Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман)
 | Перевод в процессе: 3/52 Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 3 части из 52. |
Гильдия Переводчиков Warhammer Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман) | |
|---|---|
 | |
| Автор | Марк Коллинз / Marc Collins |
| Переводчик | Rи |
| Редактор | Dark Apostle |
| Издательство | Black Library |
| Серия книг | Огненная заря (серия) |
| Предыдущая книга | Железное королевство / The Iron Kingdom |
| Следующая книга | Море душ / Sea of Souls |
| Год издания | 2023 |
| Подписаться на обновления | Telegram-канал |
| Обсудить | Telegram-чат |
| Скачать | EPUB, FB2, MOBI |
| Поддержать проект
| |
| Предыдущая книга | Волчье время / The Wolf’s Hour |
Действующие лица
ТЕРРА
Робаут Гиллиман, Мстящий Сын, лорд-регент Империума
Морвенн Вал, аббатисса-санкторум Адепта Сороритас, верховный лорд Терры
ОРДЕН ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЫ-МУЧЕНИЦЫ
Иринья Сараэль, канонисса
Жозефина, боевая сестра
Агата, боевая сестра
Сибела, боевая сестра
Беатриче, боевая сестра
Оксанна, боевая сестра
Селена, боевая сестра
Элоиза, старшая сестра, дирижёр артиллерийского хора
Ангарад, новициатка
ЧЁРНЫЕ ХРАМОВНИКИ
Гахерис, чемпион Императора
Уртрикс, маршал
Барисан, Брат Меча, отделение «Фиделитас»
Анейрин, неофит, отделение «Фиделитас»
Арвин, инициат, отделение «Фиделитас»
Фенек, инициат, отделение «Фиделитас»
Парт, инициат, отделение «Фиделитас»
Хавдан, инициат, отделение «Фиделитас»
Таврик, Брат Меча
Микаэль, инициат
Ранульф, инициат
Эралик, неофит
Гарг, технодесантник
Торон, почтенный дредноут
ДОМ ХЕЛЬВИНТР И ОПЕРАТИВНОЕ СОЕДИНЕНИЕ «САТУРНИН»
Катла Хельвинтр, главенствующий ярл дома Хельвинтр, капитан «Королевы Убийц Змиев»
Тира, хускарл
Кальдер, хускарл
Бодиль, готи
Язран, магос астрокартографии
Ана, начальница ауспика
Аркадис Сольварг, навигатор
Август, кустодий
Астрид Хельвинтр, дочь и наследница Катлы, пропавшая за Разломом
ВЕЛУАНСКИЕ ГОПЛИТЫ, «ПРИСЯГНУВШИЕ СВЯТЫНЕ»
Максим Драшен, полковник
Йитров, полковник
Йоахим, солдат
ЛЕГИО АРКОНИС
Мельпомена Такравасиан, принцепс титана типа «Владыка войны» «Возмездие Сарема»
Вальтин, модератус
Товрель, сенсорус
Скелл, рулевой
Бертольт, принцепс титана типа «Гончая» «Пустынная гончая»
Ларес, принцепс титана типа «Гончая» «Ночная бестия»
САВЛАРСКИЕ ХИМ-ПСЫ
Ругренц, комиссар
Тиган, солдат
Эвран, солдат
ЭККЛЕЗИАРХИЯ
Эрикос, кардинал Высокой Ризницы Велуа
Тенью, святая, Госпожа Горестей
Матильда, сестра-инструктор Схолы Прогениум
Мартинус, брат-надзиратель тюрьмы кардинала
ГВАРДИЯ СМЕРТИ
Громмулус Туул, Паломник, Ломающий Веру, Рука Абаддона
Ульграт, Разрушитель
Дакрен, биолог-гноитель
Пуструс, колдун
Федрах
Эртрос
ДЕТИ СЕМИКРАТНОГО ОТКРОВЕНИЯ
Верин, пророк
Церен, люминор
Пролог
ПАЛОМНИК
Он уже давным-давно понял, что любое путешествие — будь то на тысячу миль или на десять тысяч лет — начинается с единственного трудного шага.
Этот урок дался нелегко, но остался истиной и по сей день. Сначала один шаг, затем второй. Через бесчисленные поля сражений, сквозь войны, чьи названия и число уже и не вспомнить. Неизменно вперёд по тропе паломника, до самого горького конца — пока Смерть не заберёт и его. Он упивался неотвратимостью момента — тем часом и местом, где всё разрешится. Ведь не является ли Дедушка Смерть также и Прадедушкой Временем? Мириады галактических мифологий плясали в едином ритме. Под масками богов, смертных, орденов убийц, культов смерти — все они тянулись к единому божеству. Служили одному и тому же хозяину.
Паломник отчётливо видел иронию происходящего. Разумеется, имперские учёные и чужацкие философы могли с этим спорить до конца своих дней. Разумы едва ли могли смириться с тем, что от них требовалось пережёвывать очередную подачку и безропотно со всем соглашаться. Ему тоже пришлось принять своё место в великой неразберихе жизни и смерти, пусть его роль и менялась бесчисленное количество раз. Однако теперь он точно знал свой долг и путь.
Именно они привели его сюда.
Паломник взобрался на невысокий холм, где прежде располагался декоративный сад, и прошёл мимо статуй святых, будто постыженно отворачивающих лица. При виде скульптур по телу пробежала волна приглушённого удовольствия. Возможно, он даже сохранит их и перенесёт на корабль. Добавит в свои галереи. Паломник быстро отмахнулся от этой мысли. Успеется.
Бомбёжка южного континента выбросила столько обломков, что они начали падать нежным пепельным снегом. Всё вокруг постепенно окутывалось серой пеленой — остатками населения планеты, распылёнными макроконструкциями и продуктами кремации миллиардов живых и мёртвых. Величественные усыпальницы героев и мучеников даже не успели толком вспыхнуть. Точечные попадания раздробили их на молекулы и превратили вот в это. В пепел воспоминаний. Паломник чувствовал его привкус на языке через барахлящие респираторы шлема. Ощущение пришлось ему по душе.
Он посмотрел на пустошь внизу, которую сам же и создал.
Тандрия когда-то была прекрасным миром. Даже он не мог этого отрицать. Не имело смысла слепо ненавидеть все творения Империума — не без понимания их значения и благоговения перед тем, чем они являлись. Между городами-святилищами простирались некогда прекрасные и урожайные земли. Рай, медленно задыхающийся под натиском бездушной искусственности. Паломник покачал головой. Позвонки хрустнули, вставая на место, и он снял шлем.
