секунд повисло изумлённое молчание. Давиен сама не знала, как такое получилось. Она ведь попала в плен к Пустым Людям — тем, кто пользовался народом, а затем отбрасывал его прочь. В этом мире ей полагалось подчиняться. И всё же она ощущала прилив непокорства, которое пульсировало в унисон с биением сердца и ждало, когда скитарии подступят к ней и ударят.

Трискеллиан рассмеялся. Показалось, что задребезжало нечто сломанное.

— Всё служит, — ответил он. — Либо как компонент, либо как топливо. Твои товарищи, схваченные на улицах Южного Разлома, станут топливом. Их очищение подпитает веру и понимание праведных. Их удел будет полезным уроком. Вернее, так с ними поступит Бурзулем. Если бы решения принимал я, то, возможно, рассудил бы иначе. Я нашёл бы путь, как внедрить их сильные стороны в машину. Твоя семья — атавизм, Давиен. Когда-то она могла представлять угрозу чистоте этого мира. Но сколько поколений вы изображали из себя больных, незаметные и никчёмные, словно рудиментарный орган? Если когда-то вам и выпадал шанс исполнить волю ваших чудовищных предков, то он давно упущен. Теперь вы уравнение, имеющее всего два возможных решения: служба или вымирание. И ты сейчас в таком положении, что поможешь выбрать.

Давиен сознавала, что Теслинг топчется между ними и Ньемом, сцепив перед собой бледные руки. Она бросила взгляд в ту сторону, а затем виновато и резко перевела глаза обратно на Трискеллиана.

— Давай же, — пригласил техножрец. — Поговори с вашим врачом. Он знает.

— Доктор?.. — прошептала Давиен.

Теслинг ведь один из старейшин, важная персона в рядах Конгрегации. Наверняка он бы отказался сотрудничать с ненавистными Надсмотрщиками, как бы его ни склоняли к согласию.

Однако доктор лишь опустил плечи. Его морщинистое лицо вытянулось от волнения.

— Он сожжёт нас, — тихо произнёс Теслинг. — Мы так долго скрывались. Продолжали бороться в тенях. Но теперь он увидел нас, и он знает о нас. Дитя моё, ты должна…

Здесь, в покоях Трискеллиана, он выглядел маленьким, слабым и старым.

— Должна что? — требовательно спросила Давиен, обращаясь к нему, к техножрецу. Она видела, что Ньем бессловесно глядит на неё, и ощутила импульс братского сочувствия, придавший ей сил. — Чего ты хочешь, Надсмотрщик?

Оскорбление отскочило от него, не оставив и следа.

— Я? Ну, Давиен, я хочу встретиться с твоей семьёй. Хочу, чтобы ты отвела меня к своему племени выродков и я смог переговорить с вашими старейшинами.

Он не стал связывать ей руки. Эта небрежность уязвляла сильнее всего. Давиен ничего не значила, помимо того что выполняла функцию аборигена-проводника в анклавах Южного Разлома. Она не могла сделать ничего такого, что угрожало бы Гаммату Трискеллиану. И конечно, за ним следовало отделение скитариев, которые шли, повернув механические лица к жилблокам, нависавшим с обеих сторон, однако Трискеллиан просто шагал вперёд, словно владелец всего, на что падал его взор.

И уже довольно скоро они добрались до знакомых ей мест. Сперва просто одно-два убежища в тех зданиях, где Конгрегация обосновалась, завела приверженцев и разместила потаённые часовни. Затем Давиен перебралась через завал там, где прошла призывная группа, и поняла, что несколькими днями ранее Гаммат и его солдаты опустошили целые этажи и флигели с праведниками. Если пройти ещё всего одну улицу, то…

Давиен остановилась. Чувство того, что она совершает предательство, подавляло её. Ещё немного — и станет видно место, где находилась клиника Теслинга. Она узрит разрушенные стены здания, в котором родилась, где билось сердце Конгрегации. Там жила магус Кларесс, и там обитали сборища старшего поколения, её Тётушек и Дядюшек, а также Двоюродных Бабушек и даже более древних предков. Тех, кто стоял ближе к звёздам, чем она, сородичей ангелов, которые — да, она до сих пор в это верила! — однажды, очень скоро, явятся, дабы спасти их всех. Чтобы принять своих несчастных праведников в то божественное Единение, кое всегда обещали ей.

— Чего ты ждёшь? — поинтересовался Трискеллиан. А затем один из скитариев подался вперёд, передал жужжащее сообщение, которого она не уразумела, и техножрец произнёс: — За нами наблюдают. Несомненно, твои сородичи. Позови их. Дай им знать, что они должны сделать.

Но Давиен не смогла. Она просто повесила голову, угнетённая позором от того, что находится здесь в такой компании. Впрочем, это не имело значения. Народ уже показывался — её родные, если она ещё имела право так их называть. Девушка видела лица в окнах, тела, которые заслоняли дверные проёмы или переползали через завалы на месте своих домов. Мелькали черты людей и чего-то более возвышенного. Тётушки и Дядюшки впервые вышли наружу, горбясь в рясах и лохмотьях, едва скрывавших божественный облик. Собиралась толпа, и скитарии нервозно поменяли позы. Она видела молоты и лазерные резаки, гаечные ключи и ножи, а ещё кто-то держал простые пистолеты и дробовики, которые собирали на заводах, когда надзиратели отворачивались. Достаточно, чтобы убить одного техножреца со свитой, а также стереть пятно на чести семьи, которым стала Давиен. Если бы решалась только её судьба, она бы не возражала, однако, если что-то случится с Трискеллианом, умрут также Теслинг и Ньем. Она обязана сыграть свою роль ради них.

А Гаммат просто свысока разглядывал народ. От него исходило одно лишь самоуверенное превосходство, каким обладали все техножрецы. Как будто механические улучшения ставили их выше простых людей. В Конгрегации же все знали, что именно плоть, а не сталь служит мостом к божественному.

Адепт подтолкнул её, и Давиен, спотыкаясь, двинулась вперёд, к целеустремлённой толпе. Она видела, что там взвинчивают себя, чтобы покарать незваных гостей, и требовалось успеть, пока жители не сорвались. Подняв руки, девушка стала пробираться по изломанному пластбетону и упавшим камням.

— Мне нужно поговорить со старейшинами! — разнёсся её тонкий, высокий голос поверх недовольного гула.

Из массы народа неуклюже выступило создание, в котором она узнала Дядюшку Эддарка, хотя в тот момент по выражению его лица казалось, что он не признаёт родства с Давиен. Предок вперился в неё взглядом жёлтых глаз на лиловато-белом растянутом лице. Он горбился, опираясь на пару вывернутых босых ступней и лапу-кисть дополнительной руки. Дядюшка Эддарк — ангел более чем наполовину.

— Пожалуйста, — обратилась к нему Давиен. — Доктор Теслинг ещё жив. Ньем жив. Даже Сакири жива. Прошу, дайте мне поговорить со старейшинами, иначе они все умрут.

Тонкие губы Эддарка скривились, обнажив ряды кинжаловидных зубов. Через мгновение он рванулся вперёд и схватил её за руку когтями. Его лицо не выражало ничего, кроме разочарования, что причиняло больше боли, чем удар лапой или укус клыками.

— Не сражайтесь с ними! — воззвала она к толпе, пока её волокли прочь. — Прошу! Мы все сгорим, если будете сражаться!

А потом девушка оказалась внутри жилблока. Её тащили за пределы досягаемости солнца, в погребённые под землёй помещения. Эти места считались священными, но сейчас она попала сюда не как вознаграждённый верующий, а как судимый враг. Она ощущала себя грязной, замаранной машинным маслом и двигательной смазкой, недостойной. «Предательница», — шептали голоса старейшин, и Давиен понимала: они правы.

И наконец Дядюшка Эддарк швырнул её на пол подвала. Больно стукнувшись коленями о потрескавшийся камень, она умоляюще припала к земле. Подняв глаза, девушка увидела старейшин.

Они лепились к стенам вокруг неё, друг к другу, даже к потолку, хватаясь за него когтями. Родичи из давних поколений — те, кому приходилось прятаться, ведь замаскировать их никак бы не вышло. Ангельская кровь в них преобладала над человеческой. Вместо кожи их покрывали панцири, пурпурно-чёрные или синеватые. Три, иногда четыре руки, клубок кривых когтей вместо кисти, продолговатая голова с пылающими янтарными глазами и ребристой волной чешуи, украшающей лоб… В ранней юности Давиен думала, будто это отметина в том месте, где их коснулся перст истинного Императора, дабы наделить подобной божественностью. Они покачивались и цеплялись, шуршали и мрачно глядели на неё, и девушка съёжилась.

Они слишком прекрасны. Давиен уже недостойна даже падать ниц перед ними.

— Старейшины, — выдавила она. — Дядюшки, Тётушки. Простите меня. У меня не было выбора.

— Она предала нас, — провозгласил Дядюшка Эддарк. — Она привела сюда Пустого Человека. Он знает. Она выдала наши тайные имена чужакам.

— Нет! — возразила Давиен. — Я ничего не рассказала! Но да, он знает. У него доктор Теслинг. У него мой брат. Он делал тесты. Помещал нашу кровь в машины. Он сожжёт нас, если ему не дадут поговорить с вами. Он хочет… — Честно сказать, она не знала, что именно нужно Трискеллиану. — Он хочет заключить сделку.

Давиен надеялась, что так и есть.

— Разорвать её! — потребовала одна из Тётушек. — Пожрать её!

Давиен склонила голову, сознавая, что ничего иного и не заслуживает. Уповая, что её предательство не станет отравой на языке для родичей. По щекам побежали слёзы.

«Я просто хотела спасти Ньема».

Но затем из сумрачных ниш раздался иной, более глубокий голос. Одна из Двоюродных Бабушек, нечто гораздо большее, чем человек, облечённая авторитетом старших поколений. Возможно, дитя самих ангелов.

— Отправьте Кларесс. Отправьте нашего магуса.

И другие шепчущие голоса, переплетающиеся с её словами: «Час уже слишком скоро. Мы не можем рисковать. Придут пожары. Мы так близки…» Сердитый шелест старейшин, которые бесчисленные десятилетия ожидали исполнения полузабытого обещания, а теперь столкнулись с угрозой гибели всего, что им дорого.

А потом Двоюродная Бабушка протиснулась поближе и нависла над распростёртым телом Давиен. Крючковатый коготь лёг на плечо, не раздирая плоть, но ласково выражая единение.

— Иди с нашим магусом. Наш час очень близок, малышка. Ты провинилась, но ещё можешь исправиться и получить награду праведных. А теперь ступай.

7

Половину предшествующей ночи Трискеллиан провёл возле вероятностных машин, вводя параметры и читая прогнозы. Чтобы монополизировать огромные скрипучие блоки механизмов, он упрашивал, одалживал и обещал, даже запугивал самых младших собратьев. Грозно ссылался на свой титул-насмешку, «Верховного Распорядителя», и лгал, будто действует по поручению генерала-фабрикатора, хотя занимался чем-то совершенно иным.

Гаммата волновало лишь предсказание событий. Он стоял на грани великого и ужасного поступка, и требовалось, чтобы машины направили его руку.

Бурзулема ведь не любили. Среди техножрецов не одного Трискеллиана раз за разом обходили стороной. Если он просто встанет и публично объявит о своей оппозиции, кто соберётся под его знаменем?

Почти никто. Этот вопрос даже не требовалось формулировать для машин. Иерархическая структура Адептус Механикус представляла собой механизм из медленно движущихся и плохо смазанных деталей, причём поставленный на рельсы. Чтобы изменить его курс, нужно нечто большее, нежели просто размахивание флагом и ходатайство.

Однако же после самой недавней аудиенции у ненавистного генерала-фабрикатора Гаммат осознал, что больше не вынесет даже месяца в тени Бурзулема. Хватит с него самодовольных издевательств, хватит разбазаривания добротных ресурсов и исследований, хватит искусства. Мород обязан стать самоцветом в короне порядка, чтобы имя Трискеллиана славили отсюда и до самого Марса как образец остроты мышления.

«И вообще, это же мне предназначался пост генерала-фабрикатора. Все эти годы его должен был занять я».

Значит, при выборе нового лидера алгоритм действовал предвзято. Других разумных заключений нет. Никакая нормально откалиброванная процедура не могла предпочесть ему Бурзулема.

«Какой-то служитель ввёл данные с изъяном, какая-то шестерёнка засбоила. Или же он как-то схитрил».

Впрочем, прошло слишком много лет, чтобы можно просто потянуть за ниточку и размотать клубок событий до того момента. Требовалось действовать. Поэтому он вновь обработал данные, вводя точные числовые значения для своих предательств и налегая на рычаги, чтобы привести машины в движение.

«А если дойдёт до прямой конфронтации между Бурзулемом и мной?..»

Для подготовки к Дню Вознесения ему выделили подразделения скитариев, чьи командные цепочки всё ещё проходили через него, и они повиновались бы Гаммату без вопросов. Разумеется, предполагалось, что по завершении работ он перезагрузит их, однако на это у него почему-то так и не нашлось времени. С каждым унизительным бременем, которым его отягощал Бурзулем, к рукам Трискеллиана приставало определённое количество военной силы. И конечно же, он никогда не думал о том, чтобы воспользоваться ею. Но адепта постоянно посещали такие мысли: «Что, если я смогу поймать этот раздутый колокол на настоящей ереси? Вдруг удастся доказать, что его никчёмное искусство вредит нашему нравственному здоровью? Сумею ли я восторжествовать над ним и спасти Мород во имя здравого смысла и науки?»

И всё же этого не хватило бы. Его собственные ресурсы слишком скудны, а жречество Морода — слишком приземлённо и консервативно. Раскол в рядах духовенства ошеломит всех остальных, побудит их сплотиться против Гаммата. Даже если он возьмёт верх силой, его отвергнут. Он останется в одиночестве и будет обречён.

У него уже возникло предчувствие, к какому решению он в итоге придёт, однако Трискеллиан был прилежным исследователем. Предварительно он исчерпал все прочие варианты. Конечно, Гаммат учитывал тех, кто вернулся ко Дню Вознесения. Последние несколько дней он спускал скитариев с кораблей и накопил внушительную армию закалённых в боях ветеранов. Бурзулем невольно передал их в его руки, и Трискеллиан загрузил в их разумы точные командные иерархии, в которых все дороги вели к самому генетору. Последуют ли они за ним на мятеж против генерала-фабрикатора? «Да», — безмятежно рассчитали машины. Хватит ли этого, чтобы справиться с задачей и захватить Палатиум?

Процентное соотношение колебалось в районе отметки «пятьдесят на пятьдесят», и ответ размывался из-за неопределённых факторов. Если основной состав жречества отойдёт в сторону, то «да». Если они встанут на защиту Бурзулема, то «нет». А ещё, как бы ни повернулись события, такой подход означал, что будет слишком много сражений в священных стенах, что неминуем излишний сопутствующий ущерб, повреждения бесценных машин, которые, скорее всего, уже никогда не удастся починить. Чрезмерно высокая цена. Если же отложить решение вопроса и ждать, пока не закончится грандиозный отвлекающий манёвр под названием «День Вознесения», шансы упадут ещё больше, поскольку в силу вновь вступят обычные порядки. Момент будет упущен. Нужно или действовать сейчас, или смириться с ролью вечного объекта для насмешек Бурзулема.

И вот в первые часы после полуночи Трискеллиан стоял перед вероятностными машинами и слышал, как шаркают ногами послушники, спешащие на поздние молитвы. Он искал внутри себя культовые протоколы и ритуалы, которые принесли бы его разуму покой, но не находил. Запустив эти программы и прогнозы, Гаммат уже отрезал себе путь назад.

А значит, оставалось скормить машинам всего одну, последнюю серию чисел.

— Что, если?..

Девчонка привела его внутрь их грязного жилблока, и они спустились в подвалы ниже подвалов. Вышли в осыпающуюся подземную камеру, где смердело немытыми телами. На стенах виднелись сакральные изображения, словно здесь располагалась просто какая-то местная часовня, где проводились настоящие службы. Трискеллиана одурачить не удалось. Он уже узнавал симптомы. Фигура Императора, высеченная в стене и сглаженная касаниями многих поколений восторженных прихожан, выглядела слишком нетрадиционно. Он понимал тайное значение этих многочисленных рук и безыскусно удлинённой головы.

«Их Император, не мой».

Скитарии стояли начеку, поскольку наступила решающая стадия его плана — тот момент, когда он ради своего будущего рисковал собственной плотью. Если эти нечистые твари окажутся просто фанатиками, рабски покорными крови ксеносов в их жилах, то Гаммату, скорее всего, придётся пробиваться наружу через гору трупов. Вот только тогда его замысел тоже сгинет, и, возможно, Трискеллиан позволит монстрам порвать его на куски, лишь бы не возвращаться к Бурзулему, чтобы кланяться и расшаркиваться перед ним.

Когда появилась делегация, адепт счёл особей жалкими и едва не высмеял себя за то, что боялся их. Но затем он вспомнил, как приходил сюда с призывной группой и как быстро тогда собралась толпа.

«Они притворяются слабыми, — подумалось ему. — Однако они и по-настоящему слабы, в иных отношениях».

Переговорщиков возглавляла измождённая старая карга, лысая, сморщенная и очень похожая на человека. Ребристый гребень на лбу вполне получилось бы выдать за рубцы от какой-нибудь болезни, а желтизну глаз — объяснить возрастными изменениями. Двое прислужников помогли ей опуститься на колени, прямо на пол, однако немощность её движений показалась Трискеллиану как минимум отчасти наигранной.

«Ты не совсем та трясущаяся дряхлая бабушка, какой себя выставляешь».

От прислужников, крепких сгорбленных созданий в свободных рясах, исходила более явная угроза. Из широких рукавов высовывались их пальцы, покрытые хитином и оканчивающиеся когтями. Капюшоны отлого покрывали вытянутые, деформированные головы. Короче говоря, именно это адепт ожидал увидеть после того, как прочёл старинные тексты.

Позади них брела ещё горстка особей, как человекоподобных, так и не очень. Несколько существ прятали свои тела под балахонами, однако большинство попросту носило износостойкую одежду работников факторума или шахтёров: выцветшие оранжевые комбинезоны, чёрные резиновые перчатки, сине-серые пластмассовые щитки и инструменты, которые могли быстро обернуться оружием.

— Давайте проясним кое-что, — произнёс Трискеллиан ровным голосом. — В Палатиум Людициум, среди моих поручений на это утро, лежит приказ испепелить весь этот район. Драгуны и птераксии готовы выдвинуться и соскоблить это ответвление Аукторита до самой скалы. Вернувшись, я уберу этот свиток из числа нарядов, пока их не отправили на исполнение.

Они выглядели настолько никчёмно, что адепт задался вопросом, не напрасны ли подобные предосторожности. Если их вид уже ослаб до бесполезности, это станет для Гаммата тяжёлым ударом. Впрочем, ему требовалось лишь то, чтобы они выглядели правдоподобной опасностью, пока в них есть необходимость.

— Как вы называете себя? — требовательно спросил генетор. — Конгрегация Благословенного Единения, я прав?

Ранее он угрозами заставил девушку выдать это.

— Мы лишь бедные слуги Императора, — прошептала женщина. — Я Кларесс, направляю этих несчастных кающихся…

— Не сотрясай воздух зря. Я знаю, что вы такое. Или, скорее, чем вы были. Вы — потомки ксеноса-захватчика, который прибыл на Мород много поколений тому назад и заразил здешних людей своей кровью и своими помыслами. Вы — последние пережитки распространённой им скверны, прикрытой кожей имперской доктрины.

Видя её негодование, Гаммат издал характерный смешок, похожий на звук сломанного механизма.

— Я высоко стою в рядах Адептус Механикус, женщина. По-твоему, мы ничего не знаем? И всё же, где ваши чудовищные владыки? Сгинули в варпе, как считаешь? Или их вообще не было? Могу лишь представить, как ваш прародитель, несчастный одинокий монстр, украдкой выбирается по ночам смотреть на звёзды и томиться, а потом ползёт обратно во тьму и учит свой выводок лжи.

Кларесс зашипела на него, и адепту подумалось, не зашёл ли он слишком далеко, но Гаммат видел, что она стара и измучена — это читалось в каждой её морщине. Её жизнь растянулась настолько, что большинство мородцев даже не мечтали о таком долголетии, и каждый год прошёл в тени разочарования.

— Ваш ассасин и впрямь почти убил генерала-фабрикатора, — отметил генетор. — В сущности, подобрался опасно близко. — «Если бы только я не сдёрнул ублюдка вниз…» — Полагаю, вы бы попытались восстать, прямо тогда же. Хлынуть из подвалов и труб, размахивая драными флажками вашего культа. И я видел: вы можете заполонить улицы не хуже любой агрессивной толпы. Пусть у вашей религии на этой планете нет основания, вы явно разнесли её вширь и вдаль по наиболее скверным районам города. Но, конечно же, вас бы раздавили. Адептус Механикус не какой-то зверь, который умирает, если лишить его головы. Мы — машина, где каждый компонент можно бесконечно заменять.

И кто теперь изрекал ложное учение? Палатиум заполняли машины, в которых никто не разбирался, и ежедневные занятия очень многих из его коллег-техножрецов сводились к тому, что они просто передвигали ни к чему не подключённые рычаги или же сверялись со шкалами, стрелки на которых навсегда застыли. Впрочем, незачем раскрывать всё это иссохшей ведьме.

— Однако же ты здесь, — сказала Кларесс, прервав его тихие раздумья. — И не с огнём. Ты раскрыл нас, и всё же пришёл. Зачем, адепт?

— Зачем? — Он попробовал великодушно улыбнуться и ощутил, как кожа вокруг искусственных глаз болезненно натянулась. — Я несу благие вести, Кларесс. Я здесь, дабы сообщить вам, что ваше время пришло. День Вознесения — и ваш день тоже. Неважно, что ваши повелители со звёзд никогда не явятся возвысить вас.

— Если так, вы уничтожите нас забавы ради, — пробормотала Кларесс.

— Я способен на это независимо от того, восстанете вы или нет, — указал Трискеллиан. — Но у меня есть для тебя цель, магус. Для тебя и твоих оборванных последователей. Я хочу, чтобы вы вышли наружу, всё разломали и пошумели. Восстаньте, а потом шмыгните обратно в свои убежища, когда день закончится. Когда вы создадите достаточно хаоса и сумятицы.

— Мы вам не игрушки, — вмешалась Давиен, которая, похоже, не умела вести себя в присутствии вышестоящих. — Мы — Конгрегация Благословенного Единения, и наш день придёт! Предивные ангелы Императора явятся к нам, и это мы вознесёмся, дабы стать с ними одним целым! Мы не пешки Надсмотрщиков!

