Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман)

Перевод в процессе: 8/52 Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 8 частей из 52.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман)
Автор	Марк Коллинз / Marc Collins
Переводчик	Rи
Редактор	Dark Apostle
Издательство	Black Library
Серия книг	Огненная заря (серия)
Предыдущая книга	Железное королевство / The Iron Kingdom
Следующая книга	Море душ / Sea of Souls
Год издания	2023
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Сюжетные связи
Предыдущая книга	Волчье время / The Wolf’s Hour

Содержание

Действующие лица

ТЕРРА

Робаут Гиллиман, Мстящий Сын, лорд-регент Империума

Морвенн Вал, аббатисса-санкторум Адепта Сороритас, верховный лорд Терры

ОРДЕН ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЫ-МУЧЕНИЦЫ

Иринья Сараэль, канонисса

Жозефина, боевая сестра

Агата, боевая сестра

Сибела, боевая сестра

Беатриче, боевая сестра

Оксанна, боевая сестра

Селена, боевая сестра

Элоиза, старшая сестра, дирижёр артиллерийского хора

Ангарад, новициатка

ЧЁРНЫЕ ХРАМОВНИКИ

Гахерис, чемпион Императора

Уртрикс, маршал

Барисан, Брат Меча, отделение «Фиделитас»

Анейрин, неофит, отделение «Фиделитас»

Арвин, инициат, отделение «Фиделитас»

Фенек, инициат, отделение «Фиделитас»

Парт, инициат, отделение «Фиделитас»

Хавдан, инициат, отделение «Фиделитас»

Таврик, Брат Меча

Микаэль, инициат

Ранульф, инициат

Эралик, неофит

Гарг, технодесантник

Торон, почтенный дредноут

ДОМ ХЕЛЬВИНТР И ОПЕРАТИВНОЕ СОЕДИНЕНИЕ «САТУРНИН»

Катла Хельвинтр, главенствующий ярл дома Хельвинтр, капитан «Королевы Убийц Змиев»

Тира, хускарл

Кальдер, хускарл

Бодиль, готи

Язран, магос астрокартографии

Ана, начальница ауспика

Аркадис Сольварг, навигатор

Август, кустодий

Астрид Хельвинтр, дочь и наследница Катлы, пропавшая за Разломом

ВЕЛУАНСКИЕ ГОПЛИТЫ, «ПРИСЯГНУВШИЕ СВЯТЫНЕ»

Максим Драшен, полковник

Йитров, полковник

Йоахим, солдат

ЛЕГИО АРКОНИС

Мельпомена Такравасиан, принцепс титана типа «Владыка войны» «Возмездие Сарема»

Вальтин, модератус

Товрель, сенсорус

Скелл, рулевой

Бертольт, принцепс титана типа «Гончая» «Пустынная гончая»

Ларес, принцепс титана типа «Гончая» «Ночная бестия»

САВЛАРСКИЕ ХИМ-ПСЫ

Ругренц, комиссар

Тиган, солдат

Эвран, солдат

ЭККЛЕЗИАРХИЯ

Эрикос, кардинал Высокой Ризницы Велуа

Тенью, святая, Госпожа Горестей

Матильда, сестра-инструктор Схолы Прогениум

Мартинус, брат-надзиратель тюрьмы кардинала

ГВАРДИЯ СМЕРТИ

Громмулус Туул, Паломник, Ломающий Веру, Рука Абаддона

Ульграт, Разрушитель

Дакрен, биолог-гноитель

Пуструс, колдун

Федрах

Эртрос

ДЕТИ СЕМИКРАТНОГО ОТКРОВЕНИЯ

Верин, пророк

Церен, люминор

Пролог

ПАЛОМНИК

Он уже давным-давно понял, что любое путешествие — будь то на тысячу миль или на десять тысяч лет — начинается с единственного трудного шага.

Этот урок дался нелегко, но остался истиной и по сей день. Сначала один шаг, затем второй. Через бесчисленные поля сражений, сквозь войны, чьи названия и число уже и не вспомнить. Неизменно вперёд по тропе паломника, до самого горького конца — пока Смерть не заберёт и его. Он упивался неотвратимостью момента — тем часом и местом, где всё разрешится. Ведь не является ли Дедушка Смерть также и Прадедушкой Временем? Мириады галактических мифологий плясали в едином ритме. Под масками богов, смертных, орденов убийц, культов смерти — все они тянулись к единому божеству. Служили одному и тому же хозяину.

Паломник отчётливо видел иронию происходящего. Разумеется, имперские учёные и чужацкие философы могли с этим спорить до конца своих дней. Разумы едва ли могли смириться с тем, что от них требовалось пережёвывать очередную подачку и безропотно со всем соглашаться. Ему тоже пришлось принять своё место в великой неразберихе жизни и смерти, пусть его роль и менялась бесчисленное количество раз. Однако теперь он точно знал свой долг и путь.

Именно они привели его сюда.

Паломник взобрался на невысокий холм, где прежде располагался декоративный сад, и прошёл мимо статуй святых, будто постыженно отворачивающих лица. При виде скульптур по телу пробежала волна приглушённого удовольствия. Возможно, он даже сохранит их и перенесёт на корабль. Добавит в свои галереи. Паломник быстро отмахнулся от этой мысли. Успеется.

Бомбёжка южного континента выбросила столько обломков, что они начали падать нежным пепельным снегом. Всё вокруг постепенно окутывалось серой пеленой — остатками населения планеты, распылёнными макроконструкциями и продуктами кремации миллиардов живых и мёртвых. Величественные усыпальницы героев и мучеников даже не успели толком вспыхнуть. Точечные попадания раздробили их на молекулы и превратили вот в это. В пепел воспоминаний. Паломник чувствовал его привкус на языке через барахлящие респираторы шлема. Ощущение пришлось ему по душе.

Он посмотрел на пустошь внизу, которую сам же и создал.

Тандрия когда-то была прекрасным миром. Даже он не мог этого отрицать. Не имело смысла слепо ненавидеть все творения Империума — не без понимания их значения и благоговения перед тем, чем они являлись. Между городами-святилищами простирались некогда прекрасные и урожайные земли. Рай, медленно задыхающийся под натиском бездушной искусственности. Паломник покачал головой. Позвонки хрустнули, вставая на место, и он снял шлем.

Даже в истинной жизни, до того как божьи дары изменили его, он не считался эталоном красоты. Его грубые черты никогда не украсили бы холст летописца, в отличие от лиц потомков Фулгрима, или пропагандистские пикты, достойные отпрыска Гиллимана. Нет… Паломник всегда оставался безобразным, но действенным оружием.

Оружие, коим он являлся, создавалось именно для таких целей — для уничтожения целых миров и цивилизаций. Чтобы по кирпичику похоронить рай под тем же утилитарным мастерством, а затем покрыть всё вокруг иконами повиновения и господства. Символами рабского служения мёртвому идеалу.

— Они назвали это Единством, — выдохнул он сквозь гнилые зубы, — а мы им поверили.

Бледные губы скривились в усмешке, обнажив дёсны, почерневшие от запёкшейся крови. Из атрофированных лёгких вырывался замогильный хрип, которому сочувственно вторили фрагменты брони — функционируя благодаря системам не сконструированным, а взращённым, развившимся и культивированным. Паломник был исполином. Крупнее, чем в истинной жизни, однако множество органов, которые определяли его суть — которые делали его астартес — увяли на корню.

Плоть, сотворённая из обмана Самозванца-на-Терре. Лжедары… Так называли их те, кто по-прежнему считал себя Несломленными. Паломник вновь обратил взор на статуи с их сокрытыми ликами. Скульптуры высились над ним со своих постаментов, однако он затмевал их во всём. Паломник протянул руку и почти неосознанно забарабанил пальцами по основанию одной из фигур. Постучал семь раз, а потом потянулся к следующей. Своего рода подношение.

— Я отвергаю вас. Отрекаюсь и обличаю. Я сбросил ваше господство — однажды, дважды, трижды и шестикратно. Я изрежу вам кожу, вырву глаза, сломаю и ослеплю вас всех до единого. Таковы раны, которые я нанесу.

— Повелитель? — донёсся вкрадчивый голос.

Паломник не обратил на него внимания. Собеседник говорил так же хрипло, как и он сам — очередной брат явился упрекнуть его в неторопливости. Он не шелохнулся, даже когда голос прозвучал снова.

— Повелитель Туул?

Громмулус неуклюже повернулся и уставился на соратника. Рядом с Паломником воин казался высохшим существом — отнюдь не обделённым дарами, но благословлённым по-другому, и подобный контраст заставил Громмулуса улыбнуться. Древние терминаторские доспехи Паломника обросли подобно разлагающемуся кораллу или мёртвой кости. Грибковые наросты и гангренозные потёки разъедали броню с ужасающей неотвратимостью; местами броню испещряли странные отверстия, напоминающие пчелиные соты. В этих тёмных щелях копошились безглазые создания.

— Ты прерываешь мои размышления, брат, — размеренно проговорил Туул, созерцая разрушение мира. — Наша задача почти выполнена, а ты меня отвлекаешь…

— Простите меня. Просто… — Голос оборвался в нерешительности. — Дело ещё не завершено. Ничего ещё не свято. Я лишь хочу, чтобы мы поспешили.

— Разумеется, брат, — сухо усмехнулся Туул и поднял свой топор, прислонённый к ближайшей молельной скамье. Механизмы секиры щелкнули и застрекотали уже привычным образом, словно жвалы насекомого. Эта тварь была голодна — от заточенных зубьев до самых глубоких шестерёнок. Она росла вместе с ним, становилась всё страннее и извращённее за долгие годы скитаний после поражения на Терре. Оружие, равно как и он сам, получило благословение в глазах их бога. — Не бойся. Всё идёт своим чередом. — Он повернулся, испытывая тяжесть топора в бронированных перчатках, а затем описал им идеальную дугу. Камень заскрежетал о камень, и половина одного из высеченных святых соскользнула вниз, истекая пылью.

— У них свой крестовый поход, у нас — свой. Разница лишь в том, что мы служим более честному хозяину.

Упиваясь видом гибнущего мира, Громмулус сделал очередной глубокий вдох.

— Готовь корабли. Оповести иерархов культа. Скоро наши Семикратные Дети возликуют в присутствии своих господ, и наконец начнётся последнее воздаяние.

Действие первое

КАМЕННЫЕ ДУШИ

Глава первая

ВИСЯЧИЕ САДЫ ГОРЯТ

ПУТЬ СИГИЗМУНДА

ЭПИЦЕНТР ВЕРЫ

Висячие сады полыхали.

Пожары охватили внешние районы храмового города ещё до подхода культистов. Огонь разжигали в порывах злости и капризного своеволия — как бывает у непослушных детей. Иринья Сараэль смотрела на некогда пышные сады и чувствовала горечь утраты — как старой, так и новой. Она всё крепче сжимала болтер, пока пылающие бутоны наполняли воздух незнакомым дымом. Запах чувствовался даже через уплотнители и фильтры шлема; эта тошнотворно-сладкая вонь пробивалась сквозь гарь, возвещая о гнили и новых зверствах.

— Вместе со мной! — рявкнула канонисса в вокс, и сёстры откликнулись на приказ.

Словно тени, воительницы ордена Пресвятой Девы-Мученицы вышли из дыма и заняли позиции вдоль оборонительной линии, прорубленной через Висячие сады. Облачённые в броню сёстры стояли с молчаливой гордостью, а бок о бок с ними — новициатки в лёгком снаряжении. Возможно, они могли бы мирно заботиться об этих садах, но война призвала их в бой.

Настороженно оглядываясь по сторонам, Иринья продвигалась вперёд с болтером наготове. Рядом шла Жозефина и тихо бормотала молитвы, пока они спускались по мраморным ступеням. Внизу их ждала размякшая почва, пропитанная кровью бесчисленных душ: верных и предателей, провидцев и безумцев. Земля считалась священной, но её оскверняли изо дня в день на протяжении месяцев. Месяцев осады. Иринья стиснула зубы под шлемом. Гнилостное зловоние становилось сильнее, как и перед каждым наступлением.

— Славой Трона мы держимся, и светом воли Его мы выстоим! — взревела она.

Внезапный порыв ветра взметнул знамёна, которые развевались на арках позади сестёр. Тела заколыхались и стали раскачиваться между огромными алыми полотнищами.

Висячие сады получили своё название не просто так.

В былые, более счастливые времена на белых мраморных стенах казнили неверующих и еретиков, медленно сдавливая им шеи цепями или тугими пеньковыми верёвками. Так они в последний раз смотрели на земной рай за крепостными стенами. Приговорённые умирали позорной смертью, и только мимолётный проблеск красоты сопровождал их в последних мучениях — заставляя осознать, что милость Бога-Императора покинула их навсегда.

Прежде это казалось справедливым. Однако теперь многие крюки пустовали, а тела на других превратились в обглоданные вороньём куски иссохшей плоти и запылённых костей. Война отняла всё, что крестовый поход сделал праведным.

Инструменты разорения блуждали в дыму и мраке, укутанные в мешковину и похищенную броню. Иринья знала, что они не были истинными творцами разрухи вокруг. Они — лишь марионетки. Обманутые глупцы, променявшие жизнь в святости на пустой ужас повиновения тёмным богам. Их плоть сплошь покрывали ритуальные шрамы и засохший гной. Они снова и снова вырезали на коже плачущие глаза — зазубренные восемью остриями или источающие семь слёз. Неважно какие, лишь бы выставить свою гнусность напоказ.

— Омерзительно, — процедила Жозефина.

Иринья уловила гневную дрожь в её голосе. Больше всего на свете она хотела испепелить их дотла. Хотя сестра была в шлеме, канонисса знала, что за линзами бледные черты искажены яростным взглядом. Будь у неё такая возможность, Жозефина испепелила бы врага одним только взглядом.

И трудно с ней не согласиться. Противник смердел, наслаждаясь собственной мерзостью. Они обматывались грязными бинтами не ради лечения, а чтобы пестовать гниение плоти и души. Таковы были Дети Семикратного Откровения, расползшиеся заразой по семи священным мирам Золотой Цепи.

И теперь они пришли за последним из них.

— Только не здесь, — прошептала Иринья. — Только не этот мир. Не её мир.

Пушки позади начали свою громовую песнь, окрашивая пепельное небо огненными росчерками. Враг отвечал примитивной артиллерией и градом чумных мертвецов, швыряемых кустарными требушетами. Трупы с хлюпаньем разбивались о землю, обрызгивая всё вокруг едкой протухшей кровью и желчью. То, что вытворяли культисты, было сущим зверством.

— Теперь-то они точно недалеко, — заговорила Агата слева.

Сестра подняла огнемёт и одобрительно по нему похлопала, смакуя тяжесть священного оружия. Оно носило имя «Последний свет», и Агата — лишь очередная отважная душа, несущая его в святую войну. Не первая. Не последняя.

— Да, довольно близко, — кивнула канонисса. — Мы обрушим на них Его гнев, и они проклянут тот день, когда ересь пустила корни в их сердца. Неважно, явились ли они с других разорённых миров или предали свои клятвы этому — они познают наказание.

Пушки на стенах вновь разразились огнём. Иринья знала, что позади, в Бастионе Санктус, полковник Драшен из Велуанских Гоплитов, прозванных «Присягнувшими Святыне», следит в магнокль за сомкнувшими ряды солдатами и направляет ярость артиллерии. В освящённых дворах Президиума «Император Глория» старшая сестра Элоиза, должно быть, возносит гимн Праведного Уничтожения, понуждая ракетные установки «Экзорцистов» к яростным вершинам возмездия.

Их объединённый огонь сокрушит неприятеля. Канонисса и её сёстры станут твердыней, что удержит зловонные ряды еретиков на месте, точно приколотых под стеклом насекомых.

Иринья подняла руку, и строй боевых сестёр тут же вскинул оружие. В этот миг они стали единым целым, связанные клятвой защищать Велуа и исполнить миссию крестового похода Индомитус.

— Во имя Бога-Императора и Его Возрождённого сына — очистите их всех!

Священная война будоражила куда сильнее, чем бесконечные племенные стычки родного мира.

Анейрин, некогда сын джунглей мира-смерти Дакарам, а ныне неофит Чёрных Храмовников, ринулся в праведную битву. Пробившись сквозь колышущуюся массу болезненных тел, он миновал арку с колоннами, где покоились угрюмые черепа мучеников, и двинулся через внешние сады — прочь от боевых сестёр и невидящих глаз висельников. Воин взмахнул цепным мечом и разрубил двух вражеских культистов; их грязные одеяния залил поток густой, словно сироп, крови. Еретики пали молча, и Анейрин нахмурился.

Безмолвие перед лицом такого воина, как он, было равносильно осуждению. Одного лишь вида истекающего кровью врага казалось недостаточно; астартес хотел видеть, как они с воплями бросаются врассыпную.

— Отбросы! — взревел он.

О его доспех скрежетали ножи и беспомощно рикошетили автоматные пули. Неподалёку слышались выстрелы боевых сестёр; они сражались где-то западнее, в глубине Висячих садов — воительницы наконец-то начали священную песню войны. На Велуа снизошла красота. Анейрин вырос на далёком Дакараме среди песнопений о Вечной Охоте и почитания Солнца-Путника-что-небо-рубцует. Позже мудрецы-капелланы объяснили ему, что под маской их величественного божества скрывается Бог-Император.

«Сколько же у Него личин? Сколько из них Он явил сквозь время и пространство по всей Галактике?»

Осмыслить это было практически невозможно. В империи из миллиона миров бог, которому они служили, мог принимать бесчисленное множество обличий. Бог-Император, заботящийся о душах избранных, отличался от Того, кто водил косой по безбрежным толпам нищих. Точно так же Бог-Император, владычествующий над мирами из стали и камня, не являлся простым отражением властителя степей и лесов.

Свои великие тяготы Он носил подобно доспехам могущества и величественности. Лишь божество способно вести за собой народы, империю и заставлять повиноваться сами звёзды.

— Хвала Ему! — взревел Анейрин.

Все эти размышления промелькнули в сознании, пока он уничтожал вражескую группу, наступавшую через Мраморные гроты. Те редкие статуи, что избежали разрушения и поругания, смотрели на воина с молчаливым смирением перед своей участью и его появлением. По их бледным лицам струилась кровь, а вокруг витало вражеское зловоние — точно гнусная насмешка над священными ладаном. Анейрин различал силуэты боевых братьев, которые пробирались между рассыпающимися статуями, стреляя на ходу. Вспышка энергетического оружия разрезала мрак, и одна из изувеченных скульптур грохнулась в грязь с тяжёлым влажным звуком.

Анейрин успокоил дыхание и опустил меч, стряхивая с вращающихся зубьев остатки вражеской плоти. В шлеме щёлкнул вокс, точно отголосок голодного машинного духа его оружия. Согласно особому разрешению капелланов, неофиты вроде него могли носить шлемы, дабы надёжнее защищаться от ядовитых миазмов врага. Анейрин почтил священный дух брони молитвой, прошептав её во время прослушивания сообщения.

— Юнец подаёт надежды, Барисан, но, думается мне, не приструнишь его — он в одиночку кинется прямо в сердце врага, возомнив себя самим Сигизмундом!

Вокс отделения наполнился смехом, лишённым, впрочем, всякой издёвки. То было веселье, порождённое духом товарищества и растущим уважением. Брат Арвин слыл шутником, однако его пыл и приверженность крестовому походу не вызывали сомнений. Столь же остроумен в шутках, сколь беспощаден в гневе.