Даже в истинной жизни, до того как божьи дары изменили его, он не считался эталоном красоты. Его грубые черты никогда не украсили бы холст летописца, в отличие от лиц потомков Фулгрима, или пропагандистские пикты, достойные отпрыска Гиллимана. Нет… Паломник всегда оставался безобразным, но действенным оружием.
Оружие, коим он являлся, создавалось именно для таких целей — для уничтожения целых миров и цивилизаций. Чтобы по кирпичику похоронить рай под тем же утилитарным мастерством, а затем покрыть всё вокруг иконами повиновения и господства. Символами рабского служения мёртвому идеалу.
— Они назвали это Единством, — выдохнул он сквозь гнилые зубы, — а мы им поверили.
Бледные губы скривились в усмешке, обнажив дёсны, почерневшие от запёкшейся крови. Из атрофированных лёгких вырывался замогильный хрип, которому сочувственно вторили фрагменты брони — функционируя благодаря системам не сконструированным, а взращённым, развившимся и культивированным. Паломник был исполином. Крупнее, чем в истинной жизни, однако множество органов, которые определяли его суть — которые делали его астартес — увяли на корню.
Плоть, сотворённая из обмана Самозванца-на-Терре. Лжедары… Так называли их те, кто по-прежнему считал себя Несломленными. Паломник вновь обратил взор на статуи с их сокрытыми ликами. Скульптуры высились над ним со своих постаментов, однако он затмевал их во всём. Паломник протянул руку и почти неосознанно забарабанил пальцами по основанию одной из фигур. Постучал семь раз, а потом потянулся к следующей. Своего рода подношение.
— Я отвергаю вас. Отрекаюсь и обличаю. Я сбросил ваше господство — однажды, дважды, трижды и шестикратно. Я изрежу вам кожу, вырву глаза, сломаю и ослеплю вас всех до единого. Таковы раны, которые я нанесу.
— Повелитель? — донёсся вкрадчивый голос.
Паломник не обратил на него внимания. Собеседник говорил так же хрипло, как и он сам — очередной брат явился упрекнуть его в неторопливости. Он не шелохнулся, даже когда голос прозвучал снова.
— Повелитель Туул?
Громмулус неуклюже повернулся и уставился на соратника. Рядом с Паломником воин казался высохшим существом — отнюдь не обделённым дарами, но благословлённым по-другому, и подобный контраст заставил Громмулуса улыбнуться. Древние терминаторские доспехи Паломника обросли подобно разлагающемуся кораллу или мёртвой кости. Грибковые наросты и гангренозные потёки разъедали броню с ужасающей неотвратимостью; местами броню испещряли странные отверстия, напоминающие пчелиные соты. В этих тёмных щелях копошились безглазые создания.
— Ты прерываешь мои размышления, брат, — размеренно проговорил Туул, созерцая разрушение мира. — Наша задача почти выполнена, а ты меня отвлекаешь…
— Простите меня. Просто… — Голос оборвался в нерешительности. — Дело ещё не завершено. Ничего ещё не свято. Я лишь хочу, чтобы мы поспешили.
— Разумеется, брат, — сухо усмехнулся Туул и поднял свой топор, прислонённый к ближайшей молельной скамье. Механизмы секиры щелкнули и застрекотали уже привычным образом, словно жвалы насекомого. Эта тварь была голодна — от заточенных зубьев до самых глубоких шестерёнок. Она росла вместе с ним, становилась всё страннее и извращённее за долгие годы скитаний после поражения на Терре. Оружие, равно как и он сам, получило благословение в глазах их бога. — Не бойся. Всё идёт своим чередом. — Он повернулся, испытывая тяжесть топора в бронированных перчатках, а затем описал им идеальную дугу. Камень заскрежетал о камень, и половина одного из высеченных святых соскользнула вниз, истекая пылью.
— У них свой крестовый поход, у нас — свой. Разница лишь в том, что мы служим более честному хозяину.
Упиваясь видом гибнущего мира, Громмулус сделал очередной глубокий вдох.
— Готовь корабли. Оповести иерархов культа. Скоро наши Семикратные Дети возликуют в присутствии своих господ, и наконец начнётся последнее воздаяние.
Действие первое
КАМЕННЫЕ ДУШИ
Глава первая
ВИСЯЧИЕ САДЫ ГОРЯТ
ПУТЬ СИГИЗМУНДА
ЭПИЦЕНТР ВЕРЫ
Висячие сады полыхали.
Пожары охватили внешние районы храмового города ещё до подхода культистов. Огонь разжигали в порывах злости и капризного своеволия — как бывает у непослушных детей. Иринья Сараэль смотрела на некогда пышные сады и чувствовала горечь утраты — как старой, так и новой. Она всё крепче сжимала болтер, пока пылающие бутоны наполняли воздух незнакомым дымом. Запах чувствовался даже через уплотнители и фильтры шлема; эта тошнотворно-сладкая вонь пробивалась сквозь гарь, возвещая о гнили и новых зверствах.
— Вместе со мной! — рявкнула канонисса в вокс, и сёстры откликнулись на приказ.
Словно тени, воительницы ордена Пресвятой Девы-Мученицы вышли из дыма и заняли позиции вдоль оборонительной линии, прорубленной через Висячие сады. Облачённые в броню сёстры стояли с молчаливой гордостью, а бок о бок с ними — новициатки в лёгком снаряжении. Возможно, они могли бы мирно заботиться об этих садах, но война призвала их в бой.
Настороженно оглядываясь по сторонам, Иринья продвигалась вперёд с болтером наготове. Рядом шла Жозефина и тихо бормотала молитвы, пока они спускались по мраморным ступеням. Внизу их ждала размякшая почва, пропитанная кровью бесчисленных душ: верных и предателей, провидцев и безумцев. Земля считалась священной, но её оскверняли изо дня в день на протяжении месяцев. Месяцев осады. Иринья стиснула зубы под шлемом. Гнилостное зловоние становилось сильнее, как и перед каждым наступлением.
— Славой Трона мы держимся, и светом воли Его мы выстоим! — взревела она.
Внезапный порыв ветра взметнул знамёна, которые развевались на арках позади сестёр. Тела заколыхались и стали раскачиваться между огромными алыми полотнищами.
Висячие сады получили своё название не просто так.
В былые, более счастливые времена на белых мраморных стенах казнили неверующих и еретиков, медленно сдавливая им шеи цепями или тугими пеньковыми верёвками. Так они в последний раз смотрели на земной рай за крепостными стенами. Приговорённые умирали позорной смертью, и только мимолётный проблеск красоты сопровождал их в последних мучениях — заставляя осознать, что милость Бога-Императора покинула их навсегда.