— Вы — то, что я скажу, иначе вы ничто, — прямо заявил им обеим Трискеллиан. — Вы будете действовать, когда я вам велю, а иначе обратитесь в пепел. И вы, и ваши дети, внуки и все трясущиеся чудовища, которых вы, несомненно, прячете. Потому что ваше спасение во мне. Не в вашем чудище-Императоре, не в ваших несуществующих звёздных ангелах. Во мне. Ибо я взглянул на ваш генетический код и увидел в нём благо. Я счёл, что какая-то часть вас достойна уцелеть. Только через меня ваше наследие получит жизнь вечную. Как вам такое новое кредо и пророчество? Повинуйтесь мне, и я оставлю в этом мире местечко, чтобы кое-что от вас сохранилось. Откажите мне, и вас искоренят так, что не останется и воспоминаний. Итак, в День Вознесения вы восстанете и заполните улицы, и этот мир станет свидетелем великой перемены. К власти придёт тот, кто поведёт планету в эпоху просвещения, знания и праведного экспериментирования. Расточительные и неэффективные будут свергнуты. В сердце нашего мира вновь воцарится истинная наука.

Он не мешал мессианским фразам слетать с языка, чувствуя, что немного опьянён ими.

«Теперь ясно, как легко способны распространяться культы вроде этого и почему человек может пожелать главенства над ними».

И Гаммат видел, что карга ненавидит его, презирает всеми фибрами своего естества, но также и боится. Генетор властвовал над её жизнью и смертью.

Когда старуха покорно кивнула головой, он на миг испытал абсолютное прозрение, откровение о собственном великом будущем, простирающемся впереди. Генерал-фабрикатор Трискеллиан, владыка кузницы Мород, образцовый адепт, чьи слова копируют и переписывают по всему Империуму.

— Вы выживете только благодаря мне, — напомнил им Гаммат. — А теперь готовь свой народ к благословенному дню. Скажи им, что уже близок час… Тот, о котором ты так часто проповедовала.

На обратном пути в Палатиум генетору несколько раз пришлось вводить себе лекарства, чтобы успокоить эмоции. Даже специализируясь на плоти, Трискеллиан признавал, что её излишества необходимо сдерживать. Он бесстрастно каталогизировал разнообразные виды своих ощущений. Восторг? Понятно, ведь выродки сделают то, что ему требовалось от них. А ещё, в глубине, слабое течение страха. Он опасался, что завтра округа Южного Разлома отметятся лишь слабым недовольным бормотанием и генерал-фабрикатор даже не отложит своих празднеств.

Как полагал Гаммат, это вполне верная и уместная эмоция. Когда чего-то важного добивались без риска? Адепт уверял себя, что у него на руках все карты — и против Бурзулема, и против червей из Конгрегации. Он уже проводил расчёты, час за часом, добиваясь увеличения вероятности успеха, насколько позволяли обстоятельства. И никому вообще не нужно об этом знать. Когда уляжется пыль после поистине запоминающегося Дня Вознесения, он получит всё. Унылый маленький мятеж Конгрегации докажет несостоятельность Бурзулема, а потом он, Трискеллиан, ворвётся на сцену и спасёт положение. Затем — всеобщая хвала и одобрение, а также назначение на должность действующего генерала-фабрикатора. Возможно, посетила его будоражащая мысль, он даже сумеет устроить так, что Бурзулема убьют, если тот окажется в опасной ситуации. Все фигуры расставлены. Он устранил все возможные шансы на ошибку. Так почему же ему так тревожно?

Напоследок они с Кларесс обменялись ещё несколькими фразами. После того как она склонила лысую морщинистую голову и согласилась на всё, превратила свой культ в орудие личного вознесения Гаммата, магус подняла взгляд, вперила в него желтоватые глаза и произнесла:

— Но нам нужен наш поборник.

— Что за поборник? — фыркнул Трискеллиан, решив, что речь о раздувшемся монстре, подопытном Теслинга.

— Ты знаешь её, — шепнула тогда магус. — Твоя рука помнит её.

И, если напрячь память, это чуточку вывело его из равновесия. Ведь откуда старуха знала, что произошло в зале аудиенций Бурзулема?

«Она псайкер? Это у неё в генах, полученных от ксеносов?»

Гаммату казалось, что он тщательно препарировал чужеродные составляющие крови пленников. Несомненно, он обнаружил бы какие-то намёки на… Впрочем, можно ли надёжно выявить такими средствами даже человека-псионика? Да и в любом случае способность к провидению отдалённых событий ничего не меняла.

— Её ждёт казнь, — сказал он карге. — Сейчас её уже наверняка держат под ареной, вместе с прочими подношениями. К завтрашнему дню разжигают топку.

С молитвами и обрядами. Огромные вереницы послушников раскачиваются взад-вперёд на мостике, вливая благословлённые масла и пития в зев, озарённый красным пламенем, дабы несовершенных поглотили как его огонь, так и святость.

— Её ждёт восстание, — прошипела Кларесс. — Конгрегация последует туда, куда пойдёт она. Верные услышат её песню мятежа в своей крови. Она нужна нам. Ты должен дать девочке средства освободить её.

Старуха кивком указала на служительницу.

Разумеется, он не должен что-либо ей давать. Он — хозяин положения. Он не нуждается в том, чтобы уступать, давать своим орудиям хоть малейшее преимущество.

Но карга посмотрела ему в глаза, и адепт кивнул, сочтя предложение неоспоримым, и выдал аварийные частоты для воздействия на стеклянные камеры.

Мелочь, которая ни на что не повлияет. И всё же, когда Гаммат думал об этом сейчас, его грыз червячок беспокойства из-за того, что в миг своего триумфа над ними он просто дал им желаемое, не колеблясь. Впрочем, на что вообще способна эта девушка? Она же никто, слуга самого низкого уровня. Но, когда генетор рассказывал ей то, что требовалось знать, Давиен смотрела на него не отсутствующим взглядом, уместным для чернорабочего. Трискеллиана посетила неуютная мысль, что в её юной голове растёт настоящий фанатизм, даже более истовый, чем у старой ведьмы.

«Дело в великодушии», — ободрил он себя, однако же продолжал волноваться весь остаток дороги до Палатиума.

8

В самом конце беседы случился эпизод, когда Давиен увидела в Кларесс что-то особенное. Глаза старухи вдруг загорелись целеустремлённостью, словно некая высшая сила скользнула в оболочку из её сморщенной кожи, чтобы поглядеть на этого высокомерного почитателя шестерёнок. Она развернулась к адепту, выдвинула требования, и тот согласился со слегка ошеломлённым выражением лица. В сердце Давиен хлынула надежда.

«Это всё — спектакль? Мы манипулируем ими?»

Но затем он ушёл, и Кларесс осела, будто постройка, сложившаяся внутрь себя. Магус посасывала дёсны и смотрела в никуда, опустошённая и утомлённая.

— Разнесите весть, — прошептала она Тётушке и Дядюшке, стоявшим у неё за плечами. — Скажите им всем, что Император велит нам взяться за оружие. День Вознесения машинных жрецов должен стать нашим днём, будь то успех или провал. Ступайте и передайте всей Конгрегации, что мы восстанем против них. Или сейчас, или никогда, иначе никак.

Она позволила, чтобы ей помогли встать на ноги. На каком-то этапе процесса её позвонки со щелчком встали на место, и последующие слова прозвучали пылко:

— Скажите Тётушкам и Дядюшкам, скажите Двоюродным Бабушкам и Дедушкам. Призовите наших старейшин из их гнёзд. Передайте известие во все анклавы, где есть часовня Конгрегации. Идите ко всем, кто носит нашу кровь, и ко всем, кто не носит, но готов внять нашему посланию. Скажите обслуге кузниц и цеховым старостам факторумов, что завтра мы выступаем на Палатиум. Скажите им, что каждая смерть в зубьях машин, любой брат, раздавленный в обвалившейся шахте, всякое дитя, больное из-за здешних ядов, или будут отомщены завтра, или останутся без воздаяния. Пусть поднимутся вместе с нами, и передайте им, что они узрят чудеса!

И люди поспешно вышли из комнаты, чтобы выполнить её приказы, пока всё новые жители приходили посмотреть, из-за чего крики. А Давиен стояла поодаль и чувствовала, что её тошнит, ведь всё это — подлог, верно ведь? Наущение одного из поработителей. Они стали всего лишь игрушкой техножрецов и при этом намеревались пойти со своим скудным вооружением против механизированной мощи адептов. Улицы Аукторита будут залиты кровью её сородичей.

Когда всех вестников спровадили, Давиен с горечью покачала головой.

— Это из-за меня, — выдавила она, борясь с желанием расплакаться из-за собственной слабости. — Я хотела спасти Ньема, но прикончила нас.

— Дитя… — произнесла Кларесс, однако Давиен отбежала прочь, не дав старухе успокоить её.

— Нам пришёл конец! — прошипела она. — Жрец использует нас, а потом уничтожит. Или заточит нас в своих колпаках и будет ставить опыты. Все наши обычаи, традиции, вера. Он вытопит их из нас. Не останется ничего, кроме его науки.

— Дитя… — повторила Кларесс.

— Мы должны бежать! — почти рявкнула на неё Давиен. — Все мы, каждый в свою нору. Нам нужно покинуть этот город, разнести наши речи и кровь в другие места. Здесь с нами покончено! Простите, магус, простите. — Она одновременно рыдала и злилась, разъярённая до белого каления на себя, на Трискеллиана, на Кларесс. — Я погубила нас! Я предательница. Накажите меня, магус. Уничтожьте меня.

— Ты слушала ложь врага, это верно, — мягко произнесла Кларесс. Её рука, высохшая, буквально невесомая, опустилась на плечо Давиен. — И возможно, со временем тебя накажут, это также верно. Но пока что ты одна из нас и должна сыграть свою роль в грядущем.

— Но это обман! — воскликнула Давиен. — Какой-то план Надсмотрщика, какая-то их междоусобица. Время не пришло! — Поражённая внезапной надеждой, она вгляделась в лицо старухи. — Или пришло? Всё это… замысел Императора для нас? Возможно ли? — И, прежде чем прозвучали бы какие-то пустые слова успокоения, девушка торопливо продолжила: — Скажите мне правду, магус. Прошу, скажите.

На лице Кларесс отразилось печальное спокойствие, от которого у Давиен разрывалось сердце.

— Я не знаю, дитя. Я хотела бы сообщить тебе самые достоверные истины на свете. Хотела бы обратиться к тебе со словами, полными огня и веры, теми, что произношу в часовне: о Многоруком Императоре и Его ангелах. Но именно в таком положении тебе нужна вера, Давиен. — Она обмякла, съёжившись ещё немного. — Отведи меня в мою комнату. Мне надо отдохнуть перед завтрашним днём.

— Вы не можете выйти на улицы, магус. Только не вы.

— Я должна. Все мы сыграем свою роль. Или мы восторжествуем вместе, или падём. Я не хочу остаться одна, если меня лишат моей родни.

Давиен повела её вглубь подвального лабиринта. Повсюду вокруг Конгрегация исступлённо готовилась. Казалось, здание истекает праведниками, спешащими разнести речи магуса по всем бедным районам города. Все дальние родственники девушки начнут вооружаться. И другие — те, кто иной крови, но также пострадал под гнётом железного сапога техножрецов — тоже станут собираться. Все будут брошены против стальных стен Пустых Людей.

Доставив Кларесс обратно к её койке, Давиен помогла старухе улечься, слыша, как щёлкают и хрустят суставы. Магус полежала немного, глядя в низкий потолок, а затем повернула голову и посмотрела на изображение Императора на дальней стене. Оно уже осыпалось и наполовину скрылось под слоем грязи. Картину написали во времена Двоюродных Бабушек и Дедушек, когда кровь Императора в них текла гуще, так что никто из Конгрегации не мог показывать своих лиц из опасения, что их суть распознают. Бог выглядел как фигура с четырьмя руками: двумя человеческими и ещё двумя со светозарными когтями, похожими на полумесяцы. Его эллипсовидную голову рассекала огромная благожелательная улыбка, полностью состоящая из зубов. А выше — предивные, смертоносные, не людские глаза. Давиен часто глядела на этот образ, желая прочувствовать его противоречия, чтобы они обратились к человеческой и нечеловеческой частям её существа. Это пугало и вдохновляло девушку.

— Я слышу, как они поют мне, — донёсся до неё надтреснутый голос Кларесс. — Ангелы. Ими полнится холодная пустота. И я пою в ответ. Я говорю им: «Мы здесь. Мы веруем. Мы ждём вас». И громадные крылья несут их через леденящие просторы, сквозь губительный лабиринт варпа. Они идут, Давиен. Они говорят мне: «Мы слышим вас. Мы идём к вам. Просто верьте, и вы станете частью нас». Благословенное Единение, дитя. Наш удел. — Старуха тихо рассмеялась и закашлялась, содрогаясь при каждом сухом спазме. — Они идут со звёзд, наши предки. Первый носитель нашей крови на Мороде произошёл от ангела, и потому мы тоже дети ангелов. Но всё более слабые с каждым поколением. Мне недостает крепости Тётушек, могущества Двоюродных Бабушек. У меня нет настоящей силы, во мне слишком много людского. Но я слышу их, Давиен. Они так прекрасны… Ничто в этом уродливом мире не сравнится с ними. Мне нужно увидеть их собственными глазами, пока я ещё не слишком состарилась.

И Давиен, одна из истощённых выживших в ещё более юном поколении, подумала о том, насколько же жидка её собственная кровь, как мало в ней ангельского.

— Вы думаете, День Вознесения жрецов обернётся и нашим вознесением? Или же вся наша кровь просто вытечет на улицах или в лаборатории того жреца?

Кларесс перевела на неё взгляд жёлтых глаз.

— Вера — всё, что мы имеем, когда машины этого мира приходят раздавить нас. Я слышу ангелов. Они идут к нам, но пространство огромно, а варп коварен. Нам остаётся только верить, что Многорукий Император не покинет Своих праведников в час нужды. Что Он подлинно Всевышний, а не тот труп на троне, которому поклоняются машинные жрецы. Наш бог жив, Давиен. Наш бог есть жизнь, жизнь во всех её формах и обличьях. А их идол — пыль и древние механизмы. Мы должны взять верх, иначе мы отдадим вселенную энтропии и смерти. Лишь посредством наших истин вечная жизнь может уцелеть и распространиться по космосу. Веришь ли ты?

И Давиен подумала: «Завтра мы умрём, на улицах и на их арене. Это не настоящее восстание, которое нам обещали, а гамбит какого-то жреца».

Однако такие мысли ускользали от неё из-за шелестящего голоса старухи. Тот проникал ей под кожу. Напоминал обо всех службах, что проводились в подземной часовне. Взывал к её крови.

Что ж, легко верить, если ты силён. И в чём тогда ценность убеждённости? Но они выстояли под стальным молотом техножрецов и всё равно поднимут бунт. Пусть Трискеллиан считает, будто всё идет по его плану. Конгрегация восстанет, ибо пришло их время. Кто сказал, что это он использует их?

И вот, хотя умом Давиен сознавала истину, внутри неё по-прежнему полыхал огонь, выжигавший все сомнения.

— Верю, магус, — пылко произнесла она. — Скажите мне, что я должна сделать.

Ночь закончилась, и на рассвете, пока техножрецы ещё находились на ранних службах своего Дня Вознесения, улицы Южного Разлома захлестнул вооружённый мятеж.

Давиен наблюдала за ним с крыш, перемещаясь с одного здания на другое по переходам, мостикам и верёвкам, которые скитарии периодически срывали, однако местные всегда привязывали их вновь. Всю ночь вестники Конгрегации, будто искры, рассыпались по самым нищим районам города в поисках тех анклавов, что подхватят их огонь. Конечно же, все истинно верующие поднялись без колебаний. Прямо сейчас она видела лишь тех из них, кто неоспоримо обладал внешностью, наиболее близкой к человеческой, — тех, кого выделяла только бледность кожи, пятна хитиновых чешуек и, возможно, немигающие жёлтые глаза. Никаких черт, необычных для ядовитой планеты вроде этой. Однако за стенами жилблоков и в их толще зашевелятся и предыдущие поколения тех, кого коснулся бог, и им будет невтерпёж. Они ведь ждали всю свою долгую жизнь. Пока их юные отпрыски занимались делами во внешнем мире, они прятались, не имея возможности показать свои искажённые лица. Предки ощущали только жгучее пламя своей веры, и теперь она повелела: «Вставайте!»

На улицах толпились люди, обычные с виду. И всё же необычные, поскольку в жилах многих из них текло несколько капель божественной крови. Но они не сверхчеловеческие персонажи имперских мифов. Не Адептус Астартес, преображённые в малых богов, и не техножрецы, которых машины возвысили настолько, что они позабыли, каково это — ходить по земле на двух ногах из плоти. Люди внизу обладали только верой, а также теми инструментами и оружием, какие сумели найти или изготовить самостоятельно. И сегодня они попытаются вырвать власть над своей судьбой у тех, кто направлял и разграничивал их жизнь во всех мелочах.

И Давиен знала: им предстояло умереть. С тяжёлым сердцем она наблюдала, как они собираются. Рабочие факторумов хлопали друг друга по плечам, над толпой разносились грубые приветствия. Виднелись штандарты, некоторые с изображениями Многорукого Императора, Осыпающего Праведных Своими Ангелами, но также и другие — примитивные знамёна какого-нибудь района, или факторума, или шахтёрской бригады. Она заметила даже флаг персонала трапезной для рабочих. Чувствовался дух празднества, как будто они всё же отмечали проклятый День Вознесения.

А потом в поле зрения показались первые скитарии. Давиен знала, что к этому моменту ей следовало бы уже уйти, отправиться исполнять поручение Кларесс, но она не могла. Девушка твёрдо решила посмотреть, не окончится ли вся авантюра трагическим провалом.

Клин кибернетических солдат в красном облачении безупречно выстроился поперёк улицы перед растущей толпой недовольных. Позади них подошла пара драгунов, возвышавшихся над головами солдат. Наездники держали наперевес раздвоенные пики, на которых искрили разряды, а расположенные под сёдлами сервиторы, подключённые к механизмам «скакунов», управляли дёргаными движениями железных верхоходов. Толпа затихла, видя, что все эти карабины направлены на неё, и понимая, что скоро появится ещё больше.

Постепенно усилив свой голос так, что он сотряс голову Давиен, будто раскаты грома, альфа скитариев прокричал:

— Согласно приказу генерала-фабрикатора, вам требуется разойтись. Второго предупреждения не будет.

Тогда из рядов людей вышла Кларесс, которая встала перед ними и воздела свой посох. Каким-то образом её голос стал высоким и отчётливым — слова донеслись даже до Давиен.

— Вера и свобода! Вера для отпрысков истинного Императора! Свобода от ярма!

Скитарии открыли огонь.

Когда это произошло, Давиен вскрикнула и отпрянула от вспышки и жара, не сомневаясь, что восстанию наверняка пришёл конец в самом начале. Однако, пока звучало эхо выстрелов, она осмелилась выглянуть и увидела, что Кларесс почему-то не задело, а слева и справа от неё лежат убитые — праведники, принявшие удар на себя. Причём тел не так уж много по сравнению с огромной массой людей, заполонившей улицу. Разозлённых людей, переполненных обидами.

Голос Кларесс прозвучал вновь, и на сей раз она подавала сигнал к наступлению. Давиен увидела, как члены Конгрегации по обе стороны от магуса, сорвавшись на бег, мощным потоком хлынули по улицам, орудуя молотами, ломами и силовыми резаками, разряжая дробовики и автоматы в клин скитариев. Драгуны тут же пришли в движение: шагнув поверх голов своих союзников человеческого роста, они опустили пики и набрали ход для контратаки. На глазах у Давиен первый из них врезался в толпу. Огромные железные ступни разметали бунтовщиков, а копьё тем временем описало дугу в их рядах, обугливая и сжигая. Затем в драгуна впился жгучий луч света, режущий глаза. Оказалось, одна из бригад рудокопов установила на крыше напротив Давиен проходческий лазер. Его потоки энергии прочерчивали на корпусе верхохода линии расплавленного металла, пока не попали во что-то критически важное.

Через миг шагающая машина ослепительно полыхнула и взорвалась. Осколки нанесли ближайшим бойцам жуткий урон, измеряемый в лоскутах изорванной плоти. Впрочем, для всех уцелевших это послужило сигналом к тому, чтобы броситься вперёд. Спустя несколько секунд скитарии уже сдавали позиции, стреляя и отходя назад. Или же просто падали, увлекаемые наземь толпой, которая видела в них лишь орудия угнетателей.

А потом Давиен удалилась. Перебираясь с одной крыши на другую, она осматривалась, чтобы не пропустить, когда появятся более изящные инструменты техножрецов — те, что считают верхние уровни своей территорией. Довольно скоро сюда поднимутся егеря, чтобы метко бить по мишеням внизу. Кровожадные ржаволовчие постараются обойти Конгрегацию с флангов, чтобы повергнуть её лидеров своими клинками и когтями. Ей нужно опередить их всех. У неё своя работа — задание, доверенное ей лично магусом.

Давиен тенью следовала за заводилами толпы, пока те не вырвались на простор возле площади Нилгетум, где располагалось железнодорожное депо. Пока подходили все бунтари, там продолжали выгружаться новые бойцы Палатиума: торопливо покидая состав, они занимали позиции для его защиты. А если Конгрегация хотела добраться до Палатиума, ей требовалось взять под контроль поездную магистраль, причём быстро, пока техножрецы не начали разрушать собственную инфраструктуру, чтобы та не попала в руки мятежников.

Туда прибыли не только скитарии. Давиен увидела, как с вагонов-платформ по рампам катятся, скрежеща, приземистые сервиторы-катафроны. Каждый из них состоял из человеческой головы, туловища и рук, прикрытых бронёй и установленных на моторизованную штурмовую систему, которая также служила нижней частью их тела. Давиен ощутила вспышку ярости на техножрецов, лезущих в то, что им не принадлежит. Они брали божественную плоть, резали её и обстругивали, сращивали со своими устройствами. Адепты ничего не оставляли в покое. Для них ничто не имело ценности, пока его не внедряли в их машины. А в глобальном масштабе любая отдельная жизнь чего-то стоила лишь в том случае, если входила как компонент в огромный жреческий механизм, что охватывал людскую вселенную и вбирал в их холодное металлическое царство всё, к чему прикасался.

Снаряжение рядовых бойцов Конгрегации почти не могло навредить кошмарным катафронам, но к тому моменту восставшие уже получили возможность подтянуть и своё мощное оружие. Издавая придушенный рёв и изрыгая дым, из боковой улочки вырвался один из крупных карьерных грузовиков, уже натужно набравший максимальную скорость. Всю переднюю часть «Голиафа», защищённого тяжёлой бронёй, занимали камнедробильные пилы, которые с жадностью бы сжевали машинное тело скитария или доспехи катафрона.

А за ним примчались создания в балахонах, несущие знамя с изображением знакомой многорукой фигуры. Тётушки и Дядюшки вышли из своих подвалов и нор, из позабытых простенков, где ждали поколениями. Пока «Голиаф», прорываясь вперёд, наехал прямо на ведущего катафрона и размолол его защиту в иззубренное месиво, старейшины прыгали вокруг грузовика или поверх него, потрясая ножами, пистолетами или просто собственными крючковатыми когтями.