— Тебе бы следовало у него поучиться, — сдержанно ответил Брат Меча Барисан. Наставник Анейрина понимал, когда потакать пылу крестоносного отряда, а когда его сдерживать. — В необузданном гневе нет ничего постыдного, ведь он служит топливом для Вечного крестового похода.

Анейрин обернулся к остальным воинам отделения, вышедшим на площадь. Кроме неофита и его убитой добычи, там больше никого не было. Везде лежали тела — оторванные конечности, распоротые торсы, словно их растерзал огромный зверь. Лишь когда братья подошли ближе, Анейрин понял: площадь усеивали крошечные трупы. Ядовитые испарения и моровые заразы врага погубили местную фауну — всюду валялись мёртвые птицы, их кости хрустели под сабатонами астартес. Кое-где виднелись погибшие херувимы с изломанными орлиными крыльями.

— Воистину путь нечестивых ранит землю и оставляет после себя запустение, — процитировал Анейрин по памяти.

Барисан, возглавлявший небольшой отряд, покачал головой. Он определённо улыбался под шлемом.

— Именно так, Анейрин. Хорошо запомнил. Прикосновение Архиврага суть гибель и разорение, что расползаются от Разлома и из всех распахнутых преисподних людского страха.

Арвин с упоением поджигателя поднял костромёт; длинный ствол оружия уже покрылся пеплом от сожжённых тел. Отвернувшись от братьев, астартес принялся поливать культистов священным, очищающим пламенем. Дым вновь заволок чёрной пеленой и без того запятнанный белый мрамор окружающих стен, делая стилизованные изображения святых и Бога-Императора ещё более мрачными.

— Таков удел всех язычников, — кивнул Арвин. — Да горят они вечно в грехах своих.

— Такова воля Бога-Императора, — закончил Анейрин.

Обернувшись к Барисану, он вновь восхитился лёгкостью, с которой тот излучал власть. Наставник был облачён броню полноправного боевого брата — доспехи типа X, освящённые технодесантниками ордена и благословлённые капелланами. Неофит знал, что под шлемом скрывается суровое, но благородное лицо, разительно не похожее на его собственное — незрелое и юношеское. Барисан был брюнетом с бледной кожей, отмеченной годами и испещрённой паутиной шрамов. Анейрин надеялся когда-нибудь стать таким же безупречным, как наставник.

Неофита вдруг охватило сомнение.

— Брат… Чемпион. Он рядом? Удостаивает ли он нас своим руководством в священной битве?

Барисан на мгновение замолчал. Анейрин не знал, обдумывает ли тот ответ или просто взвешивает беспокойство, захлестнувшее голос неофита.

— А где же ему ещё быть, брат? Он находится в самом эпицентре битвы.

Он сражался в самом эпицентре битвы — он был эпицентром веры.

Даже в мире, изобилующем священными артефактами и святыми реликвиями, Гахерис оказался исключительным воплощением чистоты. Пока Доспех Веры отражал немощные атаки, Чёрный меч рассекал противника в ослепительных взмахах света. Чемпион прорезал ряды врагов быстрыми, выверенными движениями, и каждое его действие отличалось точностью и продуманностью. В воксе раздавались крики братьев и боевых сестёр — одни запрашивали подкрепления, другие требовали чётких приказов, а третьи молили о поддержке. Гахерис был выше этого. Будучи предводителем людей, он также являлся проводником святого гнева Бога‑Императора.

— За Него на Терре! — взревел он, сметая всё на своём пути. По сторонам разлеталась прокажённая плоть, из ран сочилась гнилая кровь. Черви, вши, опарыши и прочие твари волнами покидали трупы: даже паразиты чуяли близкий конец. В то время как Сёстры Битвы и Гоплиты удерживали стены, Гахерис повёл своих воинов в атаку, чтобы очистить город от еретиков. Астартес вонзятся в самое сердце вражеских сил и сокрушат его. Таков был их священный обет.

Они вышли на тропу войны. Войны, что была и Вечной, и Последней. Конфликт, когда-то зажжённый на Терре и там же завершившийся, лишь чтобы вспыхнуть вновь. Война Бога-Императора. Великое дело Сигизмунда, а ныне — возобновлённый крестовый поход лорда-регента.

«Будто у войны вообще был конец. Будто мы позволим ей закончиться».

Эта мысль утешала не меньше, чем побуждала к великим свершениям.

Ковыляющий культист, и без того похожий на покойника, обернулся на резкий выпад Гахериса. Тыльная сторона латного кулака тотчас швырнула еретика в грязь. Едва из жижи поднялись пузыри, как астартес опустил ногу, довершая расправу. Череп лопнул под его тяжёлым сабатоном.

«Нет, это не живой мертвец, — мысленно отметил чемпион. — Всего лишь очередная заблудшая душа».

Гахерис покачал головой и для верности вонзил клинок в сердце трупа.

— Уловки врага — обман, злоба и коварство, — прошептал он себе. — Они вводят нас в заблуждение и развращают. Но я не поддамся.

Воин вновь поднял глаза в поисках путеводного света Императора.

Где-то за декоративными садами и украшенными венками гробницами виднелось золотистое сияние, что окутало сгусток тьмы. Там, откуда громыхали и палили кустарные осадные устройства, находилась его цель — организатор пагубных нападений.

Смерть лжепророка сломит врага — он дрогнет не только здесь, но и по всему Велуа. Остаётся только верить в милость Бога‑Императора и следовать Его священному свету.

Там Гахерис воздаст врагу сполна.

Глава вторая

ВЗОР ПРОКЛЯТИЯ

СВЯЩЕННЫЕ ТЕНИ

ГОЛОС МЕРТВЕЦА

Полковник Драшен стоял на крепостной стене и наблюдал, как вражеский натиск захлёбывается о линию обороны имперцев. Бастион Санктус оставался неприступным — он возвышался над могучими стенами храма в дерзком неповиновении, украшенный позолоченными молитвами и блаженными ликами святых. Дрожащей рукой полковник вытер пот со лба; другая покоилась на бронзово-багровом шлеме, поставленном на бруствер стены. Только что сняв его, Драшен уже сожалел о своём решении. Внезапный удушливый приступ клаустрофобии схватился с непрерывным грохотом орудий поблизости, который больше не сдерживали звукопоглотители шлема.

«Хвала Трону за Сестёр и за шествующих с ними Ангелов. — Он позволил себе насладиться этой мыслью. — Милость Императора оберегает этот мир, когда все прочие…»

Неровно выдохнув, полковник вновь смахнул пот. Доспехи превратились в ловушку — Драшен словно шёл ко дну под тяжестью отчаяния. Несмотря на усилия подоспевших крестоносных войск, Велуа по-прежнему находилась в серьёзной опасности. Маршалы, капитаны и лорды-генералы отказались защищать этот мир, решив спасать другие. И пока войска, охваченные всей яростью Императора, сражались в космической пустоте, остальные владения Золотой Цепи продолжали страдать и рушиться. Из семи великих храмовых миров шесть уже обратились в руины и пепел.

У Драшена не осталось ни слёз, ни ярости — только безустанный гнев орудий да тщетная надежда обратить их к славной цели. Непокорность — вот всё, что у них есть. Велуа заполонил враг, и его полчища были бесчисленны. Один за другим пали малые святилища и города. Кандрус. Селстия. Гуврель. Защитники отступали шаг за шагом, покупая время ценой жизней. Теперь же в атаку бросились Чёрные Храмовники. Готовился выдвигаться Легио Арконис. Сёстры сражались и несли потери, а велуанцы держали линию фронта — точно пластины огромной брони, что защищает последний оплот надежды.

Драшен вновь потянулся к магноклю и окинул взглядом поле боя. Островки чёрного и алого противостояли потоку запятнанного белого. Защитники держались точно утёсы под натиском волн. Опять тот же образ. Цепкая, навязчивая грёза о море. О том, как тонешь. Запертый в границах собственной брони. Собственной плоти. Тонешь, пока отчаяние не поглотит тебя целиком.

Драшен тяжело сглотнул. Он задавался вопросом: сколько они ещё продержатся? Пало уже шесть миров — шесть! — а враг даже не думал останавливаться. Ненасытные в своём голоде, они при достаточном времени снесут всё на своём пути. Безжалостные, как и любая армада чужаков.

— Как же нам выстоять? — прошептал он себе под нос. Полковник неосознанно вцепился свободной рукой в истёртый камень стены — так крепко, что казалось, готов был его раскрошить.

И тут Драшен заметил его. Существо стояло на собственном бруствере и обозревало поле боя, наблюдая за ходом сражения столь же пристально, как и сам полковник. Но дело было не только в этом. Сфокусировавшись, магнокль выявил детали, которые одновременно ужаснули и заворожили Драшена. Под запятнанной одеждой твари виднелась плоть, изъеденная сыпью и нарывами. Прежде белая ткань теперь настолько пропиталась кровью, гноем и жёлчью, что превратилась в калейдоскоп враждующих оттенков. Существо демонстрировало своё разложение словно знак отличия. Но вот глаза... Глаза пугали больше всего. Призрачные, трупно-серые сферы, сочащиеся мутными слезами, но в то же время таящие могучую силу. Даже отсюда Драшену удалось различить зеленоватые огоньки за бельмами — словно свечение водорослей в океанских пучинах. Словно угнездившаяся под кожей гниль.

Существо подняло тонкую руку и указало прямо на полковника.

Сердце Драшена болезненно сжалось в груди, и на одно жуткое мгновение мужчине показалось, что противник нанёс ему роковой удар. Однако смерть прошла мимо. Колдовской огонь так и не разорвал плоть, а тело не рассыпалось грудой червей и внутренностей. Полковник наконец с кристальной ясностью осознал, что именно им противостоит и какая участь их ждёт. Эти дикие, неуправляемые твари не были орудиями разрушения. О нет, подлинные ужасы ещё впереди. Они надвигаются, предречённые взглядом безумного пророка на бруствере. Драшен рассмеялся бы, не будь всё это столь бессмысленным. Столь никчёмным.

Полковник представил, как бросается вниз со стены. Как берёт пистолет и подносит к собственному рту. По меньшей мере, всё закончилось бы милосердно быстро.

Драшен снова посмотрел на пустошь, но тощей фигуры с пронзительным взглядом уже не было. Не осталось даже намёка, что она вообще существовала. Полковник вновь сглотнул. В горле пересохло. Он почувствовал, как в груди зарождается кашель, как тот дерёт путь наверх из самых глубин — точно ножи, пронзающие лёгкие изнутри; точно когти, скребущие о мрамор гробницы.

Драшен выпустил магнокль из рук, позволив ему упасть на камень парапета. Полковник даже не вспомнил про шлем — развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, пока не оказался в глубине служебных туннелей. Убедившись, что никого рядом нет, он тут же пустился бежать.

Враг проник в сеть вспомогательных проходов и технических помещений, раскинувшихся под Висячими садами, и поэтому сёстрам в погоне за еретиками пришлось нарушить их святость. Отделение Ириньи вошло в туннели с осторожностью, отрезанное от подкреплений крайней необходимостью.

Во тьме под землёй, где разрешалось находиться лишь тем, кого признали достойным заботиться о садах, Дети Семикратного Откровения предавались массовому и бездумному вандализму. Всё вокруг было измазано кровью и грязью, а осквернение вилось нечестивыми символами, причинявшими боль одним своим видом. Держа болтер наготове, Иринья избегала поднимать глаза, однако мучительные ощущения всё равно не отступали. Повсюду были разбросаны останки благословенных хранителей жизни — разорванные на части яростью врага, они теперь плавали в солоноватой воде, вытекавшей из перерезанных трубопроводов.

— Да воздастся им по деяниям, — прошипела Иринья. Сёстры остановились, и те, кто мог, сотворили знаки аквилы у нагрудников в память о павших. — И по праведности своей да будут помянуты.

Их было семеро. Семеро воительниц ордена Пресвятой Девы-Мученицы, сражающихся без поддержки сил прецептории. Канонисса Иринья шла впереди, остальные за ней — по две сестры в ряд, чтобы уместиться в тесных каменных коридорах.

Жозефина и Агата шли сразу за Ириньей, подняв болтер и огнемёт в знак неповиновения тьме. Они служили дольше всех остальных сестёр, и время оставило на их лицах не меньше отметин, чем на её собственном. За ними следовали Сибела и Беатриче, юные и полные сил девушки, воодушевлённые зовом крестового похода. Они шептали молитвы в удушливой тьме, словно слова отгоняли тени лучше, чем мерцающий огонёк «Последнего света». Позади шли Оксанна и Селена — обе мрачные и безмолвные. Селена водила тяжёлым болтером со стороны в сторону, словно ожидая появления врага в любую секунду. Оксанна следовала примеру напарницы с мелта-ружьём наготове. Дух её оружия трепетал от жгучей потребности сеять смерть.

Коридор сотрясался от непрекращающегося грохота бастионных орудий наверху, от пронзительных взрывов ракет «Экзорцистов» и от глухих, странно влажных ударов артиллерии противника. На доспехах сестёр оседала пыль, постепенно превращая тех в статуи среди холодной тьмы — в подобие монументов на погребальных курганах. Иринья подумала о резных ликах тех, кто населял этот мир. Мраморные святые с пустыми глазами вовсе не походили на людей, в честь которых их создали.

Симфония войны наверху изменилась. Зазвучала по-другому.

Иринья замерла и подняла кулак, приказав сёстрам остановиться.

— Что-то здесь не так, — прошептала она. — Наши орудия вышли из синхронной стрельбы с «Экзорцистами». Прислушайтесь. — Остальные сестры задрали головы. — Стены пробиты.

— А может у них просто закончились боеприпасы? — предположила Жозефина.

— А может у них теперь другие приказы. Мы не знаем наверняка, замешан ли в этом враг, — кивнула Агата. — Это вообще может быть всё, что угодно.

Ритм стрельбы не изменился, и Иринья прокляла ту наивную надежду, что ещё оставалась у столь многих людей — несмотря на потери и на гибель остальных миров в этой изнурительной, полной ненависти войне.

— Неважно, — продолжила она, — у нас есть долг. Как только мы вновь окажемся на поверхности, тогда и оценим обстановку. — Воительница сделала паузу, взвешивая слова. — И нанесём врагу такой урон, на какой мы только способны.

В тенях что-то двинулось, и Иринья рефлекторно развернулась, вскидывая болтер. Из темноты послышался тихий звук, напоминающий выход газа из трупа. Сёстры синхронно направились к источнику — каждое их движение было идеально слаженно. И вот пламя огнемёта выхватило его из мрака. Выжившего…

Иринья остановилась и вдруг поняла, что ошиблась. Впереди сидел залитый кровью и грязью мужчина, который баюкал рану. Он точно не принадлежал к служителям — перед ними был враг. Еретик посмотрел на канониссу пустыми, животными глазами. Взглядом человека, который знает, что умрёт, но не находит в себе силы об этом тревожиться. Губы женщины скривились в гримасе, и она шагнула вперёд.

— Предатель, — холодно заявила Иринья.

— Что… — прохрипел умирающий человек. — Что я мог предать?

— Довольно, — отрезала Агата, шагнув вперёд с поднятым огнемётом. — Позвольте мне покончить с этой поганью.

— Враги человечества воистину погань, — сказала Иринья, но не кивнула Агате. — Однако из глоток врага всё ещё можно вырвать правду.

Она положила руку на рукоять меча, но не вытащила его из ножен. Ей не нравилось держать оружие в руке и смотреть на то, как оно отбрасывает бледный свет. Это действие неизбежно возвращало к мысли о прошлом, к утрате. Скорбное оружие, даже в диком экстазе священной войны. Впрочем, одной угрозы могло хватить. — Ваши намерения, — сказала канонисса. — Вы атаковали с большой силой, но даже её недостаточно, чтобы победить. Вы ничтожная и разрозненная толпа, не более, поэтому у вас должно быть что-то ещё. За вашими действиями точно стоит какое-то коварство. Я предлагаю тебе только один шанс, прежде чем ты будешь гореть вечно. Покайся. Поделись информацией, и, возможно, это облегчит страдания, что ждут тебя после смерти.

Услышав эти слова, предатель лишь рассмеялся и запрокинул голову назад, прислонившись к каменной стене катакомб.

— Думаешь, ты действительно знаешь, какова она — эта жизнь после смерти? Место по правую руку от праведных… — Он зашёлся мокрым кашлем, и на губах появилась кровь. — Проклятье и пламя для тех, кто дерзнёт сопротивляться. Но я знаю, что меня ждёт. Меня ждёт чудесный сад. Меня ждёт мой бог, восседая на троне живой смерти. А где твой бог? Почему же Он тебя не защищает?

— Позвольте мне его прикончить, — умоляла Агата. — Его пустые богохульства оскверняют нас всех.

Иринья вытащила меч из ножен. Оружие, выкованное мастером, изящно и легко легло в руку. Серебряная рукоять, обтянутая натуральной кожей и укреплённая витой сталью; лезвие оружия — гладкая полоса полированного металла. Слоистая текстура, тёмная на свету, лоснилась, словно застывшая вода в закатных лучах. Предмет священной красоты носил название «Поцелуй истины» с тех самых пор, как он впервые к ней попал. С тихим шипением ожило силовое поле, озарив тесное пространство серебристо-белыми лучами, напоминавшими прикосновение лунного света.

В сиянии клинка культист казался ещё более измождённым и жутким. В каком-то смысле белизна света обнажила истинное лицо врага. Бледную плоть отмечали беспорядочные высыпания, которые даже сейчас казались подвижными, изменявшимися по воле безумных биологических прихотей.

— Таков конец всех врагов человечества, — сказала Иринья. — Под взором Бога-Императора и Его святых.

— Она не защитит тебя, — рассмеялся культист, и Иринья чуть не отшатнулась от его слов. — Вы все настолько увлеклись возведением высоких стен и башен… что так и не посадили семена. — Он с болезненным хрипом выдохнул спёртый воздух из лёгких. — Не нашли времени полюбоваться садами, которые расцветут из ваших тел.

В глазах мужчины сверкнуло что-то зелёное и зловещее. Иринья уже опускала клинок, но недостаточно быстро. Еретик развалился, исчезнув в расползающемся облаке грибкового свечения и омерзительной псионической силы. Лезвие рассекло воздух и впилось в стену позади. В распадающейся плоти вскипел и вспенился не‑свет; извивающиеся миазмы расцвели красками, что не должны были существовать, образуя слой грязного сияния на поверхности мира.

Облако обошло их стороной, то ли намеренно, то ли благодаря силе их веры, и поплыло дальше по коридорам. Этот человек оказался лишь проводником той падшей силы, которой присягнул. И теперь её воздействие вырвалось наружу.

— Трон! — выругалась Сибела, осеняя себя знамением аквилы. — Бог-Император, правящий вечно, избавь же нас от зла нематериального и…

— Тише, — предостерегла Иринья, и голос девушки стих до шёпота. — Молитва перед лицом врага — мудрость, но противостояние силой оружия — истина. — Канонисса подняла клинок и поднесла лезвие к лицу, осматривая металл на предмет повреждений и деформаций. Поцелуй Истины остался таким же, как и прежде: безупречным и наполненным воспоминаниями. — Нам остаётся лишь найти творение врага и его уничтожить. — Иринья признала свою неправоту. Ей следовало прислушаться к сёстрам и позволить предателю умереть.

К грохоту войны присоединился тихий стон. Этот новый звук постепенно нарастал, становясь громче рёва артиллерии.