Прежде это казалось справедливым. Однако теперь многие крюки пустовали, а тела на других превратились в обглоданные вороньём куски иссохшей плоти и запылённых костей. Война отняла всё, что крестовый поход сделал праведным.
Инструменты разорения блуждали в дыму и мраке, укутанные в мешковину и похищенную броню. Иринья знала, что они не были истинными творцами разрухи вокруг. Они — лишь марионетки. Обманутые глупцы, променявшие жизнь в святости на пустой ужас повиновения тёмным богам. Их плоть сплошь покрывали ритуальные шрамы и засохший гной. Они снова и снова вырезали на коже плачущие глаза — зазубренные восемью остриями или источающие семь слёз. Неважно какие, лишь бы выставить свою гнусность напоказ.
— Омерзительно, — процедила Жозефина.
Иринья уловила гневную дрожь в её голосе. Больше всего на свете она хотела испепелить их дотла. Хотя сестра была в шлеме, канонисса знала, что за линзами бледные черты искажены яростным взглядом. Будь у неё такая возможность, Жозефина испепелила бы врага одним только взглядом.
И трудно с ней не согласиться. Противник смердел, наслаждаясь собственной мерзостью. Они обматывались грязными бинтами не ради лечения, а чтобы пестовать гниение плоти и души. Таковы были Дети Семикратного Откровения, расползшиеся заразой по семи священным мирам Золотой Цепи.
И теперь они пришли за последним из них.
— Только не здесь, — прошептала Иринья. — Только не этот мир. Не её мир.
Пушки позади начали свою громовую песнь, окрашивая пепельное небо огненными росчерками. Враг отвечал примитивной артиллерией и градом чумных мертвецов, швыряемых кустарными требушетами. Трупы с хлюпаньем разбивались о землю, обрызгивая всё вокруг едкой протухшей кровью и желчью. То, что вытворяли культисты, было сущим зверством.
— Теперь-то они точно недалеко, — заговорила Агата слева.
Сестра подняла огнемёт и одобрительно по нему похлопала, смакуя тяжесть священного оружия. Оно носило имя «Последний свет», и Агата — лишь очередная отважная душа, несущая его в святую войну. Не первая. Не последняя.
— Да, довольно близко, — кивнула канонисса. — Мы обрушим на них Его гнев, и они проклянут тот день, когда ересь пустила корни в их сердца. Неважно, явились ли они с других разорённых миров или предали свои клятвы этому — они познают наказание.
Пушки на стенах вновь разразились огнём. Иринья знала, что позади, в Бастионе Санктус, полковник Драшен из Велуанских Гоплитов, прозванных «Присягнувшими Святыне», следит в магнокль за сомкнувшими ряды солдатами и направляет ярость артиллерии. В освящённых дворах Президиума «Император Глория» старшая сестра Элоиза, должно быть, возносит гимн Праведного Уничтожения, понуждая ракетные установки «Экзорцистов» к яростным вершинам возмездия.
Их объединённый огонь сокрушит неприятеля. Канонисса и её сёстры станут твердыней, что удержит зловонные ряды еретиков на месте, точно приколотых под стеклом насекомых.
Иринья подняла руку, и строй боевых сестёр тут же вскинул оружие. В этот миг они стали единым целым, связанные клятвой защищать Велуа и исполнить миссию крестового похода Индомитус.
— Во имя Бога-Императора и Его Возрождённого сына — очистите их всех!
Священная война будоражила куда сильнее, чем бесконечные племенные стычки родного мира.
Анейрин, некогда сын джунглей мира-смерти Дакарам, а ныне неофит Чёрных Храмовников, ринулся в праведную битву. Пробившись сквозь колышущуюся массу болезненных тел, он миновал арку с колоннами, где покоились угрюмые черепа мучеников, и двинулся через внешние сады — прочь от боевых сестёр и невидящих глаз висельников. Воин взмахнул цепным мечом и разрубил двух вражеских культистов; их грязные одеяния залил поток густой, словно сироп, крови. Еретики пали молча, и Анейрин нахмурился.
Безмолвие перед лицом такого воина, как он, было равносильно осуждению. Одного лишь вида истекающего кровью врага казалось недостаточно; астартес хотел видеть, как они с воплями бросаются врассыпную.
— Отбросы! — взревел он.
О его доспех скрежетали ножи и беспомощно рикошетили автоматные пули. Неподалёку слышались выстрелы боевых сестёр; они сражались где-то западнее, в глубине Висячих садов — воительницы наконец-то начали священную песню войны. На Велуа снизошла красота. Анейрин вырос на далёком Дакараме среди песнопений о Вечной Охоте и почитания Солнца-Путника-что-небо-рубцует. Позже мудрецы-капелланы объяснили ему, что под маской их величественного божества скрывается Бог-Император.
«Сколько же у Него личин? Сколько из них Он явил сквозь время и пространство по всей Галактике?»
Осмыслить это было практически невозможно. В империи из миллиона миров бог, которому они служили, мог принимать бесчисленное множество обличий. Бог-Император, заботящийся о душах избранных, отличался от Того, кто водил косой по безбрежным толпам нищих. Точно так же Бог-Император, владычествующий над мирами из стали и камня, не являлся простым отражением властителя степей и лесов.
Свои великие тяготы Он носил подобно доспехам могущества и величественности. Лишь божество способно вести за собой народы, империю и заставлять повиноваться сами звёзды.
— Хвала Ему! — взревел Анейрин.
Все эти размышления промелькнули в сознании, пока он уничтожал вражескую группу, наступавшую через Мраморные гроты. Те редкие статуи, что избежали разрушения и поругания, смотрели на воина с молчаливым смирением перед своей участью и его появлением. По их бледным лицам струилась кровь, а вокруг витало вражеское зловоние — точно гнусная насмешка над священными ладаном. Анейрин различал силуэты боевых братьев, которые пробирались между рассыпающимися статуями, стреляя на ходу. Вспышка энергетического оружия разрезала мрак, и одна из изувеченных скульптур грохнулась в грязь с тяжёлым влажным звуком.
Анейрин успокоил дыхание и опустил меч, стряхивая с вращающихся зубьев остатки вражеской плоти. В шлеме щёлкнул вокс, точно отголосок голодного машинного духа его оружия. Согласно особому разрешению капелланов, неофиты вроде него могли носить шлемы, дабы надёжнее защищаться от ядовитых миазмов врага. Анейрин почтил священный дух брони молитвой, прошептав её во время прослушивания сообщения.
— Юнец подаёт надежды, Барисан, но, думается мне, не приструнишь его — он в одиночку кинется прямо в сердце врага, возомнив себя самим Сигизмундом!
