Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман)

Перевод в процессе: 15/52 Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 15 частей из 52.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Гробница мученицы / The Martyr’s Tomb (роман)
Автор	Марк Коллинз / Marc Collins
Переводчик	Rи
Редактор	Dark Apostle
Издательство	Black Library
Серия книг	Огненная заря (серия)
Предыдущая книга	Железное королевство / The Iron Kingdom
Следующая книга	Море душ / Sea of Souls
Год издания	2023
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Сюжетные связи
Предыдущая книга	Волчье время / The Wolf’s Hour

Содержание

Действующие лица

ТЕРРА

Робаут Гиллиман, Мстящий Сын, лорд-регент Империума

Морвенн Вал, аббатисса-санкторум Адепта Сороритас, верховный лорд Терры

ОРДЕН ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЫ-МУЧЕНИЦЫ

Иринья Сараэль, канонисса

Жозефина, боевая сестра

Агата, боевая сестра

Сибела, боевая сестра

Беатриче, боевая сестра

Оксанна, боевая сестра

Селена, боевая сестра

Элоиза, старшая сестра, дирижёр артиллерийского хора

Ангарад, новициатка

ЧЁРНЫЕ ХРАМОВНИКИ

Гахерис, чемпион Императора

Уртрикс, маршал

Барисан, Брат Меча, отделение «Фиделитас»

Анейрин, неофит, отделение «Фиделитас»

Арвин, инициат, отделение «Фиделитас»

Фенек, инициат, отделение «Фиделитас»

Парт, инициат, отделение «Фиделитас»

Хавдан, инициат, отделение «Фиделитас»

Таврик, Брат Меча

Микаэль, инициат

Ранульф, инициат

Эралик, неофит

Гарг, технодесантник

Торон, почтенный дредноут

ДОМ ХЕЛЬВИНТР И ОПЕРАТИВНОЕ СОЕДИНЕНИЕ «САТУРНИН»

Катла Хельвинтр, главенствующий ярл дома Хельвинтр, капитан «Королевы Убийц Змиев»

Тира, хускарл

Кальдер, хускарл

Бодиль, готи

Язран, магос астрокартографии

Ана, начальница ауспика

Аркадис Сольварг, навигатор

Август, кустодий

Астрид Хельвинтр, дочь и наследница Катлы, пропавшая за Разломом

ВЕЛУАНСКИЕ ГОПЛИТЫ, «ПРИСЯГНУВШИЕ СВЯТЫНЕ»

Максим Драшен, полковник

Йитров, полковник

Йоахим, солдат

ЛЕГИО АРКОНИС

Мельпомена Такравасиан, принцепс титана типа «Владыка войны» «Возмездие Сарема»

Вальтин, модератус

Товрель, сенсорус

Скелл, рулевой

Бертольт, принцепс титана типа «Гончая» «Пустынная гончая»

Ларес, принцепс титана типа «Гончая» «Ночная бестия»

САВЛАРСКИЕ ХИМ-ПСЫ

Ругренц, комиссар

Тиган, солдат

Эвран, солдат

ЭККЛЕЗИАРХИЯ

Эрикос, кардинал Высокой Ризницы Велуа

Тенью, святая, Госпожа Горестей

Матильда, сестра-инструктор Схолы Прогениум

Мартинус, брат-надзиратель тюрьмы кардинала

ГВАРДИЯ СМЕРТИ

Громмулус Туул, Паломник, Ломающий Веру, Рука Абаддона

Ульграт, Разрушитель

Дакрен, биолог-гноитель

Пуструс, колдун

Федрах

Эртрос

ДЕТИ СЕМИКРАТНОГО ОТКРОВЕНИЯ

Верин, пророк

Церен, люминор

Пролог

ПАЛОМНИК

Он уже давным-давно понял, что любое путешествие — будь то на тысячу миль или на десять тысяч лет — начинается с единственного трудного шага.

Этот урок дался нелегко, но остался истиной и по сей день. Сначала один шаг, затем второй. Через бесчисленные поля сражений, сквозь войны, чьи названия и число уже и не вспомнить. Неизменно вперёд по тропе паломника, до самого горького конца — пока Смерть не заберёт и его. Он упивался неотвратимостью момента — тем часом и местом, где всё разрешится. Ведь не является ли Дедушка Смерть также и Прадедушкой Временем? Мириады галактических мифологий плясали в едином ритме. Под масками богов, смертных, орденов убийц, культов смерти — все они тянулись к единому божеству. Служили одному и тому же хозяину.