Мертвецы зашевелились — их разбудила некая колдовская зараза, вырвавшаяся из культиста. Трупы начали судорожно дёргаться и трястись от неестественного недуга. Их кожа ссыхалась до костей, точно дублёная шкура, а сухожилия натягивались и трещали под внезапным давлением. Глаза лопались в орбитах, заливая щёки кровью и прочими жидкостями. Зубы скрежетали в оголённых деснах, а пальцы, изогнутые словно когти, царапали холодный камень и рвали на себе одежды и плоть.

Они ненавидели смертные тела, в которые вселялись. Презирали пределы человеческого совершенства всеми фибрами нечестивой сущности. Трупы практически синхронно обернулись и узрели сестёр.

Издав яростный рёв, Агата уже открыла огонь; дыхание огнемёта рассекло тьму — тьму, казавшуюся теперь более густой и зловещей, чем несколько минут назад. Тени утратили святость. К её неудержимому презрению присоединились болт-снаряды, наполняя коридор собственными гневными криками.

Иринья повернулась с клинком наготове и вновь ринулась в битву.

Пророк Верин отступил в импровизированный бункер, самодельный храм, который стал сердцем их нового сопротивления. Помещение находилось далеко за пределами их позиций, вырезанное из вражеских владений и превращённое в святыню.

Последователи Семикратного культа принесли сюда всё необходимое. Храм некогда был складом — приземистой, прямоугольной коробкой из камня и скалобетона, спрятанной где-то в глубине садов. Он был скрыт от глаз и умов, прекрасно защищённый от стихий, бушующих над пышной порослью. Но теперь его украсили и освятили. Разобранные человеческие скелеты преобразили это тесное помещение в костницу — они свисали на верёвках из высушенных мышц, беспорядочно валялись на полу или грубо вклинивались в брусья и полки. Между останками лежали более целые обескровленные трупы, бледные там, где их не тронула чума или смертельные раны.

Это место было священным. Здесь Верин чувствовал себя практически умиротворённым. Казалось, что вне бункера нет никакой войны, хотя мужчина и находился в относительной близости к полям сражений и слышал грохот артиллерии и крики умирающих. Сейчас они уже почти подобрались к стенам и прокладывали себе путь через внешние сады. Здесь, среди последствий битвы, он познал истинную божественность — как никогда прежде, когда был лишь слугой, скрывавшимся в тенях величественных соборов; ещё до Семикратного Откровения, указавшего ему путь и пробудившего таившийся в крови потенциал.

Верин опустился на колени перед импровизированным алтарём и заглянул в покрытые бельмами глаза иссохшего трупа — одного из семи, лежащих на полу храма.

— Я снова вверяю себя тебе и твоей мудрости, — прошептал он и прижался головой к грязному полу. — Одари меня своей благодатью, повелитель. Говори голосом Дедушки и помажь нас светом своим.

Молитвы жалили язык, горящие слова царапали кожу мира и проникали глубже, чтобы расцвести в священном имматериуме. Слова обладали жизненной силой, они превратились в живых существ. Они отличались от окаменевших и мёртвых механических декламаций, обращённых к безразличному повелителю-трупу. Владыки слышали каждое слово Верина… и отвечали.

Один из трупов внезапно дёрнулся. Голова резко повернулась на сломанной шее, глаза загорелись яростным зелёным пламенем, а язык вывалился из разинутого рта. Зубы давно сгнили и выпали из иссохших дёсен, и потому труп чавкал и брызгал слюной, пока говорил чужим голосом.

— Мой дорогой друг, мой избранный ученик и послушник. Как продвигается война?

Верин с трудом подавил дрожь, услышав голос Паломника. Воздух в помещении стал спёртым и наэлектризованным от психического резонанса. Колдовской огонь плясал по углам комнаты, отбрасывая уродливые и искажённые тени. Они казались рогатыми и изуродованными, распухшими от неестественной гнили и жаждущими просочиться в материальный мир. Существа притаились за кулисами и ждали подходящего момента. И Верин чувствовал, что он явится совсем скоро.

— Мы наступаем, — осторожно ответил он. — Сады горят, а их святилища разрушены. Мы уничтожили многие из меньших поселений. Сельстия в огне. Гуврель утонул в собственной крови всего за одну ночь. Конечно, они сопротивляются. И весьма решительно. Сейчас мы пробиваемся к воротам Бастиона Санктус. Прибытие подкрепления из крестового похода… — Верин сглотнул, — оказалось весьма неожиданным, и защитники знатно похрабрели. Теперь с ними Ангелы.

— Разумеется, — пробормотал голос покровителя сквозь приоткрытые губы. — Там, где испытывают ложную веру, всегда появляются полубоги. Однако вскоре у вас появятся собственные ангелы. Поддержка уже где-то на границе системы.

— Вы удостоите нас своей милости, мой повелитель?

— Всему своё время. Я сделаю это в том случае, если знамения окажутся истинными… — Выражение лица трупа изменилось и стало отстранённым, даже отсутствующим, после чего он вновь посмотрел на Верина. — Многое предстоит сделать, и ещё к большему следует подготовиться. Вы все были хорошими и преданными слугами. Детей Семикратного Откровения ждёт награда. Каждая душа, которая носит твою метку, будет одарена Дедушкой щедрыми дарами из его собственного сада. Вот моё обещание. Мы все — внуки его, все мы — часть великой и горестной вселенской семьи человечества.

Труп зашёлся смехом. Личинки и прочие паразиты, извиваясь, выползли из щелей между зубами, упали на пол и скрылись во тьме.

В этом ужасе таилась красота, напомнил себе Верин. Холодная и жестокая Галактика озлобилась из-за нескончаемой враждебности Империума. Только погрузившись в глубочайшую тьму, скрывавшую бесконечную любовь Дедушки, можно было обрести хоть какую-то надежду на спасение — теперь, когда небеса раскололись, а звёзды тонули в крови самой вселенной.

— У них много верных последователей, — внезапно ответил Верин, и его слова превратились в безумный лепет. — Порой я сомневаюсь, что нам удастся выстоять, но если вы с нами, мой повелитель, то ни один враг не сможет нас победить.

— Мы выпьем вина героев вместе, среди руин их высоких шпилей. А если не с тобой, то с другими борцами сопротивления. В этом и есть радость нашего служения, пророк Верин. Всегда найдутся другие души, готовые продолжить дело. — Он вновь рассмеялся, и на этот раз ещё холоднее и отстранённее. Верин чувствовал, как радость вытекает из помещения, словно гной из вскрытого нарыва. — Нет ничего благороднее смерти во имя идеала и жертвы ради чего-то большего, чем мы сами. Осознавая эту истину, мы воплощаем…

— Ещё более чистое семя, — закончил Верин. — Я знаю. Знаю. Рай достаётся нам лишь ценой страданий. Можно сгинуть в их клетках, а можно вырастить сад на их костях.

— И этот час уже близок. Как бы там ни было, верь, слуга мой. Придерживайся выбранного пути и терпи острые шипы ангелов. Вскоре их власть над тобой иссякнет.

Голова трупа вновь упала на холодный камень, а затем всё тело содрогнулось из-за потери магической силы. Из мертвеца хлынули чёрный огонь и гниль, пока от плоти не остались лишь иссохшие и потрескавшиеся кости.

Верин поднялся на онемевших ногах и прошлёпал к двери. Он осторожно открыл её и выглянул наружу. Сил на то, чтобы вновь метнуть пагубный взор на стены и ослабить вражескую стойкость, у него пока не было — равно как и послать свою животворящую волю через низших проводников. Поэтому он просто наблюдал.

Пророк раскрыл свой разум, и взору предстали новые горизонты. Верин видел, как за пустотными щитами мерцают далёкие шпили кафедрального собора города и величественный храм-крепость Высокая Ризница, устремлённые к небесам подобно алчным пальцам самого Повелителя-Трупа. Верин уже давно понял, что Империум скрывает свои грехи за позолотой, начиная с Золотого Трона и заканчивая последними сточными канавами.

Пророк отвёл взгляд от ненавистных укреплений врага и принялся наблюдать за службой, проходившей за пределами храма. Грязная площадь, где когда-то останавливались сельскохозяйственные тягачи и грузовики для перевозки химии, ныне служила сборным пунктом. И сейчас она кишела верующими. Люминоры Семикратного Откровения шествовали вдоль строя пленных солдат. Позади них стояли освободители — простые воины культа с мертвенно-бледными лицами, измазанными могильной золой и разрисованными чёрной краской в подобие черепов, — и наблюдали за происходящим. На щеках люминоров, напротив, виднелись лишь выжженные кислотой следы ложных слёз. Одна из них, одетая в бронежилет, касалась длинным мачете лба каждого пленного, а затем шла дальше. Дойдя до конца ряда, культистка повернулась и повторила ритуал, после чего остановилась в центре линии стоящих на коленях солдат. Всего — четырнадцать человек.

— Покайтесь в богохульстве. Отвернитесь от ложного света и примите истинный. Станьте помазанниками божьими и обретите славу. Вот моё предложение вам. И последнее перед тем, как вы встретите свой конец.

Первый в ряду, седой ветеран, поднял покрытую шрамами голову и плюнул культистке в лицо. Она блаженно улыбнулась, скривив губы на испещрённом оспинами лице, и провела лезвием по горлу мужчины. Нежно. Словно поцелуй. Он рухнул на спину и начал задыхаться, даже не имея возможности схватиться за горло — руки крепко связали. Верин подумал, что это плохая смерть. Он не хотел бы, чтобы его служба закончилась так же.

Верин откашлялся и встал рядом с люминор. Теперь он её узнал.

— Люминор Церен, — поприветствовал он и поклонился. — Не возражаете?

— Прошу, пророк, — улыбка не исчезла с её лица. — Возможно, мудрость окажется сильнее клинка.

Он улыбнулся в ответ и повернулся, чтобы посмотреть на сломленных людей перед ним. Стоящих на коленях и униженных. Всё ещё убеждённых в том, что милосердный бог их спасёт. Они продолжали верить в Него, и всё же…

— Где ваш Император? — просто спросил Верин. — Галактика разорена. Она горит. Всё меняется, а установленный ранее порядок разрушен. У Него была одна задача — держать небеса и следить, чтобы ваши шпили никогда не падали и чтобы ваше потворство длилось бесконечно. Так где же Он сейчас?

На одно прекрасное мгновение воцарилась тишина. Верин почти физически ощущал, как в воздухе разрастаются метастазы сомнения. Сомнения станут истиной, а истина — согласием, и так пленники обретут своё место в лоне веры. Такое происходило уже не раз. На каждого ветерана культа приходились десятки перебежчиков из Астра Милитарум, привнёсших свои навыки и оружие на сторону праведников.

— Он с нами.

Тихий голос едва пробился сквозь окружающую бурю, однако даже такого негромкого вызова оказалось достаточно. Нахмурившись, Верин повернулся и направился к говорившему. Пророк снисходительно, почти насмешливо улыбнулся, глядя сверху вниз на единственного храбреца. Молодой. Ещё не закостеневший под неумолимым гнётом Империума, но и не зелёный новобранец. Он излучал веру, какой бы глупой и банальной она ни была, и Верин улыбнулся, подметив эту деталь. Юноша заговорил вновь.

— Его Возрождённый сын теперь с нами. С нами крестовый поход. Всё, чего вам удалось достичь, уничтожат. — Он сплюнул на землю и вновь опустил голову.

— Возможно. Когда мы отправим тебя к Нему, ты сможешь лично убедиться, так ли это на самом деле. — Верин покачал головой, а затем повернулся к Церен и просто кивнул.

Она подняла мачете, облизывая губы, и приготовилась нанести удар прямо между глаз юноши. Верин уже представлял, как треснет череп, откуда потечёт кровь и что станется с глазами. Будет ли кость крепкой или же слабой и хрупкой.

Пророк всё ещё мысленно рисовал картины смерти и разложения мальчишки, когда из-за ветхих баррикад раздались первые взрывы. Слишком близко. Верин с грустью оторвал взгляд от ряда пленников и вздохнул. Церен уже бежала вперёд, с воинственными криками возглавив освободителей, что устремились за ней. Знамёна с изображением плачущего глаза развевались на ветру.

Пророк на секунду почувствовал пронизывающий до костей холод, словно он стоит в тени, заслонившей солнце. Священная любовь Дедушки на мгновение отступила, и Верин вздрогнул. Нечто неумолимо приближалось. Оно пылало тёмной яростью и убийственным светом. Культист прекрасно ощущал его приближение в имматериуме.

— Краткая передышка, — пробормотал он, скорее себе, чем пленным. — Скоро с обеих сторон будет гораздо больше мучеников.

Глава третья

СВЯТЫЕ ВОИНЫ

СМЕРТЬ И ТЬМА

ЛЖЕПРОРОКИ

Они мчались сквозь пыль и пепелище битвы, ревя гимны Богу-Императору.

Даже спустя годы после вознесения они всё равно казались Анейрину странными. Гимны звучали резко и категорично и имели мало общего с мольбами к Солнцу-Путнику. Жизнь на его родном мире была суровой и опасной, спешной и свирепой, а смерть поджидала в каждой тени.

Он находил утешение в том, что некоторые вещи остались неизменными.

«Да, я больше не дитя Бесконечной Охоты, но сын Вечного крестового похода. Теперь я не ищу племенной славы, а сражаюсь за владения человечества и Его священное королевство».

Оказалось нелегко расстаться с убеждениями, сформировавшимися в молодости. Даже сейчас, когда воспоминания превратились в не более чем смутное пятно былых испытаний, он не мог полностью от них отречься. Бог-Император являлся тем светом, которому Анейрин следовал всю жизнь, отчаянно жаждая внимания далёкого божества — и вот теперь он сражался на Его стороне в роли Ангела Смерти. Юноша узнал о Рогале Дорне и Сигизмунде, и хотя для них не оказалось места в пантеоне его предков, Анейрин нашёл его в своей душе. Теперь он чтил их каждым словом и делом.

Подобные поступки — святые свершения, творимые руками праведных воителей.

Меч превратился в багровое пятно, рассекающее ряды врагов. Никто не мог его остановить. Неофит не в первый раз задавался вопросом, как эти разношёрстные и плохо вооружённые культисты могли представлять такую угрозу для столь благочестивого и цивилизованного мира, как Велуа.

«И всё же, — откликнулся в его памяти голос Барисана — как и всякий раз, когда Анейрин самодовольно задавался подобным вопросом, — сколько ещё заклеймённых врагом миров-храмов пылают в космической пустоте? Мы ничего не выиграем, если недооценим этого врага. Нам не нужно его понимать, чтобы уничтожить, но мы должны иметь о нём чёткое представление».

Анейрин снова презрительно фыркнул и развернулся на пятках, вскинув болт-пистолет. Он выстрелил трижды, и каждый болт попал точно в центр тела врага. Заряды взорвались в стремительной кровавой череде. Там, где только что стояли фигуры в бронежилетах, теперь валялись лишь разорванные в клочья тела и оторванные конечности, разбросанные по грязному мраморному полу.

Они двигались и сражались, словно единое целое, равно как и остальные отделения рядом, продвигаясь вперёд между статуями и листьями душистого папоротника. Святых, наблюдавших за ними, превратили в странные и жестокие изваяния. К их каменным лицам грубо примотали высушенные лоскуты человеческой кожи, губы варварски растянули ножом и зубилом, а в виски воткнули ветки, создавая подобие рогов. Анейрин стрелял в эти статуи или же рассекал мечом при первой возможности, но он не мог дотянуться до всех.

— Мы всё исправим, — прошептал он себе. — Свет этого места воссияет вновь, как только мы смоем грязь с его пути.

Враги гибли полчищами от рук Чёрных Храмовников. Арвин смеялся, сжигая еретиков дотла. Его костромёт описывал широкие дуги до тех пор, пока от культистов не оставались лишь тёмные силуэты, выжженные на белом камне. Кости хрустели под его сабатонами, пока он шёл вперёд. Барисан находился рядом с Арвином, его клинок звенел при каждом движении. Головы еретиков разлетались в разные стороны, кровь фонтаном била вверх. Барисан бил кулаками, пинал ногами и заставлял врагов бежать — каждое движение было выверенным проявлением боевой жестокости. Фенек и Парт сражались бок о бок, связанные узами преданности делу. Они размахивали цепными мечами и прикрывали друг друга с флангов. Хавдан держал тыл и не прекращал обстреливать врага. Каждый его выстрел был точен и рассчитан на максимальный урон.

— В атаку! Во славу Бога-Императора! Верните их в сточные канавы, из которых они посмели выползти! — закричал Барисан.

Еретики зарычали в бессильной ярости, словно насекомые, безуспешно кусающие бок огромного зверя. Чёрные Храмовники взревели в ответ, и их усиленные воксом голоса заставили врага отступить. Низшие культисты, движимые скорее собственной слабостью, чем демоническими хозяевами, тут же отшатнулись.

Даже если бы они продолжили атаку, это не принесло бы им никакой пользы.

Чёрные Храмовники представляли собой штормовой вал из чёрного, белого, золотого и алого. Вперёд рвались Братья Меча, сражаясь в более тяжёлых доспехах и с красной отделкой на плечах; мечи, топоры и булавы барабанили по щитам. Соприкасались силовые поля. Вокруг сновали вспышки молний, искавших отвода. Даже несмотря на немытые разлагающиеся тела культистов, воздух смердел озоном и кровью.

Справа от Анейрина разлетелась вдребезги стена, и сквозь пыль и тени возник массивный силуэт почтенного Торона. Его роторная пушка с грохотом разразилась огнём, и культисты взорвались прежде, чем успели навести тяжёлое оружие.

— Во славу Его на Терре! Во имя Его Возрождённого сына! Во имя Преторианца, что однажды вернётся!

Машинный голос дредноута прогремел над ними, пока тот двигался вперёд, размахивая огромным клинком в правой руке-манипуляторе. Даже самые храбрые из еретиков теперь обратились в бегство. Анейрин бросился следом, вперёд за массивным бронированным дредноутом. В эти моменты отделение «Фиделитас» билось в гуще общего наступления. Оставшиеся на Велуа Чёрные Храмовники обрушили на врага весь свой гнев.

Неофит был исполнен праведности. Здесь, в самом сердце битвы, окружённый названными братьями и выдающимися членами ордена во главе, Анейрин знал, что они уже победили.

— Где он? — спросил он, поравнявшись с Барисаном. Старший воин чуть повернул голову, окинув взглядом Анейрина, и тут же отбил очередную жалкую атаку.

— В самом эпицентре битвы, о чём ты и сам прекрасно знаешь. Лучше сосредоточься на настоящем, Анейрин.

— Чемпиона необходимо поддержать, — настаивал неофит. — Возможно, ему и не требуется помощь, но с нашими мечами битва закончится куда скорее. Бить в самое сердце и выжигать его дотла — таков наш путь. Вечный крестовый поход. Клинок, направленный в самый центр, и очищающее пламя — таково наше кредо.

Вздохнув, Барисан лишь покачал головой.

— Я встречал многих воинов, ослеплённых славой — как правило, своей собственной. Чемпион идёт своим путём, благословлённым Богом-Императором в Его безграничной мощи и величии. Твой путь — это путь неофита. Однажды ты станешь полноправным инициатом и будешь обучать других так же, как я сейчас обучаю тебя. Возможно, ты сможешь достичь большего. Каждый воин — будь то капеллан, маршал, верховный маршал или любой чемпион — начинал как простой неофит.