Вокс отделения наполнился смехом, лишённым, впрочем, всякой издёвки. То было веселье, порождённое духом товарищества и растущим уважением. Брат Арвин слыл шутником, однако его пыл и приверженность крестовому походу не вызывали сомнений. Столь же остроумен в шутках, сколь беспощаден в гневе.
— Тебе бы следовало у него поучиться, — сдержанно ответил Брат Меча Барисан. Наставник Анейрина понимал, когда потакать пылу крестоносного отряда, а когда его сдерживать. — В необузданном гневе нет ничего постыдного, ведь он служит топливом для Вечного крестового похода.
Анейрин обернулся к остальным воинам отделения, вышедшим на площадь. Кроме неофита и его убитой добычи, там больше никого не было. Везде лежали тела — оторванные конечности, распоротые торсы, словно их растерзал огромный зверь. Лишь когда братья подошли ближе, Анейрин понял: площадь усеивали крошечные трупы. Ядовитые испарения и моровые заразы врага погубили местную фауну — всюду валялись мёртвые птицы, их кости хрустели под сабатонами астартес. Кое-где виднелись погибшие херувимы с изломанными орлиными крыльями.
— Воистину путь нечестивых ранит землю и оставляет после себя запустение, — процитировал Анейрин по памяти.
Барисан, возглавлявший небольшой отряд, покачал головой. Он определённо улыбался под шлемом.
— Именно так, Анейрин. Хорошо запомнил. Прикосновение Архиврага суть гибель и разорение, что расползаются от Разлома и из всех распахнутых преисподних людского страха.
Арвин с упоением поджигателя поднял костромёт; длинный ствол оружия уже покрылся пеплом от сожжённых тел. Отвернувшись от братьев, астартес принялся поливать культистов священным, очищающим пламенем. Дым вновь заволок чёрной пеленой и без того запятнанный белый мрамор окружающих стен, делая стилизованные изображения святых и Бога-Императора ещё более мрачными.
— Таков удел всех язычников, — кивнул Арвин. — Да горят они вечно в грехах своих.
— Такова воля Бога-Императора, — закончил Анейрин.
Обернувшись к Барисану, он вновь восхитился лёгкостью, с которой тот излучал власть. Наставник был облачён броню полноправного боевого брата — доспехи типа X, освящённые технодесантниками ордена и благословлённые капелланами. Неофит знал, что под шлемом скрывается суровое, но благородное лицо, разительно не похожее на его собственное — незрелое и юношеское. Барисан был брюнетом с бледной кожей, отмеченной годами и испещрённой паутиной шрамов. Анейрин надеялся когда-нибудь стать таким же безупречным, как наставник.
Неофита вдруг охватило сомнение.
— Брат… Чемпион. Он рядом? Удостаивает ли он нас своим руководством в священной битве?
Барисан на мгновение замолчал. Анейрин не знал, обдумывает ли тот ответ или просто взвешивает беспокойство, захлестнувшее голос неофита.
— А где же ему ещё быть, брат? Он находится в самом эпицентре битвы.
Он сражался в самом эпицентре битвы — он был эпицентром веры.
Даже в мире, изобилующем священными артефактами и святыми реликвиями, Гахерис оказался исключительным воплощением чистоты. Пока Доспех Веры отражал немощные атаки, Чёрный меч рассекал противника в ослепительных взмахах света. Чемпион прорезал ряды врагов быстрыми, выверенными движениями, и каждое его действие отличалось точностью и продуманностью. В воксе раздавались крики братьев и боевых сестёр — одни запрашивали подкрепления, другие требовали чётких приказов, а третьи молили о поддержке. Гахерис был выше этого. Будучи предводителем людей, он также являлся проводником святого гнева Бога‑Императора.
— За Него на Терре! — взревел он, сметая всё на своём пути. По сторонам разлеталась прокажённая плоть, из ран сочилась гнилая кровь. Черви, вши, опарыши и прочие твари волнами покидали трупы: даже паразиты чуяли близкий конец. В то время как Сёстры Битвы и Гоплиты удерживали стены, Гахерис повёл своих воинов в атаку, чтобы очистить город от еретиков. Астартес вонзятся в самое сердце вражеских сил и сокрушат его. Таков был их священный обет.
Они вышли на тропу войны. Войны, что была и Вечной, и Последней. Конфликт, когда-то зажжённый на Терре и там же завершившийся, лишь чтобы вспыхнуть вновь. Война Бога-Императора. Великое дело Сигизмунда, а ныне — возобновлённый крестовый поход лорда-регента.
«Будто у войны вообще был конец. Будто мы позволим ей закончиться».
Эта мысль утешала не меньше, чем побуждала к великим свершениям.
Ковыляющий культист, и без того похожий на покойника, обернулся на резкий выпад Гахериса. Тыльная сторона латного кулака тотчас швырнула еретика в грязь. Едва из жижи поднялись пузыри, как астартес опустил ногу, довершая расправу. Череп лопнул под его тяжёлым сабатоном.
«Нет, это не живой мертвец, — мысленно отметил чемпион. — Всего лишь очередная заблудшая душа».
Гахерис покачал головой и для верности вонзил клинок в сердце трупа.
— Уловки врага — обман, злоба и коварство, — прошептал он себе. — Они вводят нас в заблуждение и развращают. Но я не поддамся.
Воин вновь поднял глаза в поисках путеводного света Императора.
Где-то за декоративными садами и украшенными венками гробницами виднелось золотистое сияние, что окутало сгусток тьмы. Там, откуда громыхали и палили кустарные осадные устройства, находилась его цель — организатор пагубных нападений.
Смерть лжепророка сломит врага — он дрогнет не только здесь, но и по всему Велуа. Остаётся только верить в милость Бога‑Императора и следовать Его священному свету.
Там Гахерис воздаст врагу сполна.
Глава вторая
ВЗОР ПРОКЛЯТИЯ
СВЯЩЕННЫЕ ТЕНИ
ГОЛОС МЕРТВЕЦА
Полковник Драшен стоял на крепостной стене и наблюдал, как вражеский натиск захлёбывается о линию обороны имперцев. Бастион Санктус оставался неприступным — он возвышался над могучими стенами храма в дерзком неповиновении, украшенный позолоченными молитвами и блаженными ликами святых. Дрожащей рукой полковник вытер пот со лба; другая покоилась на бронзово-багровом шлеме, поставленном на бруствер стены. Только что сняв его, Драшен уже сожалел о своём решении. Внезапный удушливый приступ клаустрофобии схватился с непрерывным грохотом орудий поблизости, который больше не сдерживали звукопоглотители шлема.