И в запасе имелось ещё кое-что. Давиен почувствовала, как у неё в голове раздался чей-то голос. Зазвучало пение, столь чистое и красивое, что ей подумалось: «Наверняка это ангелы, они наконец-то пришли». Видимо, то же самое услышала вся Конгрегация, поскольку бунтари удвоили темп и радостно сошлись со скитариями и машинами.

На площадь вышло огромное существо, более чем на голову возвышавшееся над простыми смертными, — Двоюродная Бабушка, одна из истинных старейшин, закутанная в длинные лоскуты и лохмотья, неспособные скрыть божественность её облика. Она запела, и паства эхом отозвалась ей, возвысив голоса в молитве и хвале. В одной из трёх рук великанша держала знамя — не из тех примитивных самоделок, которые мятежники наскоро сшили прошлой ночью, а нечто древнее, поколениями хранившееся ради этого дня. С него смотрел не привычный лик Императора, а эмблема — образ с такой же головой с продолговатыми челюстями и тянущимся за ней телом с зубчатой спиной. С одной стороны скрученная змееподобная фигура оканчивалась кривым когтем, а с другой — голодной пастью, готовой пожрать техножрецов и все их труды.

Скитарии перевели огонь на Бабушку, паля из всех стволов, однако вид стяга так взбудоражил верующих, что они уже массово накатывали на шеренги врага, карабкались на катафронов и храбро принимали на себя шквальный обстрел противника.

Давиен видела, как срабатывает взрывчатка и буровые заряды раздирают тела с обеих сторон. Как неприятели сплетаются в клубки, где пыряют ножами, колют штыками и молотят прикладами карабинов, не давая никакой пощады.

И как скитарии в тылу снова грузятся в состав. Она поняла, что настал её выход.

Никто не заметил, как одна девушка спустилась с крыш и тайно влезла на поезд. А пробравшись туда, она надела своё облачение из Палатиума и показала электу, поэтому её приняли за свою. К тому же они отступали без оглядки — те, кто сумел выбраться из толпы, набивались в поезд и уводили его прочь, чтобы он не достался бунтовщикам. Впрочем, шахтёры приведут с выработок свои составы и восстановят разбитые скитариями рельсы. Они ведь в высшей степени трудолюбивы, и к тому же на протяжении поколений творили и чинили по приказу Надсмотрщиков, а теперь накопленная ими смекалка обратится против руки, держащей кнут.

Но к тому времени Давиен уже уносилась в направлении центральных районов Аукторита, к арене и лежащим за ней стенам Палатиума.

Насколько понимала девушка, сами техножрецы пока ещё не принимали восстание всерьёз. Это придавало ей надежду. У арены, где близилось начало празднеств, собралось множество скитариев, однако они стояли навытяжку, как на параде, ожидая благословения и посвящения от своего повелителя. Похоже, прочие войска, спущенные с кораблей, по большей части отвели в казармы возле Палатиума, и она решила, что тут постарался Трискеллиан. Всё-таки тот режиссировал свой карманный переворот.

Сойдя с поезда, Давиен мельком заметила, как бойцы выгружаются из пустотного дока, и что-то в них вызвало у неё дрожь. Они выглядели совсем иначе, чем те скитарии, к которым она привыкла. Война закалила их, стёрла глянец с металлических частей. И девушка понимала, что Трискеллиан задействует их, как только одержит какую-то победу, к которой стремится в своей маленькой военной игре. Даже в сравнении с типичными заводными солдатиками техножрецов воины вернувшегося батальона выглядели безликими и недоступными. Иными. На мгновение она поймала себя на необъяснимом желании приблизиться к ним, рискнуть раскрытием своей вымышленной личности, чтобы вглядеться в их линзы и прорези шлемов…

Давиен встряхнулась. Её ждала работа.

Уровня допуска в её электу хватило, чтобы попасть под арену. Наверху разнообразные секты и подразделения Адептус Механикус занимали свои места на многоярусных каменных сиденьях. Давиен слышала их скрежещущие гимны, что хрипели из металлических глоток и динамиков. Они приводили себя в состояние отточенного благочестия, готовясь к развлечению. Ниже уровня арены располагались всё такие же стеклянные камеры, где держали всех, кого сочли неподходящими. Раненых и искалеченных, больных, рождённых несовершенными, неспособных работать. И разумеется, тех, в ком заметно проявилось влияние крови Многорукого Императора. Всех, кто не годился для участия в великом, бесконечном, бессмысленном труде, которому посвящали свои пустые жизни техножрецы.

Выше, в центре арены, они поставят пылающие печи и огромный кипящий котёл, готовясь к подношениям богу в привычном для них образе. Давиен слишком хорошо понимала их теологическую систему. Как огни плавильни очищают сырьё, так и топки на арене символически очистят население Морода, чтобы затем его перековать в орудия, требующиеся адептам.

Однако именно в этом вопросе Кларесс добилась от техножреца той единственной уступки. Стеклянные камеры создавались с рассчитанным изъяном, позволявшим разбить их при необходимости. Если их системы управления подадут сигнал на определённой частоте, колпаки разом лопнут, и воздух на миг пронзит адский вихрь острейших осколков.

И вот Давиен проползла в туннели под строением, пробираясь там, где старинные шестерни давно остановились, а поршни заржавели в наполовину выдвинутом положении. Тесное пространство содрогалось от взрывов первых пиротехнических зарядов наверху, а она протискивала своё тощее тело через люки, навеки приоткрытые так, что девушка едва пролезала в щели. Наконец она оказалась над камерами.

Многие из здешних пленников никогда бы не смогли сражаться. Однако призывная группа забрала много сотен человек со всего города, а затем их рассортировали по анклавам, то есть члены Конгрегации в основном остались вместе. Многие обладали выраженными признаками божественности и следили за сервиторами и младшими жрецами голодными взглядами из-за стекла. У них имелось совсем не мало когтей и клыков.

И там же держали Сакири, которой выпала сыграть главную роль на торжествах. Её пристегнули к той раме, изготовленной под пять конечностей, — прижали, словно подопытную. К каждой части конструкции теперь тянулись огромные пучки кабелей, и Давиен знала, что пленницу поднимут наверх через люк и выставят, будто знамя. Станут пропускать по её телу ток, пока она не засияет, словно солнце, и сожгут дотла, а жрецы между тем будут декламировать и распевать свои бездушные гимны.

«Но я этому помешаю».

Блоками рычагов и переключателей, управлявших клетками, заправляла четвёрка младших техножрецов, явно скучающих. Они все состязались в какой-то игре, показывая на стальных пальцах математические последовательности по неясным для Давиен правилам. Однако же в пределах слышимости присутствовали скитарии, а всех её электу и навыков раболепия не хватило бы, чтобы девушке разрешили подойти к пультам. Потребуется более затяжной отвлекающий манёвр.

На нижних уровнях она нашла один из универсальных стальных ларцов, в которых техножрецы обычно переносили важные послания. Выглядел он как простой металлический тубус, а узорчатые рельефы на нём за десятки лет использования стёрлись почти до гладкой поверхности. Контейнер предназначался для свёрнутых свитков, но туда поместился бы и другой предмет схожей формы и размеров. Теперь сердце Давиен колотилось в груди — она долго жила, отчасти погрузившись в мир Палатиума, но после того, как совершит то, что задумала, наконец станет истинной революционеркой, совсем как Сакири.

А потом, чувствуя, как уносится каждая секунда, она вскарабкалась по мостику к жрецам и радостно предъявила им ларец.

— Адепты, срочное сообщение от генерала-фабрикатора!

И это заставило их ощутить собственную важность, так что они сгрудились вокруг, открыли тубус и увидели, как догорает запал бурового заряда. Давиен успела броситься назад, отбежать по мостику, поэтому взрыв подхватил её и встряхнул, но не более того. Раскатистый грохот носился туда-сюда в замкнутом пространстве, и ей оставалось лишь надеяться, что его скроют салюты наверху.

Оглядевшись, она увидела три распростёртых, опалённых тела. Всего три?

Четвёртого она обнаружила на полпути к рычагам. То ли адепт оказался проворнее своих коллег, то ли укрылся за ними. Перед этим он свисал с края мостика, держась одной кибернетической рукой, но уже выбрался и встал перед ней. От жреца шёл лёгкий дымок, а линза его искусственного глаза потрескалась.

— Ты… — начал он и, несомненно, далее позвал бы на помощь, а скитарии, вероятно, уже выдвигались сюда из-за взрыва.

У неё не осталось времени. Времени на то, чтобы выдумывать объяснения, кланяться, извиняться, ёжиться и умолять. К тому же Давиен почувствовала, что её прежняя вечная робость исчезла бесследно, будто выбитая взрывом. Так что она молча прыгнула на отчасти оглушённого техножреца и вцепилась в него ногтями, даже зубами. Вдавила большие пальцы ему в горло, трепала кабели, выходившие из глазницы, пока не перегрызла их. Била его головой об искорёженные перила мостика, сознавая, что на неё обращены глаза всех пленников.

Глаза Сакири.

И вот адепт наконец отшатнулся, размахивая руками, и девушка навалилась на него всем телом, и тогда он оказался по ту сторону сломанных перил, хватаясь за воздух, падая клубком из охваченной паникой плоти и сломанных механизмов, а потом рухнул между стеклянных колпаков и затих.

И Давиен ощутила один лишь восторг. Ей чудилось, будто сами ангелы Императора подались ближе к Мороду, дабы сказать ей, что она хорошо справилась. Уголки её рта растянулись в безумной ухмылке.

«Счастливого Дня Вознесения», — подумала девушка и начала передвигать рычаги.

9

Бурзулем не мог по-настоящему возлежать, поскольку в его теле не имелось ничего похожего на талию. Поэтому он стоял на своём возвышении над ареной, поедая пряные ртутные леденцы и делясь с Алоизией ехидными комментариями. Внизу, на пластбетонной площадке, высился громадный перегонный куб, куда в разгаре торжеств предстояло сцедить все жалкие подношения. Сервиторы уже распалили химический огонь под ним до надлежащей яркости. Взметались синие, зелёные и белые языки пламени, а Бурзулем аплодировал каждой смене цветов.

Вместе с ним на платформе находились его нынешние приближённые: они сидели у его многочисленных ног и делали вид, будто им по нраву эклектичные шутки. И конечно же, присутствовал Трискеллиан. Но не в качестве фаворита, а как мишень тех самых острот, наряженный в незримый шутовской колпак Верховного Распорядителя. Если Бурзулема и удивлял стоицизм, с которым Гаммат сносил насмешки, то правитель ничем этого не выказывал. Вероятно, генерал-фабрикатор полагал, что целиком и полностью вышиб из старины Простейшего волю к сопротивлению.

«Что ж, пускай».

Благодаря маленькой вокс-бусине, подключённой к уху, он складывал из разрозненных сообщений картину восстания Конгрегации в Южном Разломе, и там всё шло в полном соответствии с планом. Они устроили славное представление, а локальные силы, уступая их массовому натиску, отходили к центральным районам города. Уже довольно скоро известия дойдут до Бурзулема — правитель получил бы их быстрее, вот только Трискеллиан внедрился в цепь передачи докладов и придерживал крышку на кастрюле, чтобы та дошла до кипения.

Войска Морода, находившиеся под его прямым контролем, — те, кому предстояло обрушиться на всю омерзительную свару и зажать мятежников в Южном Разломе, — следовали скрупулёзным инструкциям до последней буквы, постоянно готовые вмешаться, но бездействующие. Тем временем альфа-примус Десять-Танграм продолжал выгружать всё новых вернувшихся бойцов и расквартировывать их в гарнизонах возле Палатиума, где они дожидались приказов Гаммата.

Он шёл по очень острому лезвию бритвы. Если бы кто-нибудь раскрыл, что именно произошло сегодня в Аукторите, каким-то образом раскопав все архивы передач или отыскав точные указания, которые Трискеллиан отдал разным отделениям скитариев, то он и впрямь попал бы на видное место в анналы Адептус Механикус, вот только в роли архиеретеха. Он болезненно сознавал: никто бы не понял, что в душе он заботился только о порядке.

«Порой мы обязаны делать что-то подобное ради высшей цели».

Бурзулем, видимо, только что отпустил в его адрес какую-то колкую ремарку. Напряжённое выражение лица Гаммата явно доставляло правителю удовольствие.

Через пару секунд вверх по ступеням к генералу-фабрикатору понёсся техноаколит чрезвычайно низкого ранга, хрипящий искусственными лёгкими — те не справлялись с нагрузкой. В руке он держал свиток, который протянул Бурзулему, не говоря ни слова.

Перед этим Трискеллиан практически следил, как передовая волна новостей катилась от железнодорожного депо до Палатиума, а затем, когда обнаружилось, что Бурзулема там нет, хлынула в направлении арены. Он подобрался, так как процесс дошёл до единственной узловой точки, где его расчёты повисали над бездной неопределённости. Требовалось позаботиться о том, чтобы прямо сейчас генерал-фабрикатор не принял каких-либо чрезмерно мудрых решений.

Хотя Бурзулем и так стоял, всё же сложилось впечатление, будто он вскочил на ноги.

— Что? — вопросил он к недоумению всех окружающих. — Они смеют угрожать нашему славному торжеству?

Правитель уставился на пустые лица вокруг себя, а затем, придя в ярость от их немого непонимания, накинулся на ближайших адептов.

— Какое-то рабочее отребье разгуливает в бедных районах, сжигает что попало и жалуется, — произнёс он так, словно считал, что последнее деяние несравненно хуже первого. — Какая-то шайка неблагодарных, которые осмеливаются выскользнуть из своего ошейника и бунтовать! Оскорбление нашему святому ордену, прямо в тот день, когда мы празднуем! Разве инструмент кусает руку машиновидца?

Он разинул рот, готовясь выкрикнуть приказы, и Трискеллиан понял, что пора ему подать реплику.

— Но, генерал-фабрикатор, ведь наши скитарии, конечно же, без труда подавят любой мятеж?

По сути, в тот момент не имело значения, что именно он скажет. Гаммат уже множество раз служил громоотводом для гнева Бурзулема. Ключевой фактор состоял в том, чтобы привлечь внимание правителя точно в нужный момент, чтобы тот сорвал на генеторе весь свой дурной нрав и досаду.

— Это ваш промах! — взревел генерал-фабрикатор. Его голос резонировал внутри тела, подобного колоколу. — Вы, Трискеллиан, мой Верховный Распорядитель. Вы вроде как должны следить, что всё идёт как положено!

— Генерал-фабрикатор! — Гаммат повысил голос, чтобы тот донёсся до всех жрецов вокруг. — Если бы прямо сейчас мы не выделяли столько ресурсов на эти празднества…

Вот так, напомнить единомышленникам, как нарушаются все нормы из-за неверных приоритетов Бурзулема.

— Вы смеете упрекать меня? — И, бросив такое обвинение, правитель невольно вложил всем в головы высказанную им же мысль. — Вот что бывает, когда позволяешь гуманитариям чем-либо управлять! Всё неточно, повсюду протечки. Поставь кого угодно, кроме вас, и этого бы не произошло!

«Ты сам не знаешь, насколько прав».

— Генерал-фабрикатор, наши скитарии возьмут всё под контроль. Я лично прослежу за этим.

— Уж конечно, проследите! — заявил ему Бурзулем. — Аллоизия, ты только послушай этого человека! Днём раньше или около того он говорил, будто годится на твою должность, а теперь даже не способен организовать праздник так, чтобы чернь не восстала и не испортила всё. Когда с этим разберутся, пусть направят отделения в каждый анклав Южного Разлома. Я хочу, чтобы вождей заговора пытали публично. И это ещё не конец, Простейший. Я и до вашей шкуры доберусь, если не справитесь с вашей проклятой работой!

Трискеллиан старался выглядеть подобающе пристыженным, а сам думал: «О, ты прав, это ещё вовсе не конец».

Встав, он попятился от правителя и отступил вверх по скату с сиденьями, чтобы связаться по воксу с Десять-Танграмом там, где его никто бы не подслушал. Жрецы, имевшие право лицезреть центральный элемент торжеств, уже по большей части собрались у ступеней вокруг подиума, скопившись там красным пятном. Допуск туда считался желанной привилегией. Здесь поместилось бы вчетверо больше народу: удалось бы целиком опустошить Палатиум и выстроить на лестницах аколитов, служителей и всех тех простых людей, кто на самом деле следил за чистотой дворца и тем, чтобы в нём хватало еды для каждого. Однако Бурзулем ревностно оберегал свои удовольствия. Увидеть их собственными глазами довелось лишь тем, кого он решил пригласить, или же тем, кто стоял так высоко, что ему поневоле пришлось их позвать.

Алчный взгляд Бурзулема вновь устремился на перегонный куб. Перед пузырящимся котлом собрался хор. Безупречно модулированные голоса певчих, усиленные персональными имплантатами, взмывали над гвалтом толпы. Исполнение было прекрасным: чистота тона и гармония выражали глубокие истины математики, не приближаясь к чему-то столь будничному, как мелодия.

Гаммат не увлекался музыкой. Он оценил уравнения, на которых зиждилась композиция, но холодное совершенство произведения показалось ему фальшивым.

— Адепт, — услышал он далёкий, пронизанный помехами голос Десять-Танграма.

— Альфа-примус. Ваша диспозиция?

Генетор мысленно оглядел карту Аукторита: вот тут жалкие южные районы, откуда рвались повстанцы, вот арена, а за ней стены комплекса Палатиума, где захлопнется его финальная ловушка.

Десять-Танграм в чётких, выверенных формулировках изложил ему сведения о численности выгруженных скитариев и том, как их разместили по различным казармам, ранее указанных Трискеллианом. Всё на расстоянии удара от Палатиума. Никто не перекрывает дорогу бунтовщикам. Идеально — по крайней мере, для целей Гаммата. Однако он чувствовал, что необычные приказы вызвали у Десять-Танграма как минимум любопытство. Тот не задавал вопросов, поскольку не пристало скитарию сомневаться в техножреце, но всё же сумел построить фразы так, что выразил скрытый интерес.

Неуверенность командира может вылиться в неуверенность бойцов, а генетору требовалось, чтобы они действовали решительно и быстро, когда понадобятся ему.

— Альфа-примус, опишите моральное состояние ваших отделений, — распорядился он.

Пауза. Десять-Танграм взвешивал вопрос, который, очевидно, показался ему странным.

— Мы удовлетворены, адепт. Это исторический день. Мы вернулись в первый для нас мир после того, как повидали столь многие. Я возглавлю моих бойцов в благодарственной молитве за успешный выход из варпа.

От простоты его ответа Трискеллиан вдруг ощутил себя мерзавцем.

«Повидав столь многие…»

Если бы Гаммат попробовал объяснить, что он делает и как намеревается применить солдат Десять-Танграма в качестве элемента своего плана, насколько жалко бы это прозвучало? Насколько мелочно — втягивать их в грызню за управление богатствами всего лишь одного шарика в бескрайнем злобном космосе?

«Нет. Это важно. Мород заслуживает большего, нежели излишества Бурзулема».

— Воздайте благодарность, — сказал он альфе, думая: «И пусть у всех нас вскоре возникнет повод для благодарения». А потом возобновились фейерверки, и адепт завершил разговор и вернулся на своё место, стараясь выглядеть как человек, который усмирял мятеж.

Огромная салютная батарея с рёвом палила вокруг перегонного куба, метая высоко в воздух красные и оранжевые, синие и серебристые ракеты. В небесах на мгновения вспыхивали великолепные картины — черепа и шестерни, геометрические фигуры и численные доказательства. Фрагменты горящей фольги и пороха сыпались на арену, словно звёзды.

«Расточительство», — подумалось Трискеллиану.

К чему бы ни прикасался Бурзулем, у него получалась бессмысленная растрата ресурсов. Что эти торжества, что его проклятые произведения искусства.

«Которые я лично предам огню, и да станут они последними объектами, которые сожгут на нашей планете не для питания двигателей».

Отгремели последние залпы салюта, и Гаммат задался вопросом, какой ещё гром скрывается за их раскатами. Он отслеживал ход восстания. Передовые отряды Конгрегации при помощи какого-то наспех сколоченного транспорта, который они сумели изготовить, достигли железнодорожных депо внутреннего города. Скитарии гражданской обороны предпринимали смелую попытку блокировать их там, но защитники долго не продержатся — их подведёт отсутствие тех сил, которые придерживал Трискеллиан. Он ощущал странное опьянение, играя за обе стороны в стратегической партии с высочайшими ставками.

А потом по рядам собравшегося жречества пошли громкие заинтересованные перешёптывания, ведь настало время главного события. Пламя химических углей под перегонным кубом дошло до обжигающего глаза фиолетового оттенка, а бурлящий внутри расплавленный металл ждал только специального ингредиента. Гаммат услышал, как под ареной протяжно заскрипели заработавшие лебёдки и двигатели. Открылись большие люки.

Наверх поднялись стеклянные камеры, которые предстояло вытащить на леса, а затем поочерёдно опрокинуть, дабы символически очистить и трансформировать несовершенство Морода. Выехала рама для истязаний, полностью обвитая проводами, чтобы закреплённое на ней пятирукое создание вспыхнуло под током, чтобы оно дёргалось, плясало и искрилось, как живой фейерверк, который будет гореть и корчиться несколько часов к вящей славе прогресса и знания…

Вот только от сосудов осталось лишь обильное крошево стеклянных осколков.

Вот только браслеты и ремни рамы свободно болтались.

На вершине конструкции, с помощью коей предполагалось пытать и убить Сикари, пригибалась она сама, пугающая в своей омерзительности. Разумеется, из одежды ей сохранили только пару лоскутков для благопристойности, поэтому взглядам открывались вся её гибкая панцирная шкура, кошмарная голова и лиловатая кожа, туго натянутая поверх продолговатого, нечеловечески изогнутого черепа. В двух руках она держала карабин, а в третьей — массивный электродуговой пистолет, и всё это указывало, что со скитариями, которые охраняли пленников, случилось что-то нехорошее.

В небе разнёсся трескучий грохот последней вспышки фейерверка, и воцарилась жуткая, смятённая тишина. Всё скопление избранных техножрецов застыло в ужасе от представшего им зрелища.

На миг это застало Трискеллиана врасплох. Такое не входило в планы… Да нет, конечно же, входило. Та жуткая старуха, что возглавляла Конгрегацию, попросила частоты экстренного освобождения. И он не отказал.

Гаммат стоял чуть впереди остальных, но уже смещался назад и вызывал подчинённых ему скитариев, чтобы те сопровождали его. Генетору вдруг захотелось убраться подальше от арены. Повсюду вокруг его коллеги начинали вопить, жаловаться, отрицать истинность увиденного, но не действовать.

«Яркий симптом того, до чего нас довёл Бурзулем».

Сакири, трёхрукое чудовище, уставилась на них всех чужеродными глазами. Запрокинув уродливую голову, она прокричала:

— Я вас разочаровала, Надсмотрщики? Вы не это хотели увидеть?

Широко раскинув три руки, Сакири показала им весь ужас своего искажённого тела. А потом снизу хлынули другие — все те нечистые, кого полагалось сжечь с такими церемониями.