Паломник отчётливо видел иронию происходящего. Разумеется, имперские учёные и чужацкие философы могли с этим спорить до конца своих дней. Разумы едва ли могли смириться с тем, что от них требовалось пережёвывать очередную подачку и безропотно со всем соглашаться. Ему тоже пришлось принять своё место в великой неразберихе жизни и смерти, пусть его роль и менялась бесчисленное количество раз. Однако теперь он точно знал свой долг и путь.

Именно они привели его сюда.

Паломник взобрался на невысокий холм, где прежде располагался декоративный сад, и прошёл мимо статуй святых, будто постыженно отворачивающих лица. При виде скульптур по телу пробежала волна приглушённого удовольствия. Возможно, он даже сохранит их и перенесёт на корабль. Добавит в свои галереи. Паломник быстро отмахнулся от этой мысли. Успеется.

Бомбёжка южного континента выбросила столько обломков, что они начали падать нежным пепельным снегом. Всё вокруг постепенно окутывалось серой пеленой — остатками населения планеты, распылёнными макроконструкциями и продуктами кремации миллиардов живых и мёртвых. Величественные усыпальницы героев и мучеников даже не успели толком вспыхнуть. Точечные попадания раздробили их на молекулы и превратили вот в это. В пепел воспоминаний. Паломник чувствовал его привкус на языке через барахлящие респираторы шлема. Ощущение пришлось ему по душе.

Он посмотрел на пустошь внизу, которую сам же и создал.

Тандрия когда-то была прекрасным миром. Даже он не мог этого отрицать. Не имело смысла слепо ненавидеть все творения Империума — не без понимания их значения и благоговения перед тем, чем они являлись. Между городами-святилищами простирались некогда прекрасные и урожайные земли. Рай, медленно задыхающийся под натиском бездушной искусственности. Паломник покачал головой. Позвонки хрустнули, вставая на место, и он снял шлем.

Даже в истинной жизни, до того как божьи дары изменили его, он не считался эталоном красоты. Его грубые черты никогда не украсили бы холст летописца, в отличие от лиц потомков Фулгрима, или пропагандистские пикты, достойные отпрыска Гиллимана. Нет… Паломник всегда оставался безобразным, но действенным оружием.

Оружие, коим он являлся, создавалось именно для таких целей — для уничтожения целых миров и цивилизаций. Чтобы по кирпичику похоронить рай под тем же утилитарным мастерством, а затем покрыть всё вокруг иконами повиновения и господства. Символами рабского служения мёртвому идеалу.

— Они назвали это Единством, — выдохнул он сквозь гнилые зубы, — а мы им поверили.

Бледные губы скривились в усмешке, обнажив дёсны, почерневшие от запёкшейся крови. Из атрофированных лёгких вырывался замогильный хрип, которому сочувственно вторили фрагменты брони — функционируя благодаря системам не сконструированным, а взращённым, развившимся и культивированным. Паломник был исполином. Крупнее, чем в истинной жизни, однако множество органов, которые определяли его суть — которые делали его астартес — увяли на корню.

Плоть, сотворённая из обмана Самозванца-на-Терре. Лжедары… Так называли их те, кто по-прежнему считал себя Несломленными. Паломник вновь обратил взор на статуи с их сокрытыми ликами. Скульптуры высились над ним со своих постаментов, однако он затмевал их во всём. Паломник протянул руку и почти неосознанно забарабанил пальцами по основанию одной из фигур. Постучал семь раз, а потом потянулся к следующей. Своего рода подношение.

— Я отвергаю вас. Отрекаюсь и обличаю. Я сбросил ваше господство — однажды, дважды, трижды и шестикратно. Я изрежу вам кожу, вырву глаза, сломаю и ослеплю вас всех до единого. Таковы раны, которые я нанесу.

— Повелитель? — донёсся вкрадчивый голос.

Паломник не обратил на него внимания. Собеседник говорил так же хрипло, как и он сам — очередной брат явился упрекнуть его в неторопливости. Он не шелохнулся, даже когда голос прозвучал снова.

— Повелитель Туул?

Громмулус неуклюже повернулся и уставился на соратника. Рядом с Паломником воин казался высохшим существом — отнюдь не обделённым дарами, но благословлённым по-другому, и подобный контраст заставил Громмулуса улыбнуться. Древние терминаторские доспехи Паломника обросли подобно разлагающемуся кораллу или мёртвой кости. Грибковые наросты и гангренозные потёки разъедали броню с ужасающей неотвратимостью; местами броню испещряли странные отверстия, напоминающие пчелиные соты. В этих тёмных щелях копошились безглазые создания.

— Ты прерываешь мои размышления, брат, — размеренно проговорил Туул, созерцая разрушение мира. — Наша задача почти выполнена, а ты меня отвлекаешь…

— Простите меня. Просто… — Голос оборвался в нерешительности. — Дело ещё не завершено. Ничего ещё не свято. Я лишь хочу, чтобы мы поспешили.