«Хвала Трону за Сестёр и за шествующих с ними Ангелов. — Он позволил себе насладиться этой мыслью. — Милость Императора оберегает этот мир, когда все прочие…»
Неровно выдохнув, полковник вновь смахнул пот. Доспехи превратились в ловушку — Драшен словно шёл ко дну под тяжестью отчаяния. Несмотря на усилия подоспевших крестоносных войск, Велуа по-прежнему находилась в серьёзной опасности. Маршалы, капитаны и лорды-генералы отказались защищать этот мир, решив спасать другие. И пока войска, охваченные всей яростью Императора, сражались в космической пустоте, остальные владения Золотой Цепи продолжали страдать и рушиться. Из семи великих храмовых миров шесть уже обратились в руины и пепел.
У Драшена не осталось ни слёз, ни ярости — только безустанный гнев орудий да тщетная надежда обратить их к славной цели. Непокорность — вот всё, что у них есть. Велуа заполонил враг, и его полчища были бесчисленны. Один за другим пали малые святилища и города. Кандрус. Селстия. Гуврель. Защитники отступали шаг за шагом, покупая время ценой жизней. Теперь же в атаку бросились Чёрные Храмовники. Готовился выдвигаться Легио Арконис. Сёстры сражались и несли потери, а велуанцы держали линию фронта — точно пластины огромной брони, что защищает последний оплот надежды.
Драшен вновь потянулся к магноклю и окинул взглядом поле боя. Островки чёрного и алого противостояли потоку запятнанного белого. Защитники держались точно утёсы под натиском волн. Опять тот же образ. Цепкая, навязчивая грёза о море. О том, как тонешь. Запертый в границах собственной брони. Собственной плоти. Тонешь, пока отчаяние не поглотит тебя целиком.
Драшен тяжело сглотнул. Он задавался вопросом: сколько они ещё продержатся? Пало уже шесть миров — шесть! — а враг даже не думал останавливаться. Ненасытные в своём голоде, они при достаточном времени снесут всё на своём пути. Безжалостные, как и любая армада чужаков.
— Как же нам выстоять? — прошептал он себе под нос. Полковник неосознанно вцепился свободной рукой в истёртый камень стены — так крепко, что казалось, готов был его раскрошить.
И тут Драшен заметил его. Существо стояло на собственном бруствере и обозревало поле боя, наблюдая за ходом сражения столь же пристально, как и сам полковник. Но дело было не только в этом. Сфокусировавшись, магнокль выявил детали, которые одновременно ужаснули и заворожили Драшена. Под запятнанной одеждой твари виднелась плоть, изъеденная сыпью и нарывами. Прежде белая ткань теперь настолько пропиталась кровью, гноем и жёлчью, что превратилась в калейдоскоп враждующих оттенков. Существо демонстрировало своё разложение словно знак отличия. Но вот глаза... Глаза пугали больше всего. Призрачные, трупно-серые сферы, сочащиеся мутными слезами, но в то же время таящие могучую силу. Даже отсюда Драшену удалось различить зеленоватые огоньки за бельмами — словно свечение водорослей в океанских пучинах. Словно угнездившаяся под кожей гниль.
Существо подняло тонкую руку и указало прямо на полковника.
Сердце Драшена болезненно сжалось в груди, и на одно жуткое мгновение мужчине показалось, что противник нанёс ему роковой удар. Однако смерть прошла мимо. Колдовской огонь так и не разорвал плоть, а тело не рассыпалось грудой червей и внутренностей. Полковник наконец с кристальной ясностью осознал, что именно им противостоит и какая участь их ждёт. Эти дикие, неуправляемые твари не были орудиями разрушения. О нет, подлинные ужасы ещё впереди. Они надвигаются, предречённые взглядом безумного пророка на бруствере. Драшен рассмеялся бы, не будь всё это столь бессмысленным. Столь никчёмным.
Полковник представил, как бросается вниз со стены. Как берёт пистолет и подносит к собственному рту. По меньшей мере, всё закончилось бы милосердно быстро.
Драшен снова посмотрел на пустошь, но тощей фигуры с пронзительным взглядом уже не было. Не осталось даже намёка, что она вообще существовала. Полковник вновь сглотнул. В горле пересохло. Он почувствовал, как в груди зарождается кашель, как тот дерёт путь наверх из самых глубин — точно ножи, пронзающие лёгкие изнутри; точно когти, скребущие о мрамор гробницы.
Драшен выпустил магнокль из рук, позволив ему упасть на камень парапета. Полковник даже не вспомнил про шлем — развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, пока не оказался в глубине служебных туннелей. Убедившись, что никого рядом нет, он тут же пустился бежать.
Враг проник в сеть вспомогательных проходов и технических помещений, раскинувшихся под Висячими садами, и поэтому сёстрам в погоне за еретиками пришлось нарушить их святость. Отделение Ириньи вошло в туннели с осторожностью, отрезанное от подкреплений крайней необходимостью.
Во тьме под землёй, где разрешалось находиться лишь тем, кого признали достойным заботиться о садах, Дети Семикратного Откровения предавались массовому и бездумному вандализму. Всё вокруг было измазано кровью и грязью, а осквернение вилось нечестивыми символами, причинявшими боль одним своим видом. Держа болтер наготове, Иринья избегала поднимать глаза, однако мучительные ощущения всё равно не отступали. Повсюду были разбросаны останки благословенных хранителей жизни — разорванные на части яростью врага, они теперь плавали в солоноватой воде, вытекавшей из перерезанных трубопроводов.
— Да воздастся им по деяниям, — прошипела Иринья. Сёстры остановились, и те, кто мог, сотворили знаки аквилы у нагрудников в память о павших. — И по праведности своей да будут помянуты.
Их было семеро. Семеро воительниц ордена Пресвятой Девы-Мученицы, сражающихся без поддержки сил прецептории. Канонисса Иринья шла впереди, остальные за ней — по две сестры в ряд, чтобы уместиться в тесных каменных коридорах.
Жозефина и Агата шли сразу за Ириньей, подняв болтер и огнемёт в знак неповиновения тьме. Они служили дольше всех остальных сестёр, и время оставило на их лицах не меньше отметин, чем на её собственном. За ними следовали Сибела и Беатриче, юные и полные сил девушки, воодушевлённые зовом крестового похода. Они шептали молитвы в удушливой тьме, словно слова отгоняли тени лучше, чем мерцающий огонёк «Последнего света». Позади шли Оксанна и Селена — обе мрачные и безмолвные. Селена водила тяжёлым болтером со стороны в сторону, словно ожидая появления врага в любую секунду. Оксанна следовала примеру напарницы с мелта-ружьём наготове. Дух её оружия трепетал от жгучей потребности сеять смерть.