И да, среди живых подношений имелось много настоящих мутантов или же калек — жертв несчастных случаев или внутриутробных изменений, — однако немалое их число принадлежало к сородичам Сакири, и, когда они все собрались в одном месте, это стало заметно. Слишком много отклонений от человеческой формы, сдвинутых в одном и том же направлении. Слишком много ребристой кожи одинакового сине-фиолетового оттенка, слишком много растянутых пастей и удлинённых черепов. Безносые лица, неровные клыки, лишние руки. Чем больше таких признаков, тем неизбежнее проявляется родство с ксеносом.

— Повергните их! — воззвала Сакири к своему отребью. — Стащите их с высоких кресел и покажите им, каково тут в грязи! Смерть Надсмотрщикам!

Она открыла огонь по толпе из обеих пушек. На такой дистанции пистолет только сверкал и полыхал, но выстрел из карабина пробуравил всё ещё органическое горло киберкузнеца среднего уровня.

Кто-то из бунтарей завладел настоящим оружием, прочие же обходились крадеными инструментами или осколками стекла. Или когтями, которые росли там, где полагалось находиться пальцам. Все они лезли вперёд: возглавляли толпу носители чуждой скверны, простые мутанты и инвалиды изо всех сил старались не отстать. И скитарии палили по ним, но здесь, на арене, солдат всё-таки оказалось не так много. Все отбыли в железнодорожное депо, где безуспешно сдерживали натиск основных сил восстания.

— Трискеллиан! — Бурзулем оказался сбоку от него. — Как это случилось?

— Вас предали, генерал-фабрикатор!

Эти слова, первыми слетевшие с уст Гаммата, звучали искренне, поскольку он знал, что так и есть. К тому же, проведя такую черту самостоятельно, он по умолчанию оказывался по ту же сторону от неё, что и Бурзулем, то есть вне подозрений.

— Аллоизия! Наш праздник!

Правителя в самом деле больше всего беспокоило то, что его маленькое торжество испортили, а не то, что вооружённые монстры швыряются зазубренным стеклом в колышущуюся толпу его людей.

И не то, что Сакири шагает вперёд, глядя на Бурзулема, а её оружие не умолкает.

«Я мог бы бросить его здесь, ей на расправу».

Не по его плану, но план всё же неплохой. Вот только Бурзулем держал его за локоть, поскольку уже прибыли скитарии, чтобы вывести Трискеллиана отсюда. И он задался вопросом, всего на один краткий миг, нельзя ли попросту убить генерала-фабрикатора здесь и сейчас, чтобы разделаться с проблемой. Однако Гаммат не мог приказать солдатам пойти на такой шаг — вышло бы чересчур очевидное противоречие с встроенным перечнем приоритетов. И свидетелей слишком много.

«Не торопи события, Трискеллиан».

А огромный «Кастелан» Аллоизии уже тяжеловесно прикрывал собой Бурзулема от оборванных беглецов, вместо того чтобы по-настоящему вступить в схватку, где робот мог бы пригодиться.

— Простейший! — Так и не выпуская локоть Трискеллиана, правитель подтянул его поближе. — Что вы наделали?

И на мгновение он подумал, что генерал-фабрикатор разгадал весь его крамольный замысел. Пока Бурзулем тряс Гаммата, тот тянул с ответом, стараясь выяснить, удастся ли ему обратить войска Десять-Танграма против коллег-техножрецов в прямом мятеже. Но потом правитель заорал:

— Я поставил вас руководить празднеством! — Его усиленный голос не уступал в громкости ни стрельбе, ни предшествующему салюту. — Неужели бывают настолько некомпетентные люди?

Тогда Трискеллиан отдал минимальное предпочтение той версии, что Бурзулем разъярён только из-за испорченной церемонии. Правитель даже поверхностно не сообразил, насколько скверно для него вскоре повернутся дела.

— Отходите во дворец, генерал-фабрикатор! — настойчиво потребовал он. — Я разберусь с этим, а также с городом!

В искусственном ухе Трискеллиана до сих пор звенели срочные донесения из железнодорожного депо. Мятежники уже создали там надёжный плацдарм и пробивались оттуда к сердцу города, а по рельсам прибывали всё новые бойцы. От скитариев и техножрецов поступали панические доклады о чудовищах: не просто искажённых отродьях из Конгрегации, на три четверти остающихся людьми, а тварях, гораздо более близких к ксеносам по своей природе.

«Старшее поколение».

И это означало, что в некоем извращённом смысле всё идёт по плану. Мерзкий мелкий культ раскопал всех своих погребённых отпрысков, как того и требовал Гаммат. Придя с зачисткой, он накроет семейство целиком.

Поэтому Трискеллиан принимал крики защитников к сведению, а его ответные действия лишь направляли бунтовщиков к неприступным воротам дворца.

— Да, в Палатиум! — согласился Бурзулем. — Мы будем командовать обороной оттуда!

Как будто он намеревался сбежать ради чего-то большего, нежели обычное самосохранение. Правитель как будто сам способствовал планам Гаммата. Того опять посетила идея, что он единственный игрок в сложной партии. Вот повстанцы, они пробиваются намеченным путём и верят, что побеждают. Вот регулярные скитарии, которые отводят свою технику и отряды, поскольку понимают, что так лучше всего бороться с восстанием. Вот закалённые ветераны Десять-Танграма — они, словно челюсти капкана, размещены внутри Палатиума и вокруг него. Несмотря на несвоевременное освобождение Сакири, всё работало словно часовой механизм. А кто, если не техножрец, способен оценить хорошо сконструированный образчик машинерии?

10

После жестокой стычки основная масса техножрецов отступила в направлении Палатиума, а Давиен и выжившие жертвы перегруппировались снаружи арены. Девушка видела, что постройка горит. Кто-то из Конгрегации разрушил несущие леса перегонного куба, и огромный котёл, словно умирающий левиафан, завалился набок, заливая пластбетонный пол своим раскалённым содержимым. Месиво стекало в недра темницы, где поглощало тела бывших тюремщиков. Другие бунтари засунули в химический огонь стержни и брусья, чтобы разнести его как можно дальше, или же сгребли фейерверки, запасённые для дальнейших торжеств, и раскидали взрывчатую начинку по сиденьям, а затем подожгли её. На главной площадке великого жреческого празднества чистоты ныне обитало одно лишь пламя всевозможных температур и цветов.

Люди, окружавшие Давиен, сейчас казались просто ошеломлёнными. Многие — по-настоящему больные и слабые — выглядели так, словно изнеможение почти их прикончило. Но они рады этому, решила девушка. Рады, что хотя бы раз пошли против угнетающей их длани. А когда стихло эхо последнего салюта, в воздухе снова прозвучал гром. Он доносился со стороны железнодорожного депо.

— Конгрегация грядёт, — шепнула она Сакири.

Та горбилась в драном плаще, который сделала из красной рясы, сорванной с одной из её жертв. Ещё одна багряная полоса наискосок закрывала зияющую впадину на месте того глаза, что у неё отняли техножрецы. Она сидела на корточках, забравшись на разбитую статую — какой-то древний техножрец, увековеченный в пластбетоне, теперь утратил всё тело выше пояса.

— Много чего грядёт, — отозвалась Сакири, а затем наклонила голову. — Скажи им, не мне.

— Им?

— Твоим войскам, крошка-полководец.

Давиен беспомощно обвела взглядом бывшие живые подношения, поскольку те и в самом деле смотрели на неё, их спасительницу. Девушка съёжилась.

— Я не могу. Я не такая. Просто посланник.

— Неужели?

— Я не Кларесс. Не могу просто говорить.

— Как и я, — с иронией произнесла Сакири. — Император создал меня для действий, а не разговоров. Но этим растерянным людям нужны слова, и тебе придётся их отыскать. Гляди.

Сакири встала, вцепившись пальцами босых ног в неровный обрубок изваяния, и немедленно завладела всеобщим вниманием. Некоторые даже встретили её ликующими криками, но она развела три руки, призывая к тишине.

— Свобода — тот дар, которым нас наделяют в миг рождения и который ещё через миг у нас отбирают Надсмотрщики, — обратилась она к толпе. Голос стрелка звучал надтреснуто и хрипло: в её теле фанатизм боролся с усталостью. — Свобода — величайшее, что есть во вселенной, скрученной из цепей. — Одна её рука змеёй метнулась вниз, подхватила Давиен, втащила наверх и поставила рядом с Сакири. — Она не убоялась пушек и цепей, чтобы добраться до нас. Она стала посланцем Божественного Императора, чтобы избавить всех нас от огня. — А затем, когда наступила выжидающая тишина и все глаза обратились на Давиен, женщина шепнула: — Теперь скажи то, что могла бы сказать Кларесс.

И Давиен ощутила внутри себя рывок, будто внезапно заработал некий орган, о наличии которого она никогда не знала. Девушка посмотрела на их лица, на её личную маленькую конгрегацию, и ощутила связь с ними, духовный контакт с их душами.

«Моя семья, — поняла она. — Кровь ангелов».

Её рот открылся, и в него снизошли фразы, готовые к тому, чтобы ими, будто инструментами, этих потрёпанных бедолаг переделали в божественные орудия.

— Слушайте! — произнесла Давиен. С каждым словом её тонкий голос обретал всё большую силу. — Вы слышите наших братьев и сестёр? Они уже идут, все те, кто страдал под властью Пустых Людей! Хотите себе свободы? Вот звук вашей свободы! Какой прок от жизни, если провести её под сапогами Надсмотрщиков? Какой смысл быть всего лишь шестерёнкой в их машине? Неужели мы — просто топливо для их огня?

К тому моменту голос Давиен, подпитываемый её внутренним огнём, уже громыхал как трубный призыв к оружию.

— Лучше окончить жизнь в борьбе, чем ждать, пока тебя перетрут их механизмы! — продолжила она. — Лучше умереть, круша их двери и низвергая их монументы! Те, кто падут в бою за свободу, умрут свободными! — Давиен стояла очень прямо, гадая, что же за сила действует и говорит через неё, а слова всё текли: — Мы разобьём цепи, надетые ими на нас! Мы снесём стены, что удерживают нас в тюрьме! День Единения настал! День, когда мы очистим мир от Надсмотрщиков и свергнем их! В том наш священный долг перед Императором! — Девушке казалось, что эти откровения ей вручают, отчеканивая каждое за секунду до того, как оно сорвётся с её губ. — Есть время служить молитвой и время служить трудом, но сегодня мы послужим тем, что уничтожим машины Пустых Людей и сломаем руки, держащие кнут! Лучше умереть свободным, исполняя волю Императора, чем жить рабом! Вы слышите меня?

Они слышали. Их восторженный клич прозвучал так, словно вокруг Давиен собралось втрое больше людей, чем она видела в действительности, причём куда более сильных и здоровых, чем кто-либо из них.

— Вооружайтесь! — велела она пастве. — Наши братья и сёстры приближаются, чтобы выступить к Палатиуму, и им нужна наша помощь!

— Вот. — Сакири бросила тому, кто стоял ближе всех, свой карабин. Она всегда предпочитала пистолеты. — Берите их оружие. Берите палки и камни, если больше ничего нет! Сегодня вы — воины!

— Сегодня вы — та песнь, на которую явится Многорукий Император, когда Он принесёт Мороду своё Благословенное Единение! — прокричала Давиен.

Святая правда, которую она всего секунду назад даже не смогла бы облечь в слова.

«Через меня говорят ангелы Императора. Я — их орудие. Их благодать заполняет меня, а потом разливается ко всем вам».

Люди послушно разошлись в поисках оружия: одни пошли дальше по улице, другие вернулись в развалины арены. Давиен обмякла и опустилась на обломок.

— Вот, — прохрипела Сакири, — как это делается.

И Давиен уже открыла рот, чтобы сказать: да, конечно, так. Чтобы благословить Сакири тем потоком божественного вдохновения, что охватил её ранее. Но, когда аудитория рассеялась, та сила тоже покинула её, и девушка невольно задрожала, ощутив возникшую внутри неё пустоту. Бездну, в которую могли просочиться все эти горькие истины…

Сакири многозначительно посмотрела на неё.

— Что?

Давиен просто покачала головой, но Сакири ткнула её когтем.

— Что?

— Техножрец, который тебя схватил. — прошептала Давиен. — Он заставил меня отвести его к магусу. Сказал ей выходить на улицы. Это всё по его плану.

Она ждала удара, проклятия, того, что Сакири, её героиня, отвергнет её. Вместо этого трёхрукая убийца лишь странно усмехнулась.

— Он так считает, но Император мудрее любого жреца. Императора не используют, и пришло время Его праведникам явить себя. Зачем бы иначе Кларесс вообще отправила меня в Палатиум?

— Но… — Давиен не осмелилась договорить, однако Сакири закончила вместо неё.

— Но я потерпела неудачу? Да. Почти справилась, но всё же потерпела неудачу. И всё-таки Многорукий Император даёт мне второй шанс посредством тебя. Час настал. Я слышу, как ангелы поют мне от самой границы варпа. Мы должны возвысить свои голоса в молитве на разгромленных руинах Палатиума, стоя на изломанных телах Надсмотрщиков, иначе мы просто выродимся и превратимся в ничто.

— Тот техножрец… — прошептала Давиен. — Когда он схватил меня, то говорил о… крови ксеносов. Сказал, что в нас порча. Что мы не благословлены и нам уготовано лишь утолить голод чужих.

Произнося такое, она чувствовала себя будто еретичка, но Сакири лишь ухмыльнулась ещё шире. В её гримасе мелькало какое-то всевышнее безумие.

— Такова точка зрения машинных жрецов, — шепнула женщина. — Но нам известно, что мы станем едины с ангелами, которые унесут нас с собой к звёздам. А кто не пожелает стать хотя бы малой частью божественного, вместо того чтобы работать и умирать во имя этих Пустых Людей?

И Давиен кивнула, ощущая, как слова героини отзываются внутри неё, затрагивая ту часть, которая роднила её с Сакири, и сплавляются в неоспоримую истину. А между тем уже вернулись несостоявшиеся жертвы с тем вооружением, какое сумели найти, и она встала прямо и воззвала к ним:

— Выступаем! Свергнуть Пустых Людей! За жителей Морода! За Императора! За конец времён!

Когда Давиен увидела скитариев в железнодорожном депо, те уже отступали без оглядки. Сакири тут же вдвое ускорила шаг и возвысила свой чистый голос, бросая им яростный вызов. Героиня и её оборванная свита перехватили одно из отделений, пытавшееся выйти из битвы. Обрушившись на связанных боем киборгов с тыла, бунтари безжалостно повалили их наземь и разодрали на мясо и металл. Сакири выбралась из стычки, имея на два пистолета больше, чем до того, как вступила в неё, а многие живые подношения вырвали из рук врагов карабины.

Они отыскали одну из Тётушек, несущую знамя, и героиня втащила её на дымящееся шасси поверженного катафрона, который так и застыл с поднятой механической рукой, словно закрываясь от следующего удара. Перед ними толкалось куда более крупное, чем прежде, сборище членов Конгрегации, шахтёров и рабочих с факторумов. Где же Кларесс? Магус находилась где-то в другом месте, подгоняя ещё одну часть толпы. Давиен вновь оказалась одна.

Юная девушка и здесь бы увильнула от всеобщего внимания, но она внимала песне — пусть даже отголоскам, — что струилась в её крови. Услышанное очаровывало её, хотя и ужасало.

«Порча ксеносов», — так говорил Трискеллиан.

Её посетило видение того, как в пустоте разворачиваются громадные крылья, ненасытные челюсти и сегментированные лапы. Голод, ведь вся эта песнь посвящалась голоду. Ужасный, но и прекрасный образ. Стать частью чего-то большего, вечно двигаться дальше. И уж лучше ангелы во всём их пугающем величии, чем механизмы техножрецов.

«Если нас всё равно перемелют и поглотят, я выбираю челюсти».

— Смерть! — закричала Давиен всем этим исхудалым и грязным лицам. — Смерть — расплата за каждую жизнь. Смерть, когда вас давят их машины! Смерть, когда их яды отравляют вас! Смерть, когда вы больше не можете работать и они урезают вам пищу и воду ради эффективности! Мы все умрём, друзья, так давайте же погибнем в славной битве! Давайте умрём, держа их за горло!

— Пусть наши смерти подпитают нечто большее, чем их печи! — Слова слетали с её уст одно за другим, без предварительных раздумий, и каждое звучало идеально верно. — Не их мерзкие машины! Не их пустую веру! Ибо если мы будем жить и умирать за Императора, то ангелы Его навеки унесут нас с собой, и так мы не сгинем никогда!

Они хлынули, заняли три района, разбивая окна и устраивая поджоги, а затем скитарии снова показали свои металлические лица и заблокировали их на площади Формулатус, выставив крупное войско в красных рясах. Враг успел возвести баррикады, за которыми ждали солдаты, стоящие или опустившиеся на колено, а позади них располагались четвероногие громады двух дюнных ползунов. Бронемашины покрылись вмятинами и бороздами, пока прокладывали себе дорогу по узким улицам. Как только мятежники появились в поле зрения, скитарии открыли огонь, но революционный вал уже катился к площади по нескольким маршрутам, и для бунтарей нашлось вдосталь укрытий. К тому же оснащение их не ограничивалось примитивными ружьями и ножами. Они подтянули тяжёлое горнопроходческое оборудование и бронированные камнедробилки «Голиаф», лазеры и резаки, даже самодельные пусковые установки, которые метали буровые заряды, и те по высоким дугам падали на все эти плотные скопления красноты.

И конечно же, туда пришли Тётушки и Дядюшки, а также Двоюродные Бабушки и Дедушки, которые впервые на памяти ныне живущих ступали под солнцем. Быстрые, сгорбленные и смертоносные, они карабкались на стены соседних зданий, возглавляя атаку под знаменем с многоруким образом. Двигаясь с нечеловеческой ловкостью, они перебрались через баррикады. Скитарии успели произвести всего пару поспешных залпов до того, как ножи и когти сошлись с их прикладами и силовыми мечами.

А посреди всего этого Сакири молнией выплясывала в схватке, паля из пистолетов, и Давиен старалась следовать за ней по пятам, увлекаемая в гущу боя пением в своей голове. Повсюду вокруг неё Тётушки и Дядюшки врезались в металлические шеренги скитариев, раздирая красные рясы, чтобы добраться до чёрного масла внутри.

Она увидела, как крючковатые когти рассекли сталь, как широкие челюсти схватили металлическое лицо одного из солдат и оторвали его, со всеми линзами и проводами, обнажив нижний слой, где все улучшения укоренялись в слабой, воспалённой плоти. А потом Давиен ударили в плечо ружейным прикладом, и она, вытолкнутая из тени Сакири, опрокинулась назад через обгоревшее тело одной из Двоюродных Бабушек. Над ней встал скитарий, механически наводя оружие, а над его головой подали голос огромные тяжёлые орудия дюнного ползуна. Девушка лихорадочно огляделась в поисках поддержки, но в ту секунду она не увидела ничего, кроме тел павших. Мёртвых рабочих в окровавленных комбинезонах и драной защитной экипировке. Мёртвых Тётушек с треснувшими лиловатыми панцирями и разинутыми челюстями. Прилив атаки сменялся отливом — металлические солдаты в красных рясах давали им отпор.

Она ощутила страх, но затем тот переродился внутри неё в пылающую белизной ярость — эмоцию, которая явилась откуда-то извне и заполнила её до краёв. Нащупав рукой эфес какого-то оружия, Давиен подняла его и увидела кривой нож с резным изображением самого Многорукого Императора. Карабин плюнул огнём, и ей опалило плечо, но в момент выстрела она уже проскочила мимо дула и теперь вгоняла клинок в каждую часть солдата, до какой получалось дотянуться, не заботясь о том, что случится с ней дальше.

Давиен вонзала оружие в сталь, потом в плоть, чувствуя, как её руку направляет безумная сила. И более того, она ощутила всех остальных, её сородичей, её Конгрегацию. Пока девушка била, они сплачивались, словно её руки вновь связывали их в единое полотно. Солдат отступил, шатаясь, а её народ с обеих сторон бросился вперёд, обрушиваясь на скитариев так, что шеренги прогнулись, строй распался, а те, кто находился сзади, начали спасаться бегством.

Вскоре после этого на её глазах Дядюшка Эддарк взобрался на дюнного ползуна, изрыгающего дым, сорвал верхний люк, вытащил наружу водителя, всё ещё подключённого к машине перекрученными пуповинами, а потом выдрал у него сохранившиеся потроха и показал толпе. К тому времени площадь Формулатус уже принадлежала Конгрегации, а скитарии отступали в полном составе.

— А теперь мы пойдём дальше, ты и я, — решила Сакири, положив гребнистую руку на плечо Давиен. — У нас есть работа.

— Что за работа?

— Я думала, ты хочешь спасти своего брата, — ответила та. — И ещё есть вопрос с воротами в стене Палатиума, которые устоят даже перед буровыми лазерами, если мы не сумеем их открыть. Кроме того, мне указали цель, однако жертва всё ещё жива, как ни досадно. Они накрепко запечатают дворец, потому что этот человек трус. Я доставлю нас к Палатиуму. Ты можешь провести нас за стены. Эй, Фоморан!

Её голос пробился сквозь внезапно нахлынувший рёв грязециклов, и к ним подъехал тот, кого она подозвала криком, — худощавый лысый мужчина в пропотевшей бандане на закопчённом лбу. Он принадлежал к Конгрегации, родился на поколение старше Давиен и на поколение позже Сакири. Девушка знала, что это бригадир команды старателей, бороздивших скалистые пустоши в поисках неразведанных жил для разработки. Они с Ньемом всегда втайне считали героями Аталанских Шакалов, которые проводили большую часть жизни без надзора техножрецов. Теперь же Фоморан подкатил сюда на своём рычащем мотоцикле, с длинной винтовкой за плечом и полудюжиной ездоков за спиной.

— Я слыхал, ты умерла, — сказал он Сакири с непринуждённостью давнего знакомого.

— Поживёшь в моей тени ещё несколько дней, — парировала та. — Отвези нас в Палатиум, её и меня.

— Нам всем и тут хватит драки, — возразил Фоморан.

— Такова воля Многорукого Императора, — бросила Давиен.

Секунду и Сакири, и Фоморан глядели на неё, и девушка ждала, что ей устроят разнос, однако затем бригадир откинулся в седле и рявкнул приказ товарищам, которые подвели мотоциклы ближе, проталкивая их через толпу.

— Поехали! — велел вожак Шакалов своим последователям. — Сакири, садись за мной. Она может поехать… Вон, с Аммарко.

Давиен робко забралась за спину указанному ездоку, стараясь уместиться между ним и перемётными сумками, набитыми буровыми зарядами, чьи запальные шнуры свисали, переплетаясь между собой.

«Одно шальное попадание, и…»

Но потом Фоморан выкрикнул ещё одну команду, и они, сорвавшись с места, помчались по касательной к основной оси наступления мятежников, петляя по улицам богатого центра Аукторита — местам, которые народу Южного Разлома никогда не полагалось видеть. Когда они проезжали мимо бронзовой статуи какого-то отставного машиновидца, Аммарко снёс ей голову силовым топором. Давиен испустила высокий торжествующий вопль. Она держалась руками за талию мужчины и почувствовала, что тот смеётся.