— Разумеется, брат, — сухо усмехнулся Туул и поднял свой топор, прислонённый к ближайшей молельной скамье. Механизмы секиры щелкнули и застрекотали уже привычным образом, словно жвалы насекомого. Эта тварь была голодна — от заточенных зубьев до самых глубоких шестерёнок. Она росла вместе с ним, становилась всё страннее и извращённее за долгие годы скитаний после поражения на Терре. Оружие, равно как и он сам, получило благословение в глазах их бога. — Не бойся. Всё идёт своим чередом. — Он повернулся, испытывая тяжесть топора в бронированных перчатках, а затем описал им идеальную дугу. Камень заскрежетал о камень, и половина одного из высеченных святых соскользнула вниз, истекая пылью.

— У них свой крестовый поход, у нас — свой. Разница лишь в том, что мы служим более честному хозяину.

Упиваясь видом гибнущего мира, Громмулус сделал очередной глубокий вдох.

— Готовь корабли. Оповести иерархов культа. Скоро наши Семикратные Дети возликуют в присутствии своих господ, и наконец начнётся последнее воздаяние.

Действие первое

КАМЕННЫЕ ДУШИ

Глава первая

ВИСЯЧИЕ САДЫ ГОРЯТ

ПУТЬ СИГИЗМУНДА

ЭПИЦЕНТР ВЕРЫ

Висячие сады полыхали.

Пожары охватили внешние районы храмового города ещё до подхода культистов. Огонь разжигали в порывах злости и капризного своеволия — как бывает у непослушных детей. Иринья Сараэль смотрела на некогда пышные сады и чувствовала горечь утраты — как старой, так и новой. Она всё крепче сжимала болтер, пока пылающие бутоны наполняли воздух незнакомым дымом. Запах чувствовался даже через уплотнители и фильтры шлема; эта тошнотворно-сладкая вонь пробивалась сквозь гарь, возвещая о гнили и новых зверствах.

— Вместе со мной! — рявкнула канонисса в вокс, и сёстры откликнулись на приказ.

Словно тени, воительницы ордена Пресвятой Девы-Мученицы вышли из дыма и заняли позиции вдоль оборонительной линии, прорубленной через Висячие сады. Облачённые в броню сёстры стояли с молчаливой гордостью, а бок о бок с ними — новициатки в лёгком снаряжении. Возможно, они могли бы мирно заботиться об этих садах, но война призвала их в бой.

Настороженно оглядываясь по сторонам, Иринья продвигалась вперёд с болтером наготове. Рядом шла Жозефина и тихо бормотала молитвы, пока они спускались по мраморным ступеням. Внизу их ждала размякшая почва, пропитанная кровью бесчисленных душ: верных и предателей, провидцев и безумцев. Земля считалась священной, но её оскверняли изо дня в день на протяжении месяцев. Месяцев осады. Иринья стиснула зубы под шлемом. Гнилостное зловоние становилось сильнее, как и перед каждым наступлением.

— Славой Трона мы держимся, и светом воли Его мы выстоим! — взревела она.

Внезапный порыв ветра взметнул знамёна, которые развевались на арках позади сестёр. Тела заколыхались и стали раскачиваться между огромными алыми полотнищами.

Висячие сады получили своё название не просто так.

В былые, более счастливые времена на белых мраморных стенах казнили неверующих и еретиков, медленно сдавливая им шеи цепями или тугими пеньковыми верёвками. Так они в последний раз смотрели на земной рай за крепостными стенами. Приговорённые умирали позорной смертью, и только мимолётный проблеск красоты сопровождал их в последних мучениях — заставляя осознать, что милость Бога-Императора покинула их навсегда.

Прежде это казалось справедливым. Однако теперь многие крюки пустовали, а тела на других превратились в обглоданные вороньём куски иссохшей плоти и запылённых костей. Война отняла всё, что крестовый поход сделал праведным.

Инструменты разорения блуждали в дыму и мраке, укутанные в мешковину и похищенную броню. Иринья знала, что они не были истинными творцами разрухи вокруг. Они — лишь марионетки. Обманутые глупцы, променявшие жизнь в святости на пустой ужас повиновения тёмным богам. Их плоть сплошь покрывали ритуальные шрамы и засохший гной. Они снова и снова вырезали на коже плачущие глаза — зазубренные восемью остриями или источающие семь слёз. Неважно какие, лишь бы выставить свою гнусность напоказ.

— Омерзительно, — процедила Жозефина.