Анейрин кивнул, но Барисан тут же схватил его за наплечник.

— Брат, ты только и делаешь, что киваешь, но осознаёшь ли суть? Чемпион подобен комете. Он следует собственному курсу, который выбрал для него Бог-Император. Чем мы ближе к нему, тем больше рискуем. Он может служить нам вдохновением, но не должен стать абсолютом. Почитай его, чти его, но помни о долге перед братьями.

Анейрин на время умолк. Цепной меч опустился набок и замер, зубцы вхолостую кусали воздух.

— Я понял. — Он опустил взгляд, стыдливо склонив голову. — Я не потеряю себя в погоне за славой. Я буду терпелив. Я научусь.

Раздался громкий треск — Торон снёс ещё одну баррикаду, расколов огромным мечом стену из поваленных колонн, а другой рукой отбросив их в сторону. Вокруг дредноута раздались взрывы — противник наконец скорректировал огонь и теперь бил, не разбирая — свой или чужой, — только бы остановить безжалостного врага.

Анейрин наблюдал за массивным дредноутом, который не только выдержал огненный шторм, но и вонзил клинок в истерзанное небо, словно мог обрушить на еретиков небеса одной лишь силой воли. Неофиту неоднократно говорили, что почтенный Древний когда‑то занимал пост маршала. Он сражался, проливал кровь и умер за Империум ещё до того, как открылся Разлом; до того, как его призвали в этот новый крестовый поход. Увидев своё новое обличье, почтенный немедленно потребовал меч. Технодесантники ордена пытались умерить его воинственный дух, но гнев Торона был воистину неудержим.

«При жизни я входил в Братию Меча. И вы смеете мне говорить, что после смерти я не могу исполнять свой долг? Я не потерплю отказа! Выкуйте мне клинок или же предайте забвению!» — таков был его ответ.

Тогда вмешался сам верховный маршал Кордел, и кузницы «Вечного крестоносца» зазвенели от напряженной работы. Вскоре Торон завладел могучим мечом, размером с боевого брата и шириной с пушку. Его руку обвили цепями, и навеки вечные огромные чёрные звенья сковали его с оружием, с долгом и с войной во имя Бога-Императора.

Анейрин не стремился к той полужизни, которую обрёл Древний, — его влекла та твёрдость цели, что двигала братом. Недостаточно было лишь выполнять свой долг, когда другие — будь то чемпион Гахерис или Торон — целиком растворялись в нём. Как воин Адептус Астартес, Анейрин не испытывал страха, однако сомнения так и не уходили.

— Я буду терпелив. Я научусь. Я исполню долг, — повторил он себе.

Сёстры с боем шли через тьму, освещая её клинками, болтерами и пламенем.

Мертвецы преследовали их на каждом шагу. Они поднимались из теней — сплошь щёлкающие челюсти и скрюченные в когти руки. Их кожа текла, словно расплавленный воск, кровоточила, оставляя алые следы, или распухала от гнили и плесени. Все они гудели в унисон. Это напоминало жужжание мух, звон колокольчиков и смех демонических отродий.

— Я отвергаю вас! — выплюнула Иринья. — Пусть враг плетёт обман вокруг меня, но стану свидетелем его гибели!

— Гибель — милость Трона! — заревели её сёстры единым хором, противостоя безумному гвалту. Они праведны перед нечестивыми — они не дрогнут.

Агата зарычала, не прекращая сражаться. Священный огонь вырвался из сопла огнемёта и превратил шатающихся мертвецов в пепел. Объятые пламенем тела повалились назад, и их тут же затоптали сабатонами. Доспехи сестёр запятнали липкие фрагменты сгоревшего человеческого жира, сажа и следы выстрелов. Теперь воительницы казались еще более зловещими, больше похожими на бездушные статуи, стоявшие в этих туннелях. Когда Оксанна и Селена открыли огонь, по коридору пронёсся раскат тяжёлого оружия, сопровождаемый шквалом болт— и мелта-зарядов. Плазменный свет на мгновение озарил катакомбы яркими, адскими вспышками, а затем угас, оставив после себя лишь послеобразы окружающего мира.

Со стен на них смотрели лица в немом осуждении. Лики святых и мучеников, прежних и новых. Иринья едва не отпрянула, вглядевшись в одно из них. На неё смотрело лицо Тенью — настолько изменённое безупречной работой мастера по мрамору, что канонисса едва узнала святую. Былой стыд вскипел в груди, когда Иринья задержала взгляд на изваянии дольше, чем следовало.

«Я подвела тебя лишь однажды. Не насмехайся надо мной сейчас».

Канонисса занесла клинок, и его сияние озарило увековеченный образ бывшей владелицы. Иринья тут же пронзила мечом ещё один изголодавшийся труп в одеждах садовника. Она продолжала путь, оставляя позади мёртвых и гнетущий взор воспоминаний.

С тех пор как Тенью доставили обратно на Велуа в качестве мученицы и героини, её прозвали Госпожой Горестей. Канонисса всё ещё не могла примирить этот символ с девушкой, которую когда-то знала. Скромная и тихая девочка превратилась в твёрдого, но справедливого командира. В такого воина, за которым идут до конца.

«До самого конца».

Иринья отвела удар очередного мертвеца, расколов ему морду лезвием клинка. Она оттолкнула труп и с такой силой впечатала в стену, что захрустели кости и посыпались зубы. Враг упал, покинутый той гнилостной сущностью, что двигала его разложившейся плотью. Сёстры прорубались через орды оживших мертвецов — как прислужников, так и культистов — и каждая смерть была омерзительной. Твари падали лишь после полного уничтожения или смертельных ран в голову и сердце. Мертвецы не замолкали ни на миг — лепетали, кричали и смеялись, извергая брань и жёлчь.

Наконец сёстры вышли в просторную круглую залу с винтовой лестницей, которая вела наверх, к поверхности. В центре расположился бассейн с водой — когда-то чистой, а теперь мутной и заросшей водорослями. В нём колыхались и поблёскивали причудливые цвета, играя бликами на медных дисках и чашах, лейках и колбах, что терпеливо ждали вокруг своего часа. Вода по-прежнему стекала сюда по тонким канавкам в стенах и маленьким акведукам, медленно капая в самый центр.

В глубине бассейна что-то двигалось. Подойдя ближе, сёстры разглядели плавающие тела. Рваные лохмотья выдали в них ритуально умерших культистов — Иринья не могла сказать, покончили ли они с собой или оказались убиты собственными братьями. Набухшая в воде плоть начала расползаться и стекать, превращаясь в сплошную массу гниющего мяса. Конечности плавно покачивались в странных течениях. Тела пульсировали и ворочались противоестественной жизнью, а в раздутой плоти мокро распахивались глаза. Чересчур много глаз — жёлтоватых и слезящихся — уставилось на Иринью в ответ. На миг ей представилось некое глубоководное существо — мягкотелое, странное и хваткое.

— Клянусь Троном! — выдохнула Жозефина. Прицел её болтера на мгновение дрогнул, пока воительницы рассредоточивались вокруг бассейна.

— Сжечь их, — коротко бросила Иринья. — Сжечь всё дотла.

Чёрный меч пронзил основание огромной пушки, разрубив механизмы управления и принуждая всю громаду упасть во время выстрела. Снаряды не долетели до цели и вместо этого взорвали склад боеприпасов, раскинувшийся у подножия декоративной стены.

Деревья и каменная кладка разлетелись на куски и осыпались дождём из осколков, но Доспехи Веры служили надёжной защитой от подобных разрушительных ударов. Град из обломков казался Гахерису не более досадным, чем лёгкая морось. Вера была его доспехом, чистота — оружием, а праведность их цели пылала в нём огнём. Даже сейчас враг отшатывался от него, более страшась его величия, нежели кого-либо из собратьев. Воин слышал, как с новой силой возносятся гимны и боевые кличи, ибо всё больше Чёрных Храмовников присоединялись к битве, борясь за честь находиться рядом с чемпионом в момент несомненного триумфа.

— Праведных множество, а нечестивых — единицы! Они дрогнут перед нами! Так же, как и все прислужники ложных богов!

Чемпион разрубал врагов или прямо на месте, или в попытке к бегству. Он нависал над ними подобно живому воплощению гнева Бога-Императора, в то время как лазеры и пули тщетно барабанили по доспехам. Протянув руку, Гахерис схватил одного из нападавших за голову и пальцами размозжил череп в кровавое месиво. Бросив безжизненное тело, он вновь окинул взглядом окрестности.

Золотой свет Бога-Императора трепетал и переливался по мере того, как чемпион приближался к своей добыче, к самому сердцу врага. Его всегда направляло к самым значимым из врагов — чтобы те в полной мере ощутили ниспосланный божественный гнев.

— Я не боюсь тебя! — громко взревел он. — Я — орудие Его! Стою, облачённый в Его священные доспехи, держу Чёрный меч героев! Кто вы такие, чтобы встать у меня на пути? Вы продались обитателям варпа и их лживым обещаниям, и вы умрёте, осознав свою полную ничтожность!

«Испытывал ли я когда-нибудь подобную праведность будучи капелланом?»

Эта мысль была не нова. Она следовала за ним по пятам с момента избрания. Возвышение — процесс, на который он всегда смотрел со стороны — оказался куда более пугающим, когда он познал его на себе. Гахерис считал себя просвещённым, созданием, взращённым тайнами катехизиса ордена, и ныне он нёс это бремя с собой, шагая по полю битвы. Нуминозный и ужасный. Возвеличенный.

«И буду я использовать эту силу с умом, как Он того пожелает. Буду служить примером для подражания, пока смерть не призовёт меня, и эта мантия не перейдёт к другому».

Гахерис прошёл мимо разрушенных гробниц — их обитателей выбросили наружу и разбросали по запятнанным плитам. Одних изуродовали ещё сильнее, других подвесили, словно жуткие идолы. Повсюду красовался символ плачущего глаза, и чемпион при каждой возможности рассекал этот нечестивый знак мечом. Воинской силой скверну можно было вырезать, а врага — отбросить. Они отвоюют это место по крупице и спасут то, что ещё можно спасти.

А если нет — то неважно, сколь священно то, что лежало внизу, неважно, что он уже уничтожил; лучше положить конец всему, чем допустить осквернение.

Свет вновь сместился и стянулся. Впереди Гахерис различил очертания иссохшей фигуры — маленькой и жалкой, но отмеченной взором Бога-Императора как цель. Чемпион бросился вперёд, срываясь на бег при приближении к стене, за которой съёжился еретик.

Стены не стало. Гахерис прорвался сквозь неё в вихре каменной крошки и костяных фрагментов, размахивая Чёрным мечом. Оружие пролетело сквозь пустоту, и воин развернулся на пятках, готовый встретиться со своей добычей лицом к лицу.

Человек перед ним был старым, дряхлым и измождённым, однако полным психической силы. Она струилась вокруг его измученных костей, извивалась под кожей подобно паразитам, что роились в его грязных одеждах. Он взглянул на Гахериса так, будто способен был сокрушить чемпиона одним только взглядом.

Гахерис покачал головой.

— Ты? Серьёзно? Ты и есть сердце и мощь врага?

Горло старика дёрнулось, когда он тяжело сглотнул.

— Мы все играем роли, дарованные нам Дедушкой. Я — его порождение, равно как ты — порождение своего бога.

— Всё это… — Гахерис обвёл вокруг себя потрескивающим лезвием меча. — Всё это совершено по наущению ложных богов и демонов. Ересь, что извергают лжепророки.

— Я всего лишь один из многих. Ты не сможешь остановить фаг в его цикле. Он разрастается, расползается, неудержимый и…

Гахерис обрушил меч вниз, направив остриё прямо в череп пророка.

Но рука того мгновенно взлетела вверх, и воздух забурлил от выплеснувшегося колдовства. Глаза еретика выкатились из орбит и полыхнули тошнотворно-жёлтым светом. Воздух стал мутным, вязким, и клинок двигался сквозь него словно через толщу воды. Гахерис ощущал пульсацию энергии о свой доспех, — она скреблась и стремилась прогрызть священный керамит. В бою с любым другим воином ей бы удалось найти трещину, но здесь лишь скользила по пластинам.

— Колдунов…

Гахерис стиснул зубы и двинулся вперёд. Лезвие сдвинулось — едва заметно, но и этого оказалось достаточно. Потрескивающее энергетическое поле священного меча ярко вспыхнуло в густом колдовском тумане. Из-за завесы реальности выплеснулись насекомые, щёлкая жвалами и кусая его боронованные перчатки. Они жаждали утопить сияние клинка под волной мерзости.

— Не…

Полчища насекомых хлынули по его защитным линзам, застилая взор, однако он по-прежнему вгонял лезвие всё глубже, сантиметр за сантиметром. С каждым толчком движения становились всё решительнее, будто пузырь едкого отравленного воздуха утрачивал свою мощь. Тот затрепетал под ударом клинка, точно готовый лопнуть гнойник.

— Оставляй…

Раздался громовой раскат, и пузырь измученной реальности наконец взорвался. Тучу насекомых унесло внезапным ураганным порывом.

— В живых! — закончил клятву Гахерис, вонзая клинок в камень под ногами.

Туда, где мгновение назад стоял пророк.

Чемпион поднялся и, вздёрнув меч, с яростным рёвом ринулся вслед за пророком. Старик бежал куда быстрее, чем следовало ожидать, на ходу шаря чем-то под манжетой. Нырнув под арку, он уступил место двум фигурам, которые грузно выползли ему на смену и встали живым заслоном из плоти и стали. Некогда они были сельскохозяйственными сервиторами, а теперь их узлы скрипели ржавчиной и гнали отравленное масло. Вырезав на бронепластинах корпусов проклятые сигилы, киборгов обмазали человеческой кровью и увенчали костями. Цепы и косы взлетали и падали в такт нетвёрдым шагам — сервиторы были полны решимости уничтожить врагов пророка.

Гахерис с яростью посмотрел на приближающуюся охрану. Пока чемпион заносил клинок, его глазные линзы пылали алым.

Глава четвёртая

НА СВЕТ

ЖЕЛЕЗНЫЕ БОГИ

АНТРОПОМАНТИЯ

Они поднялись наверх, к свету, пробираясь сквозь дым, пар и смрад гниющего мяса.

— Творения врага отвратительны и бесчеловечны, — прошептала Иринья. — Там, где простаков принудили к служению, верующие видят весь ужас, что их покрывает. Так устроены все культы лжепророков. Неважно, порождения варпа они или детища ксеносов.

Сибела шагнула вперёд, вскинув болтер. Указав стволом направление, она привлекла взгляды остальных.

— И даже из глубин тьмы нас ведут туда, где мы должны быть.

По обе стороны от них тянулись земляные укрепления и окопы, где притаилась мощь вражеской артиллерии. Сёстры видели наводчиков, снующих туда-сюда, словно муравьи. Еретики определяли дальность стрельбы и направляли разрушительную ярость орудий. Близость позволила разглядеть геральдику Велуанских Гоплитов даже там, где её осквернили или вовсе вырезали. Ржавчина плакала и кровоточила там, где когда-то блестели медные окантовки и золотые пластины. Возможно, это были слёзы поруганных духов машин, однако Иринья не входила в число техножрецов и потому не могла судить о подобных вещах как о предмете веры.

— Он направляет наши руки и гнев. — Иринья одобрительно кивнула. Женщина вложила клинок в ножны и, тихо вздохнув, сняла с плеча болтер. — Во имя Его.

— Во имя Его! — Их клич прозвучал на мгновение раньше грохота болтеров. Масс-реактивные снаряды настигли дозорных и сбили их с вышек в фонтанах крови и костей. Еретики падали, словно тряпичные куклы, в то время как другие бойцы культа уже оборачивались и встречали врага шквалом ответного огня.

Лазеры просвистели над головами сестёр, прочерчивая перед глазами жгучие полосы света. Казалось, они зависали в воздухе дольше, чем у верных имперцев — точно раны, рассёкшие плоть мироздания — оставляя заражённые и незаживающие шрамы. Сама душа Велуа изнывала от боли, стеная и сочась гноем, подобно проклятому Троном символу Семикратного Откровения — символу, развевающемуся на знамёнах, сверкающему на бронекорпусах артиллерии, сияющему на пластинах и одеждах культистов, носивших его с каким-то извращённым, выродочным величием.

Иринья не испытывала к ним жалости. Возможно, она бы пожалела тех мужчин и женщин, которыми они прежде являлись — как жалела ту глупую девчонку, которой была сама когда-то в схоле. Однако существует предел, за коим невежество более не служит оправданием — остаётся лишь истинная злоба. Ересь — это болезнь, и культисты тому живое доказательство. Это язва, разъедающая плоть и душу Империума.

— У них ничего не получится, — заявила Иринья.

— Они не победят, — подхватила Жозефина. — Мы им не позволим.

— И всё же, — прорычала Агата, — борьба должна того стоить.

Она шла перед сёстрами, изливая священный огонь из «Последнего света». Мучительно яркая полоса прорезала воздух — это Оксанна выстрелила из мелты, пробив в боку вражеского танка огромную светящуюся дыру. Боеприпасы детонировали, машина содрогнулась, вздулась и взорвалась столпом пламени. Всё больше культистов отходили от стрелковых линий и начинали наступать на сестёр. Болты сбивали еретиков с ног. Конечности разлетались в кровавом месиве, некоторых сжигало дотла пламенем огнемёта и мелта-оружия. Их порочные тела обращались в прах, и очистительное пламя выжигало их скверну дотла. Израненные души культистов уже никогда не получат искупления, но сёстрам было всё равно.

— Те, кто отвернулся от света Его — враги человечества. Они хуже ксеносов, рождённых без человеческой чистоты, ибо еретик сам избирает путь предательства своего единственного истинного господина. Бог-Императора защищает лишь верных! — провозгласила Жозефина, когда враг оказался на линии огня. В ответ звучали монотонные гимны, даже когда культистов сражали наповал. Еретики пели и молились, скандировали и смеялись, звонили в колокола и размахивали знамёнами. Грязные, кишащие паразитами, изъеденные язвами и сыпью, они кидались на группу сестёр. Где-то в глубине души еретики знали, что эти непрошеные гости слабы и изолированы. Знали, что скоро у них кончатся боеприпасы и они станут лёгкой добычей для паствы.

Болтеры затрещали впустую. Иринья вновь обнажила клинок и шагнула вперёд.

— Если суждено мне пасть здесь, то ценою в сотню душ вашего ублюдочного отродья. Ну же! Попытайтесь прикончить меня! Император со мною, и если я паду — Он вознесёт меня по правую руку Свою, дабы я вечно сражалась в Его войнах. Я возвеличена! Я уже спасена!

Смерти она не боялась. Она была готова, даже жаждала умереть на службе Трону. На протяжении многих лет её преследовал ужас перед ничтожной смертью. Смерти столь же жалкой, как у бюрократа или администратора, погребённого под грудами депеш или бременем управления какой-нибудь схолы. Она боялась оказаться недостойной. Боялась провала.

На мгновение её удар едва не сбился. Она почти замешкалась. Клинок парировал ржавый тесак, а затем развернулся и со всей силы прорубил мясо и кость вражеской шеи. Горячая кровь брызнула на забрало, и Иринья оттолкнула врага назад.