По дороге они повстречали отряд скитариев, запоздало спешивших на помощь соратникам к площади Формулатус. Фоморан поднялся на виадук, отделившись от своих людей, которые просто с рёвом понеслись вперёд.

Одного из ездоков убили — россыпь выстрелов из карабинов выбила его из седла, и обмякшее тело распростёрлось в пыли. Не успели скитарии выпустить хоть ещё один заряд, как выжившие Шакалы налетели на них, кромсая и молотя, расстреливая в упор из пистолетов и дробовиков. Альфа техногвардейцев орудовал силовым мечом, на лезвии которого шипела и бурлила ненаправленная энергия: он перерубил рукоять топора Аммарко, и боёк, крутясь, унёсся в сторону. Затем солдат занёс клинок для нового удара. Выражение лица альфы мешала прочесть стальная прорезь шлема, но тут у её кромки возникло отверстие, и он упал с пробитой каской. Это Фоморан вёл огонь с виадука, спокойно убивая отдельных врагов, пока те пытались отойти на новую позицию.

Спустя немного времени они оказались в пределах видимости от дворца. Уцелевшие мотоциклы остановились в тени одного из административных архивов. Давиен и Сакири соскользнули с мест позади своих водителей и осмотрелись. Дальше вдоль широкого фасада здания виднелись скитарии, охранявшие главные ворота снаружи. Решив, что их не так много, Давиен на миг подумала, что Фоморан атакует здесь и сейчас, полагаясь на внезапность и ярость, которые помогут одолеть более крупную группу врагов. Она попятилась от мотоциклов, готовясь к тому, что их двигатели вдруг заревут.

Вместо этого бригадир произнёс:

— Мне нужно возвращаться в бой.

— Император улыбается тебе, — сказала Сакири, положив руку ему на плечо. — Скоро все мы будем в Его объятиях, так или иначе.

— Жду с нетерпением, — ответил тот. — Конец работы. Конец боли. Возвращение в руки нашего благословенного отца. Разве не так мы говорили в молодости? — На миг его худое морщинистое лицо приобрело странно ранимый вид. — Сакири, это оно? Обетованный день и правда настал?

И Давиен знала, что нет, ведь всё это устроил какой-то техножрец-заговорщик и завтра все они окажутся в распоряжении Трискеллиана. Однако Сакири лишь сжала плечо Фоморана и сказала:

— Мы все должны верить.

Девушке почудилось, будто она распалась на двух разных людей. У одного сама кровь пылала от неоспоримой веры, у другого же мутился разум от тревожных мыслей о том, что она предала всех ради замысла техножреца.

Она проследила, как мотоциклисты запускают моторы и с рёвом уносятся прочь.

11

— Твой монстр завершён? — сухо поинтересовался Трискеллиан.

Тварь под колпаком явно разрослась примерно вдвое от первоначального размера. Особь стала уже такой крупной, что он сомневался, пройдёт ли она через горловину камеры в том маловероятном случае, если ему когда-нибудь захочется её извлечь. Правда, целиком вынимать необязательно. Со временем он многое выяснит, работая и с частями или кусками.

Громадный урод злобно глядел на него, положив на прозрачную стену камеры кисть, напоминающую плиту. Теперь у чудовища было несколько рук. Процессы, которые запустил доктор Теслинг, привели в действие алгоритмы развития, обычно активные у развивающегося зародыша, так что подопытный — Ньем, как его звал медике — претерпел буйный рост и дупликацию. Причём не только костей и мышечной массы. Появились мелкие рудиментарные конечности, а одна из основных рук расщепилась в локте надвое, и пальцы на обоих ответвлениях согласованно подёргивались и скрючивались. Как с отвращением отметил Гаммат, голова начала аналогичное деление, однако прервалась на полпути. На него таращились три глаза: один, голубого цвета, — человеческий, два других — жёлтые, лишённые зрачков. Помимо того, процедура подтолкнула метаболизм твари так, что наглядно проявилось множество черт, полностью проистекавших из чужеродного наследия. У неё вырос вытянутый сегментированный хвост, оканчивавшийся костяным клинком длиной в треть метра, а шкуру хаотично покрыли пластины накожной брони. Вдоль позвоночника выступили толстые костяные стрелки, а на одной из дополнительных рук красовались три кривых когтя, непригодных для выполнения каких-либо точных действий.

Клавен принёс результаты последних тестов, изложенные убористыми строками текста. Из-за его плеча раздался голос Гермы:

— Телесная стойкость подопытного с момента прошлого отбора проб увеличилась на четырнадцать процентов. Это превышает ожидания, Гаммат.

— Весьма. — Трискеллиан осмотрел чудовище, размышляя о том, что его ожидания не во всех аспектах превзойдены в положительном смысле.

— Когда мы дойдём до нашего следующего проекта, доктор, — вынес он вердикт, — от тебя потребуется немного больше дисциплинированности. Мы сохраним увеличение физической силы и живучести, адаптивность плоти. Но можно обойтись без этих излишеств.

Существо под колпаком беззвучно зарычало и бросилось на разделявший их прозрачный барьер. Гаммат даже не вздрогнул, чтобы не доставлять ему удовольствия. Без аварийных кодов стекло не удастся разбить даже этой твари.

Доктор Теслинг заломил руки, шевеля губами в какой-то еретической молитве. Довольно скоро придётся выбить из него эту привычку. Трискеллиан задумался, не доберётся ли когда-нибудь Теслинг до того момента, когда сможет носить красную рясу и показываться на публике. Всё-таки он достаточно походил на человека. Лысый, да, но так выглядело большинство техножрецов — от фонового излучения никуда не деться. Когда доктор скрывал свои обесцвеченные глаза под очками-консервами… ну, тогда он почти не отличался от типичного машиновидца или инфокузнеца. Но дело в том, что Гаммату следовало изменить его внутренне. Этот человек ещё не вполне сломался.

«Поручу Герме читать ему догмы моральной коррекции. У неё это хорошо получается».

— Доктор, я пока что отвлеку тебя от твоего пациента, — произнёс он, положив металлическую руку на плечо Теслинга. От прикосновения стальных пальцев тот всегда вздрагивал. «Ещё одна привычка, которую нужно из него выбить. Возможно, когда у него появится собственный протез…» — Клавен, Герма, продолжайте наблюдать за подопытным в наше отсутствие.

Трискеллиан уже успел выбрать наблюдательный пункт для своих сегодняшних полководческих деяний. На этажах над его лабораторией располагался старинный смотровой зал, где прежде наставляли новые поколения техножрецов в священных и предписанных ритуалах обслуживания и ремонта. Само помещение, как водится, затем вышло из употребления, а учебные занятия перевели в другие места, однако Гаммат отрядил полдюжины своих младших сотрудников, чтобы отчасти восстановить функциональность. Они, надлежащим образом применив молитвы и тяжкий труд, подключили основной экран к некоторым вид-датчикам, направленным на Додекаэдрическую площадь перед стеной Палатиума. Многие из этих древних глаз полностью ослепли, но горстка всё ещё работала, что обеспечило генетору хороший обзор подходов к резиденции.

Последствия прихотей Бурзулема, что накапливались десятки лет, лишили дворец изначальной неприступности. Этот человек обожал окна, арки и архитектурные причуды, которые элегантно отображали математические истины, однако никак не годились для того, чтобы не пропускать нежеланных гостей. Впрочем, он не нарушил целостность внешней стены, которая шла по всему периметру, охватывая как Палатиум Людициум, так и прилегающую территорию. Эту высокую отвесную куртину венчали пучки шипов под напряжением и усеивали огневые точки, причём часть из них всё ещё функционировала. Их должно хватить для того, чтобы сдерживать бунтарей, пока Трискеллиан не подготовится к встрече. Пусть растрачивают силы на стальную защиту.

Он отвёл Теслинга в смотровой зал. Помещение находилось в полном распоряжении Гаммата: его собратья прятались в своих опочивальнях или молились об избавлении от ужасной толпы.

«И я избавлю вас, мои товарищи. Как только это фиаско убедит всех, что Бурзулем не годится для своего поста, я загоню отребье обратно в его лачуги и спасу положение. Кто тогда станет отрицать моё превосходство? Алгоритмам придётся определить нового лидера, а кого же им выбрать, если не человека, сокрушившего восстание?»

Мысленно он уже составлял необходимые депеши на Марс.

Гаммат велел Теслингу встать перед экраном, и тот тускло замерцал, оживая. В поле обзора со стены находились мятежники из Конгрегации: неуправляемый поток полулюдей, сочившийся по подступам к огромным главным воротам. Словно какой-то жуткий организм-колония, слизевая плесень или грибная поросль, подумалось Трискеллиану. Такие беспорядочные, лишённые дисциплины. Стоило им одержать победу в паре стычек, как всё мероприятие приобрело почти что праздничный дух. Некоторые пели, кто-то даже танцевал. Он видел образы на флагах и знамёнах — ужасно исковерканную фигуру Императора с кошмарной улыбкой и когтистыми пригоршнями, откуда сыпались звёзды.

— Что там вообще за нелепость? — спросил он Теслинга, чувствуя снисходительность к нему. Пусть исторгнет последние остатки своей ереси.

— Это Многорукий, — прошептал доктор тонким голосом. — Он явится за нами с тысячью своих отпрысков. Сотней рук прижмёт нас к Себе. Заберёт нас с Собой в полёт среди звёзд, и мы будем жить вечно.

Теслинг глядел на громадную массу своих сородичей и, судя по дрожи в голосе, чуть не плакал.

— В самом деле? — Трискеллиан передал команду, которая открыла ещё несколько датчиков-глаз вблизи от дворца, так что часть экрана теперь показывала воинство Десять-Танграма, в безмолвной готовности ожидавшее его приказов. Их мертвенное спокойствие разительно контрастировало с неуместным ликованием бунтовщиков.

— Забегая вперёд, доктор, позволь рассказать тебе, как будут развиваться наши отношения, — начал любезно разъяснять Гаммат. — Вся эта история скоро подойдёт к концу. Я выдавлю жизнь из вашей Конгрегации, уничтожу угрозу, которую она для нас представляет. Сразу же, как только она выполнит свою задачу. Как только покажет моим коллегам, насколько в действительности слаба та длань, что управляет нами. Как только я возложу на себя эти обязанности и заработаю должность генерала-фабрикатора тем, что разгоню ваших шавок обратно по норам.

Сжав металлической рукой подбородок медике, он запрокинул голову Теслинга назад, а биологической кистью сдвинул очки-консервы на ребристый лоб. Доктор беспомощно уставился на него водянистыми желтеющими глазами.

— Не впадай в отчаяние, — сказал ему Трискеллиан. — Вы получите своё бессмертие. — Генетор позволил себе улыбнуться. Он не собирался, как Бурзулем, сыпать самодовольными шуточками и хихикать, однако ощущал, что после всех тяжких трудов заслужил право умеренно повеселиться. — Сломав хребет вашему гнусному культу, искоренив все мерзости, вычистив гнёзда и логовища, я всё же сохраню его. Те части вашего генетического кода, которые можно подчинить нашей человеческой силе, надлежащим образом одомашнят и приручат, а затем поставят на службу в наших телах, совсем как население Морода служит на наших заводах. Они укрепят нас, доктор. Помогут сопротивляться ядам, излучению и недугам, сопутствующим нашему вечному труду. Придадут новую жизненную энергию плоти, чтобы она лучше переносила наше священное единение со сталью.

Он вперил безжалостный взгляд в искажённое лицо Теслинга, наслаждаясь яростью, которую видел там.

— Тонкая ирония, не правда ли? Когда ваши прародители-ксеносы прибыли на эту планету, они стремились извратить и покорить человеческую суть своих жертв. Но теперь, когда они добились своего, — даже поголовно будучи невежественными и бесчувственными животными, — я подчиню чужеродное начало внутри их потомков и сделаю его рабом людей. Я одержу победу при помощи их же орудий, а вы обретёте жизнь вечную внутри обновлённого и улучшенного Адептус Механикус.

А затем вмешался новый голос, который произнёс:

— Сплава, я так и думал, что дело наверняка в какой-нибудь органической гадости, но даже не представлял, насколько мутируют приоритеты нашего друга Простейшего.

Генетор мгновенно обернулся. Дверь смотрового зала успела беззвучно задвинуться в пазы, а он не получил никаких предупреждений. Гаммат увидел инфокузнеца Аллоизию: подключённая к двери одним из своих кабелей, она вежливо улыбалась ему. В проёме виднелась громада её «Кастелана». Впереди, в окружении шестерых личных скитариев — тех, что не входили в структуру подчинения Трискеллиана, — стоял Бурзулем.

Подобная колоколу фигура генерала-фабрикатора поплыла вперёд, стуча по плитам пола множеством ног. Гаммат невольно отметил, что в одной из рук он держит тяжёлый волкитный бластер, выстрела из которого вполне хватит, чтобы нанести необратимые повреждения как плоти, так и протезам.

— Я вами разочарован, Простейший, — сказал Бурзулем. Он пытался изображать привычное легкомыслие, но в скудных остатках плоти внутри него закипала настоящая злость, отчего в голосе прорывались резкие, рычащие интонации. — Вы явно считаете, будто я какой-то слепой идиот и не замечу, что вы вершите измену. Я уже принимаю меры, чтобы реинтегрировать основную массу наших скитариев в унифицированную командную структуру. Ну, не я, а Сплава. Она всегда справлялась с такими задачами лучше меня. Или вас, если уж на то пошло. Вы правда думаете, что наш славный порядок простоял бы столь долго, если бы всякие честолюбивые бунтари могли просто так вмешиваться в иерархию и оставаться безнаказанными?

Он подался вперёд, наклоняя тело целиком, чтобы компенсировать отсутствие талии. Теперь уже Трискеллиан оказался в положении, когда над ним нависали, и подобная смена ролей нисколько ему не понравилась.

— И вот я пришёл сюда усовестить вас, Простейший, — протянул Бурзулем. — Поставить на место. Немного побеседовать с вами как с подчинённым, чтобы вернуть вас в строй. Но что же я услышал, как не наивысшую и мерзейшую ересь? Вы возитесь со скверной ксеносов вместе с… не знаю, кто эта червеобразная личность. Внедряете гадостный материал в сами наши тела. Вас не спасти, Трискеллиан. Мне придётся разобрать вас на запчасти. И поскольку я не стану лишать вас возможности поразмыслить о своих прегрешениях и взыскать прощения Омниссии, то полагаю, что разделаю вас заживо. Какое там слово вы, генеторы, так любите? Вивисекция? Весьма подходящий конец для предателя с такими вот наклонностями, как у вас. Будет уместно, тебе не кажется, Сплава?

— Чрезвычайно уместно, генерал-фабрикатор, — отозвалась наместница.

— Совершенно подобающе и правильно, — в свою очередь подтвердил Бурзулем. — А теперь, Сплава, не будешь ли ты так добра заняться безопасностью наших ворот, пока дела снаружи Палатиума не вышли из-под контроля. Но оставь мне скитариев, а то вдруг у нашего Простейшего окажутся и другие неправомерные амбиции.

Насмешливо улыбнувшись самой этой мысли, Аллоизия удалилась. Её «Кастелан» грузно затопал следом.

— Генерал-фабрикатор, — хрипло проговорил Трискеллиан. — У меня есть… доказательства. Я веду исследование. Очень многие проблемы плоти, стали и соединения оных получится решить, если задействовать этот новый ресурс. По сути, мы всё равно что открыли ранее неизвестный минерал или слияние металлов. Просто нашли нечто такое, что удастся использовать для нашего блага. Нечто новое.

— «Новое», — повторил Бурзулем так, словно во вселенной не отыскалось бы более отвратительного слова. — Мы не хотим вашего «нового», Простейший. Мы — организация, основанная на традициях и почтении ко всем предшествующим поколениям вплоть до самого первого. Если бы предполагалось, что мы должны использовать это ваше «новое», Омниссия снабдил бы нас соответствующими руководствами и ритуалами. Это мерзкая девиация, и я не потерплю её. Я… — Тут его тело дёрнулось назад, а голова повернулась к экрану позади Гаммата. — Оно что, так и задумано?

Рискнув оглянуться, генетор увидел, что площадь перед Палатиумом охвачена хаосом и запружена протестующими с их знамёнами. Из всевозможных амбразур и огневых точек самой стены вёлся спорадический огонь, однако толпа не рассеивалась, а по боковым улицам двигались большие камнедробильные машины. Ему следовало бы направить туда бойцов Десять-Танграма прямо сейчас, вот только Бурзулем…

— Они что. Проходят через ворота? — неожиданно робким тоном спросил генерал-фабрикатор.

Трискеллиан не понимал, так это или нет, но видел, что внимание Бурзулема всецело сосредоточено на экране, и прекрасно понимал, что ему самому теперь нечего терять. Издав шипение, в котором звучала вся ненависть к начальнику, скопившаяся за долгие годы, он бросился вперёд.

12

Конечно же, Давиен отыскала запасной вход, куда сумела бы протиснуться, — крошечный проём, чьё предназначение давно забылось. Его оберегали запреты и замки, однако она терпеливо подстраивала частоты своих электу, пока не сформировала сигнал, передающий нужные полномочия, и тогда старинный люк со скрежетом отворился.

Потом они с Сакири помчались по территории до самого Палатиума. Им никто не встретился, а в общежитиях и часовнях жрецов сгустилась тишина, не исполнялся ни один ритуал. Давиен слышала пронзительный свист машин — внутри них до предела нарастало давление, которое по древнему обычаю полагалось сбрасывать вручную, — а также треск и хлопки оставленных без надзора предохранителей. Адепты сбежали в свою твердыню.

Казалось, каждое из окон заполнено встревоженными лицами под красными капюшонами: техножрецы выглядывали наружу, а воздух всё заметнее дрожал от грома восстания. Поскольку девушка вела за собой Сакири, у них никак бы не получилось просто войти в переднюю дверь, да и вообще в какую угодно, однако Давиен не считала это проблемой. Она обошла угловатые стены огромного сооружения, выискивая старые пути, которыми уже много раз пользовалась прежде. Большинство служащих Палатиума знали, как входить и выходить, не попадаясь на глаза хозяевам.

И вот то ли некое шестое чувство подало ей знак зудом в лопатке, то ли Давиен уголком глаза заметила, как мелькнуло что-то красное, но она поймала себя на том, что смотрит в просвет между истлевшим зданием архива и общежитием для новициатов. В дальнем конце второй постройки располагался тихий четырёхугольный двор с клуатрами по периметру, куда техножрецы приходили поразмышлять.

Сейчас адепты им не пользовались, однако его заполняли люди. Они стояли прямо и неподвижно. Ждали.

Тоже скитарии, поняла она. Но не отполированные до блеска солдатики генерала-фабрикатора в их безупречно скроенном облачении. Эти солдаты вернулись на Мород с кораблей на орбите. Она видела оружие, применявшееся на далёких планетах, — его неподвижно держали наготове руки тех, кто уже пускал его в ход. Бойцы выжидали, когда придёт их черёд нанести удар.

Она побежала обратно к Сакири.

— Может, нам предупредить остальных?

Героиня бесстрастно оглядела её.

— Девочка, у нас своя роль. Лучше всего мы послужим делу, если откроем эти ворота.

— Но…

— Верь, дитя. Многорукий Император не вознаградит нас за сомнения. Его ангелы не явятся за нами, если мы не возвысим свои голоса с уверенностью.

«Многорукий Император — просто какая-то ложь ксеносов», — подумала Давиен в оцепенении. Хотя после призыва Сакири к действию она ощутила внутри всё ту же тягу, от которой бурлила кровь, её разум корчился, возражая: «Нет, нет, мы умрём, мы все умрём». И в тот миг вера показалась ей фальшивкой.

Схватив Сакири за руку, она взмолилась:

— Но правда ли это? Есть ли Император и Его ангелы или они — прожорливые чудовища, о которых мне говорил техножрец? Сакири, прошу.

Лицо женщины выражало спокойствие, даже умиротворение.

— С чего ты взяла, — произнесла героиня, — что тут есть разница? А теперь давай, девочка, показывай тайные входы в Палатиум, потому что мне нужно выполнить моё задание.

Давиен полезла вверх, и Сакири последовала за ней. Они карабкались по заклёпкам, коррозионным отверстиям и чеканным символам доктрины Адептус Механикус, пока не поднялись на одну из нижних крыш, а оттуда — в вышедшие из употребления воздуховоды. Когда-то эти ходы вели в смертоносный огонь топки, но теперь на другом конце ждало лишь холодное полузабытое помещение, где иногда прятались послушники, желающие поэкспериментировать с особыми химикатами или побочными эффектами своих новых протезов.

Как только они вылезли из труб, Сакири вытащила все три пистолета.

— Ты идёшь убить генерала-фабрикатора, — сказала Давиен, сообразив, что к чему. — Да благословит Он работу рук твоих. — Старое напутствие Конгрегации показалось ей столь же уместным для убийства, как для сборки или копания. — Или дело в воротах?..

Сакири странно улыбнулась ей.

— Есть более насущная задача. Спасти твоего брата.

Сердце Давиен подпрыгнуло.

— Ты пойдёшь со мной?..

Когда Сакири кивнула, она уже сорвалась с места. Торопливо шагая, девушка отскакивала за углы, чтобы пропустить краснорясых, а потом украдкой пробиралась из одной комнаты в другую, выискивая быстрейший путь на подземные уровни. Она шла в лабораторию Трискеллиана, надеясь, что Ньем до сих пор находится там. Как и доктор Теслинг, конечно же. Его она тоже сумеет спасти. А потом товарищи Давиен доберутся до ворот, а она впустит их и станет великим героем Конгрегации наравне с Сакири. Тогда они все пойдут и вместе убьют Бурзулема, а Трискеллиан…

Сделает то, что спланировал. Девушка подумала о тех безмолвных часовых, собранных снаружи, готовых вмешаться. «Но я верю», — напомнила она себе, цепляясь за эти слова. Давиен потянулась к песне внутри себя, которая ранее наполнила её уста храбрыми речами, но та ушла, стоило ей оказаться внутри железных стен Палатиума.

«Ксенос, — говорил ей разум, — а не божество».

А если они просто отродья какой-то чужеродной твари, что же им предначертано?

Впрочем, они с Сакири уже приближались к дверям лаборатории. Естественно, девушка не придумала, что делать дальше, поскольку Трискеллиан не допускал туда даже других техножрецов и она не знала ни кодов или расчётов, которые открыли бы дверь, ни какого-либо пути внутри стен, чтобы проползти внутрь по нему.

Вот только кто-то уже сделал всё за неё.

Створки растащили в стороны — видимые повреждения на них указывали только на такой вариант. Она заметила следы громадных пальцев, которые вклинились между дверями и раздвинули их. На основе своих познаний о техножрецах Давиен решила, что здесь поработал один из их «Кастеланов», исполинских роботов, чья механическая мощь казалась безграничной. Внутри четверо скитариев праздно сторожили лабораторию и съёжившегося техножреца, того помощника Трискеллиана, а также голову на тележке, которую он возил за собой. Доктор Теслинг и сам адепт пропали бесследно, однако гигантский Ньем — тот ещё больше вырос с тех пор, как сестра видела его в последний раз — так и сидел на корточках в своей стеклянной тюрьме.