Иринья уловила гневную дрожь в её голосе. Больше всего на свете она хотела испепелить их дотла. Хотя сестра была в шлеме, канонисса знала, что за линзами бледные черты искажены яростным взглядом. Будь у неё такая возможность, Жозефина испепелила бы врага одним только взглядом.

И трудно с ней не согласиться. Противник смердел, наслаждаясь собственной мерзостью. Они обматывались грязными бинтами не ради лечения, а чтобы пестовать гниение плоти и души. Таковы были Дети Семикратного Откровения, расползшиеся заразой по семи священным мирам Золотой Цепи.

И теперь они пришли за последним из них.

— Только не здесь, — прошептала Иринья. — Только не этот мир. Не её мир.

Пушки позади начали свою громовую песнь, окрашивая пепельное небо огненными росчерками. Враг отвечал примитивной артиллерией и градом чумных мертвецов, швыряемых кустарными требушетами. Трупы с хлюпаньем разбивались о землю, обрызгивая всё вокруг едкой протухшей кровью и желчью. То, что вытворяли культисты, было сущим зверством.

— Теперь-то они точно недалеко, — заговорила Агата слева.

Сестра подняла огнемёт и одобрительно по нему похлопала, смакуя тяжесть священного оружия. Оно носило имя «Последний свет», и Агата — лишь очередная отважная душа, несущая его в святую войну. Не первая. Не последняя.

— Да, довольно близко, — кивнула канонисса. — Мы обрушим на них Его гнев, и они проклянут тот день, когда ересь пустила корни в их сердца. Неважно, явились ли они с других разорённых миров или предали свои клятвы этому — они познают наказание.

Пушки на стенах вновь разразились огнём. Иринья знала, что позади, в Бастионе Санктус, полковник Драшен из Велуанских Гоплитов, прозванных «Присягнувшими Святыне», следит в магнокль за сомкнувшими ряды солдатами и направляет ярость артиллерии. В освящённых дворах Президиума «Император Глория» старшая сестра Элоиза, должно быть, возносит гимн Праведного Уничтожения, понуждая ракетные установки «Экзорцистов» к яростным вершинам возмездия.

Их объединённый огонь сокрушит неприятеля. Канонисса и её сёстры станут твердыней, что удержит зловонные ряды еретиков на месте, точно приколотых под стеклом насекомых.

Иринья подняла руку, и строй боевых сестёр тут же вскинул оружие. В этот миг они стали единым целым, связанные клятвой защищать Велуа и исполнить миссию крестового похода Индомитус.

— Во имя Бога-Императора и Его Возрождённого сына — очистите их всех!

Священная война будоражила куда сильнее, чем бесконечные племенные стычки родного мира.

Анейрин, некогда сын джунглей мира-смерти Дакарам, а ныне неофит Чёрных Храмовников, ринулся в праведную битву. Пробившись сквозь колышущуюся массу болезненных тел, он миновал арку с колоннами, где покоились угрюмые черепа мучеников, и двинулся через внешние сады — прочь от боевых сестёр и невидящих глаз висельников. Воин взмахнул цепным мечом и разрубил двух вражеских культистов; их грязные одеяния залил поток густой, словно сироп, крови. Еретики пали молча, и Анейрин нахмурился.

Безмолвие перед лицом такого воина, как он, было равносильно осуждению. Одного лишь вида истекающего кровью врага казалось недостаточно; астартес хотел видеть, как они с воплями бросаются врассыпную.

— Отбросы! — взревел он.

О его доспех скрежетали ножи и беспомощно рикошетили автоматные пули. Неподалёку слышались выстрелы боевых сестёр; они сражались где-то западнее, в глубине Висячих садов — воительницы наконец-то начали священную песню войны. На Велуа снизошла красота. Анейрин вырос на далёком Дакараме среди песнопений о Вечной Охоте и почитания Солнца-Путника-что-небо-рубцует. Позже мудрецы-капелланы объяснили ему, что под маской их величественного божества скрывается Бог-Император.

«Сколько же у Него личин? Сколько из них Он явил сквозь время и пространство по всей Галактике?»

Осмыслить это было практически невозможно. В империи из миллиона миров бог, которому они служили, мог принимать бесчисленное множество обличий. Бог-Император, заботящийся о душах избранных, отличался от Того, кто водил косой по безбрежным толпам нищих. Точно так же Бог-Император, владычествующий над мирами из стали и камня, не являлся простым отражением властителя степей и лесов.

Свои великие тяготы Он носил подобно доспехам могущества и величественности. Лишь божество способно вести за собой народы, империю и заставлять повиноваться сами звёзды.

— Хвала Ему! — взревел Анейрин.