Коридор сотрясался от непрекращающегося грохота бастионных орудий наверху, от пронзительных взрывов ракет «Экзорцистов» и от глухих, странно влажных ударов артиллерии противника. На доспехах сестёр оседала пыль, постепенно превращая тех в статуи среди холодной тьмы — в подобие монументов на погребальных курганах. Иринья подумала о резных ликах тех, кто населял этот мир. Мраморные святые с пустыми глазами вовсе не походили на людей, в честь которых их создали.
Симфония войны наверху изменилась. Зазвучала по-другому.
Иринья замерла и подняла кулак, приказав сёстрам остановиться.
— Что-то здесь не так, — прошептала она. — Наши орудия вышли из синхронной стрельбы с «Экзорцистами». Прислушайтесь. — Остальные сестры задрали головы. — Стены пробиты.
— А может у них просто закончились боеприпасы? — предположила Жозефина.
— А может у них теперь другие приказы. Мы не знаем наверняка, замешан ли в этом враг, — кивнула Агата. — Это вообще может быть всё, что угодно.
Ритм стрельбы не изменился, и Иринья прокляла ту наивную надежду, что ещё оставалась у столь многих людей — несмотря на потери и на гибель остальных миров в этой изнурительной, полной ненависти войне.
— Неважно, — продолжила она, — у нас есть долг. Как только мы вновь окажемся на поверхности, тогда и оценим обстановку. — Воительница сделала паузу, взвешивая слова. — И нанесём врагу такой урон, на какой мы только способны.
В тенях что-то двинулось, и Иринья рефлекторно развернулась, вскидывая болтер. Из темноты послышался тихий звук, напоминающий выход газа из трупа. Сёстры синхронно направились к источнику — каждое их движение было идеально слаженно. И вот пламя огнемёта выхватило его из мрака. Выжившего…
Иринья остановилась и вдруг поняла, что ошиблась. Впереди сидел залитый кровью и грязью мужчина, который баюкал рану. Он точно не принадлежал к служителям — перед ними был враг. Еретик посмотрел на канониссу пустыми, животными глазами. Взглядом человека, который знает, что умрёт, но не находит в себе силы об этом тревожиться. Губы женщины скривились в гримасе, и она шагнула вперёд.
— Предатель, — холодно заявила Иринья.
— Что… — прохрипел умирающий человек. — Что я мог предать?
— Довольно, — отрезала Агата, шагнув вперёд с поднятым огнемётом. — Позвольте мне покончить с этой поганью.
— Враги человечества воистину погань, — сказала Иринья, но не кивнула Агате. — Однако из глоток врага всё ещё можно вырвать правду.
Она положила руку на рукоять меча, но не вытащила его из ножен. Ей не нравилось держать оружие в руке и смотреть на то, как оно отбрасывает бледный свет. Это действие неизбежно возвращало к мысли о прошлом, к утрате. Скорбное оружие, даже в диком экстазе священной войны. Впрочем, одной угрозы могло хватить. — Ваши намерения, — сказала канонисса. — Вы атаковали с большой силой, но даже её недостаточно, чтобы победить. Вы ничтожная и разрозненная толпа, не более, поэтому у вас должно быть что-то ещё. За вашими действиями точно стоит какое-то коварство. Я предлагаю тебе только один шанс, прежде чем ты будешь гореть вечно. Покайся. Поделись информацией, и, возможно, это облегчит страдания, что ждут тебя после смерти.
Услышав эти слова, предатель лишь рассмеялся и запрокинул голову назад, прислонившись к каменной стене катакомб.
— Думаешь, ты действительно знаешь, какова она — эта жизнь после смерти? Место по правую руку от праведных… — Он зашёлся мокрым кашлем, и на губах появилась кровь. — Проклятье и пламя для тех, кто дерзнёт сопротивляться. Но я знаю, что меня ждёт. Меня ждёт чудесный сад. Меня ждёт мой бог, восседая на троне живой смерти. А где твой бог? Почему же Он тебя не защищает?
— Позвольте мне его прикончить, — умоляла Агата. — Его пустые богохульства оскверняют нас всех.
Иринья вытащила меч из ножен. Оружие, выкованное мастером, изящно и легко легло в руку. Серебряная рукоять, обтянутая натуральной кожей и укреплённая витой сталью; лезвие оружия — гладкая полоса полированного металла. Слоистая текстура, тёмная на свету, лоснилась, словно застывшая вода в закатных лучах. Предмет священной красоты носил название «Поцелуй истины» с тех самых пор, как он впервые к ней попал. С тихим шипением ожило силовое поле, озарив тесное пространство серебристо-белыми лучами, напоминавшими прикосновение лунного света.
В сиянии клинка культист казался ещё более измождённым и жутким. В каком-то смысле белизна света обнажила истинное лицо врага. Бледную плоть отмечали беспорядочные высыпания, которые даже сейчас казались подвижными, изменявшимися по воле безумных биологических прихотей.
— Таков конец всех врагов человечества, — сказала Иринья. — Под взором Бога-Императора и Его святых.
— Она не защитит тебя, — рассмеялся культист, и Иринья чуть не отшатнулась от его слов. — Вы все настолько увлеклись возведением высоких стен и башен… что так и не посадили семена. — Он с болезненным хрипом выдохнул спёртый воздух из лёгких. — Не нашли времени полюбоваться садами, которые расцветут из ваших тел.
В глазах мужчины сверкнуло что-то зелёное и зловещее. Иринья уже опускала клинок, но недостаточно быстро. Еретик развалился, исчезнув в расползающемся облаке грибкового свечения и омерзительной псионической силы. Лезвие рассекло воздух и впилось в стену позади. В распадающейся плоти вскипел и вспенился не‑свет; извивающиеся миазмы расцвели красками, что не должны были существовать, образуя слой грязного сияния на поверхности мира.
Облако обошло их стороной, то ли намеренно, то ли благодаря силе их веры, и поплыло дальше по коридорам. Этот человек оказался лишь проводником той падшей силы, которой присягнул. И теперь её воздействие вырвалось наружу.
— Трон! — выругалась Сибела, осеняя себя знамением аквилы. — Бог-Император, правящий вечно, избавь же нас от зла нематериального и…
— Тише, — предостерегла Иринья, и голос девушки стих до шёпота. — Молитва перед лицом врага — мудрость, но противостояние силой оружия — истина. — Канонисса подняла клинок и поднесла лезвие к лицу, осматривая металл на предмет повреждений и деформаций. Поцелуй Истины остался таким же, как и прежде: безупречным и наполненным воспоминаниями. — Нам остаётся лишь найти творение врага и его уничтожить. — Иринья признала свою неправоту. Ей следовало прислушаться к сёстрам и позволить предателю умереть.