Культистов стало ещё больше. Немытый поток безумцев и развратников. Их монотонные песнопения не менялись, не затихали даже в агонии. Напротив, они нарастали и становились всё громче, пока толпа рвалась вперёд на верную смерть. Колокола звенели, пока не вываливались из скрюченных когтистых рук. Глотки надрывались, пока их не вырывали, не простреливали или не сдавливали. Сёстры сражались, даже когда руки терзали их тела, а клинки взлетали и опускались. Одни ломались о доспехи, другие искали там бреши. Враг жаждал их вскрыть и разорвать тела на части.

Внезапно стихли песни и колокольный звон. Над побоищем в садах взревел горн, и даже артиллерия замолчала при этом звуке. Артиллеристы дрогнули, прерывая обстрел и таращась на то, что неумолимо двигалось на них через мрамор и листву. На тень, что тянулась поглотить их всех.

Железный бог выступил вперёд, готовый их сокрушить.

Она восседала, воцарившись в железе и закованная в адамант, и взирала на мир сквозь ауспик-чувства бога войны.

Принцепс Мельпомена Такравасиан наблюдала, как полчища культистов дрогнули и обратились в бегство, спасаясь от надвигающегося титана типа «Владыка войны» «Возмездие Сарема». Когда-то у него было другое имя, но с момента возникновения Разлома и после утраты родного мира он добровольно принял это. Колыбель, что взрастила его и которую он столь долго защищал, пала. Мир-кузница утонул в безумии и ярости еретехов, которые разрушили священные места и вырвали имплантаты из жречества.

Даже сейчас одна только мысль об этом вызывала у Мельпомены приступ ярости и боли, поднимающихся из глубины души, и этому вторил воинственный дух титана. Она смотрела на Велуа и видела отголоски собственной утраты, когда нечистая волна вздымалась, готовая поглотить их всех. На Сареме не было океанов — вода давно выкипела под натиском возведённой в культ беспощадной промышленности — однако принцепс снова и снова представляла ядовитое море, что топит землю и медленно пожирает прибрежные кручи.

«Именно так еретики и грезят о нашем поражении. Перемалывают нас под своими вшивыми телами, покуда от нас не останутся одни кости».

— Я отвергаю вас, — твёрдо произнесла она с высоты трона. Имплантаты и узлы сопряжения ныли и пульсировали в унисон с яростью двигателя. Мельпомена стиснула зубы.

— Принцепс? — Модератус Валтин повернулся к ней, и вплетённые в его кожу кабели заколыхались подобно косичкам. И он, и она обладали той бледностью, которая отличала всех, кто вырос на затянутом смогом Сареме. Голова Валтина была полностью выбрита, обнажая угловатые контуры, тогда как чёрные густые волосы Мельпомены каскадом ниспадали по спине, словно пролитое машинное масло. Она выглядела так, как и подобает королеве. Здесь и сейчас она являлась старшим принцепсом того, что осталось от Легио Арконис — гордой военачальницей, заслужившей лавры в бесчисленных кампаниях. Валтин уважал её положение, однако не до такой степени, чтобы закрывать глаза на возможные проблемы.

— Минутное помешательство. Простите меня. — Она склонила голову и полностью сосредоточилась на манифольде. За веками расцвёл свет — она разделила свои чувства с титаном, активно поглощая когнитивную нагрузку через механизмы блока мыслеуправления. Цели загорелись огненно‑красными рунами, тогда как Сёстры Битвы, Чёрные Храмовники и Велуанские Гоплиты обозначились насыщенной зеленью.

Сверху Висячие сады выглядели как длинная прямоугольная территория, раскинувшаяся вдалеке от городских стен и разделённая на террасы системой декоративных рек и каналов. Весь комплекс потреблял воды больше, чем целый жилой блок на любом другом мире расходовал за год — свидетельство той расточительно неэффективной роскоши, которой предавались властители этого мира. Кроваво-красные руны врага двигались по одной из главных магистралей — Виа Аристереон, — меж тем как в густой поросли бушевали бесчисленные партизанские стычки. Упорное сопротивление встречало захватчиков на каждом шагу. Сёстры и велуанцы достойно держались в бою, тогда как Чёрные Храмовники прорывались через вражеские ряды, выискивая командные пункты и срывая планы культа.

Тактическое видение развернулось и сдвинулось, выявляя ограниченный прогресс защитников. Широкие алые прорывы наслаивались поверх садов, где культисты продвигались крупными силами. Они хлынули потоком по прочим городам мира, однако не спешили штурмовать Высокую Ризницу. Даже направление удара выбрали не столько из тактических расчётов, сколько ради символа — они стремились унизить старейшин Велуа и продемонстрировать своё презрение к величию Империума.

Мельпомена чувствовала, как в предплечьях нарастает напряжение — великий титан жаждал разрядить оружие.

— Сенсорус Товрель, рассчитайте оптимальное огневое решение. Необходимо нанести противнику огромные потери, подавить основную часть его артиллерии и облегчить положение сестёр. Вижу в зоне операции обозначения приоритетного порядка. Разъяснить.

— Разъясняю, принцепс! — отозвалась Товрель, самая молодая среди экипажа. Она упорно оттачивала мастерство, компенсируя недостаток опыта. Её бионические глаза метались и щёлкали, отслеживая отражённые сигналы и анализируя данные сенсоров. — Подразделение канониссы Ириньи Сараэль укрылось среди артиллерии, туда же продвигается и чемпион Гахерис. Я выделила руны их местоположения и включила их текущие позиции в расчёты для стрельбы. — Девушка кивнула, будто соглашаясь сама с собой.

— Прими мою благодарность, сенсорус, — ответила Мельпомена и махнула рукой в противоположную сторону. — Рулевой, вперёд.

Титан ободряюще вздрогнул, ринувшись в новом порыве. Артиллерия противника вела огонь по «Возмездию», но впустую — снаряды взрывались о пустотные щиты разноцветными всполохами. Титан же продолжал идти сквозь шквальный огонь, не ведая ни боли, ни тревоги.

— Пустотные щиты держатся, мой принцепс! — крикнул Валтин. — Выходная мощность реактора стабильна, милостью Омниссии. Все системы в норме.

— Установить связь с остальными, — прорычала Мельпомена, и через мгновение к ней подключились ещё два сознания. Она видела их как размытые пятна серо-зелёного и серебристого цветов, отмеченные цветами Легио Арконис. Тусклые огоньки потянулись к её собственному сиянию. Два принцепса «Гончих» казались мерцающими образами, их присутствие искажалось расстоянием и каменными конструкциями, проходящими через сады.

<Сестра,> прорычал Бертольт, оскалив зубы в манере пустынных гончих, в честь которых и назвали его титана. Манифольд спроецировал худощавого и подтянутого принцепса «Пустынной гончей» в виде сплошных жёстких граней. <Отдай приказ. Мы готовы к атаке.>

<Готова действовать,> ответила принцепс Ларес. В отличии от Бертольда она обладала сдержанной силой, как и подобало хозяйке «Ночной бестии». <Мы держим фланг. За нами скорость и мощь. Еретики напрасно тратят на вас снаряды — они ничего этим не добьются.> Раздался рык, похожий на скрежет застопорившихся сервоприводов. <Настанет день, когда мы точно так же отвоюем родной мир. Язычники из ржавого железа пострадают не меньше этих слабых последователей плоти.>

<Плоть слаба,> согласился Бертольт, <Нельзя полагаться на неё, когда есть холодная сталь.> Проекция покачала головой, потрескивая статикой. <Пусть они и Ангелы Императора, Его избранные воины, но они не следуют Кредо Омниссии.>

<Довольно,> оборвала Мельпомена оживлённую болтовню. <Мы отвлечём огонь на себя и прорвём их ряды. Вы же ударите с фланга и сметёте их орудия в труху. Прикройте канониссу и чемпиона Императора. Прорвите окружение и позвольте их силам развернуться в полную мощь.> Она глубоко вздохнула, ощущая, как дух машины вновь воспрянул. <Доказать врагу, что это наступление — чистое безрассудство. Внушите им такой страх, чтобы они больше никогда не посмели покуситься на эти святыни.>

Она разорвала связь и погнала титана вперёд. Подняв руку с трона, Мельпомена заставила «Возмездие Сарема» повторить движение. В предплечье огромной машины накапливалась мощь — то заряжалась вулканическая пушка. Принцепс чувствовала, как её плоть горит ложным огнём, а вены пылают отзвуком чистой энергии. Реактор запульсировал, и всё её тело сковало спазмом. Воспламенение стало для Мельпомены всем — целым миром, пока огонь и ярость не поглотили её без остатка.

Вулканическая пушка выпустила луч чистой энергии. Заросли душистой травы и бутоны слёзницы мгновенно расщепились на атомы. Здания продержались на несколько секунд дольше, а затем рухнули, словно пьяницы, поддавшись энергетическому удару. Они потекли подобно воску в печи или развеялись, словно пепел. Титан обрушил свой разрушительный залп на центральную группу артиллерийских орудий, испепеляя их осквернённые корпуса, в то время как машинные духи тихо запели от радости освобождения. Воздух наполнился мусорным кодом — машины затихали навсегда, рассыпаясь под безжалостным натиском, превращаясь в реки расплавленного металла или взрываясь от детонации перегретых снарядов.

Вторичные взрывы вспыхивали вдоль всей линии траншей. В ярком зареве мелькали силуэты культистов, которых тут же сносило огненной стихией. Мельпомена торжественно усмехнулась, наблюдая за тем, как взрывы крушат вражеские укрепления.

— Сейчас, — на выдохе сказала она.

Две «Гончие» ворвались с обеих сторон артиллерийских позиций — их мегаболтеры ревели, выкашивая противника огненными очередями. Умолкало всё больше орудий. Культисты падали под градом снарядов — разорванные в клочья, превращённые в падальное месиво. Титаны-близнецы в зелёно-серых и бронзовых доспехах шли вперёд, их корпуса блестели от священных масел и были припорошены пеплом сражения.

Мельпомена одобрительно кивнула и открыла вокс-канал.

— Канонисса Сараэль. Чемпион Гахерис. Легио Арконис несёт вам избавление.

Интерьер судна являл собой мозаику из разных миров и времён.

Паломник дополнял её на протяжении субъективных тысячелетий, укладывая историю поверх древних железных костей корабля и позволяя ей прорастать через всю конструкцию. Статуи смотрели вниз мёртвыми глазами, у их подножий громоздились стопки книг, а витражи были впаяны в стены, создавая ощущение обычной земной часовни. Со временем каждый квадратный сантиметр судна оказался погребён под слоем грубого камня и отдался ремеслу своего хозяина.

Громмулус Туул стоял в центре помещения, которое любил называть своей трапезной. Верин больше не откликался на зов, и Паломник лениво гадал, жив ли ещё пророк.

— Было бы досадно его потерять, — пробормотал он.

Рабы двигались вдоль неровного периметра зала, неторопливо размечая окружности прахом мучеников и могильной землёй. Сквозь прореху в кольце двое слуг в рясах и масках протащили обнажённый труп, лишённый всех драгоценностей, что некогда его украшали. Где не смогли снять кольца — отрубили или переломали пальцы, шелка разодрали и сбросили, оставив тело полностью обнажённым перед взором Паломника.

Он протянул огромную руку и с алчной улыбкой провёл по оголённой щеке.

— Не бойся, маленький кардинал, — пробормотал Туул, и за этими словами забулькал смех. — Мы не позволим тебе пропасть впустую.

Человека нашли шатающимся среди пепла и руин одного из растерзанных городов Тандрии — полуослепшего, бредящего от голода и жажды. Ещё одно благодеяние угасающей Золотой Цепи. Мужчину почти не пришлось принуждать к смерти; они даже не коснулись его ножом или выстрелом. Он скончался весьма легко — от одного лишь страха.

Громмулус опустил руку к поясу и вытащил ржавый зазубренный нож. Прижав бронированной перчаткой тщедушную грудь, он принялся аккуратно резать под рёберной дугой. Крови почти не было. Большая её часть скопилась или свернулась в других частях тела, запустив удивительно предсказуемый каскад гниения и биологического распада. Громмулус наблюдал это на примере бесчисленных испытуемых, хотя и сам пережил подобное в муках усмирения. Вместо ужаса, который он мог бы почувствовать раньше, теперь в нём зарождалось сочувственное спокойствие.

Паломник наклонил голову и опустил руку в образовавшуюся полость, неторопливо нащупывая свою цель с методичной точностью, что свидетельствовала о множестве предыдущих попыток. Работая, он начал тихо напевать. Вокруг него, в мясных ульях, развешенных между статуями и стеклом, наконец заворошились падальные пчёлы. Они расправили огромные крылья, что блестели как масляная плёнка на воде, изогнутые в формы черепов и щупальцевидных отростков фагов, и взмыли в воздух. В то время как одни довольствовались тем, что ползали по иссохшим оболочкам мервецов, подвешенных словно ульи, другие находили труп кардинала куда более заманчивой добычей. Они скапливались раздутыми чёрными массами вокруг глаз и рта или забирались в свежую рану, кружась возле ищущих пальцев Громмулуса. Отогнав их рукой с ножом, Паломник продолжил работу, пока печень наконец не выскользнула наружу.

Подняв орган, он посмотрел вниз и поморщился. Пчёлы заползали в его старые раны, обгрызали его собственную поражённую чумой плоть, а затем улетали обратно к ульям. Громмулус улыбнулся при мысли о том, что станет частью будущего урожая, когда их продукт соберут и сбродят в вино героев, столь почитаемое в его боевом отряде. Возможно, он вкусит вина по завершению ритуала, а может и подождёт, пока дело не будет завершено по-настоящему. Шесть миров уже мертвы, но его повелитель не успокоится, пока седьмой не последует за ними в могилу, и свет Лжеимператора не угаснет окончательно.

— Я дал клятву этому месту и этому моменту, — задумчиво прошептал Паломник. — А я не из тех, кто предаёт свой святейший долг. — Он вновь окинул взглядом безмолвный труп. — Не так ли, кардинал? Примете ли вы мою исповедь?

Мертвец не ответил. Громмулус зашёлся низким, певучим смехом.

— Я так и знал, что ты не ответишь, друг мой, но ты всё же примешь участие в этом представлении.

Отвернувшись от мёртвого тела, он положил печень на медное, покрытое зеленоватой патиной блюдо. Громмулус вытянул руки и принялся неспешно и методично прощупывать массу плоти. Он склонился над ней, сгорбившись словно соборная горгулья, поджав изъязвлённый язык к щеке в глубоком сосредоточении. Его исполинские терминаторские доспехи скрежетали неисправными сервоприводами — сбоящие механизмы заклинивали и перестраивались, а затем системы брони вновь корректировались, восстанавливая баланс. Они непрерывно адаптировалась, как и он сам.

Находились такие, кто считал учеников Дедушки косными и застывшими личностями, настолько противящимися переменам, что не могли ни приспособиться, ни развиваться. Глубочайшее заблуждение. Гниение — необходимый компонент для роста и процветания множества организмов. Именно с этим последователи Изменителя не могли смириться, и именно это закостенелая догма Империума не приняла бы никогда.

— Даже Ему суждено разложиться на Троне, дабы мы смогли породить великую империю, — рассеяно пробормотал Громмулус. Свободной рукой он почесал щёку, по которой начала расползаться свежая язва. Даже сейчас, спустя столько времени после первого откровения, он всё ещё находил поводы удивляться.

Эта печень упорствовала, совсем не как прочие в минувшие дни. Паломник чувствовал, что с тех пор, как открылся Разлом, слишком много судеб оказались в состоянии неопределённости. С тех пор, как Гиллиман воскрес из мёртвых и начал свой ничтожный крестовый поход. Что значили жалкие потуги примарха по сравнению с войнами, бушующими уже десять тысяч лет? Долгая война. Единственная война, которая по-прежнему имела значение, и он, Громмулус Туул, был избран стать одним из её знаменосцев.

— Хмм… — пробормотал он, изучая орган. — Да, вот оно. Маленький кусочек будущего, который предстоит извлечь. — Знаки были ясны как день. Этот человек имел тесную связь с этой россыпью миров и систем, являясь кардиналом-королём одного из почитаемых миров Золотой Цепи. Храмовые системы, воспевающие хвалу в беспросветную тьму, сияли подобно маякам в холодной космической пустоте. Его душа наверняка лучилась от знаний и откровений, тогда как плоть хранила следы этой духовной травмы. Точно расползающиеся по коже синяки.

Он вдруг что-то почувствовал. Узел сопротивления, напоминающий старую рубцовую ткань. Это был клубок растущей неопределённости, и Громмулус нахмурился, прослеживая его очертания. Теперь пальцы двигались настойчивее. Паломник наклонился ближе. Антропомантия требовала мастерства, и он неоднократно практиковал её прежде, когда нуждался в провидении и ясности. Туул мог бы созвать псайкеров, колдунов или чумовидцев, чтобы те окунулись в пучины грядущего. Владения предательских легионов кишели подобными существами, и он даже мог бы сломить разум тзинчисткого мистика подходящей заразой или паразитом, заставив того выблевать секреты и откровения.

Однако Громмулус Туул доверял лишь работе собственных рук и исполнению собственной воли. Войну можно было поручить подчинённым, но прорицание? Это дело личное. Держать в руках нити судьбы, пронизывающие мироздание подобно бесчисленным венам и артериям; прослеживать их маршрут до самых истоков, чтобы затем сжать. В этом таилась красота. Это было интимно. Это было совершенно. Или, по крайней мере, должно было быть таковым.

— Нет, — прошептал он, осознавая смысл увиденного. Перед его глазами идеи становились безусловными, превращались в истину. А в подобные времена определенности могли оказаться пагубными — особенно такие, как…

— Нет, — повторил он, — этого не может быть. Этого не должно быть.

Двери открылись, прервав его безрадостные думы. Туул отвернулся от блюда и вытер латные перчатки о набедренные пластины доспеха. Из глубины души поднялся тяжёлый вздох.

В зал вошли воины, прошедшие с ним несметное число битв и деяний. Все до единого — ветераны. Все последовали за ним к его новой цели и сделали её своей. Ульграт, с его безжалостной усмешкой, притаившейся среди ожогов и радиационных шрамов на иссохшей голове; облачённый в доспех, почерневший от былой службы в рядах разрушителей. Дакрен, увешанный таким количеством пузырьков и склянок, что гремел при каждом шаге. Его окружал мерцающий свет, заключённый в каждом сосуде — инфекционные варева и ядовитые смеси создавали вокруг него алхимическую ауру. Остальные же держались позади, притаившись в ожидании хороших новостей, которые, как они надеялись, вскоре им принесёт Громмулус.

Нема, Тандрия, Асининия, Сан-Джовет, Бенефиция и Палрек. Шесть славных побед, шесть мёртвых миров — всё это даровало им чувство неуязвимости. Настали дни изобилия, и жатва плоти превзошла все ожидания. Рабы, переносчики и сырьё заполнили трюмы, а падальные пчёлы вовсю пировали. Что уж говорить о братьях.

— Придётся внести… — Громмулус обкатывал слова во рту, будто одним только усилием воли мог избавиться от их горечи, — изменения в наши планы.

Глава пятая

ЦЕЛЕБНЫЕ ВОДЫ

ОТПРЫСКИ ВЕРЫ

НЕСУЩИЕ ШТОРМ

Они прошли сквозь тени и дым, а затем оказались в объятиях целебных вод.

Прибытие титанов фактически положило конец битве. Культисты дрогнули и бросились наутёк, скрываясь в зарослях и волоча за собой всё снаряжение, которое только успели спасти. Еретиков преследовали, не давая передышки; бои не утихали, пока тех не выдавили из садов в пустоши, порождённые их же войной — туда, где они смогут забиться под любой подходящий камень.