Все эти размышления промелькнули в сознании, пока он уничтожал вражескую группу, наступавшую через Мраморные гроты. Те редкие статуи, что избежали разрушения и поругания, смотрели на воина с молчаливым смирением перед своей участью и его появлением. По их бледным лицам струилась кровь, а вокруг витало вражеское зловоние — точно гнусная насмешка над священными ладаном. Анейрин различал силуэты боевых братьев, которые пробирались между рассыпающимися статуями, стреляя на ходу. Вспышка энергетического оружия разрезала мрак, и одна из изувеченных скульптур грохнулась в грязь с тяжёлым влажным звуком.

Анейрин успокоил дыхание и опустил меч, стряхивая с вращающихся зубьев остатки вражеской плоти. В шлеме щёлкнул вокс, точно отголосок голодного машинного духа его оружия. Согласно особому разрешению капелланов, неофиты вроде него могли носить шлемы, дабы надёжнее защищаться от ядовитых миазмов врага. Анейрин почтил священный дух брони молитвой, прошептав её во время прослушивания сообщения.

— Юнец подаёт надежды, Барисан, но, думается мне, не приструнишь его — он в одиночку кинется прямо в сердце врага, возомнив себя самим Сигизмундом!

Вокс отделения наполнился смехом, лишённым, впрочем, всякой издёвки. То было веселье, порождённое духом товарищества и растущим уважением. Брат Арвин слыл шутником, однако его пыл и приверженность крестовому походу не вызывали сомнений. Столь же остроумен в шутках, сколь беспощаден в гневе.

— Тебе бы следовало у него поучиться, — сдержанно ответил Брат Меча Барисан. Наставник Анейрина понимал, когда потакать пылу крестоносного отряда, а когда его сдерживать. — В необузданном гневе нет ничего постыдного, ведь он служит топливом для Вечного крестового похода.

Анейрин обернулся к остальным воинам отделения, вышедшим на площадь. Кроме неофита и его убитой добычи, там больше никого не было. Везде лежали тела — оторванные конечности, распоротые торсы, словно их растерзал огромный зверь. Лишь когда братья подошли ближе, Анейрин понял: площадь усеивали крошечные трупы. Ядовитые испарения и моровые заразы врага погубили местную фауну — всюду валялись мёртвые птицы, их кости хрустели под сабатонами астартес. Кое-где виднелись погибшие херувимы с изломанными орлиными крыльями.

— Воистину путь нечестивых ранит землю и оставляет после себя запустение, — процитировал Анейрин по памяти.

Барисан, возглавлявший небольшой отряд, покачал головой. Он определённо улыбался под шлемом.

— Именно так, Анейрин. Хорошо запомнил. Прикосновение Архиврага суть гибель и разорение, что расползаются от Разлома и из всех распахнутых преисподних людского страха.

Арвин с упоением поджигателя поднял костромёт; длинный ствол оружия уже покрылся пеплом от сожжённых тел. Отвернувшись от братьев, астартес принялся поливать культистов священным, очищающим пламенем. Дым вновь заволок чёрной пеленой и без того запятнанный белый мрамор окружающих стен, делая стилизованные изображения святых и Бога-Императора ещё более мрачными.

— Таков удел всех язычников, — кивнул Арвин. — Да горят они вечно в грехах своих.

— Такова воля Бога-Императора, — закончил Анейрин.

Обернувшись к Барисану, он вновь восхитился лёгкостью, с которой тот излучал власть. Наставник был облачён броню полноправного боевого брата — доспехи типа X, освящённые технодесантниками ордена и благословлённые капелланами. Неофит знал, что под шлемом скрывается суровое, но благородное лицо, разительно не похожее на его собственное — незрелое и юношеское. Барисан был брюнетом с бледной кожей, отмеченной годами и испещрённой паутиной шрамов. Анейрин надеялся когда-нибудь стать таким же безупречным, как наставник.

Неофита вдруг охватило сомнение.

— Брат… Чемпион. Он рядом? Удостаивает ли он нас своим руководством в священной битве?

Барисан на мгновение замолчал. Анейрин не знал, обдумывает ли тот ответ или просто взвешивает беспокойство, захлестнувшее голос неофита.

— А где же ему ещё быть, брат? Он находится в самом эпицентре битвы.

Он сражался в самом эпицентре битвы — он был эпицентром веры.

Даже в мире, изобилующем священными артефактами и святыми реликвиями, Гахерис оказался исключительным воплощением чистоты. Пока Доспех Веры отражал немощные атаки, Чёрный меч рассекал противника в ослепительных взмахах света. Чемпион прорезал ряды врагов быстрыми, выверенными движениями, и каждое его действие отличалось точностью и продуманностью. В воксе раздавались крики братьев и боевых сестёр — одни запрашивали подкрепления, другие требовали чётких приказов, а третьи молили о поддержке. Гахерис был выше этого. Будучи предводителем людей, он также являлся проводником святого гнева Бога‑Императора.