К грохоту войны присоединился тихий стон. Этот новый звук постепенно нарастал, становясь громче рёва артиллерии.
Мертвецы зашевелились — их разбудила некая колдовская зараза, вырвавшаяся из культиста. Трупы начали судорожно дёргаться и трястись от неестественного недуга. Их кожа ссыхалась до костей, точно дублёная шкура, а сухожилия натягивались и трещали под внезапным давлением. Глаза лопались в орбитах, заливая щёки кровью и прочими жидкостями. Зубы скрежетали в оголённых деснах, а пальцы, изогнутые словно когти, царапали холодный камень и рвали на себе одежды и плоть.
Они ненавидели смертные тела, в которые вселялись. Презирали пределы человеческого совершенства всеми фибрами нечестивой сущности. Трупы практически синхронно обернулись и узрели сестёр.
Издав яростный рёв, Агата уже открыла огонь; дыхание огнемёта рассекло тьму — тьму, казавшуюся теперь более густой и зловещей, чем несколько минут назад. Тени утратили святость. К её неудержимому презрению присоединились болт-снаряды, наполняя коридор собственными гневными криками.
Иринья повернулась с клинком наготове и вновь ринулась в битву.
Пророк Верин отступил в импровизированный бункер, самодельный храм, который стал сердцем их нового сопротивления. Помещение находилось далеко за пределами их позиций, вырезанное из вражеских владений и превращённое в святыню.
Последователи Семикратного культа принесли сюда всё необходимое. Храм некогда был складом — приземистой, прямоугольной коробкой из камня и скалобетона, спрятанной где-то в глубине садов. Он был скрыт от глаз и умов, прекрасно защищённый от стихий, бушующих над пышной порослью. Но теперь его украсили и освятили. Разобранные человеческие скелеты преобразили это тесное помещение в костницу — они свисали на верёвках из высушенных мышц, беспорядочно валялись на полу или грубо вклинивались в брусья и полки. Между останками лежали более целые обескровленные трупы, бледные там, где их не тронула чума или смертельные раны.
Это место было священным. Здесь Верин чувствовал себя практически умиротворённым. Казалось, что вне бункера нет никакой войны, хотя мужчина и находился в относительной близости к полям сражений и слышал грохот артиллерии и крики умирающих. Сейчас они уже почти подобрались к стенам и прокладывали себе путь через внешние сады. Здесь, среди последствий битвы, он познал истинную божественность — как никогда прежде, когда был лишь слугой, скрывавшимся в тенях величественных соборов; ещё до Семикратного Откровения, указавшего ему путь и пробудившего таившийся в крови потенциал.
Верин опустился на колени перед импровизированным алтарём и заглянул в покрытые бельмами глаза иссохшего трупа — одного из семи, лежащих на полу храма.
— Я снова вверяю себя тебе и твоей мудрости, — прошептал он и прижался головой к грязному полу. — Одари меня своей благодатью, повелитель. Говори голосом Дедушки и помажь нас светом своим.
Молитвы жалили язык, горящие слова царапали кожу мира и проникали глубже, чтобы расцвести в священном имматериуме. Слова обладали жизненной силой, они превратились в живых существ. Они отличались от окаменевших и мёртвых механических декламаций, обращённых к безразличному повелителю-трупу. Владыки слышали каждое слово Верина… и отвечали.
Один из трупов внезапно дёрнулся. Голова резко повернулась на сломанной шее, глаза загорелись яростным зелёным пламенем, а язык вывалился из разинутого рта. Зубы давно сгнили и выпали из иссохших дёсен, и потому труп чавкал и брызгал слюной, пока говорил чужим голосом.
— Мой дорогой друг, мой избранный ученик и послушник. Как продвигается война?
Верин с трудом подавил дрожь, услышав голос Паломника. Воздух в помещении стал спёртым и наэлектризованным от психического резонанса. Колдовской огонь плясал по углам комнаты, отбрасывая уродливые и искажённые тени. Они казались рогатыми и изуродованными, распухшими от неестественной гнили и жаждущими просочиться в материальный мир. Существа притаились за кулисами и ждали подходящего момента. И Верин чувствовал, что он явится совсем скоро.
— Мы наступаем, — осторожно ответил он. — Сады горят, а их святилища разрушены. Мы уничтожили многие из меньших поселений. Сельстия в огне. Гуврель утонул в собственной крови всего за одну ночь. Конечно, они сопротивляются. И весьма решительно. Сейчас мы пробиваемся к воротам Бастиона Санктус. Прибытие подкрепления из крестового похода… — Верин сглотнул, — оказалось весьма неожиданным, и защитники знатно похрабрели. Теперь с ними Ангелы.
— Разумеется, — пробормотал голос покровителя сквозь приоткрытые губы. — Там, где испытывают ложную веру, всегда появляются полубоги. Однако вскоре у вас появятся собственные ангелы. Поддержка уже где-то на границе системы.
— Вы удостоите нас своей милости, мой повелитель?
— Всему своё время. Я сделаю это в том случае, если знамения окажутся истинными… — Выражение лица трупа изменилось и стало отстранённым, даже отсутствующим, после чего он вновь посмотрел на Верина. — Многое предстоит сделать, и ещё к большему следует подготовиться. Вы все были хорошими и преданными слугами. Детей Семикратного Откровения ждёт награда. Каждая душа, которая носит твою метку, будет одарена Дедушкой щедрыми дарами из его собственного сада. Вот моё обещание. Мы все — внуки его, все мы — часть великой и горестной вселенской семьи человечества.
Труп зашёлся смехом. Личинки и прочие паразиты, извиваясь, выползли из щелей между зубами, упали на пол и скрылись во тьме.
В этом ужасе таилась красота, напомнил себе Верин. Холодная и жестокая Галактика озлобилась из-за нескончаемой враждебности Империума. Только погрузившись в глубочайшую тьму, скрывавшую бесконечную любовь Дедушки, можно было обрести хоть какую-то надежду на спасение — теперь, когда небеса раскололись, а звёзды тонули в крови самой вселенной.
— У них много верных последователей, — внезапно ответил Верин, и его слова превратились в безумный лепет. — Порой я сомневаюсь, что нам удастся выстоять, но если вы с нами, мой повелитель, то ни один враг не сможет нас победить.