Лоялисты преследовали их так долго, как только могли, но приказ об отступлении заставил всех — сестёр, астартес, велуанцев и даже титанов — двинуться назад, к безопасности крепостных стен. Будучи снизошедшей благодатью Бога-Императора, Легио Арконис всё же оставались ограниченным ресурсом. Лишённые снабжения и непосредственной поддержки, они задействовались с величайшей осторожностью. Кто бы ни маршировал рядом с ними, трём титанам было не под силу усмирить охваченный беспорядками мир.

Иринья и её воительницы наконец получили возможность передохнуть, снять доспехи и позволить сёстрам-госпитальеркам и избранным апотекариям осмотреть свои раны. Порезы, ушибы и царапины тщательно проверяли на предмет заражения. Носы и рты осматривали на предмет паразитов, а оснащенный иглами сервитор забирал в журчащие склянки кровь. Воительницы стойко переносили каждое из подобных унижений и тут же готовились к следующему. Долг состоял в том, чтобы превозмочь все эти испытания во имя Империума. Окажись они недостойными или нечистыми — без колебаний подставили бы шеи палачу. Однако все сёстры благополучно прошли через оцепления и карантинные процедуры, получив разрешение от клириков и медиков в дыхательных масках.

Теперь воительницы могли отдохнуть в целебных водах посреди клубящегося пара. Под Высокой Ризницей, вдали от стен — и прямо у самого сердца веры — из глубин били горячие источники. Над ними простирались внутренние пределы кардинальского дворца — сплошь священный камень и святые места, наслаивающиеся один на другой.

Иринья не знала наверняка, были ли эти источники природными или же их подогревали теплообменники, скрытые под гладким белым мрамором. В прежних кампаниях она изучала каждую деталь и погружалась в духовную историю окружающих мест, но Велуа оказался слабым утешением и беспокойным назначением. Пока огни настоящего ещё пылали и цепляли взгляд, прошлое следовало оставить в покое.

— Всё равно лучше туннелей, — проворчала Агата. — Я бы с радостью провела остаток войны под открытым небом, как тогда в садах, лишь бы не возвращаться под землю. Дайте мне чистое поле и врага напротив — тогда и смерть будет в радость.

— Не стоит так рваться к смерти и так легкомысленно относиться к жизни, — перебила её Беатриче. Агата в ответ покачала головой и отвернулась от спутницы.

— В сражении с врагом есть своя радость, — фыркнула она. — Это такая же форма поклонения, как и молитва.

Беатриче пренебрежительно хмыкнула.

— Я знаю это не хуже тебя. Я не трусиха, и не позволю обвинять меня в подобном только потому, что твой гнев затмевает добродетель.

— Довольно, — устало вмешалась Иринья. — Та битва уже позади, но новая не за горами. Сейчас мы — сёстры. Помимо долга, нам дарована передышка. Пока есть такая возможность, нам стоит набраться сил и перевооружиться.

Сёстры перевели взгляд на канониссу и кивнули одна за другой. Пробормотав извинения, Агата и Беатриче отвернулись друг от друга и принялись обрабатывать раны и совершать омовения.

Иринья стояла в простой белой рясе молельщицы. Остальные были одеты так же, однако теперь канонисса могла оценить их непохожесть. Без доспехов сёстры утратили то холодное единообразие. Тёмную кожу Ириньи покрывали бледные старые шрамы. Рубцы тянулись вверх по шее и забирались под коротко стриженные волосы. С усталого лица глядели бледно-голубые глаза, хранящие груз прожитых лет, который не стереть никаким омолаживающим процедурам.

Она разительно отличалась от Агаты, чья юность пылала столь же яростно, как и её огнемёт. Кожу девушки испещряли рубцы от ожогов, и боевая сестра носила эти отметины с вызывающей гордостью, никогда не позволяя им хоть сколько-нибудь подточить её силу. Они сияли на бледной коже, на щеках и чуть ниже белых волос. Беатриче и Сибела были схожи своей смуглостью, тогда как Оксанна выделялась румянцем и хмуростью нрава. Селена же, напротив, демонстративно брила голову — так она выражала своё понимание благочестия.

«Такие разные, но сотворённые ради единой цели. Все они — нити одного великого гобелена», — подумала Иринья. Именно в этом и крылись сила и торжество Схолы Прогениум. Бесчисленные лики и образы человечества переплетались в единое целое, чтобы в итоге явить миру тех, кто будет служить наиболее преданно и сражаться наиболее отчаянно.

Учёба в схоле оказалась далеко не простой, но именно там прошли одни из самых безмятежных моментов её жизни.

— Вы ведь знали её, не так ли?

Иринья подняла голову. Беатриче смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Новенькая в отделении, она прибыла на замену павшим сёстрам. Столь многие откликнулись на призыв к крестовому походу и слова Морвенн Вал, как только абатисса-санкторум поддержала примарха Гиллимана.

— Что ты сказала? — спросила Иринья.

— Святую, Госпожу Горестей. Говорят, что вы знали её. Сражались вместе с ней, прежде чем она приняла мученичество и вознеслась.

Воздух сгустился, стал горячим — и не только от поднимающихся паров и струящегося благоухания душистых трав, что курились в низких жаровнях по краям помещения. Иринья кашлянула, прочистив горло. Она вспомнила Тенью — её гибель, её жертву и всё, что за этим последовало.

Собравшись с духом, канонисса продолжила:

— Да, я знала её. Она была для меня и товарищем, и командиром, и подругой. — Ком подступил к горлу. Мысли о Тенью, о Госпоже Горестей — Трон, как же она ненавидела это прозвище — болью сжимали сердце и разум. Весь этот мир пропитался памятью о ней, превращённой чуть ли не в изощрённый культ.

— Какой она была?

Иринья надолго замолчала.

— Она… — Слова давались с трудом. Чувства и воспоминания вскипали в ней, пробуждая давно погребённые мысли. Этот мир, этот конфликт вытаскивал их одну за другой и заставлял смотреть правде в глаза. — Она была исключительной. Из всех воинов, с которыми мне довелось служить, она оказалась самой целеустремлённой и самой… одарённой.

— Я слышала, что она несла благодать Императора, — вставила Жозефина. — Что жила и умерла, храня в себе Его свет. Разве не за это её причислили к лику святых?

«Его свет». Иринья выдавила улыбку, хотя эта мысль едва не довела её до слёз.

— Да, свет действительно жил в её сердце.

Воительницы замолчали, почувствовав её нежелание продолжать разговор. Спёртый воздух теперь казался удушливым. Пар и благовония ощущались словно хлёсткие плети пепельных ветров, а вода напоминала раскалённый шлак разрушенных зданий или расплавленную кровь умирающего мира. Иринья отвернулась и обвела взглядом зал, но увидела лишь разбитые и покосившиеся базальтовые колонны, покрытые губительными символами.

Тенью лежала у подножья одной из таких колонн. Её доспехи были изодраны и изрублены мечами, красные от пролитой крови. Подняв голову, Госпожа Горестей посмотрела на Иринью незрячими, мутными от катаракты глазами.

— Почему? — спросил призрак надтреснутым голосом. Сестра дрожала, с губ стекала кровь. Она неуверенно поднялась, сервоприводы брони сбоили, руки и ноги судорожно подрагивали при каждом движении. Призрачный образ задрожал на фоне адского света — погребального зарева пылающих городов и обезумевшего мира. Губы Тенью оттянулись, обнажив окровавленные зубы, и Иринья почувствовала, как тяжелеют её собственные веки. Она старалась не терять самообладания, не терять опоры. Однако в груди нарастала жгучая, неотступная и ошеломляющая паника.

— Канонисса?

Она снова открыла глаза. Подавшись вперёд, Селена тревожно коснулась её плеча. — С вами всё в порядке?

— Со мной всё будет хорошо, — произнесла Иринья, подавив подступающую тошноту и заставив себя улыбнуться. — Обязательно. Кроме того… — она помедлила, но тут же продолжила, — сегодня мы хорошо потрудились. Сражались яростно и пустили врагу кровь. Пройдёт немало времени, прежде чем еретики смогут вновь атаковать наши стены такими полчищами. Сейчас мы должны всё обдумать и набраться мужества, ибо война ещё не окончена. Вскоре созовут военный совет, и мы встретимся с другими светилами крестового похода и этого мира. — Она горько рассмеялась. — Во всём, от самого сердца битвы до средоточия канцелярщины, неизменной остаётся одна истина. Император защищает.

— Император защищает, — произнёс кардинал Эрикос и склонил седовласую голову в сторону воинов, что уже собрались у его возвышения из мрамора и золота.

Зал Героев был одной из главных жемчужин Высокой Ризницы Велуа. Каждый сантиметр палаты утопал в позолоте и драгоценных самоцветах, а каменные стены пестрели фресками, точно кожа заключённого — тюремными наколками. Над ними взирал Бог-Император, раскинув руки так, словно хотел заключить Галактику в ладони. Святые и воинства расходились от Него подобно складкам огромного плаща, а среди этого великого множества виднелись Девять благословенных примархов, Себастьян Тор и Алисия Доминика.

Гахерис оглядел собравшуюся группу воинов, принадлежащих самым разным институтам Империума, и все они смотрели на него в ответ с едва скрываемым благоговением. Чемпион стоял по правую руку от кардинала, воплощая собой образ гневной десницы Императора; его шлем оставался на маг-замке у пояса.

Короткие светлые волосы чемпиона лишь подчёркивали бледное лицо с резкими и решительными чертами. Космодесантник напоминал ожившую статую. Каждое его движение, даже вне боя, приводило окружающих в трепет. Гахерис — существо одновременно незыблемо телесное и вместе с тем духовно нуминозное — казался едва ли не чуждым, однако все обращались именно к нему. Он понял это ещё будучи капелланом: какова пропасть между ними и смертными, которых они призваны защищать, и сколь важно неукоснительно блюсти кредо ордена. В те времена он тоже был символом, но для братьев. Теперь же бремя лавров легло на его голову, и чемпион стоял здесь как один из достойнейших отпрысков веры.

На противоположном конце палаты появилась канонисса Сараэль. Несмотря на простую молитвенную робу, аура власти всё равно расходилась от неё незримой волной. Чемпион знал, что она прорвалась дальше всех прочих ударных групп, сражаясь в самом сердце вражеских укреплений. Канонисса противостояла культистам, даже когда титаны шагали ей на помощь и стреляли прямо по её позициям, — и не дрогнула. Подобная находчивость и упорство в обычной смертной не могли не вызвать восхищения.

— Канонисса, — сказал он коротко, когда та остановилась напротив. Женщина склонила голову, и чемпион невольно отметил мириады рубцов на коже, постаравшись оценить их давность. Шрамы говорили о долгой истории священной войны. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.

— Напротив, это честь для меня, чемпион Гахерис, — ответила она и, повернувшись к кардиналу, опустилась перед ним на колено. — Благодарю вас, кардинал Эрикос, за то, что вы пригласили меня в этот военный совет.

— Нет ни одного слуги Императора, которого мы бы отвергли в сей час нужды, — заявил кардинал, многозначительно кивнув. Он перевёл взгляд с Ириньи на остальных собравшихся. Принцепс Легио Арконис Мельпомена смотрела на кардинала с лёгким вызовом, держась прямо и непреклонно. Повернув голову к Гахерису, она широко и жутковато улыбнулась. Лишь через мгновение он понял: Мельпомена не улыбалась, а скалилась — своеобразная попытка показать, кто здесь высший хищник.

Гахерис проследил за взглядом кардинала к фигуре в чёрном плаще, которая неспешно попивала чай из простой металлической кружки. Мужчина был немолод — хотя и не настолько, как кардинал, — но определённо этого не стеснялся. Его левая рука, которой он подносил кружку ко рту, представляла собой сбоящий аугметический протез из потускневшей стали и пластека — почти что образцовый пример конечности, собранной из металлолома.

Комиссар Игнацио Ругренц обладал сдержанной, но непреклонной властью. Таким и следовало быть тому, кто держал на цепи Савларских Хим-псов. И по сей день Гахерис не мог понять, как они вообще оказались на службе флота Секстус. Оставшиеся защитники укрепились на Велуа, в то время как члены боевой группы «Тор» во главе с маршалом Уртриксом бросились спасать другие бесценные миры на просторах сегментума Ультима. Имперцы представляли собой разношёрстное и плохо слаженное войско, причём дисциплина среди штрафников хромала куда сильнее, чем у измученных осадой Велуанских Гоплитов.

Гахерис покачал головой, наблюдая за комиссаром. Тот невозмутимо наслаждался напитком, будто весь остальной мир его совершенно не заботил. Впрочем, Гахерис никогда не видел, чтобы комиссар выглядел хоть сколько-нибудь встревоженным военной обстановкой. С другой стороны, чемпион не мог отрицать и ту ярость, с которой сражались напичканные химией солдаты как на поверхности, так и под землёй.

Справа от комиссара стоял человек с крайне растерянным видом. Гахерис сразу заметил, что офицер не привык командовать — об этом говорило то, как он без конца крутил в руках бронзовый шлем, словно это могло успокоить его расшатанные нервы.

— Исполняющий обязанности полковника Йитров, — произнёс Гахерис, кивнув на новые офицерские знаки различия. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.

Йитров, румяный и взволнованный, от такого потрясения даже перестал дрожать и кивнул в ответ. Его щетинистые чёрные усы дёргались над губой, когда он силился произнести слова. Голос его звучал сипло.

— Благодарю вас, досточтимый чемпион. Должен признаться, что я не чувствую себя равным стоять среди столь выдающихся людей. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, для меня честь представлять полк на этом… кхм… августейшем совете. — Офицер тяжело сглотнул, после чего утёр ладонью рот и вновь замолчал. Очевидно, дезертирство полковника Драшена, который всё ещё находился в бегах, тяжело отражалось на человеке, избранном занять его место.

— Теперь, когда все в сборе, — вмешался кардинал, — можно приступить к обсуждению насущных дел. — Он забарабанил длинными тонкими пальцами по подлокотникам трона. Вокруг него расстилались белоснежные одеяния, отчего Гахерису он казался ещё более немощным и малым. Словно детская кукла, наряжённая в одежду владельца. Несмотря на физическую хрупкость и худобу, этот человек пылал внутренним огнём. В его ясных глазах читалась сила — кардинал ясно осознавал тот факт, что от каждого его решения зависят человеческие жизни, и нёс эту ответственность не только как от лидер, но и как пастырь людей.

Эрикос вытянул руку, и в воздухе вспыхнул гололитический картограф. Сервочерепа пронеслись сквозь лучи скрытых генераторов и принялись транслировать на карту собственные данные. Вспыхнули рунические метки, указывая на позиции союзных сил, в то время как красные символы пульсировали в местах — подтверждённых или предполагаемых — вражеских или мятежных групп.

— Самые дальние святилища и монастырские владения отныне считаются потерянными, — сказал Йитров, склонившись над картой и рассматривая расположение сил культа. — Скоординированное наступление могло бы, разумеется, вернуть эти территории, однако учитывая природу врага, они уже осквернены и наверняка усеяны ловушками. Тем не менее мы не оставляем попыток вернуть утраченное. Натиск на Висячие Сады не только нанёс значительный урон вражеским силам, но и выиграл нам время для укрепления позиций. В дальнейшем мы расширим наши рубежи за пределы самих Садов, чтобы отбить поруганные святыни и оценить масштаб потерь. Я бы посоветовал…

— При других обстоятельствах ваша осторожность оказалась бы мудростью, — вставила Иринья. Гахерис бесстрастно наблюдал за тем, как воительница подошла к карте и провела рукой от призрачных шпилей Высокой Ризницы до того места, где некогда стройные ряды храмов и культовых построек превратились в стилизованное изображение руин и сети траншей. — Но здесь наша святая земля. Наши места поклонения. Здесь покоятся останки святых, мучеников и героев, посвятивших себя прославлению Империума. И как оценить эту потерю? В клочках земли? Подсчитав кости? Или мы должны исчислить её ранами, нанесёнными самой душе Империума? Разве вы не понимаете, что эти богохульства причиняют Ему ещё большие страдания в Его вечной агонии?

— Если нужно работать в канавах, то Савларские Хим-псы с готовностью туда окунутся, — безмятежно вставил Ругренц. — Поговаривают, что они чуют поживу в смрадных местах и выходят за рамки дозволенного касательно… — Мужчина умолк и с громким щелчком взмахнул аугментированной рукой. — Касательно законной реквизиции.

— Я не допущу разграбления священных мест, — презрительно фыркнул Эрикос.

— Как и я, — подтвердил Гахерис. Выхватив Чёрный меч, он направил его в другой конец зала. Острие задело голограмму — изображение исказилось на мгновение, пока чемпион смотрел на Ругренца. — Комиссар, с вашим опытом управления штрафными войсками вы, безусловно, знаете, как лучше держать в узде своих солдат. Я не потерплю от них никакого богохульства и без колебаний казню любого, кто предаст защитников этого мира. Как и тех, кто подвергнет себя скверне еретических артефактов.

Комиссар, к его чести, спокойно посмотрел на клинок, а затем просто улыбнулся Гахерису. Сделав глоток чая, он наклонился и поставил металлическую кружку на пол.

— Разумеется, чемпион. Поверьте — никто не любит наказывать савларцев больше, чем я сам. Будь то болт в череп или простая отправка в ненавистную им яму. Можете не сомневаться, мы заставим их делать свою работу. — Он похлопал по болт-пистолету на бедре. — Тем или иным способом.

— Пожалуй, это наш шанс, — заметила Иринья. — Возможность для ваших бойцов заслужить благосклонность и прощение Бога-Императора в священной войне. Искупление или, по крайней мере, толика милости, купленная кровью и страданиями.

— Конечно же, канонисса, я с радостью сообщу им эту точку зрения, — ответил Ругренц с тихим смешком.

— Всё это прекрасно и замечательно, — вмешалась Мельпомена. — Мы готовы сколько угодно спорить о том, кому куда идти и кому что нельзя трогать, но вы по-прежнему не даёте моим машинам действовать в полную силу. Нам даже пришлось вмешаться, когда вражеские орудия подобрались слишком близко к вашим прелестным стенам.

— Во имя Бога-Императора я готов простить подобное пренебрежение, принцепс. Готов даже не замечать ущерба, нанесённого вашими машинами архитектурным объектам и священным садам. — Подавшись вперёд на троне, Эрикос навис над принцепсом, но та посмотрела на него с невозмутимым спокойствием.

— Бог-Машина щедр к тем, кто ему служит. Омниссия защищает всех, кто способен защитить себя сам. Ваши скверики можно благоустроить заново. Ваши постройки можно восстановить. Но куда сложнее вернуть святость тому, что было осквернено. Не забывайте, что я с Сарема. Мы не понаслышке знаем о разрушительных действиях Архиврага и о скверне, которую они несут столь же верно, как мы дышим. Не прячьте мои пушки, когда они ещё могут выжечь предателей из их нечестивых обиталищ!

— Ни одно оружие не остаётся без нашего внимания, — произнёс Гахерис. Сам того не ожидая, он понял, что принцепс ему по душе. У неё был бесхитростный нрав. Напористая, воинственная, неустрашимая. Она во многом напоминала ему братьев.