— За Него на Терре! — взревел он, сметая всё на своём пути. По сторонам разлеталась прокажённая плоть, из ран сочилась гнилая кровь. Черви, вши, опарыши и прочие твари волнами покидали трупы: даже паразиты чуяли близкий конец. В то время как Сёстры Битвы и Гоплиты удерживали стены, Гахерис повёл своих воинов в атаку, чтобы очистить город от еретиков. Астартес вонзятся в самое сердце вражеских сил и сокрушат его. Таков был их священный обет.

Они вышли на тропу войны. Войны, что была и Вечной, и Последней. Конфликт, когда-то зажжённый на Терре и там же завершившийся, лишь чтобы вспыхнуть вновь. Война Бога-Императора. Великое дело Сигизмунда, а ныне — возобновлённый крестовый поход лорда-регента.

«Будто у войны вообще был конец. Будто мы позволим ей закончиться».

Эта мысль утешала не меньше, чем побуждала к великим свершениям.

Ковыляющий культист, и без того похожий на покойника, обернулся на резкий выпад Гахериса. Тыльная сторона латного кулака тотчас швырнула еретика в грязь. Едва из жижи поднялись пузыри, как астартес опустил ногу, довершая расправу. Череп лопнул под его тяжёлым сабатоном.

«Нет, это не живой мертвец, — мысленно отметил чемпион. — Всего лишь очередная заблудшая душа».

Гахерис покачал головой и для верности вонзил клинок в сердце трупа.

— Уловки врага — обман, злоба и коварство, — прошептал он себе. — Они вводят нас в заблуждение и развращают. Но я не поддамся.

Воин вновь поднял глаза в поисках путеводного света Императора.

Где-то за декоративными садами и украшенными венками гробницами виднелось золотистое сияние, что окутало сгусток тьмы. Там, откуда громыхали и палили кустарные осадные устройства, находилась его цель — организатор пагубных нападений.

Смерть лжепророка сломит врага — он дрогнет не только здесь, но и по всему Велуа. Остаётся только верить в милость Бога‑Императора и следовать Его священному свету.

Там Гахерис воздаст врагу сполна.

Глава вторая

ВЗОР ПРОКЛЯТИЯ

СВЯЩЕННЫЕ ТЕНИ

ГОЛОС МЕРТВЕЦА

Полковник Драшен стоял на крепостной стене и наблюдал, как вражеский натиск захлёбывается о линию обороны имперцев. Бастион Санктус оставался неприступным — он возвышался над могучими стенами храма в дерзком неповиновении, украшенный позолоченными молитвами и блаженными ликами святых. Дрожащей рукой полковник вытер пот со лба; другая покоилась на бронзово-багровом шлеме, поставленном на бруствер стены. Только что сняв его, Драшен уже сожалел о своём решении. Внезапный удушливый приступ клаустрофобии схватился с непрерывным грохотом орудий поблизости, который больше не сдерживали звукопоглотители шлема.

«Хвала Трону за Сестёр и за шествующих с ними Ангелов. — Он позволил себе насладиться этой мыслью. — Милость Императора оберегает этот мир, когда все прочие…»

Неровно выдохнув, полковник вновь смахнул пот. Доспехи превратились в ловушку — Драшен словно шёл ко дну под тяжестью отчаяния. Несмотря на усилия подоспевших крестоносных войск, Велуа по-прежнему находилась в серьёзной опасности. Маршалы, капитаны и лорды-генералы отказались защищать этот мир, решив спасать другие. И пока войска, охваченные всей яростью Императора, сражались в космической пустоте, остальные владения Золотой Цепи продолжали страдать и рушиться. Из семи великих храмовых миров шесть уже обратились в руины и пепел.

У Драшена не осталось ни слёз, ни ярости — только безустанный гнев орудий да тщетная надежда обратить их к славной цели. Непокорность — вот всё, что у них есть. Велуа заполонил враг, и его полчища были бесчисленны. Один за другим пали малые святилища и города. Кандрус. Селстия. Гуврель. Защитники отступали шаг за шагом, покупая время ценой жизней. Теперь же в атаку бросились Чёрные Храмовники. Готовился выдвигаться Легио Арконис. Сёстры сражались и несли потери, а велуанцы держали линию фронта — точно пластины огромной брони, что защищает последний оплот надежды.