Давиен хотела что-то сказать, но Сакири уже пришла в движение. Героиня бурей ворвалась во взломанную лабораторию, и её пистолеты быстро вынесли приговор, после которого все четыре скитария распростёрлись на полу. Покончив с этим, она направила оружие на жреца — Клавена, вспомнила Давиен. Тот таращил на неё глаза, сознавая, что чудовище спасло его от своих же.

— Кто это такие? — требовательно спросила Сакири. — Мне их пощадить?

Давиен подошла к Клавену.

— Освободи моего брата, — велела она, а когда техно-жрец явно не понял, о ком речь, ткнула пальцем в сторону колпака. — Его, его освободи!

— Невозможно, — прошептал Клавен. — Подопытного нельзя извлекать из ёмкости. Эксперимент будет сорван.

— Давай-ка я изменю параметры твоего эксперимента, — предложила Сакири и навела пистолет на лоскутное лицо человека. Всхлипнув, тот побрёл к панелям управления.

— Нет! — внезапно закричала голова на тележке. — Неприемлемо. Клавен, я запрещаю тебе подвергать риску работу!

Сакири, только теперь осознав, что это отдельная личность, уставилась на гротескное существо. Она подкрепила угрозу, направив на цель второй пистолет, и техножрец, захныкав, положил руки на рычаги.

— Клавен, предупреждаю тебя последний раз, — настойчиво произнесла голова.

Когда стало очевидно, что он не подчинится, раздался страшный треск, и между кабелей, соединявших эту парочку, проскочил синеватый дуговой разряд. Клавен задёргался и затрясся у рычагов. Его руки на металле плавились и обугливались. Швы у него на лице порвались под аккомпанемент хлопков и шипений, а затем он замер как вкопанный, вытянувшись в струнку и дымясь.

— Слаб, — заключила голова. — Он был слаб.

И тогда Сакири выстрелила ей между глаз.

Давиен поспешила к системам управления, решив, что уж точно стоит попробовать ту же частоту, которую она применила под ареной, пусть даже колпак Ньема вдвое превосходил те камеры величиной и состоял из куда более толстого стекла. Однако ток, ударивший техножреца, сплавил рычаги воедино. Они превратились в огромный ком косного металла.

— Хватит, — произнесла Сакири и разрядила пистолет в бронестекло.

Первые три пули срикошетили, не причинив никакого ущерба. Они представляли большую опасность для Давиен или самой Сакири. Следующий заряд она всадила удачнее, и от точки попадания разошлась сеть трещинок в форме розы, но даже тогда стекло не раскололось.

— Чего и следовало ожидать, — сказала Сакири. — Если уж Надсмотрщики что-то и построили хорошо, так это тюрьмы.

— Нет, наверняка есть способ его разбить, — пробормотала Давиен.

Но тут сам Ньем встал, пригибаясь под сводом колпака. Теперь он вдвое превосходил ростом высокого мужчину. Плечи и громадные мышцы спины, покрытые бронёй, вздымались выше его головы. Подняв руку-лопату с толстыми пальцами, он потрогал то место, где выстрел Сакири повредил бронестекло.

Давиен изучала его лицо — до боли знакомые черты отчасти раздвоились и разошлись слишком широко, сдвинувшись вниз, чтобы уступить место хитиновым пластинам на лбу.

Изнутри что-то метнулось в стекло мимо Ньема. На мгновение Давиен показалось, будто там какое-то существо вроде змеи, однако оказалось, что это мечущийся хвост, который успел отрастить её брат. Шип на кончике двигался так быстро, что девушка заметила его лишь после того, как он отскочил от внутренней стороны колпака. И тоже оставил след.

Ньем тщательно изучил отметину. Все три его глаза двигались слегка несогласованно. Одним из них брат встретил её взгляд. Как бы его ни преобразил доктор Теслинг, она узнала это выражение. Перед ней стоял всё тот же упрямец, который никогда не слушал наставлений и вечно желал делать всё по-своему.

Он прижал руку к стенке колпака, упёршись ногой позади себя и приставив крючковатый коготь к розе из трещин, распустившейся вокруг пули. Давиен увидела, как зашевелились и вздулись мускулы — всколыхнулась кожистая шкура и покоробились пластины панциря.

«Не выйдет», — понимала девушка. Хоть они и нанесли камере небольшой ущерб, это тюрьма Надсмотрщиков, а как сказала Сакири…

Между повреждением от пули и выбоиной, оставленной хвостом Ньема, проскочила новая трещина. Его лицо, стиснутое напряжением, напоминало жуткий бесформенный кулак. На глазах Давиен он разинул рот и завыл, давая выход злобе и досаде.

Стекло прочертили ещё три белые линии. Сакири схватила девушку за плечо и оттащила назад.

Колпак лопнул. Зазубренные осколки толщиной в несколько сантиметров полетели наружу и косой прошлись по полу лаборатории, ещё сильнее калеча тела убитых скитариев.

Ньем неуклюже шагнул на свободу.

Давиен встала в его тени. Брат успел измениться ещё до того, как его забрал Трискеллиан. Он шёл по пути к чудовищности, но такой, что спасла бы от губительной болезни, пожиравшей его заживо. Эксперимент, подношение Императору… Тогда девушка знала лишь то, что иначе он бы умер, а также то, что всё делается по воле Многорукого. Она не понимала, что результатом станет вот это.

Теперь Ньем распрямился в полный рост, и показалось, что вся лаборатория слишком мала для него. При каждом тяжёлом вздохе он издавал звериное ворчание. Его облик полностью утратил симметричность: из-за приобретённой мышечной массы и чужеродной ткани каждый орган и конечность прорастали и увеличивались по собственной схеме. Его лицо кошмарно разделилось и расширилось.

— Ньем, — прошептала она.

— Д’рв’н.

Хотя тело брата преобразилось, девушка ощутила ту особую связь между родичами, а значит, процедуры Теслинга не изуродовали и не преуменьшили его. Они направили Ньема к чему-то более возвышенному. Наполовину человеческому, наполовину божественному, а всё, что двигалось к совершенству, но застряло на середине развития, наверняка выглядит странно.

«Вот что значит быть нами, — подумала Давиен. — Мы всегда узнаём и любим своих. Если это от ксеносов, то насколько же холодно и одиноко живётся людям?»

И она побежала вперёд и обхватила брата руками, а он опустился на колени и аккуратно сгрёб сестру в колоссальные объятия.

Снаружи сражались и умирали родичи, но прямо сейчас она победила. Ньем жив и свободен. Они воссоединились. Больше ничего не имеет значения.

— Это всё хорошо, — вмешалась Сакири, говоря скрипучим голосом, — но нам надо открыть какие-то ворота, если мы хотим, чтобы наши товарищи добрались до Палатиума.

Ньем издал вопросительный звук, щурясь на героиню так, будто для осмысления её слов ему требовались внушительные усилия.

— День настал, — сказала ему Давиен. — Мы восстали против Пустых Людей. И… — «И это ловушка. Но мы должны надеяться, что ей нас не удержать. Что мы одолеем не только жречество, но ещё и кукловода, Трискеллиана. Иначе нам конец». — Понимаешь, Ньем?

— Д’ыээ. — Его челюсть двигалась с трудом, но где-то там она расслышала «да». — Д’в’рнн… — Брат дёрнулся от досады. — Дрррвиен.

А потом ещё что-то — нечто, что он отчаянно хотел сообщить, но ей не удалось понять.

— Потом, — произнесла она. — У нас будет уйма времени потом.

Дальше они перемещались по дворцу вместе с Ньемом, уже не так изящно, как на предыдущей стадии проникновения. Он резво скакал рядом, сгибаясь вдвое, чтобы пройти в двери, но и на четвереньках двигался со скоростью её бега. Давиен знала, где находится комната, откуда управляют огромными воротами. А ещё там будут техножрецы, которые наводят пушки на стене.

Они добрались до нужного помещения — тускло освещённого, с высокими потолками. Эта цилиндрическая палата возвышалась на три этажа в мудрёной конструкции Палатиума. На верхних ярусах мерцали неяркие переменчивые огни, словно искусственное созвездие, распавшееся на части с течением времени. Судя по всему, изначально зал предназначался для какой-то иной, давно забытой цели, а потом, в эпоху, которая уже сама стала древней и полумифической, его перестроили для контроля за воротами. Действующие интерфейсы управления, все эти рычаги и переключатели, кое-как прикрутили к стенам, а тянувшиеся от них кабели и провода змеились по полу. Давиен знала, что есть целая смена послушников, обязанных поддерживать системы именно в таком беспорядочном, наполовину разобранном состоянии, причём с точностью до сантиметра, поскольку так было всегда. Существовали гимны и декламации, написанные именно для этой комнаты, которые бездумно повторяли одно поколение за другим, из-за чего их смысл стёрся и они превратились в тарабарщину.

«Они так боятся перемен», — подумала девушка. А затем: «Мы устроим им перемены».

И разумеется, там находились скитарии. Одни работали с орудиями: наклонившись и прищурившись, глядели в крошечные окошки, что давали им обзор за стены. Другие просто стояли, охраняя жрецов. Не те ветераны, которых она видела снаружи, однако их карабины способны убить с той же лёгкостью.

Но, конечно, Давиен имела поддержку Сакири. И у неё был Ньем.

— Как отпираются ворота? — спросила Сакири.

В дальнем конце помещения на одном из мостиков находилось огромное колесо, выполненное из бронзы, с рельефным черепом посередине, окружённым спицами. Давиен подозревала, что когда-то оно составляло часть совершенно иного устройства.

Позади них раздался шум шагов. Девушка предположила, что Конгрегация штурмует стену при помощи своих «Голиафов» и проходческого снаряжения, поэтому жрецы отправили кого-то проверить, как идёт оборона.

Прежняя Давиен, мелкая служительница, пожалуй, отступила бы, дожидаясь лучшего момента, а тот, возможно, не пришёл бы никогда. Но сейчас она чувствовала, что оттуда, с другой стороны стены Палатиума, к ней взывает кровь всех её сородичей. Они пели девушке, и её сердце отвечало им в такт, а поверх всего с небес доносились голоса ангелов, чей хор призывал к действию. Опережая Сакири, она устремилась внутрь. Ньем, взревев, грузно понёсся за ними обеими.

Затрещали карабины скитариев, но Давиен проскочила мимо, не сводя глаза с колеса. При звуках пальбы стук сапог вне зала сменился торопливым бегом. Прибывали новые солдаты, теснившиеся в дверном проёме. Давиен увидела, как пару послушников срезали выстрелами союзные бойцы, и их песнопения сменились визгом боли и обратной связи. Развернувшись к только что прибывшим врагам, Ньем обрушил на них кулаки, подобные молотам. Хлестнув хвостом по их рядам, он вспорол одного скитария — из того хлынули искры и кровь, — а остальных опрокинул наземь. На её глазах в панцирь брата с хрустом впились опаляющие разряды.

Давиен достигла лестницы, ведущей к нужному мостику. Дорогу ей заступил техножрец, замахнувшийся на неё шипом инфозубца. Вновь обнаружив у себя в руке тот кривой нож, девушка вогнала символ Императора в горло адепта, а затем отбросила дёргающееся тело в сторону.

Внизу Сакири плясала среди скитариев. В одной руке она держала нож, в двух других — пистолеты. Героиня сжигала все силы, какими её наделяла божественная кровь, доводя своё поджарое тело до предела возможностей. Давиен почти что видела, как от неё шёл пар, когда она проносилась мимо прикладов оружия и ныряла под цепкие металлические руки. Однако главное преимущество им давал Ньем.

Раньше она думала, что брат стал неуклюжим, когда Теслинг преобразил его, стремясь спасти ему жизнь. Считала его огромным неповоротливым гигантом, тяжеловесным и неловким. Она бы любила Ньема и таким, ведь он оставался её братом. Но Давиен полагала, что он медлительный. Теперь она поняла, что Ньем просто изучал своё тело, сдерживая себя, — возможно, из страха навредить ей. Сейчас он обрёл свою истинную силу, а также проворство.

Он двигался с яростной неотвратимостью — колосс с пластинами брони, шипами и твёрдыми как камень мускулами. В него непрерывно стреляли, а в ответ он убивал скитариев, хватая их исполинскими руками и раздирая на неровные половины. Давиен смотрела, как после вспышки электродугового пистолета его грудь прорезает широкая обугленная борозда, как на боку появляется отметина от попадания из карабина, но он не замедляется, а его плоть пузырится, растекается и заново отрастает под огнём. Офицер скитариев пустил в ход силовой меч и пропорол неровную рану на бронированной сгорбленной спине Ньема, но тот, словно не заметив этого, подскочил к альфе и схватил его за оба запястья. Предплечья солдата практически скрылись в ладонях великана. На глазах девушки он судорожно сжал кулаки и раздавил руки врага в месиво из мяса и искорёженного металла. Затем когтистая лапа, торчащая у него из груди, метнулась вперёд и вскрыла офицера от горла до пояса. Сначала из живота в изобилии вывалились рассечённые провода, после чего Ньем добрался до требухи за ними.

А потом Давиен оказалась на мостике, перед колесом и ещё одним техножрецом, который обернулся и в бешенстве уставился на неё. Это старое и иссохшее создание, тощее как палка, более чем наполовину состояло из машинных частей. В его рясе, словно в змеином гнезде, извивались соединители и кабели. Из-под одеяния развернулись полдюжины металлических конечностей, похожих на лапы насекомого. К ней угрожающе потянулись буры и раскалённые штыри.

— Еретичка! — прошипел голос из коробки на груди. — Нечестивица!

Давиен бросилась на жреца, и он схватился с ней. Механические конечности колотили её, старались вцепиться. Металлическая клешня сжалась на предплечье, грозя продавить до кости, морщинистая живая рука нащупывала её глаза. Но маленькая и тощая девушка, недоедавшая всю жизнь, в тот миг ощутила в себе мощь своей крови, словно все поколения богоугодной Конгрегации передавали их силу сюда, в центр событий, в самую суть Давиен.

Она сбросила старика, опрокинув его через перила, однако он зацепился за них той же металлической рукой и парой витых кабелей. Тогда она взяла гаечный ключ — золочёный, изукрашенный, священный — и била жреца по лицу, пока не раздробила линзу и челюсть, пока не разломала сегментированные металлические шнуры, соединявшие его с ней, пока рука не подалась у локтя и он не упал на жёсткий пол внизу.

Безумная решимость по-прежнему наполняла силой мышцы Давиен, и она взялась за огромное колесо и стала поворачивать, снова и снова, а шум схватки за её спиной тем временем стихал. Ей представлялось, как ворота в стене раскрываются во всю ширину, а её сородичи рвутся сквозь них на территорию Палатиума.

— Мы справились, — проговорила Давиен. В её голосе поровну смешивались потрясение и восторг.

— Ещё нет, — сказала Сакири.

Она шагала среди трупов, зажимая одной рукой кровоточащую рваную рану на боку. Героиня раздавала телам тычки и пинки, пока не отыскала техножреца, который ещё не умер, хотя его металлические кишки устилали пол.

— Где генерал-фабрикатор? — требовательно спросила Сакири. — Где мне его найти? — Она запустила три больших пальца в разнообразные гнёзда и трубки на горле умирающего. — Меня ведёт священный долг. Говори, во имя Императора!

И возможно, это сработало: жрец неверно воспринял её слова. Разумеется, он почитал не того Императора, что Сакири, но, как предположила Давиен, в последние секунды угасающей жизни он уже не разбирал, кто к нему обращается. Когда героиня выпрямилась, утирая с рук масло и кровь, от неё вновь исходила целеустремлённость.

— Где передняя попечительская галерея? — спросила она.

Давиен быстро сверилась с картой дворца, которую держала в голове, и протараторила указания с отточенной до автоматизма сноровкой, какой бы гордились техножрецы. Лицо Сакири озарилось пречистым огнём: она поняла, как близка цель.

Когда героиня повернулась, чтобы уйти, оказалось, что дверной проём перегородили две фигуры. Одна принадлежала худощавой техножрице, в которой Давиен узнала наместницу генерала-фабрикатора, Аллоизию. А рядом, возвышаясь над всеми в зале, стоял её неизменный спутник, исполинский «Кастелан».

— Нет! — прошипела Сакири. — Довольно задержек!

Она скалила острые зубы, а её кожа отливала восковой бледностью. Давиен вдруг поняла, что героиня близка к обмороку из-за свежих ран, наложившихся на истязания и скверное обращение в плену. Она растрачивала остатки сил, отчаянно стремясь исполнить своё последнее задание.

Аллоизия ошеломлённо взирала на картину побоища, но через пару секунд, придя в себя, отдала команду, и громоздко топавший «Кастелан» с грохотом ринулся в атаку.

Отпрыгнув в сторону Сакири выстрелила из пистолета, но заряд отскочил от брони робота. Конечно, героиня двигалась быстрее, но уже выдыхалась, а машина не ведала усталости.

Ньем пришёл в движение, и Давиен восприняла это — не органами чувств, через ту связь, что объединяла их кровь и волю. Он врезался в «Кастелана» сбоку так, что едва не сбил робота с ног, после чего замолотил кулаками по корпусу. Обшивка покрылась вмятинами.

— Иди, Сакири! — закричала Давиен. — Иди и исполни волю ангелов!

Она не подбадривала героиню, а прямо приказывала ей. И Сакири, воодушевившись, метнулась прочь. Плащ взметнулся у неё за спиной. Аллоизия заверещала и торопливо убралась с дороги, посчитав себя целью, но героиня покинула зал, чтобы загнать свою последнюю жертву.

13

Трискеллиан думал, что сумеет одолеть Бурзулема, опрокинуть его раздутое тело на пол и… сделать что-ни-будь. Выдвинуть некие требования, произнести слова, которые каким-либо образом повернут всю эту неприемлемую ситуацию в его пользу. Однако, хотя генерал-фабрикатор покачнулся и накренился, его центр тяжести казался незыблемым, а суетливые мелкие ножки кружились и расставлялись шире, давая надёжную опору. Тогда Гаммат попробовал вырвать у него оружие, поскольку бластер пробил бы дыры в бронзовом теле правителя настолько же уверенно, что и в плоти генетора. Он услышал, что скитарии начали действовать, — бойцы нацеливали карабины, но не стреляли, так как задели бы своего господина, — и дёрнул Бурзулема вбок. Они вдвоём выписывали круги, будто танцующие пьянчуги, удаляясь от солдат. Всё это недостойное занятие напоминало гротескный фарс.

— Простейший! — На лице правителя застыла гримаса изумления, он пучил глаза, а голос раздавался изнутри тела без посредничества гортани и губ. — Я… поистине… должен… настоять…

И, к ужасу Трискеллиана, он уступал в силе. Какие бы предельные усилия он ни прилагал, механизмы в теле Бурзулема понемногу брали верх, по сантиметру разворачивая ствол убойной пушки, пока зияющее дуло не посмотрело Гаммату прямо в лицо.

— Вам… — беспощадно проскрежетал Бурзулем, — более не рады… в нашем коллективе. Считайте… себя… снятым… с должности.

А потом началась пальба.

Сначала Трискеллиан подумал, что правитель застрелил его, но слабеющее органическое тело генетора всё же успело отвести ствол бластера ровно настолько, что энергия хлестнула мимо головы, — только кибернетическое ухо расплавилось в шлак. А стрельба всё продолжалась, и из стволов вылетали не убийственные волкитные заряды, а нечто более механическое.

Они с Бурзулемом расцепились, оба потрясённые. Та самая убийца вернулась.

Когда скитарии принялись палить в ответ, она пришла в движение — не отступила обратно в коридор, а прыгнула в комнату, где быстро перебегала между машинами и воздуховодами, используя все возможные укрытия. В её руках непрерывно стучала пара пистолетов. Третьей рукой она зажимала страшную рану на животе, которая прикончила бы всякого нормального человека. Хотя мир вокруг Гаммата разваливался на части, он всё же нашёл время, чтобы восхищённо подумать: «Какой метаболизм! Как бы я применил его!»

Он услышал, как Теслинг выкрикнул имя женщины, «Сакири», но в голосе доктора торжество смешивалось с отчаянием, поскольку казалось, что убийца, уже окровавленная и потрёпанная, может рухнуть в любой момент. Её поддерживала лишь эта чужеродная сила, которая сжигала человеческую плоть, чтобы подпитать особь.

Скитарии старались заслонить от неё своего господина, однако тем самым лишь превращали себя в мишени. Полыхнул очередной залп из пистолетов, и женщина уложила ещё двоих, а пару пуль она выделила на генерала-фабрикатора. Заряды отскочили от корпуса, однако Бурзулем пошатнулся и закачался, словно до сих пор боролся с Трискеллианом. Он размахивал руками, даже не пытаясь применить оружие, а в его речи возгласы сменялись заиканием. Убийца повредила какую-то часть его внутреннего механизма, и всё, что говорил правитель, звучало как безумная околесица.

«Ну, тут ничего не изменилось».

Гаммат осмотрелся в поисках Теслинга, проверяя, не угодил ли коротышка-доктор под один из выстрелов, но тот прятался у экрана, сжавшись в комочек.

«Хорошо. Я с тобой ещё не закончил».

Сакири между тем разделалась со скитариями и тяжело дышала. Её одежду и бледную кожу пятнала черноватая кровь. Теслинг неуверенно дёрнулся к ней, как медике к своему пациенту, однако Трискеллиан стиснул его плечо и потянул назад. На мгновение опустилась тишина.

Сакири неотрывно смотрела на свою цель поверх ствола волкитного пистолета. Металлическая рука Бурзулема бешено тряслась, и Гаммат понятия не имел, в чём причина — в сбое машинерии или в ужасе плоти. Случайно нажав на спуск, он испепелил бы половину комнаты. Трискеллиан непроизвольно подался вперёд, сам не вполне понимая, чего хочет добиться.

Убийца разрядила обе пушки в Бурзулема. Его тело звучно гремело и звенело, пока обшивка не разорвалась, и тогда четыре последние пули прогрызли кручёные дорожки в мешанине внутренностей. Гаммат часто задавался праздным вопросом, как же устроен его начальник под бронзовым панцирем, и теперь увидел, что там — естественно — царил бардак. Уцелевшие органические компоненты неэффективно размещались в ёмкостях и маленьких бачках, трубки, капилляры и провода перекрещивались и переплетались без какого-либо плана и резона. Теперь, конечно, бардака стало ещё больше, ведь генерал-фабрикатор Бурзулем лопнул. Металлический корпус раскололся, а заключительные выстрелы разбили приёмники и оборвали каналы связи, и его жуткие бессловесные вопли наконец умолкли. Трискеллиану оставалось лишь надеяться, что это означало смерть правителя. Как ужасно бы вышло, если бы какая-то его часть по-прежнему жила внутри этой оболочки, лишённая рта, чувств и возможности двигаться. Вот уж несуразная мысль… Возможно, он ненадолго сохранит останки Бурзулема, просто чтобы обдумать эту идею.