— Мы выпьем вина героев вместе, среди руин их высоких шпилей. А если не с тобой, то с другими борцами сопротивления. В этом и есть радость нашего служения, пророк Верин. Всегда найдутся другие души, готовые продолжить дело. — Он вновь рассмеялся, и на этот раз ещё холоднее и отстранённее. Верин чувствовал, как радость вытекает из помещения, словно гной из вскрытого нарыва. — Нет ничего благороднее смерти во имя идеала и жертвы ради чего-то большего, чем мы сами. Осознавая эту истину, мы воплощаем…
— Ещё более чистое семя, — закончил Верин. — Я знаю. Знаю. Рай достаётся нам лишь ценой страданий. Можно сгинуть в их клетках, а можно вырастить сад на их костях.
— И этот час уже близок. Как бы там ни было, верь, слуга мой. Придерживайся выбранного пути и терпи острые шипы ангелов. Вскоре их власть над тобой иссякнет.
Голова трупа вновь упала на холодный камень, а затем всё тело содрогнулось из-за потери магической силы. Из мертвеца хлынули чёрный огонь и гниль, пока от плоти не остались лишь иссохшие и потрескавшиеся кости.
Верин поднялся на онемевших ногах и прошлёпал к двери. Он осторожно открыл её и выглянул наружу. Сил на то, чтобы вновь метнуть пагубный взор на стены и ослабить вражескую стойкость, у него пока не было — равно как и послать свою животворящую волю через низших проводников. Поэтому он просто наблюдал.
Пророк раскрыл свой разум, и взору предстали новые горизонты. Верин видел, как за пустотными щитами мерцают далёкие шпили кафедрального собора города и величественный храм-крепость Высокая Ризница, устремлённые к небесам подобно алчным пальцам самого Повелителя-Трупа. Верин уже давно понял, что Империум скрывает свои грехи за позолотой, начиная с Золотого Трона и заканчивая последними сточными канавами.
Пророк отвёл взгляд от ненавистных укреплений врага и принялся наблюдать за службой, проходившей за пределами храма. Грязная площадь, где когда-то останавливались сельскохозяйственные тягачи и грузовики для перевозки химии, ныне служила сборным пунктом. И сейчас она кишела верующими. Люминоры Семикратного Откровения шествовали вдоль строя пленных солдат. Позади них стояли освободители — простые воины культа с мертвенно-бледными лицами, измазанными могильной золой и разрисованными чёрной краской в подобие черепов, — и наблюдали за происходящим. На щеках люминоров, напротив, виднелись лишь выжженные кислотой следы ложных слёз. Одна из них, одетая в бронежилет, касалась длинным мачете лба каждого пленного, а затем шла дальше. Дойдя до конца ряда, культистка повернулась и повторила ритуал, после чего остановилась в центре линии стоящих на коленях солдат. Всего — четырнадцать человек.
— Покайтесь в богохульстве. Отвернитесь от ложного света и примите истинный. Станьте помазанниками божьими и обретите славу. Вот моё предложение вам. И последнее перед тем, как вы встретите свой конец.
Первый в ряду, седой ветеран, поднял покрытую шрамами голову и плюнул культистке в лицо. Она блаженно улыбнулась, скривив губы на испещрённом оспинами лице, и провела лезвием по горлу мужчины. Нежно. Словно поцелуй. Он рухнул на спину и начал задыхаться, даже не имея возможности схватиться за горло — руки крепко связали. Верин подумал, что это плохая смерть. Он не хотел бы, чтобы его служба закончилась так же.
Верин откашлялся и встал рядом с люминор. Теперь он её узнал.
— Люминор Церен, — поприветствовал он и поклонился. — Не возражаете?
— Прошу, пророк, — улыбка не исчезла с её лица. — Возможно, мудрость окажется сильнее клинка.
Он улыбнулся в ответ и повернулся, чтобы посмотреть на сломленных людей перед ним. Стоящих на коленях и униженных. Всё ещё убеждённых в том, что милосердный бог их спасёт. Они продолжали верить в Него, и всё же…
— Где ваш Император? — просто спросил Верин. — Галактика разорена. Она горит. Всё меняется, а установленный ранее порядок разрушен. У Него была одна задача — держать небеса и следить, чтобы ваши шпили никогда не падали и чтобы ваше потворство длилось бесконечно. Так где же Он сейчас?
На одно прекрасное мгновение воцарилась тишина. Верин почти физически ощущал, как в воздухе разрастаются метастазы сомнения. Сомнения станут истиной, а истина — согласием, и так пленники обретут своё место в лоне веры. Такое происходило уже не раз. На каждого ветерана культа приходились десятки перебежчиков из Астра Милитарум, привнёсших свои навыки и оружие на сторону праведников.
— Он с нами.
Тихий голос едва пробился сквозь окружающую бурю, однако даже такого негромкого вызова оказалось достаточно. Нахмурившись, Верин повернулся и направился к говорившему. Пророк снисходительно, почти насмешливо улыбнулся, глядя сверху вниз на единственного храбреца. Молодой. Ещё не закостеневший под неумолимым гнётом Империума, но и не зелёный новобранец. Он излучал веру, какой бы глупой и банальной она ни была, и Верин улыбнулся, подметив эту деталь. Юноша заговорил вновь.
— Его Возрождённый сын теперь с нами. С нами крестовый поход. Всё, чего вам удалось достичь, уничтожат. — Он сплюнул на землю и вновь опустил голову.
— Возможно. Когда мы отправим тебя к Нему, ты сможешь лично убедиться, так ли это на самом деле. — Верин покачал головой, а затем повернулся к Церен и просто кивнул.
Она подняла мачете, облизывая губы, и приготовилась нанести удар прямо между глаз юноши. Верин уже представлял, как треснет череп, откуда потечёт кровь и что станется с глазами. Будет ли кость крепкой или же слабой и хрупкой.
Пророк всё ещё мысленно рисовал картины смерти и разложения мальчишки, когда из-за ветхих баррикад раздались первые взрывы. Слишком близко. Верин с грустью оторвал взгляд от ряда пленников и вздохнул. Церен уже бежала вперёд, с воинственными криками возглавив освободителей, что устремились за ней. Знамёна с изображением плачущего глаза развевались на ветру.
Пророк на секунду почувствовал пронизывающий до костей холод, словно он стоит в тени, заслонившей солнце. Священная любовь Дедушки на мгновение отступила, и Верин вздрогнул. Нечто неумолимо приближалось. Оно пылало тёмной яростью и убийственным светом. Культист прекрасно ощущал его приближение в имматериуме.
— Краткая передышка, — пробормотал он, скорее себе, чем пленным. — Скоро с обеих сторон будет гораздо больше мучеников.