— Так и есть, — согласилась Иринья. — Мы с чемпионом едины во мнении. Сколь бы ни было важно сохранить религиозную инфраструктуру, но выживание мира — вопрос более насущный. — Канонисса сглотнула и, собравшись с духом, продолжила. — Враг разорил уже шесть миров Золотой Цепи. И я даже не учитываю бесчисленные призывы о помощи, которые оттянули другие силы крестового похода. Суровые нынче времена. Скудные годы. — Она обернулась на Гахериса. — Есть ли какие вести от маршала Уртрикса?

Гахерис покачал головой и стал расхаживать вокруг гололита, стараясь отвлечься на сверку и перепроверку тактических данных и расположения войск.

— Ничего, канонисса. Астропаты отправили послания, вознесли свои гимны во тьму, но никакого ответа мы так и не получили. Приходят лишь вопли отчаяния, предсмертные стоны умирающих миров и разговоры о железном королевстве, обращённом в руины.

— Дурное знамение, — устало покачал головой Эрикос. — Впрочем, стоит ли ждать другого в такие тёмные ночи. Благодарю вас всех за ваши суждения и советы. Мы соберёмся вновь утром и как следует обсудим планы нового наступления. Я молился Богу-Императору… — кардинал замолчал и сложил перед собой руки, словно желая показать собравшимся, что такое молитва, — и Он приведёт нас к победе. Любая буря рано или поздно стихает. Любые раны со временем затягиваются. Мы выдержим это испытание и станем сильнее. Даю вам слово.

— Прекрасные слова, — поклонилась Иринья. — К утру мы подготовим войска и совершим вылазку. Обезопасим всё, что сможем, и убедимся, что близ наших стен не осталось ни одного лазутчика. В арсенале врага предостаточно сапёров и диверсантов. — Она взмахнула рукой. — Именем Его они будут изгнаны и уничтожены.

— Хвала Ему, — просто ответил Гахерис и перекрестил руки в знамении аквилы. — Канонисса права. А до тех пор я встану на стены и буду нести ночную стражу.

С этими словами Гахерис поклонился и покинул большой зал, уходя от величия и великолепия обратно к ожидающей войне.

Чемпион в одиночестве обходил крепостные стены и наблюдал, как умирает день.

Разумеется, он не был по-настоящему один — во время войны ни одна стена не остаётся без охраны. Гахерис проходил мимо простых солдат, которые всматривались вдаль с парапетов, и видел, как те чуть крепче сжимали свои лазружья. Бойцы выпрямлялись в его тени, словно само присутствие одного из Ангелов Императора могло укрепить их решимость и защитить от наступающей тьмы. Некоторые возносили молитвы и складывали руки в знамении аквилы, провожая чемпиона взглядом.

Простые жесты. Человечные жесты.

Гахерис мог слышать биение каждого сердца в отдельности, способен был двигаться и убивать быстрее, чем люди успевали моргнуть — и всё же смертные представлялись ему тайной и чудом. Адептус Астартес создавались как клинки для вечной войны, щиты для подобных миров и их обитателей, однако всё чаще простые люди Империума держались на одной лишь собственной стойкости. Они сражались до последнего вдоха, до последней капли крови, пока смерть наконец не возносила их прямо к Богу-Императору. Им не даровали роскоши священного геносемени, что могло бы продолжить их наследие — однако у них были жизни, которые они сами построили; земли, которые они защитили, и дети, которых они вырастили.

Города вроде этого, миры наподобие Велуа — они вырастали из людей и их историй. Человечество останется здесь надолго, даже когда камни этого места превратятся в пыль. Истории этих дней переживут любые пометки на картах, где они когда-то происходили.

Он восхищался людьми, но не завидовал.

Из того, что он помнил о собственном наборе, его вызволили с мира густых лесов, которые прорастали сквозь фундаменты древних разрушенных мегаполисов. Природа отвоевала многое из того, что человечество построило в минувшую эпоху, и до прихода Империума обитатели его родной планеты вели незатейливую жизнь.

Затем Экклезиархия возвела часовни из кирпичей старых городов и освятила их во славу истинной веры. В юности Гахерис служил в одном из таких храмов — сначала послушником, а после и защитником веры. Когда с небес явились Чёрные Храмовники, Гахерис оказался одним из немногих, кто прошёл все испытания. Мир простых людей; писарей и просителей, среди которых было мало истинных воинов. Он помнил…

Гахерис стоял на коленях перед череполикой фигурой, облачённой в священный чёрный. Незнакомец нависал над ним, сжимая его подбородок. Юноша ощутил грубость керамитовых перчаток и заключённую в них мощь, проявлявшуюся даже в самых незначительных движениях.

— Этот подойдёт. Вылитый крестоносец.

Но он стал куда большим. Большим, чем когда бы то ни было. Он взошёл в ряды капелланства, заслужив доверие и честь, недоступные простым воинам. Теперь он стал чемпионом, благословлённым воплощённой милостью Бога-Императора. Он служил так же, как некогда служил Сигизмунд. Неутомимое орудие, пылающее на небосводе.

— Я не подведу. Это единственная анафема для моей души, — произнёс он в пустоту.

За пустотными щитами небо пылало багрянцем и золотом. Заходящее солнце Велуа разливало по небесам волны ослепительного света, и казалось, будто весь мир коронован пламенем. Гахерис наслаждался красотой этого места, не тронутого артиллерией, ракетами и дымом. На одно мгновение война словно отступила далеко-далеко — куда-то за небеса и звёзды, где ещё сражались его братья.

— А я ведь говорил им, что моё место здесь, — выдохнул чемпион, исповедуясь холоду и сгущающейся тьме. Солнце продолжало свой путь за горизонт. — Этот мир горел Его светом, и я полагал, что у Него на меня особый план. Быть Его стражем. Его чемпионом. Биться у стен и рубить головы исключительных врагов. Как некогда делал сам Сигизмунд.

«Недостаточно лишь подражать. Теперь я сам должен стать примером».

Гахерис заметил движение у стены и сразу направился туда. Даже без шлема он легко отследил источник, но это оказалось излишне. Оно перемещалось в мире незаметно и совсем не скрываясь — словно знамение или примета.

Волк, сотканный из золотого огня и пепельно-серых теней. Он что-то чуял и продолжал идти вперёд, обнюхивая землю и поднимая голову, чтобы прорычать вслед убегающему рассвету. Порой его образ мерцал, как на вид-экране с помехами, а затем вновь обретал абсолютную чёткость. По повадкам животного Гахерис понял, что это волчица. Она обернулась и посмотрела на чемпиона — её голубые глаза сверкали во мраке. По всей её шкуре тянулись старые шрамы, словно волчица билась и страдала бесконечно долго, пока судьба не занесла её в это место.

Затем она исчезла. Растворилась во тьме, и только слабый огненный отблеск напоминал о её присутствии.

Гахерис моргнул и двинулся вперёд, словно собираясь последовать за ней. Мгновение спустя его охватил страх — что он тоже исчезнет, что вражеские ухищрения затянут его прямо в имматериум. Чемпион протянул руку в пустоту и позволил себе опуститься на колени, чтобы обдумать увиденное.

— Что это значит? — спросил он, словно небеса могли открыть ему истину. — Мой господин, мой Бог-Император, что ты мне уготовил?

Гахерис возложил на себя всю тяжесть грядущей бури и открыл душу её зловещим знамениям.

Глава шестая

ВОСПОМИНАНИЕ

ДОЧЕРИ ОРЛА

МУДРОСТЬ ВЕКОВ

После окончания совета Иринья решила пройтись по священным пределам Высокой Ризницы.

На стены она идти не стала — патрули её отвлекали, а вид отступающего врага лишь распалил бы ярость. Отогнать врага — это победа, но позволить ему уйти от возмездия казалось почти греховным. Вместо этого канонисса спустилась вниз, через ярусы и по изящным мраморным лестницам прямо во тьму. Пропитанный благовониями ветер играл знамёнами, обвивая их вокруг безмолвных статуй героев. Это движение создавало удивительную иллюзию жизни, словно святые и мученики всё ещё шествовали среди них. Статуи скрывали бойницы и потайные альковы-ловушки — на случай, если эти священные места когда-нибудь подвергнутся осквернению.

Поклонение неотделимо от насилия. Эта универсальная истина зародилась десять тысяч лет назад на Терре и распространилась с культом Императора-Спасителя. Таково было единое откровение, взращённое на Сан-Леоре, привитое Офелии и Терре, запятнанное соглашениями и очищенное кровью. Битва и кровопролитие суть вещи священные. Ритуальные атрибуты, подпитывающие господство человечества в Галактике.

Даже сейчас, когда великое царство оказалось расколотым, святое насилие их веры оставалось самым могущественным оружием.

«Что лежит за Разломом? — Иринья задавалась этим вопросом бесчисленное множество раз. — Что стало с нашими братьями и сёстрами? А с великими святынями на галактическом севере?» Ответов она не знала. Возможно, никогда и не узнает. Имперский регент, пожалуй, имел некоторое представление. Полубог бы разобрался в подобных вещах и затем перестроил бы саму вселенную, чтобы она служила его пониманию. Возможно, все они — не более чем фигуры на доске подобного существа, ждущие своей очереди занять отведённые позиции. Ждущие идеального момента, чтобы воссоединить разделённое.

Канонисса вновь подумала об утратах, приложив руки к огромным позолоченным дверям Святилища.

Перед ней, окружённый декоративными водоёмами с прозрачной водой, стоял саркофаг. Иринья не узнала женщину, чьё лицо украшало его каменное изваяние, — точно так же оно показалось ей совсем чужим в туннелях под Висячими Садами. Перед ней была не та Тенью, какой она знала её при жизни, а всего лишь чуждый симулякр. Все надежды, мечты и страхи народа Велуа припеклись к нему подобно слоям ила, оставив лик, искажённый ожиданиями и чрезмерным рвением скульпторов. Фигура святой лежала как бы в торжественном покое, господствуя над белым мрамором и золотом саркофага, однако она не несла своё бдение в одиночестве. Помещение украшали ратные образы — воительницы Сестричества стояли плечом к плечу со стилизованными резными фигурами Адептус Астартес. Герои и ангелы стерегли священную усыпальницу с занесённым оружием и обнажёнными душами. Они стояли в окружении золотистого пламени — оно танцевало на мраморных просторах и напоминало последствия артиллерийского обстрела.

Всё в этом помещении кричало о том, что это могила воительницы и героини; женщины, что дорого продала свою жизнь, преградив путь Архиврагу рода людского.

Благословлённой. Возвеличенной. Одарённой.

Иринья сдержала слова, готовые сорваться с губ. Задыхаясь от сомнений и страха, от ярости и боли, она лишь обречённо опустилась на колени. Боль от соприкосновения с холодным камнем отозвалась эхом прожитых лет.

«Возраст властен над всеми, не так ли? И я молюсь о достойной кончине, пока немощь не отняла у меня этого шанса. Только тогда, возможно, я буду достойна встать подле Него и сражаться с тобой вновь, во веки веков».

Её мысли путались. Здесь место святости — воистину священное пространство среди городского лабиринта храмов, могил и сакральных мест — и всё же единственное, что она ощущала, — смятение.

— О, Бог-Император, владыка небесный, что направляет ход Галактики, услышь меня. Я всего лишь смиренная слуга и просящая душа. Предстаю перед тобой омытая от прегрешений и избавленная от разрушительного бича ереси. Где иные пали, я непоколебимо стояла. Где иные сломались, я выстояла. Я остаюсь там, где… — Она перевела взгляд с пола на саркофаг. В свете сотни мерцающих свечей он, казалось, пылал собственным божественным светом: гневным и судящим.

— Канонисса Иринья?

Воительница вскочила и резко обернулась на голос. Движения Ириньи были слишком поспешными — их вызвал внезапный стыд, ощущение того, что её застали врасплох. Она встретилась взглядом с бледно-зелёными глазами послушницы ордена. Девушка, не старше девятнадцати терранских лет, выглядела почти столь же ошеломлённой, как и воительница. Она мялась и не решалась поднять глаза, будто ожидая, что за прерванные медитации Ириньи на неё вот-вот обрушится кара.

— Простите меня, канонисса. Я вовсе не хотела…

— Тише, дитя, — успокоила её Иринья, подняв руки. — Это не дело государственной важности. Просто старая женщина воспользовалась случаем и… — Голос её оборвался. — Отдала дань памяти.

— Говорят, что те, кто молится у гробницы мученицы, будут ограждены от бед. — Она сглотнула. — Вы ищете её заступничества, прежде чем вернуться на войну?

Иринья рассмеялась.

— Нет, дитя моё, — ответила канонисса, покачав головой. — Император убережёт меня от зла, не потревожив покоя святой. Я просто пришла взглянуть на неё ещё раз. По правде говоря, я не приходила сюда с самого погребения.

Вся манера новициатки мгновенно изменилась — её охватило волнение.

— Так вы бывали здесь? Вы знали её? При жизни?

— Знала. — Женщина выдержала паузу. — Как тебя зовут, дитя?

— Ангарад, канонисса. Новициатка Ангарад.

— Знаешь ли ты историю святой, Ангарад? Знаешь ли, что сформировало её и указало на стезю, оберегая до самого конца?

Девушка заколебалась.

— Я… Нас учили её жизни и мученичеству. Она принадлежала к вашему ордену, ордену Пресвятой Девы-Мученицы. Госпожа Горестей погибла на Навмире, сражаясь с кровавыми культами и их порождёнными варпом хозяевами. — Ангарад задумчиво наклонила голову. Её взгляд обратился к одной из фресок на стене — сцену мученичества, где стилизованное изображение Тенью противостояло рогатым теням. Поднятый меч в её руке был воплощением дерзкого вызова надвигающемуся мраку.

Цепной меч.

— Она пренебрегала утончённым оружием, — с готовностью продолжила Ангарад. — Госпожа Горестей сражалась простым цепным мечом — в знак своего благочестия и преданности.

Иринья моргнула. Ладонь скользнула к эфесу Поцелуя Истины.

— Вот как? — Канонисса почувствовала, как побелели костяшки пальцев. Она стиснула зубы, не зная — смеяться ей или плакать. — Благодарю за поучение, дитя. Если позволишь, я хочу поразмыслить над мудростью святой.

Ангарад живо кивнула и развернулась к выходу.

— Да благословит вас Бог-Император, канонисса.

— Да хранит Он и тебя, Ангарад.

Иринья вновь опустилась на колени перед саркофагом и с закрытыми глазами отдалась поминальной молитве.

Ритаск был засушливым миром, изнывающим от безводья и испепелённым солнцем.

Почему его вообще заселили в легендарном прошлом, оставалось загадкой. Но и такому миру нашлось применение. Верующие боготворили те уголки Вселенной, которые пропитались страданиями — там можно было отточить рвение и притереть свою благочестивость, как доспех к телу.

Иринья практически не помнила родной мир. Временами всплывали смутные образы — серые башни, возвышающиеся над утёсами и поросшие зелёным лишайником; рассеянный сквозь витражи свет, заставляющий весь мир сиять, пылать и петь. Осиротев в раннем возрасте, Иринья, как и все ученики схолы, была избрана для священного служения. Она высадилась вместе с бессчётным множеством других детей, ни одному из которых не исполнилось ещё двенадцати лет. Суровые наставники говорили им, что их ждёт спасение и избавление от слабостей, а главное — что они возвысятся перед ликом Бога-Императора.

Но сначала им велели вскарабкаться на вершину.

Если какой-то иной способ добраться туда и существовал — нормальная дорога, шаттл или подъёмник — то от них это скрыли. Им выдали обычные армейские рюкзаки, суточный запас воды и пайков. Предполагалось, что дети вскарабкаются на вершину самостоятельно.

Среди десятков детей именно Иринья и Тенью первыми достигли вершины. Иринья — благодаря одной лишь силе воли, а Тенью — расчётливой смекалке. Их совместное восхождение скрепило дружбу.

Прошли годы, их судьбы переплелись, и обе девушки боролись за признание в уединённых горных залах схолы. Когда Тенью, получившую более привилегированное воспитание, выбирали для продвижения по службе, Иринья неотступно следовала за ней, руководствуясь исключительно духовными мотивами. Она, конечно, не держала обиды на подругу. Их соперничество только подстёгивало обеих к ещё большим высотам.

Иринья вышла на один из огромных смотровых балконов, опоясывающих схолу. Вдохнув прохладный горный воздух, она окинула взглядом выжженное солнцем плато. Местные жители, как она выяснила, звали эту гору Оком Императора, которое вечно наблюдало за ними и оберегало от неверного пути.

Иринья была наслышана о том, что Императорский дворец возвели на месте величайшего горного хребта Терры, вобрав его пики в самую основу комплекса. Так ей открылась, пусть только отчасти, необузданная мощь Империума. Даже величайшие из чудес природы оказались всего лишь игрушками в руках неумолимой, ненасытной изобретательности человечества.

Иринья наконец приспособилась к рёву ветра и слепящему солнцу и побрела через террасу. Солнечную сторону площадки отдали под гнездовья орлиных — местной разновидности птиц, воплощавшей гордый символ Империума. Люди всячески поощряли здесь гнездование пернатых, потому это место и прозвали Орлиным Гнездом.

И тут Иринья услышала плач.

На земле сидела Тенью, одежды расстелились вокруг неё, а в руках она что-то бережно держала. Иринья подошла ближе и заглянула ей через плечо. Сердце ёкнуло — в ладонях подруги лежал крохотный орлёнок, голый и совершенно безжизненный. Иринья невольно опустила руку на плечо Тенью, и девушка подняла заплаканное лицо.

— Я не знаю, что делать, — жалобно всхлипнула она. — Вышла проведать их, а потом нашла его. Не понимаю, как такое вообще могло случиться. Я ведь была так внимательна.

Иринья подумала, что причиной вполне могла стать зависть соучениц. Ревность к положению Тенью и возложенной на неё ответственности. Многие из наставников шептались о перспективах девушки, о её прилежании, подкреплённом благородным происхождением.

Иринья тяжело вздохнула и присела рядом с подругой. Протянув руки, она осторожно забрала мёртвое тельце и прижала к себе. Она опустила взгляд на бедное тощее создание, ещё даже не открывшее глаза. Погибнуть в таком юном возрасте, так и не познав жизнь… Это слишком жестоко. Каждую ночь Иринья молилась Богу-Императору, чтобы её жизнь оказалась долгой, наполненной смыслом и истинным служением. Она не знала, слышит ли Он её. Ведь в небесах полыхали войны, и по всему Его Империуму были рассеяны миллионы, возможно, даже миллиарды более достойных душ.

Какими ничтожными казались мечты ребёнка в сравнении с этим?

Сейчас она тоже молилась. Иринья склонила голову и нараспев произнесла строки Отпевания Смерти и заупокойные молитвы сестёр-госпитальерок. Она выговаривала каждое слово сквозь стиснутые зубы, несмотря на то что слёзы щипали ей глаза.

Иринья почувствовала, как между пальцев разливается тепло — то самое покалывание кожи под ярким солнцем. Хотя её тело заслоняло руки от жгучих лучей, ощущение и без того было иным. Словно нежный бальзам, словно тёплая волна живительной силы.

Что-то зашевелилось.

Она резко отпрянула, едва не уронив орлёнка. Малыш поднял голову и слепо осмотрелся вокруг. Негромко каркнув, он словно собрался с силами и начал бурно щебетать.

— Что… — Тенью сморгнула слёзы и посмотрела на птенца широко раскрытыми карими глазами. Уже не безжизненного. Уже не застывшего. Она протянула руки и вновь взяла его к себе. — Как?

Иринья уставилась на неё в полном изумлении.

— Я не знаю.

— Это чудо, — выдохнула Тенью.