Рука правителя, выставленная вперёд и слегка вверх, замерла в таком положении, словно он указывал на какой-то определённый угол потолка, нуждающийся в очистке. Шагнув вперёд, Гаммат выдернул бластер из расслабленных пальцев и выстрелил в убийцу. Та почти не отреагировала. Генетор чувствовал, что она сожгла последние запасы сил и боеприпасов, выполняя своё предназначение. Опаляющее пламя пистолета швырнуло её на пол, пройдясь по груди и двум рукам. По всему казалось, что она мертва, однако Трискеллиан для верности отбросил её оружие подальше от подёргивавшихся кистей.

— Что ж, — сообщил он в пространство, испытывая странное ощущение нереальности, словно все эти события произошли в рамках рассмотрения весьма необычного гипотетического вопроса. — Похоже, что я не успел спасти генерала-фабрикатора от убийцы во второй раз. Но я отомстил за него. Так будет записано. Несомненно, он шёл сюда, чтобы поздравить меня с тем, как я справился с мятежом.

Вместе с очередной волной головокружения на него накатило понимание того, что он по-настоящему достиг своей цели. Бурзулема убрали с дороги так, что никто не нашёл бы в этом вины Гаммата. Теперь можно привести в действие финальные элементы плана, подавить бунт при помощи резервов из новых скитариев, а затем принять пост генерала-фабрикатора Морода под шумное одобрение благодарных коллег.

Теслинг успел подойти к убийце и стоял на коленях рядом с ней. Трискеллиан раздражённо схватил человека за воротник, поднял и оттащил прочь.

— Ты что там затеял?

— Ей… ей нужна помощь.

— Ей нужно оставаться мёртвой, — произнёс Гаммат. — Она сделала больше, чем я надеялся, но напоследок может оказать ещё одну услугу — сдохнуть. И это не обсуждается.

Теслинг протестовал и тянул его за руку, но Трискеллиан прицелился из пистолета Бурзулема и всадил в труп убийцы ещё три жгучих заряда. Он бы предпочёл отыскать какие-нибудь хирургические инструменты и отделить её гротескную голову от тела с пятью конечностями, но сейчас у него имелось более важное дело — проследить, чтобы сородичей Теслинга снаружи поставили на место.

Генетор связался по воксу с Десять-Танграмом.

— Подтверди, что твои бойцы на позиции, — бросил он. — Я хочу, чтобы вы заблокировали чернь на территории Палатиума. Заприте их между внешней стеной и самим дворцом. Покончите с ними, альфа-примус.

— Вас понял, адепт.

— И выясни, как вообще открылись ворота, — добавил Гаммат, только теперь задумавшись о том, как близко всё подошло к настоящей катастрофе.

14

Давиен отскочила назад, когда два гиганта сошлись. Ньем оказался быстрее. Он схватился за металлический корпус «Кастелана», и его пальцы корёжили и мяли пластины брони, поддевая их, пока те не согнулись. Подобный ножу клинок на хвосте вычерчивал яркие фигуры на безупречно раскрашенной обшивке, обезображивая горделивую расцветку техножрецов.

Однако Аллоизия уже бросала отрывистые команды, меняя стойку робота и стиль его боя. Он встал надёжнее, пока Ньем молотил его кулаками, а потом ударил противника сверху вниз по голове и плечам, отчего тот пошатнулся. Затем машина плавно отступила назад, и орудие на её плече изрыгнуло огонь неистовой белизны, который поглотил половину комнаты, окутав истерзанное тело брата Давиен. Она вскрикнула от ужаса, чувствуя, как от накатившего жара скручиваются её волосы. Однако же, когда опаляющее глаза свечение потухло, Ньем по-прежнему стоял. Его грубая шкура почернела и дымилась, слезая отслаивающимися лоскутами, а кожа под ней заживала прямо на глазах у сестры. Он завыл, и, хотя эти звуки не складывались в связные слова, Давиен сердцем услышала его молитву ангелам.

«Дайте мне сил, чтобы хватило!»

И Ньем, снова вступив в борьбу, принялся выкручивать конечности робота, пока сочленения не начали протестующе стонать. Пламя вновь обдало его, опалив и самого «Кастелана», а Давиен пришлось спасаться бегством, спотыкаясь о тела павших скитариев, чтобы её не испепелило. Она услышала, как Аллоизия резким голосом шипит новые команды.

Робот был сильнее. После ударов Ньема его панцирь покрылся вмятинами и трещинами, но механическая мощь «Кастелана» превосходила даже ту, что обитала в улучшенном теле её брата. Машина теснила его от своей хозяйки, сгибая туловище великана назад, хотя тот колотил и рубил её хвостом и дополнительной рукой. Однако из-за того, что робот продвинулся вперёд, теперь схватка шла дальше того места, где пригибалась Давиен. Девушка оказалась за спиной у «Кастелана».

Она подобрала один из карабинов скитариев, упёрла приклад в плечо и опустошила магазин. Её беспорядочные выстрелы накрыли половину помещения, прежде чем Давиен сумела навести оружие на широкий торс робота. Но, будто в насмешку над её стараниями, заряд просто отскочил от брони, оставив едва заметный след, а огнемёт снова изрыгнул сгусток пламени. Два сражающихся великана на краткий миг превратились лишь в силуэты на фоне зарева.

Давиен бросила оружие и схватила другое. У её ног лежал арсенал целого подразделения скитариев. Одновременно с тем, как Ньем взревел от боли, она направила ствол уже не на «Кастелана», а на техножрицу.

Первая очередь прошла мимо, но этого хватило, чтобы нарушить концентрацию Аллоизии. Инфокузнец метнулась к двери, вопя новые команды:

— Защитить меня! Охранять меня!

Машина дёргано зашагала через комнату к хозяйке, чтобы заслонить её от опасности, а Давиен, стиснув зубы, прицелилась из карабина. Она успела бы только один раз нажать на спуск до того, как приближающийся робот закрыл бы от неё весь остальной мир.

Карабин полыхнул энергией, и в стене возникла дюжина пробоин, а потом образованная ими воображаемая линия продолжилась и пересекла голову Аллоизии. Техножрице снесло половину того, что находилось выше шеи, и её тело-стилет вдруг застыло. Остатки металлического черепа замерли с необычным наклоном, и показалось, что с его внутренних механизмов словно бы сняли крышку для осмотра перед обслуживанием.

Завершив отход, «Кастелан» молча занял позицию между погибшей хозяйкой и Давиен. И стал ждать. Дымящееся дуло сжигателя, обращённое к девушке, напоминало раскрытый рот человека, который забыл, что собирался сказать.

Только тогда она повернулась, чтобы разобраться, почему ещё вокруг так тихо.

Ньем…

Он лежал в центре зала, глядя вверх, на те мигающие огни-звёзды. Его огромная грудь медленно поднималась и опадала.

Всё медленнее с каждым вздохом.

Давиен поспешила к нему, запинаясь о трупы, и наконец опустилась на колени в тени от его тела, сжимая ближайшую к ней увесистую ладонь. Она видела, что плоть брата пробует восстановиться, но всё менее активно. Раны открывались вновь, и оттуда сочилась жёлтая жидкость.

— А я ведь пришла спасти тебя, — прошептала девушка. Один из глаз Ньема повернулся к ней.

— Дрввв, — выговорил он, а потом заставил свои губы произнести её имя: — Давиен.

Вздохнув, брат содрогнулся всем телом.

— Прости.

Его чудовищно сильные пальцы легонько сомкнулись поверх её ладони. Другая рука, одна из малых, коснулась её подбородка и наклонила голову так, чтобы Давиен снова встретилась взглядом с его глазом.

— Слышу их, — пророкотал Ньем. Другие его глаза неотрывно смотрели на угасающие созвездия далёкого потолка, последние светила, какие ему суждено было увидеть. — Ангелов, Д’виен.

У него внутри что-то разорвалось, и грудь опала, потрескивая пластинами брони. Глаза потускнели, и её брат умер.

Потом Давиен услышала шум боя за стенами Палатиума, однако, когда она попыталась уйти и примкнуть к соратникам, «Кастелан» сместился, преграждая ей дорогу, и девушка отпрянула. Он не атаковал, но бездумно следовал последней команде защищать Аллоизию, пускай та давно уже погибла. А её тело стояло в дверном проёме, который служил единственным выходом из зала.

Давиен опустилась на колени рядом с остывающим телом Ньема, думая обо всём, что сделала. Про то, как он заболел, про обещания доктора Теслинга спасти его. Про то, как Трискеллиан пришёл и забрал Ньема, и обо всех действиях, которые она предприняла с тех пор. О том, как в последний раз перевернула песочные часы его жизни, вернувшись в Палатиум вместе с Сакири.

Там её и нашли. Девушка даже не услышала, как они протолкнулись мимо тела Аллоизии и статуи, в которую превратился робот. Жёсткая рука вдруг дёрнула её вверх и поставила на ноги, как бы она ни цеплялась за тело Ньема. Давиен обнаружила, что глядит на своё отражение в стальном шлеме альфы скитариев. Не из местных: одного из новых, с кораблей. Здесь собралось целое отделение, солдаты осматривали разрушения и тела своих местных товарищей.

— Да, — сказала она своему искажённому образу. — Это всё сделала я. Всё благодаря мне. Я открыла ворота. Вы опоздали.

Она ждала, что её ударят, вонзят клинок, застрелят. Но альфа просто держал Давиен, наклонив голову и глядя на колоссальный труп Ньема.

— Что ты такое? — прозвучал из-под шлема неожиданно человеческий голос. Его обладателя пока ещё не лишили этого.

Один из бойцов, поднеся к ней сканер, считывал ложь, записанную в электу, все грани той фальшивой личности, благодаря которой она ходила по залам Палатиума так, словно имела на то полное право.

— Я дитя ангелов! — выкрикнула она в щель шлема и как будто заметила, что скитария передёрнуло там, в сумрачной глубине каски. — Во мне кровь Многорукого Императора. Можешь звать меня чужеродной мерзостью, но я избрана!

И альфа опять не убил её, а на секунду застыл в полной неподвижности. Слова Давиен ошеломили его? Нет, он слушал приказы.

— Подтверждаю, адепт. — Пауза. — Уже позаботились, адепт. У нас здесь пленная. Лазутчица с электу служительницы.

Она невольно подалась ближе и уловила в дребезжащем эхе из приёмника внутри шлема знакомые нотки голоса Трискеллиана.

— Пусть твои бойцы создадут кордон вокруг бунтовщиков и готовятся вмешаться, но её привести ко мне. Я сам с ней разберусь.

А потом Давиен поволокли прочь от Ньема, навстречу последнему суду за её поступки и за саму её суть. Альфа тащил девушку по дворцу, обхватив её руку своей кистью, похожей на железный зажим, а его отделение проталкивалось позади. Техножрецы, которых она видела по пути, паниковали и порывисто убирались с дороги. Давиен пробовала уловить шум толпы снаружи Палатиума — а возможно, уже и внутри, кто знает? — однако до неё доносилась лишь стерильная трескотня этих механических людей, безбожных Надсмотрщиков, что провозглашали себя истово верующими созданиями.

Она прислушивалась, ища песнь ангелов, но в её уши попадали только мирские и земные звуки. Её нос ощущал лишь запах металла, масла и кислоты от этих новых скитариев. Они принесли такие ароматы из внешних миров, куда их изгнали? На миг её воображение как будто рухнуло с утёса внутри головы и упало в пустоту, где не обитали ангелы: в те места, куда в прошлом отправили этих солдат. Во вселенную орбитальных механик и вращающихся сфер, полностью лишённую чудес, где детей забирали из семей и превращали в автоматоны без собственной воли, в новые шестерёнки для колоссальной машины бескрайнего Империума. А их духовенство в красных рясах распевало гимны о том, как это всё величественно, однако тут её как клинком пронзила некая мысль — откровение. Давиен споткнулась, не устояла на ногах и потом не сумела подняться, даже когда альфа потянул её за руку. Скитарий безучастно воззрился сверху вниз на девушку, пока она дрожала и тряслась.

Та мысль — «Что, если мы просто осквернены ксеносами?» — сменилась ещё более пугающей: «Что, если там ничего нет? Что, если нет ничего, кроме того, что меня окружает, и шестерёнок, крутящихся вечность за вечностью?». Ни Многорукого Императора, ни ангелов, ни Благословенного Единения. Целая жизнь в рабстве.

— Вставай, — велел ей альфа, и она попыталась, но в тот момент у неё не осталось ни йоты силы.

— Что ты видел? — прошептала Давиен, когда он наклонился ближе. — Когда тебя отослали с планеты, что там было?

Она не могла спросить: «Видел ли ты ангелов?», но отчего-то надеялась, что воин ответит так.

И этот вопрос как будто озадачил его. Альфа механически дёрнул её за руку, и она поймала себя на том, что цепляется за него, вглядываясь в темноту внутри шлема.

— Пожалуйста, — вновь зашептала Давиен. — Есть ли там что-то ещё? Они забрали тебя отсюда, с Морода, где людей скармливают фабрикам, литейным и шахтам, и последняя услуга, которую можно оказать, — стать очередной струйкой топлива для их топок. Если ангелов не существует, хотя бы скажи мне, что есть ещё что-нибудь. На других планетах. В пустоте. Хоть в варпе. Скажи мне.

Он поставил её на ноги, ведя себя до странности учтиво, — впрочем, возможно, что Трискеллиан велел альфе не причинять ей вреда, а тот рабски подчинялся приказам.

— Вселенная пуста. — Она по-настоящему не ожидала услышать ответ, однако тот последовал. — Есть только работа.

— И чего ради эта работа?

— К вящей славе Омниссии.

Бессмысленные заученные слова опустошённого человека.

Он пока ещё не пытался вести Давиен дальше, но она боролась с ним, словно её уже тянули.

— Ты в это веришь? Или просто повторяешь слова, вложенные ими тебе в рот? Они вырезали у тебя те части, которые способны верить?

Мгновение альфа лишь бесстрастно глядел на неё, но затем вновь раздался его голос, тихий и задумчивый.

— Там есть только нечто ужасное, к чему мы не должны прислушиваться. Вот почему мы молимся Омниссии. Чтобы не слышать остального.

— Чего остального? — не отступалась Давиен. — Что можно услышать?

— Я молился, — произнёс альфа, — и слышал только молитву, а потому не могу сказать. Но мне говорят, что это ужасно.

И они снова двинулись в путь, и Давиен пошла с ними, хотела она того или нет. Теперь от неё зависело лишь то, останется ли её рука в суставе к моменту прибытия на место.

Они пришли к Трискеллиану, который находился наверху, в одном из смотровых залов, и его окружали мертвецы. Скитарии промаршировали прямо внутрь, на ходу раскидывая части своих павших товарищей, и это означало, что Давиен тоже не сумела подготовиться к открывшемуся ей зрелищу.

По меньшей мере шестеро убитых скитариев, а в центре комнаты — огромный труп генерала-фабрикатора, лежащий на округлом боку. И Сакири. Давиен вскрикнула, увидев её, свернувшуюся клубком, с обугленными ранами, наконец исполнившую своё задание. Вот только девушка знала, что их подлинный враг вовсе не Бурзулем. Опасность всегда представлял Трискеллиан, а тот, целый и невредимый, наблюдал за горсткой старинных мониторов. Давиен увидела там знамёна своего народа. Увидела, что они сбились перед Палатиумом плечом к плечу, вопя и сражаясь. Их сдавливали, а скитарии-ветераны уже выстроились шеренгами, чтобы захлопнуть западню, и ожидали команды.

— Ты не сидела без дела, маленькая служительница. — Адепт держал при себе доктора Теслинга. Металлическая рука сжимала плечо человечка. — Ты изо всех сил старалась предать меня, но, опять же, иначе ты просто не могла. И погляди, как всё обернулось в конечном счёте. Твоя подручная убила генерала-фабрикатора, вот ведь трагедия. Как же удачно для благополучия Морода, что я готов занять его должность, прямо с настоящего момента. Уместно, если учесть, какой сегодня день.

— Ньем мёртв, — произнесла она и увидела, как Теслинг содрогнулся и обмяк в хватке жреца. Сам Трискеллиан, конечно, даже не понял, о чём говорила девушка. — И Сакири… — Ей хотелось подойти к покойнице, но её не пускали стальные тиски альфы. — И…

Ей никак не удавалось отвести глаза от изображения на экранах. Давиен видела там знакомых людей: родичей и товарищей из паствы Конгрегации, заводил рабочих бригад из шахт и факторумов, всех тех, с кем она росла. Кто бы мог подумать, что столь многие поднимутся и пойдут на Палатиум. И всё-таки скитарии уже окружили их, поймав в ловушку на территории того самого строения, которое они пришли штурмовать.

— Верно, — сказал ей Трискеллиан. — Теперь всё кончено. Прискорбный инцидент в истории Морода, который, как будет записано в анналах, подавил смиренный служитель Омниссии, всего лишь ещё один простой защитник веры.

— Веры?! — закричала ему Давиен. — Ты пустой! У тебя нет веры! — И попыталась прыгнуть на него, но оказалось, что сдвинуть скитария с места не проще, чем какое-нибудь изваяние. — Ты даже не представляешь, себе веру! А у меня есть вера! Я верю! В ангелов Императора и Благословенное Единение. Они явятся, чтобы забрать нас наверх. Это наше вознесение, не твоё!

Но, даже произнося всё это, она сомневалась в том, верит ли. А потом на живых частях лица Трискеллиана появилась насмешливая улыбка, и он зашагал прочь от мониторов, ударами ног отбрасывая детали, выпавшие из Бурзулема в последние мгновения жизни.

— Ты и все твои сородичи просто отродья ксеносов, — заявил он ей ровным тоном. — Ваши ангелы лишь голодные монстры из пустоты. Ваш «Многорукий Император» — какой-то чужеродный зверь, что пробрался на Мород и заразил здешних людей своей порчей. И это мерзко. Но хуже мерзости и поистине печально то, что столь многие из вас, похоже, и впрямь верят в басню, которую вы сочинили для себя. Будто хоть чему-то во вселенной вообще есть дело до того, что случится с существами вроде вас. Разве ты не видишь… — адепт уже стоял прямо перед Давиен, до боли сжимая её подбородок, пока Теслинг извивался в железной хватке другой руки, — насколько вы жалки?

Именно его издёвка дала свободу огню внутри девушка. Именно слова, сочащиеся презрением. Она плюнула в него и попробовала укусить за пальцы, а когда жрец отдёрнул их за пределы досягаемости, Давиен обнаружила, что вся её неуверенность каким-то образом преобразилась. Проявив сомнение, она бы доставила адепту удовольствие. Если позволить неуверенности овладеть ей, то окажется, что во вселенной действительно нет ничего, кроме колёс, что поворачиваются со скрежетом, давя людей меж собою. И когда она прогнала сомнение, то оказалось, что в ней всё-таки есть вера.

— Я верю, — бросила Давиен в его ошеломлённое лицо. — Ангелы избавят нас от вашей работы. Они примут нас в себя и унесут во вселенную жизни и радости. Больше никакой работы, никакого страдания.

Девушка чувствовала, как внутри неё разрастается нечто огромное, и ей думалось, что просто поразительно, как же она раньше никогда на самом деле не верила, не до конца. Но теперь всё прочее покинуло её и осталась только вера. Она ширилась, чтобы заполнить все пустоты, где раньше обитали боль, сомнения и усталость.

— Мы познаем радость, — сказала Давиен жрецу, и теперь уже она держала его за переднюю часть одеяния, а Трискеллиан неуклюже старался отцепить её пальцы, тряся и дёргая металлической рукой. — Нам было обещано, что Император пошлёт своих ангелов через все бесплодные просторы пустоты. Преодолев ужасы варпа, они явятся к нам, ибо любят нас и желают, дабы мы стали с ними единым целым. И я верю в их любовь больше, чем верю в твои машины. Потому что у тебя ничего нет, адепт! Твои шестерни вертятся вокруг пустого центра. — У неё перехватило дыхание, а он тем временем высвободился и отшатнулся назад. — И я слышу песнь ангелов, адепт. Они любят меня. Они придут ко мне, пусть даже им нужно будет пересечь все тёмные пространства меж звёзд. Я верю в Благословенное Единение.

Прямо сейчас она стала для своей крошечной аудитории таким же вождём народа, каким всегда показывала себя Кларесс, и Теслинг повторил за ней: «Благословенное Единение». Его глаза сияли верой.

В этот миг Давиен увидела: жрец боится её. Трискеллиан держался подальше, словно её слабые органические руки могли вырвать весь металл, что он прятал внутри. Однако затем адепт вспомнил о своём положении и уже подавал сигнал альфе.

— Под замок её. Потом казним за предательство — дадим жителям Аукторита знак, что с этим эпизодом покончено. И наступайте на толпу. Убивайте их, пока не останется никого, держащего оружие. Раз уж в них столько веры, вышибайте её из них, пока не взмолятся о возвращении на заводы.

15

Приходилось признать, он чувствовал потрясение. Кто бы подумал, что эта мелкая паразитка-служительница наделена подобным красноречием? Но оно бесполезно, всё для них бесполезно, заверил себя Трискеллиан. Это последние угольки пламени их непокорности, которые он затаптывал прямо сейчас. А что потом? Отребье из её генетической линии станет всего лишь ресурсом для создания улучшенных скитариев Гаммата. Так он внесёт свой скромный, но значимый вклад в механизмы вселенской машины. К вящей славе Омниссии.

Десять-Танграм уже приготовился утащить её прочь, но она упёрлась.

— Я слышу их, жрец, — прошипела Давиен. — А они слышат нас. Слышат и придут за нами!

Трискеллиан набросился на неё, сам того не желая.

— Лучше бы тебе надеяться, — прорычал он, — нет, лучше бы тебе молиться, что это не так! Ведь иначе…

— Когда я был ребёнком, мне казалось, что я слышу некий голос.

Гаммат шевельнул и пару раз дёрнул челюстью, пытаясь осмыслить произошедшее, так как последние слова произнесла не Давиен и даже не Теслинг. Десять-Танграм заговорил без спроса. Для адепта это стало такой неожиданностью, что у него возникло ощущение, будто дар речи вдруг обрёл какой-то древний механизм в полу или стенах.

— Альфа-примус, запустить диагностику ошибок, — раздражённо бросил он.

— Но меня забрали. — Десять-Танграм не смотрел ни на него, ни на Давиен, да, в сущности, вообще ни на что. — И меня переделали, и каждый раз, когда из меня вырезали очередную часть, между мной и голосом, что я слышал, словно бы закрывалась ещё одна дверь.

Трискеллиан уже подключался к его нейронной архитектуре, поскольку ранее много поработал над перестроением командных приоритетов Десять-Танграма, а то, что творилось сейчас, напоминало какую-то петлю рекурсивной логики, которую требовалось распрямить.