Драшен вновь потянулся к магноклю и окинул взглядом поле боя. Островки чёрного и алого противостояли потоку запятнанного белого. Защитники держались точно утёсы под натиском волн. Опять тот же образ. Цепкая, навязчивая грёза о море. О том, как тонешь. Запертый в границах собственной брони. Собственной плоти. Тонешь, пока отчаяние не поглотит тебя целиком.

Драшен тяжело сглотнул. Он задавался вопросом: сколько они ещё продержатся? Пало уже шесть миров — шесть! — а враг даже не думал останавливаться. Ненасытные в своём голоде, они при достаточном времени снесут всё на своём пути. Безжалостные, как и любая армада чужаков.

— Как же нам выстоять? — прошептал он себе под нос. Полковник неосознанно вцепился свободной рукой в истёртый камень стены — так крепко, что казалось, готов был его раскрошить.

И тут Драшен заметил его. Существо стояло на собственном бруствере и обозревало поле боя, наблюдая за ходом сражения столь же пристально, как и сам полковник. Но дело было не только в этом. Сфокусировавшись, магнокль выявил детали, которые одновременно ужаснули и заворожили Драшена. Под запятнанной одеждой твари виднелась плоть, изъеденная сыпью и нарывами. Прежде белая ткань теперь настолько пропиталась кровью, гноем и жёлчью, что превратилась в калейдоскоп враждующих оттенков. Существо демонстрировало своё разложение словно знак отличия. Но вот глаза... Глаза пугали больше всего. Призрачные, трупно-серые сферы, сочащиеся мутными слезами, но в то же время таящие могучую силу. Даже отсюда Драшену удалось различить зеленоватые огоньки за бельмами — словно свечение водорослей в океанских пучинах. Словно угнездившаяся под кожей гниль.

Существо подняло тонкую руку и указало прямо на полковника.

Сердце Драшена болезненно сжалось в груди, и на одно жуткое мгновение мужчине показалось, что противник нанёс ему роковой удар. Однако смерть прошла мимо. Колдовской огонь так и не разорвал плоть, а тело не рассыпалось грудой червей и внутренностей. Полковник наконец с кристальной ясностью осознал, что именно им противостоит и какая участь их ждёт. Эти дикие, неуправляемые твари не были орудиями разрушения. О нет, подлинные ужасы ещё впереди. Они надвигаются, предречённые взглядом безумного пророка на бруствере. Драшен рассмеялся бы, не будь всё это столь бессмысленным. Столь никчёмным.

Полковник представил, как бросается вниз со стены. Как берёт пистолет и подносит к собственному рту. По меньшей мере, всё закончилось бы милосердно быстро.

Драшен снова посмотрел на пустошь, но тощей фигуры с пронзительным взглядом уже не было. Не осталось даже намёка, что она вообще существовала. Полковник вновь сглотнул. В горле пересохло. Он почувствовал, как в груди зарождается кашель, как тот дерёт путь наверх из самых глубин — точно ножи, пронзающие лёгкие изнутри; точно когти, скребущие о мрамор гробницы.

Драшен выпустил магнокль из рук, позволив ему упасть на камень парапета. Полковник даже не вспомнил про шлем — развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, пока не оказался в глубине служебных туннелей. Убедившись, что никого рядом нет, он тут же пустился бежать.

Враг проник в сеть вспомогательных проходов и технических помещений, раскинувшихся под Висячими садами, и поэтому сёстрам в погоне за еретиками пришлось нарушить их святость. Отделение Ириньи вошло в туннели с осторожностью, отрезанное от подкреплений крайней необходимостью.

Во тьме под землёй, где разрешалось находиться лишь тем, кого признали достойным заботиться о садах, Дети Семикратного Откровения предавались массовому и бездумному вандализму. Всё вокруг было измазано кровью и грязью, а осквернение вилось нечестивыми символами, причинявшими боль одним своим видом. Держа болтер наготове, Иринья избегала поднимать глаза, однако мучительные ощущения всё равно не отступали. Повсюду были разбросаны останки благословенных хранителей жизни — разорванные на части яростью врага, они теперь плавали в солоноватой воде, вытекавшей из перерезанных трубопроводов.

— Да воздастся им по деяниям, — прошипела Иринья. Сёстры остановились, и те, кто мог, сотворили знаки аквилы у нагрудников в память о павших. — И по праведности своей да будут помянуты.

Их было семеро. Семеро воительниц ордена Пресвятой Девы-Мученицы, сражающихся без поддержки сил прецептории. Канонисса Иринья шла впереди, остальные за ней — по две сестры в ряд, чтобы уместиться в тесных каменных коридорах.