— Тише, сестра, это не…

Но Тенью уже вскочила и побежала по балкону назад в схолу. Крича о чудесах.

Иринья стряхнула с себя наваждение и подняла взгляд. Незнакомый облик знакомой души — преображённое лицо Тенью — смотрел на неё с боков саркофага; на нём запечатлели её пыл и упоение, лишённые всякой человечности.

Иринья молча поднялась, вытерла слёзы и скрылась в тенях.

— Обучение, — сказал Барисан, — это душа долга. Ты должен быть готов к битве в любой момент. Да, ты превосходишь смертных, стал лучше их во многих аспектах, но сей дар нужно постоянно оттачивать.

Наставник Анейрина говорил множество истин. Неофит понимал, что ещё не постиг всех его слов, но когда речь заходила о необходимости всегда быть готовым к войне, Анейрин чувствовал в этих словах очевидную мудрость. Поэтому он и двигался в одиночестве по освещённому люменами плацу. Укрытое внутренними стенами дворца, это место предназначалось для личных размышлений и самобичевания, однако нужды войны завладели им и преобразили, подобно тому как преображалось множество других вещей на Велуа.

Но одна вещь никуда не уходила — чистота мгновения. Не истинный и честный бой, а дозволение телу отдаться боевым рефлексам. Анейрин плавно и органично двигался по открытому пространству, выполняя обходные манёвры и развороты. Отключённый меч в его руке то взмывал, то падал, рассекая пустой воздух, а воин тем временем позволял рассудку анализировать привычные боевые движения.

Оптимальный угол для обезглавливания зеленокожего.

Физически уязвимые точки некронов.

Наилучший способ ведения боя с альдарскими исчадиями.

Эти знания были дарованы ему гипнагогическим программированием и закреплены уроками Барисана. По меркам ордена Анейрин ещё считался новичком, но он отдался искусству войны с тем же рвением, что некогда провело его сквозь джунгли родного мира.

— Я служу, — прошипел воин сквозь зубы, — воле Солнца-Путника. Богу-Императору человечества. Я буду признан достойным.

— Отличные слова, юнец, — прорычал голос из тени. — И прекрасное исполнение. Барисан хорошо тебя обучил.

Низкий гул реактора оказался столь же неожиданным, как и сам голос дредноута. Анейрин настолько погрузился в тренировку и в мысли, что практически не заметил, как благородный Древний встал на стражу во тьме. Почтенный Торон вышел из тени навстречу воину и наклонился, чтобы получше рассмотреть неофита. Анейрин опустил клинок и встретил взгляд Древнего. Несмотря на ночной холод, на обнажённом торсе воина блестели капли пота. Неофит усмехнулся про себя, представив, каким беззащитным он, должно быть, кажется живому оружию.

— Это честь для меня, почтенный Торон.

— Это просто констатация факта. За годы крестового похода я повидал многих неофитов. Некоторые из них выжили, другие погибли. Ты мне нравишься. В тебе есть потенциал. Характер. Встречал я таких и раньше.

— Я лишь стараюсь исполнять волю Бога-Императора, Древний. Если это вам нравится, то и я рад в ответ.

— Какое смирение от столь юного человека. — рассмеялся Торон прерывистым машинным скрежетом, от которого у Анейрина по спине пробежали мурашки. — Мне казалось, что чудес я уже не увижу.

Анейрин не упустил случая рассмотреть изъеденную многовековыми войнами оболочку Древнего. Его корпус не был новой модели — не «Искупителем», который ждёт раненых братьев-примарисов, удостоенных чести на жизнь после смерти. Глядя на Торона, Анейрин размышлял о железной гробнице и благородном сне, в котором пребывали дредноуты. Неофит задавался вопросом, выдержат ли его собственная вера и долг подобное испытание — то самое, что, без сомнения, прошёл старый воин.

— Примарх среди нас. В такие ночи, скажут многие, случаются всякие чудеса.

— Ха, — прорычал дредноут. — Истинным чудом стало бы возвращение к нам Преторианца. Но всё же полубог есть полубог. Мстящий Сын идёт по звёздам и ведёт свою великую войну. А мы здесь, в самом её центре. Крестоносцы, все до одного. Под началом чемпионов и маршалов. Плечом к плечу с давшими святую клятву.

— И полком воров и убийц, — вставил Анейрин.

— Савларцы, да. Значит, тем важнее подавать пример. Пускай поглядят, как язычников предают мечу, и тогда посмотрим, что скажут их сердца.

При этих словах огромный меч Торона ожил — по его поверхности затрещала энергия и осветила угол плаца. Анейрин наблюдал, как силовое поле мерцает и танцует вдоль массивного лезвия, освещая слова преданности, клятвы момента и молитвы Богу-Императору. Клинок покрывали письмена, словно кожу татуированного праведника или страницы огромной книги.

— Мы — урок и мудрость веков, юнец. Наш долг — передать их тем, кто готов прислушаться.

Глава седьмая

СТЕНЫ ВЕРЫ

ЖЕРТВА

НЕЧЕСТИВЫЕ БОГИ

Гахерис пал на колени как молящий, а поднялся уже символом.

Всю ночь он беспокойно патрулировал стену, преследуемый отголосками видения. Чемпион до сих пор не осознавал его смысла — одинокая волчица, бродящая по полям сражений. Что имел в виду Бог-Император? На какой путь должно было направить это знамение? Гахерис рассуждал, не является ли это предвестием для сынов Фенриса, однако никто из них не входил в состав боевой группы. Космические Волки всё ещё вели собственные войны.

— Как и мы все, — пробормотал Гахерис.

К рассвету начали собираться и другие воины. Гоплиты в красно-золотых мундирах с беспокойством работали вместе с савларскими оборванцами. Все они усердно трудились в тени Гахериса и его братьев. Он застыл как страж, подобно статуе из чёрного железа и рвения. Прочие заняли равномерные позиции вдоль стены. На Велуа по-прежнему сражались две сотни его братьев — чудовищная нагрузка для любого другого ордена, но не для Чёрных Храмовников. Теперь они удерживали стены в ожидании следующей бури. Смертных отвели с передовых позиций, чтобы те не сломались, как их заблудший полковник. Гахерис с братьями станут железным костяком обороны — неутомимым и несгибаемым.

Десять тысяч лет они сражались и проливали кровь в авангарде Вечного крестового похода, поклявшись не ведать отдыха, пока не вернётся господство человечества. Предатели получат по заслугам, а ксеносы будут стёрты с лица Галактики — и тогда она станет достойной Бога-Императора.

— Возможно, эти гады кое-то усвоили, — прорычал Барисан по воксу. Гахерис покачал головой. Он не знал, где именно в строю стоит воин, и заметит ли тот его жест вообще.

— Нет, — сказал чемпион. — Еретиков больше ничто не сдерживает. Мы видели это в недавних атаках, а сейчас их явно что-то разъярило. Штурмы возглавляют лжепророки, которые всё чаще обращаются к варпу. Это выдаёт слабость их духа.

— Как скажете, чемпион.

Позади воинов зазвонили рассветные колокола. Их гулкий звон разрывал воздух, созывая верующих к повседневным трудам. Писцы хлынули из своих обителей серым потоком — им не терпелось приступить к переписыванию и украшению священных текстов. Следом шли более мрачные и сдержанные архивариусы, которым предстояло перебирать запретные тексты и позабытые архивы, выискивая книги для сожжения. Между ними сновали новициатки из орденов Сороритас. Девушки сохраняли бдительность даже при переносе на бумагу резных надписей со стен — работы простой на вид, но исключительно важной. Именно так они спасали от забвения священные знания и запечатлённые в камне воспоминания. Подобная мера диктовалась необходимостью, а не признанием поражения и уж точно не страхом. Просто то, что нужно было делать в сложившихся обстоятельствах. По тем же причинам мелкие клирики Экклезиархии лихорадочно эвакуировали бы свои деньги и имущество, тщетно надеясь пережить надвигающуюся бурю.

Гахерис знал по собственному опыту — и как капеллан, и как воин передовой — что чем дальше погружаешься в глубины любой организации смертных, тем сильнее она изъедена сомнениями и крамолой. На мирах вроде Велуа подобное проявлялось в виде бурлящей, расползающейся ереси, что змеёй вползала в души людей. Сколько дезертиров Милитарума или захудалых писарей взялись за оружие, поддавшись скверне в сердцах? Кто из лжепророков некогда принадлежал к духовенству или был благочестивым человеком? Теперь все они потеряны для человеческого рода — словно сбросив старую кожу, они явили миру нечто новое, порочное и полное яда.

Гахерис обнажил меч и упёр острие в твёрдый камень внешней стены. Первые жители нарекли её Императорской — она отмечала дальнюю границу основанного ими поселения. Те люди верили, что Он защитит их от ужасов Галактики, всё ещё содрогавшейся от апокалиптической гражданской войны. При всей ограниченности первопроходцев, культ Императора-Спасителя обладал жёстким детерминизмом. Это качество и способствовало процветанию города, воздвигнутого вокруг храмов Высокой Ризницы.

Колонисты опоясали поселение стенами веры, и эти стены стояли крепко поныне. Не только кирпич и известь, не только защитники на них — то был щит из людских чаяний, из надежды в спасение и великой мечты Императора. Человечество, скреплённое верой, объединённое общей целью. Его волей.

Гахерис стиснул пальцы на рукояти меча и поднял его.

Что бы ни надвигалось на них, они встретят это достойно. Огнём и верой.

В крипте было отвратительно грязно, но их это вполне устраивало. Помещение находилось далеко от обнесённых садами стен, под руинами старой церкви — там, где имперские псы их не достанут. Их гнали с такой яростью и так далеко, что все достижения Семикратного Откровения обратились в прах. Культисты спасались через заросли и любые попадавшиеся туннели, пока ноги не стали ныть и кровоточить. Дети вновь собрались вместе, зализывая раны и отступая по некогда зелёным равнинам с жаждой убийства в сердцах и кровью на зубах. По правде говоря, на победу они и не надеялись, но ранить имперцев, причинить им боль — этого хватало.

Крестовый поход Индомитус невозможно было сдержать прямой конфронтацией — только не до положенного времени. Имматериум шептал о прочих неудачах, смешанных с триумфом. Он рассказывал о крови, что пролилась на Махорте, и о кричащих отголосках Гаталамора. Варп пленял историями о крестовых походах, организованных владыками тёмной веры, и об Империуме, который в отчаянии обратился против самого себя. Всё это согревало в холодных гробницах и лачугах, наполняло зачерствевшие сердца радостью и заставляло изъязвлённые губы улыбаться.

Верин и сам улыбнулся, услышав его. Варп заговорил голосом Чумного бога — тем самым голосом, что открыл ему Паломник. Он звучал в хрипах гниющих лёгких, в лопающихся нарывах чёрной оспы. Шептал сквозь сепсис и лихорадку, подагру и зоб, рассказывая о болезненной чистоте человеческого бытия.

Тот голос, то священное наставление — в итоге именно они его и спасли. С их помощью Верин одурманил великого чемпиона врага, отвлёк его и так искусно ввёл в заблуждение, что сумел ускользнуть.

Пророк нисколько не унывал. Слабеть, падать и разлагаться — вот в чём радость жизни. Радость, которую Верин в своём отчаянии теперь гасил.

Культисты достали клинки из запечатанных гробниц имперских героев. Пусть оружие было ржавым и ветхим, но свою задачу оно выполняло не хуже любого другого. Лезвия вскрывали глотки, навершия проламывали черепа. Смерть во всей своей безобразной славе изливалась из рук правоверных, чтобы поглотить жертвенные массы.

Сначала умерли семеро. Затем четырнадцать. Потом двадцать восемь. Наконец пятьдесят шесть.

Они умирали семёрками, группа за группой. Дети Откровения принимали смерть добровольно и в решительном безмолвии, даже когда кровь текла и свёртывалась на древних камнях гробниц и сточных туннелей. Люминор Церен, чьё бледное лицо покрывали рубцы и кровоподтёки, шагнула вперёд и перерезала очередное горло, наблюдая, как чёрная кровь стекает по рубашке и бронежилету мужчины.

Заражение коснулось их всех. Ни разновидность чумы, ни её происхождение не имели значения — важно лишь то, что они отдались ей без остатка. Позволили хвори проникнуть в каждую частицу своего естества. Добровольцы стали вернейшими приверженцами бога и его путей. Ангелы хвори, жертвующие собой во имя чужого триумфа.

— Таково наше подношение, — сказал Верин. Его поддержали голоса позади, и следом зазвучали молитвы и славословия. — Мы отдаём жизнь великому циклу, дабы отвадить смерть. Мы направляем её прочь от себя и низводим на головы наших врагов.

Воздух пропитался зловонием пролитой крови, и в тесных подземных галереях уже кружились тучи мух. Из трещин выползали лишайник и плесень, словно их выдавливала сквозь пальцы какая-то гнусная рука. Реальность свернулась. Сама оболочка мироздания корчилась в судорогах, пока нечто копошилось под её покровом. Тени напирали на полотно вселенной, растягивая его и нарушая естественный порядок. Затрещали и потускнели люмены, в жаровнях замерцало пламя, и Верин почувствовал, как в груди замерло сердце.

Воздух рассёк старинный и изъеденный временем клинок. Словно огромный ритуальный нож, он корчился червём в попытках найти точку опоры. Накренившись и чуть проскользнув, острие наконец упёрлось в напольные плиты. Лезвие пронзительно заскрежетало, вгрызаясь в камень и намертво впиваясь в пол. Нечто выдохнуло — подобно тому, как выдыхают мёртвые тела — и первый из младших богов начал воплощаться в бытие.

Иссушённый разложением и в то же время переполненный влажной гнилью, он возвышался над людьми. На уродливом лбу поблёскивал единственный глаз, и стоило пасти разинуться, как обнажилось скопище неровных зубов-кольев, меж которых извивался покрытый язвами язык.

Верин рухнул на колени, и Церен тут же последовала его примеру. Один за другим все культисты опускались ниц и славили богов-странников.

— Всё, что нам нужно, — прошептал Верин, — это продержаться ещё немного. Скоро он будет среди нас, и мы обретём спасение.

Демон захохотал и раскинул руки. На клинке появились рыжие хлопья ржавчины.

— Не бойтесь, — ухмыльнулся он. — Мы избавим вас.

Колокола забили как-то не так. Их звон исказился, словно металл внезапно деформировался. Анейрин поднял голову на этот звук — необычный тембр отзывался в его обострённом слухе. Он зарычал, оскалил зубы и попытался смахнуть наваждение.

Боевые братья тоже это почувствовали. Анейрин ощущал их тревогу и волну фундаментальной неправильности, захлестнувшую стены. Колокола оказались самым незначительным из всего, что происходило вокруг; всего лишь дурным предзнаменованием, гудящим в ушах. Каким-то болезненным стал мир вокруг. Воздух словно сгустился и начал неравномерно вздуваться. По ткани реальности пробегали странные всплески цвета — подобно бракованному пикту или свечению глубинных тварей. Отталкивающее и противоестественное зрелище. Анейрин вскинул меч, братья немедленно последовали его примеру.

И вдруг разразился шторм.

Корчащиеся и извивающиеся существа прорывались в реальность, попирая законы материальной физики. Их тела раздувала гниль и пронизывали болезни, а каждый сантиметр кожи кишел противоестественными паразитами и фагами. Твари смеялись, обретая плоть; смеялись, когда камни трескались под их ногами; смеялись, когда дисциплинированные велуанцы и оборванные савларцы кричали в ужасе и блевали от отвращения.

— Держаться! — Усиленный воксом голос Гахериса прокатился по стенам, достигая каждого бойца. — Враги среди вас — всего лишь призраки! Отголоски нечестивых богов! Ложные, жалкие и бессильные перед вашей праведностью! Братья! Даруйте им свет!

Воздух воспламенился. Вырвавшись наружу, загорелось священное огнемётное топливо. На стене вспыхнула плазма, и её чистейший свет прогнал сгущающуюся зарю. Нечеловеческие тела разрывало на части; они разлетались дождём из внутренностей и опалённой плоти, которые почти мгновенно исчезали, растворяясь обратно в море душ.

Прямо перед Анейрином возник один из демонов. Его пасть зияла зубастым оскалом, а челюсти вертикально рассекали центр морды под единственным глазом — сочащимся гноем и венчающим уродливый череп. Неофит с яростным ревом бросился вперёд, занося цепной меч над распухшим горлом твари. Но та оказалась быстрее, чем он рассчитывал — с молниеносностью змеи чудовище отшатнулось прочь, и его клинок уже взвился навстречу, готовый отплатить той же монетой.

— Ублюдок! — рявкнул Анейрин. Перед ним стоял не простой смертный противник, а один из нерождённых. Варп обрёл плоть и обратился против людей, точь-в-точь как рассказывали древние предания.

Ложные боги Хаоса стремились пожрать Галактику. Они жаждали человеческих душ и желали разрушить и осквернить все священные места Империума. Каждый их шаг нёс разруху и скверну. Анейрин почувствовал, как под сабатонами зашевелилось нечто отвратительное, и едва не потерял равновесие.

Небеса разверзлись, и хлынул сильный дождь — плотный и неестественный. Тяжёлые капли били по стенам и взрывались сгустками личинок, огромных жужжащих мух и склизких грибов. Там, где этот дождь настигал простых солдат, они мгновенно оказывались в схватке с тучами нечистых тварей — то задавленные копошащимися насекомыми, то атакованные кусающей мошкарой. Шлемы и доспехи сдерживали натиск всего секунду, а затем поддавались — и люди с криками погибали внутри. Некоторые смертные держались достойно в столь неравной схватке. Анейрин видел, как велуанцы либо расстреливали искажённые фигуры, либо пронзали их штык-ножами. Савларцы сражались как сумасшедшие, орудуя незатейливыми ножами-кастетами и траншейным оружием. От боевых стимуляторов их глаза широко раскрылись и горели безумием. В воздухе стоял густой смрад разложения, гиперадреналина и обугленной плоти.

Анейрин успел всё осмыслить за те секунды, пока враг готовился к новому выпаду. Чудовище занесло клинок дрожащими, почти скелетированными руками и нетвёрдой походкой двинулось в атаку.

Неофит уклонился и провёл мечом ещё один размашистый удар. Клинок врезался в проржавевшее лезвие и заставил демона отступить. Воин наступал, вкладывая сверхчеловеческую силу в каждый удар, заставляя нерождённого шаг за шагом пятиться к краю стены.

— Сыны Дорна! — рассмеялся демон, и его голос полоснул мигренью внутри черепа.

Сморгнув слёзы, Анейрин продолжил рубить и колоть. Вокруг демонического меча кружились металлические осколки, а плоть отваливалась дряблыми лоскутами кожи и тухлого мяса.

— Надолго ли хватит твоего упорства? На десять тысячелетий? Больше? Ты дитя перед лицом бесконечной вражды, но мы всё равно тебя ждём, существо из плоти! Сдавайся! Покорись!

Насмешка перешла в издевательский хохот, и Анейрин зарычал. Пригнувшись под размашистый удар, он вонзил жужжащий цепной клинок в уже треснувшую сочащуюся грудину. Зубья вцепились в раздутую кость и заскрежетали, забиваясь неестественной плотью. Мгновение Анейрин держал клинок неподвижно — тварь была приколота, словно жук на булавке, — а затем резким пинком сбросил её с крепостных стен.

Полный ликования, неофит повернулся к братьям, готовый броситься им на помощь.

Именно тогда пал первый из них.