— А когда я бездействовал на кораблях в ожидании высадки, мне говорили, что я не буду видеть снов, — безостановочно скрежетал ровный голос Десять-Танграма. — Однако мне снилось, будто я заблудился в огромном комплексе со множеством комнат и машин и где-то кто-то звал меня, но он был спрятан в каком-то помещении, и отыскать его никогда не получалось. И я звал в ответ, но он не слышал меня. И в тех снах я помнил, как жил до того, как меня переделали, а ещё — как пели голоса.

Теперь в полной неподвижности стояли уже все — Трискеллиан, поскольку он вёл поиски по своим каналам связи с альфой, и Давиен с Теслингом, которые просто… не двигались. Просто слушали.

— И со временем я забыл. За холодные годы пустоты. За горячие годы войны. Меня забрали из дома, переделали, заставили сражаться, и я забыл голос. Я думал, он пропал. Я думал, внутри меня что-то сбоило. — Он наклонил шлем так, чтобы обратить бесстрастную смотровую щель на Давиен. — Теперь я помню. Твои слова открыли те двери во мне.

Она поёжилась под его взглядом, и показалось, что ей чуть ли не хочется извиниться.

— Альфа, тебе отданы приказы, — обратился к нему Трискеллиан, надеясь, что этот импульс запустит нормальные протоколы. Адепт до сих пор напряжённо разбирался с командными структурами, которые установил, и обнаруживал, что внутренне они целы, однако странным образом отделены от самого скитария.

«Низкопробная работа. Что здесь случилось?»

— Они пели мне, — произнёс Десять-Танграм, теперь очень тихим голосом, — а я позабыл, но ты разбудила во мне воспоминания.

Казалось, он полон изумления, а такое чувство очень далеко выходило за рамки того, что положено иметь скитарию.

— Я передумал, — сказал Трискеллиан. — Убей её. Убей её сейчас же. Приставь свой пистолет к её лбу. — «Почему всё вдруг стало так сложно?» — Вытащи свой пистолет. Сначала расстегни кобуру. Извлеки оттуда оружие. Вытяни руку так, чтобы дульный срез пистолета коснулся лба пленной.

Он поручал альфе отдельные действия так, словно устраивал какое-то вычурное представление с марионеткой, дёргая за внутренние нити разума Десять-Танграма.

И вот — это сработало, хотя руководить таким способом целой армией не слишком эффективно. Гаммат надеялся, что со смертью девчонки неожиданные помехи в системах сгладятся и можно будет продолжать.

Давиен задрала подбородок, глядя вдоль ствола оружия, вдоль руки Десять-Танграма, — будущая мученица, вот только это никого и никогда не заинтересует.

— Нажми на спуск, — напомнил Трискеллиан. — Альфа-примус, неужели мне нужно проговаривать всё для тебя? Нажми. На. Спуск.

Его воображение скакнуло вперёд на несколько секунд, нарисовав картину того, как электродуговой пистолет разряжается и голова девушки на миг оборачивается шаровой молнией, а затем на её месте расплывается облако пепла. Она совершенно точно заслужила такую участь, устроив эту нелепицу напоследок.

Но нажатия на спуск не последовало, и Гаммат снова втянул себя в управляющие системы аппаратной части Десять-Танграма, решив при необходимости полностью переписать их, обойти любые неудобные органические соединения, где возможен сбой, установить прямую связь между узлом ввода команд и пальцем на спусковом крючке, если понадобится.

Они подались под виртуальными пальцами адепта. Генетор словно перенёс свой вес на пластбетонный пол, а тот продавился и осыпался, будто мягкий песок. Вся колеблющаяся логическая структура внезапно утратила фундамент. Плоть, на которой её возвели, смещалась и изворачивалась, и теперь всё рушилось, осыпаясь хлопьями, ржавея и распадаясь в прах. Трискеллиан услышал, как сам издал какой-то звук, выражавший отвращение и ужас.

Десять-Танграм опустился на колени.

— Магус, — произнёс он.

— Я… — Похоже, Давиен всё это сбило с толку не меньше, чем Гаммата. — Я не магус.

— Ты привела меня обратно ко мне самому, — сказал скитарий. — Ты вернула мне себя — того, кем мне полагалось стать от рождения. Ты — голос Императора. Через тебя я снова слышу Его ангелов.

И доктор Теслинг хихикнул. Трискеллиан рывком повернулся к съёженному маленькому человечку и обнаружил, что тот… не ёжится. Уже даже не кажется таким маленьким.

— Мы никогда не знали, уцелеет ли она, — произнёс доктор. Бочком пробравшись вдоль края помещения, чтобы не попасться в стальную хватку Трискеллиана, он подошёл к Давиен и Десять-Танграму. — Истина в них. Кровь. Но вы с вашей призывной группой приходили так много раз, подрывая нашу силу. Вы являлись за данью, и что мы могли поделать? Всякий раз мы старались прятать своих детей, но вы слишком часто заставали нас врасплох или выискивали наши ясли. А нам следовало беречь от ваших глаз Тётушек и Дядюшек, так что мы отдавали молодёжь. Истощали каждое поколение. Вот поэтому мы так и не выросли в то, что задумывали ангелы. Вы забирали их, наших прекрасных малышей, надежду на наше будущее, и переделывали огнём и сталью. Я всегда задавался вопросом, что же восторжествует — металл или же плоть. В каждой клетке наших тел записана наша сущность, то, что взывает к нашим божественным создателям. Я гадал, резали ли вы когда-нибудь достаточно глубоко, чтобы избавить от неё своих солдат. А теперь вам следует радоваться, адепт. Вы были совершенно правы. Как же всё это подкрепляет ваши теории! Ведь жизнь в Галактике сводится к войне и тяготам, и кто же из ваших металлических солдат выстоял и вернулся домой, на Мород? Те, кто носит в себе родство с богами, — кровь, которая позволила им выдержать больше, чем сумела бы несчастная человеческая плоть, даже после всех операций и изменений вашего ордена. У вас наконец-то есть доказательство вашей гипотезы! За одним исключением: вы ошиблись в том, чья плоть возьмёт верх.

— Нет, — выдавил Трискеллиан. — Это не оно. Не то, что я задумывал.

— Вы забирали наших родичей и наш голос. Рассеивали их по своим мирам, поколение за поколением, — серьёзно сказал Теслинг, словно искренне поздравляя адепта. — Все те призывные группы, все те Дни Вознесения… Все те скитарии Морода на множестве ваших планет. Все они просто ждут, когда им напомнят о зове ангелов.

— Нет, — повторил Трискеллиан.

Ему нечем было подкрепить отрицание, однако он просто не имел права не возразить.

— Но вам говорить «да» и ликовать, адепт, — ответил Теслинг. — Именно этого вы и хотели, разве не так? Срастить нашу силу с вашей. Создать породу солдат, которая будет выживать, приспосабливаться и побеждать, не ведая слабостей ваших обычных Пустых Людей. Вы просто не знали, что эксперимент уже шёл своим чередом и оказался успешным. Я тоже не подозревал, до настоящего момента. Но я уверен: вы как коллега-ученый отпразднуете со мной то, что мы вывели нашу гибридную армию на практике. Хотя, боюсь, вам не удастся написать диссертацию о ней для архивов вашего ордена. Альфа-примус, я не путаю? Теперь ты чувствуешь в себе веру?

— Да, — отозвался Десять-Танграм.

Генетор отшатнулся от них всех, чувствуя, что упирается спиной в потрескавшиеся экраны.

— Ты слышишь песнь ангелов?

— Да.

— Ты отвечаешь им пением в сердце своём, чтобы они услышали тебя через всю пустоту космоса и пришли на твой зов?

— Да.

— Тогда время пришло. Убей техножреца.

Повернув шлем, Десять-Танграм уставился на Трискеллиана, который встретился взглядом с тёмной смотровой щелью и потрясённо ощутил контакт с врагом. Он по-прежнему копался в содержимом головы скитария, и там в глубине обитало нечто, взиравшее на него. Нечто злонамеренное, коварное и совершенно нечеловеческое. Оно смотрело на него из генетического наследия, через неведомое множество поколений терпеливого скрытного ожидания.

— Нет! — повторил он, и Десять-Танграм эхом отозвался: — Нет.

Теслинг пришёл в недоумение.

— Но… он враг веры. Один из главных угнетателей.

— Да, — согласился альфа. — Но право прикончить его принадлежит не мне. А ей. — И он вложил пистолет в руку Давиен.

Маленькой служительнице… И она тоже внезапно перестала выглядеть такой мелкой, такой незначительной, как раньше. Она посмотрела на оружие, а затем на Трискеллиана.

— Ты совершаешь ошибку, — хрипло сказал ей адепт. — Те твари, к которым ты хочешь воззвать… Они поглотят вас. Они не ангелы. Они чудовища.

Когда Давиен ответила, её лицо лучилось дивным спокойствием.

— С чего ты взял, — произнесла она, — что тут есть разница?

Она навела пистолет, безыскусно, неуклюже. Трискеллиан отступал, озираясь в поисках спасения и видя блоки мониторов. На их экранах отображалось то, как красные шеренги бойцов Десять-Танграма отходят, разжимая железную хватку вокруг толпы. То, как они ломают упорядоченный строй, смешиваясь с бунтовщиками, словно капельки крови, подхватываемые потоком. И мятежники принимали их — они узнали своих.

— Невозможно, — всхлипнул Гаммат, подавленный размахом происходящего.

«Сколько поколений? Сколько там легионов порченых солдат? Как далеко мы разнесли их скверну?»

Трискеллиан снова посмотрел вдоль ствола пистолета.

— Нет, — попытался он в последний раз. — Я должен всё исправить. Должен всё уладить. Ещё есть время.

— Подобные тебе никогда ничего не исправляют, — сказала Давиен. — Вы только распространяете испорченность. Порой, когда нужно что-то исправить, надо сносить всё целиком.

А затем из электродугового пистолета полыхнуло сине-белое пламя, и жизнь Гаммата закончилась.

16

Падение Аукторита разожгло огонь, запылавший по всей поверхности Морода, словно всё правление Адептус Механикус на планете опиралось лишь на одну эту несущую конструкцию. Вся безупречная математическая точность рушилась, распадаясь на части под натиском великого всплеска протестов и ненависти. Во всех далеко отстоящих друг от друга жилых центрах — городах, трудовых лагерях, рудниках — жрецов в красных рясах и надзирателей выволакивали из молелен, вырывали из их металлических рук кнуты, дубинки и электрострекала, выдирали из плоти кибернетические части. Давиен видела пикты.

Сейчас, через четыре недели после Дня Вознесения, заключительные судороги революции отдавались в самых дальних пределах Морода. Бунтари потрошили последние анклавы Пустых Людей. И некоторые из них уходили спокойно, принимая то, что творили с ними, как единственное решение неприятного уравнения, описывающего восстание. Другие упорно сражались или же уничтожали свои объекты и тайны взрывами ужасающей силы, которые ощущались по всей коре планеты.

Всё это не имело значения, в отличие от того факта, что они погибали. Порой с ними расправлялись руки праведных, а иногда — всего лишь те, кого жрецы терзали и раньше времени сводили в могилу работой. Те, кто мог бы и не внять зову Конгрегации, если бы с ними когда-нибудь обращались как с людьми, а не как с деталями машины. И Давиен знала: неважно, кто принёс ту или иную победу. Ангелы Императора примут их всех.

Сегодня Кларесс призвала девушку к себе, в новый центр власти в Палатиуме — во всяком случае, той его части, что ещё стояла.

Ранее она отыскала часовню техножрецов, которую Конгрегация украсила всеми своими знамёнами и символами. На стенах висели новые изображения Многорукого Императора и верующих, что толпились у Его ног, похожие на детей, с выражением обожания на лицах. И со всех Его рук с острыми пальцами сыпались Его ангелы, изливаясь на избранных, словно зазубренные звёзды. Давиен приходила сюда поклоняться и молиться. Она пела, чтобы волны от голосов паствы разошлись по перекрученной ткани пространства, достигли божьих вестников и притянули их к миру.

И ангелы приближались. Она уже слышала эхо их зова, когда обратила в свою веру Десять-Танграма, когда противостояла Трискеллиану. Теперь же сны Давиен полнились их голосами: нечеловеческими, беспредельными и невыразимо прекрасными. Истинная антитеза мёртвым догмам техножрецов. В голосах ангелов звучала жизнь, что процветала и разрасталась, двигалась вперёд без оглядки назад. И вот, по прошествии долгих поколений, они возвращались к своим потерянным детям с Морода, с каждым днём сокращая расстояние.

Предыдущие несколько дней Давиен провела за пределами агломерации Аукторита, разъезжая вместе с Фомораном. Они преследовали удравших техножрецов по бесплодной токсичной пустоши, занимавшей большую часть поверхности Морода. Вернулась она только по вызову Кларесс и обнаружила, что весь город преобразился. На улицах повсюду висели стяги с сотней различных образов Многорукого Императора, слышались шумная суета, болтовня и громко поющие голоса. Заводы встали, литейные остыли, и никто не трудился в шахтах. Аукторит словно пребывал в состоянии нескончаемого праздника. За исключением одной его части.

Ещё только приблизившись к Палатиуму и его проломленной стене, Давиен увидела взлетающие корабли. На мгновение она растерялась, подумав, будто что-то пошло не так. Последние из Пустых Людей каким-то образом спасались бегством? Пустотный док пал в результате некоего контрпереворота техножрецов? Начнутся бомбардировки и кошмар наяву, у них в последний миг вырвут всё завоёванное? Однако никто вокруг не выглядел встревоженным. Для них день шёл своим чередом — ничего нового.

А когда она прибыла к Кларесс, то оказалось, что её пригласили не для участия в какой-то грандиозной службе перед полным залом прихожан. Там находились только сама старуха, доктор Теслинг и альфа скитариев, Десять-Танграм. Всего четверо верующих в огромном гулком помещении, где когда-то давал аудиенции генерал-фабрикатор.

— Магус, — спросила Давиен, — почему корабли уходят?

— Последователи Десять-Танграма должны вернуться к своим товарищам наверху.

Кларесс сидела на ступенях платформы, положив свой посох на колени. Когда город захватили, девушка видела, как магус, несмотря на дряхлость, вновь обрела жизненные силы и шествовала в толпе, словно пророк, которого наконец-то чествуют в его отечестве.

Она похлопала по растрескавшемуся камню рядом с собой, и Давиен села. Десять-Танграм стоял неподалёку, прямой как штык, по-солдатски ожидая указаний к действию, поскольку былые привычки отмирали с трудом. Доктор Теслинг, притащив откуда-то пластальной стул, сидел на нём, закинув ногу на ногу, и сосредоточенно переписывал содержимое своего медицинского чемоданчика. Девушка почувствовала: что-то затевается.

— Но им лучше остаться здесь, внизу, — высказала мнение Давиен. — Со всеми нами, ради Вознесения.

Не бессмысленного торжества техножрецов, а истинного Вознесения, когда ангелы явятся и унесут их всех навстречу последнему вознаграждению.

— Ты слышала песнь, — тихо произнесла Кларесс.

— Да.

— Ты знаешь, что скоро они будут с нами. Что история наших долгих поколений наконец-то благословенно завершится и мы обретём то, ради чего жили. — Несколько слёз просочились из уголков её глаз и теперь петляли в паутине морщин. — Я продержалась, Давиен. Я была крепка в вере. И теперь своими глазами узрю ангелов и познаю блаженство. — На мгновение показалось, что эта мысль подавляет её, что присутствие девушки и прочих полностью блекнет, пока она встречается с чудом у себя в разуме. — Но путь праведника есть жертвенность, Давиен. До нас жило много тех, кто целиком отдавал себя, дабы вскармливать и поддерживать веру. Чтобы мы уцелели и призвали ангелов в мир, подготовленный к их приходу. Ты понимаешь?

— Конечно, магус.

— Тогда ты также должна понимать, что нужда в жертвах не исчезнет лишь потому, что для Морода настало подлинное время вознесения.

Давиен не понимала и бездумно глядела на Кларесс.

— Империум огромен, малышка, — сказала ей магус. — В пустоте разбросана тысяча тысяч миров, и каждому из них ведомы лишь страх, невзгоды и мрак. На каждом из них обитают люди, которым выпала беспощадная, скоротечная жизнь под пятой их Надсмотрщиков. И они проводят её в неведении, ведь путь им указывает лишь бесплодная догма Пустых Людей или ещё какая-то ложная доктрина, которую им дали те, на кого они трудятся. Там, снаружи — вселенная страданий и слепоты, Давиен. И у нас есть долг. Такова воля Многорукого Императора. Такова воля Его ангелов. Мы одержали свою радостную победу здесь, на Мороде, но работа ещё не закончена. Вот почему Десять-Танграм возвращается на свои корабли на орбите наверху. И вот почему также должны уйти и дети, забранные призывной группой. Потому что они наши дети. Потому что они несут в себе нашу кровь. Они станут солдатами-машинами или же будут назначены в смертные армии ложного Императора. Они рассеются по всем людским мирам, понесут наше послание в своих сердцах и нашу кровь в жилах. Ведь Десять-Танграм вернулся к нам, несмотря на все муки, коим его подвергли. Ты пробудила в нём песнь ангелов и показала нам, что мы сильнее, чем вся их сталь. Кровь Конгрегации нельзя подчинить.

— Но тогда ангелы не заберут его, — возразила Давиен. — И дети… Разве они не достойны участия в Благословенном Единении?

— Достойны, а мы им отказываем, — тяжело проговорила Кларесс. — Но наш долг в том, чтобы разнести слово веры за пределы единственного мира. И именно поэтому они должны забрать наше послание с собой, в своих сердцах и клетках тел. И вот почему ты и Теслинг также должны полететь с ними.

Давиен показалось, будто её внутренности сдавила рука — металлическая лапа, вроде одной из стальных клешней жрецов.

— Магус…

— Ведь иначе они забудут. Им понадобятся наставники, которые напомнят, кто и что они такое. Вы должны отправиться во вселенную: двое тех, в ком наша кровь сильна, но не отражается на лицах. Вы обязаны донести Пустым Людям истинную весть от Императора. Вы возьмёте с собой некоторых из старейших Двоюродных Прабабушек и Прадедушек. Они будут распространять собственную весть по всякому миру, куда вы придёте. И вы научите наших детей праведности, пока Пустые Люди учат их сражаться. Ты сама станешь магусом, и Конгрегация расцветёт на каждой планете, которую ты посетишь. Но тебе также будет отказано в Благословенном Единении. Вот чем тебе нужно пожертвовать, Давиен. Мне жаль. Надеюсь, однажды ты станешь такой же, как я: старой, радостной, торжествующей и наконец-то готовой примкнуть к ангелам.

— Но я хочу быть здесь, с вами, — прошептала Давиен. — Я заслужила Единение, разве нет? Я поступала правильно, так ведь?

Иссохшей рукой Кларесс обняла её за плечи и притянула поближе.

— Мне очень жаль, дитя, но бремя таких дел ложится на те плечи, которые достаточно сильны, чтобы вынести его. Твоё служение Конгрегации пока что не закончено, и твоя жизнь преисполнится тягот. Но ты спасёшь для ангелов целые миры, и это немало. Ты будешь магусом среди магусов, великим вожаком паствы. Бессчётные голоса будут поминать тебя в своих молитвах, и всё же я скорблю о тебе: из-за цены, что необходимо уплатить, и того, что ты можешь так и не обрести положенных наград.

Разумеется, прежде она никогда не покидала планету. Оказалось, что взлёт — сплошной хаос, неистовство шума и тряски. Воздух в тесном трюме закручивался и бил по ушам так, словно ожил и пытался вырваться наружу любыми возможными способами. Корабль боролся с алчностью жадной гравитации Морода, и Давиен очень долго думала, что он не справится и рухнет обратно. Она прикрыла уши руками, подтянула колени к подбородку и обратилась в слух внутри своей головы. Песнь ангелов успокоила её. Теперь мотив звучал чрезвычайно отчётливо и, по мере того как они поднимались ввысь, становился всё громче и громче. Бесчисленные чужие голоса, объединённые в странной, будоражащей гармонии, звучали нетерпеливо и ликующе. Давиен оглянулась на доктора Теслинга. Тот прижимал к себе свою сумку, запрокинув голову, и глаза под очками-консервами глядели в никуда. Девушка осознала, что он внимает тому же самому хору.

А потом грохот прекратился, и Давиен поняла, что они преодолели самую трудную часть атмосферы, продравшись на орбиту. Пришёл один из бойцов Десять-Танграма и пригласил их к альфе на мостике корабля.

— Вам следует это увидеть, — произнёс скитарий ровным голосом, когда они вошли.

Там были окна. А может, и экраны, Давиен не знала точно. Через них открывался обзор поверх бурого и скалистого закругления Морода на безбрежную черноту космоса. Вот только ей всегда говорили, будто бездна пуста, а то, что она видела сейчас, кишело жизнью.

Ангелы выглядели не так, как ожидала девушка. Совершенно не как те лучезарные человекоподобные фигуры, чьи изображения она порой встречала, хотя некоторые из них слегка походили на зубастые звёзды с образов в часовне. И они были огромны. Хотя Давиен не могла сравнить их с каким-нибудь объектом, она понимала, сколь громадны их вытянутые колеблющиеся тела с шипами, плавниками, крыльями и щетинистыми пастями. Они пришли, как раз в тот момент, когда её забирали прочь от них. И девушка заплакала, как раньше плакала Кларесс, ибо узрела их светозарность. Глазу они представлялись ужасными, чудовищными, однако кровь внутри неё воспринимала лишь их чуждую, но совершенную красоту.

Потом Давиен увидела, как они разинули бессчётные неровные пасти и оттуда извергся великий ливень менее крупных силуэтов, что снизошли на планету внизу, и вот это уже в точности соответствовало тому, что она воображала прежде. В точности так, как это рисовали столь много раз, ангелы рассеивали по всему лику Морода тысячи своих голодных детей. Пришло время Благословенного Единения, и все праведники — все жители планеты — будут взяты наверх, дабы стать одним целым с вестниками и вечно жить в бесконечном странствии, пожирающем вселенную.

А Давиен этого лишили. Она могла лишь глядеть на награду, которая предназначалась ей, и закалять себя для исполнения нового долга. Ей предстоит ходить среди невежественных. Предстоит пасти отпрысков божественной крови и наставлять в том, что значит нести их метку и их судьбу. Распространять касание ангелов по всему человеческому Империуму и готовить новые миры к пришествию Многорукого Императора.

И возможно, если ей очень повезёт, то, когда она будет старой и изнурённой, ненасытные ангелы однажды явятся и за ней.

Об авторе

Адриан Чайковски написал знаменитый цикл из десяти книг «Тени Апта» (Shadows of the Apt). Перу Адриана принадлежит и множество иных романов, повестей и рассказов, в том числе произведение «Дети времени» (за которое он в 2016 году получил премию Артура Ч. Кларка) и его продолжение, «Дети погибели» (Children of Ruin, премия Британской ассоциации научной фантастики за 2020 год).

Живёт он в английском городе Лидс и увлекается, помимо прочего, энтомологией, а также настольными и ролевыми играми. Первая история Адриана для Black Library называется «Выращенные во тьме» (Raised in Darkness).