Жозефина и Агата шли сразу за Ириньей, подняв болтер и огнемёт в знак неповиновения тьме. Они служили дольше всех остальных сестёр, и время оставило на их лицах не меньше отметин, чем на её собственном. За ними следовали Сибела и Беатриче, юные и полные сил девушки, воодушевлённые зовом крестового похода. Они шептали молитвы в удушливой тьме, словно слова отгоняли тени лучше, чем мерцающий огонёк «Последнего света». Позади шли Оксанна и Селена — обе мрачные и безмолвные. Селена водила тяжёлым болтером со стороны в сторону, словно ожидая появления врага в любую секунду. Оксанна следовала примеру напарницы с мелта-ружьём наготове. Дух её оружия трепетал от жгучей потребности сеять смерть.

Коридор сотрясался от непрекращающегося грохота бастионных орудий наверху, от пронзительных взрывов ракет «Экзорцистов» и от глухих, странно влажных ударов артиллерии противника. На доспехах сестёр оседала пыль, постепенно превращая тех в статуи среди холодной тьмы — в подобие монументов на погребальных курганах. Иринья подумала о резных ликах тех, кто населял этот мир. Мраморные святые с пустыми глазами вовсе не походили на людей, в честь которых их создали.

Симфония войны наверху изменилась. Зазвучала по-другому.

Иринья замерла и подняла кулак, приказав сёстрам остановиться.

— Что-то здесь не так, — прошептала она. — Наши орудия вышли из синхронной стрельбы с «Экзорцистами». Прислушайтесь. — Остальные сестры задрали головы. — Стены пробиты.

— А может у них просто закончились боеприпасы? — предположила Жозефина.

— А может у них теперь другие приказы. Мы не знаем наверняка, замешан ли в этом враг, — кивнула Агата. — Это вообще может быть всё, что угодно.

Ритм стрельбы не изменился, и Иринья прокляла ту наивную надежду, что ещё оставалась у столь многих людей — несмотря на потери и на гибель остальных миров в этой изнурительной, полной ненависти войне.

— Неважно, — продолжила она, — у нас есть долг. Как только мы вновь окажемся на поверхности, тогда и оценим обстановку. — Воительница сделала паузу, взвешивая слова. — И нанесём врагу такой урон, на какой мы только способны.

В тенях что-то двинулось, и Иринья рефлекторно развернулась, вскидывая болтер. Из темноты послышался тихий звук, напоминающий выход газа из трупа. Сёстры синхронно направились к источнику — каждое их движение было идеально слаженно. И вот пламя огнемёта выхватило его из мрака. Выжившего…

Иринья остановилась и вдруг поняла, что ошиблась. Впереди сидел залитый кровью и грязью мужчина, который баюкал рану. Он точно не принадлежал к служителям — перед ними был враг. Еретик посмотрел на канониссу пустыми, животными глазами. Взглядом человека, который знает, что умрёт, но не находит в себе силы об этом тревожиться. Губы женщины скривились в гримасе, и она шагнула вперёд.

— Предатель, — холодно заявила Иринья.

— Что… — прохрипел умирающий человек. — Что я мог предать?

— Довольно, — отрезала Агата, шагнув вперёд с поднятым огнемётом. — Позвольте мне покончить с этой поганью.

— Враги человечества воистину погань, — сказала Иринья, но не кивнула Агате. — Однако из глоток врага всё ещё можно вырвать правду.

Она положила руку на рукоять меча, но не вытащила его из ножен. Ей не нравилось держать оружие в руке и смотреть на то, как оно отбрасывает бледный свет. Это действие неизбежно возвращало к мысли о прошлом, к утрате. Скорбное оружие, даже в диком экстазе священной войны. Впрочем, одной угрозы могло хватить. — Ваши намерения, — сказала канонисса. — Вы атаковали с большой силой, но даже её недостаточно, чтобы победить. Вы ничтожная и разрозненная толпа, не более, поэтому у вас должно быть что-то ещё. За вашими действиями точно стоит какое-то коварство. Я предлагаю тебе только один шанс, прежде чем ты будешь гореть вечно. Покайся. Поделись информацией, и, возможно, это облегчит страдания, что ждут тебя после смерти.

Услышав эти слова, предатель лишь рассмеялся и запрокинул голову назад, прислонившись к каменной стене катакомб.

— Думаешь, ты действительно знаешь, какова она — эта жизнь после смерти? Место по правую руку от праведных… — Он зашёлся мокрым кашлем, и на губах появилась кровь. — Проклятье и пламя для тех, кто дерзнёт сопротивляться. Но я знаю, что меня ждёт. Меня ждёт чудесный сад. Меня ждёт мой бог, восседая на троне живой смерти. А где твой бог? Почему же Он тебя не защищает?

— Позвольте мне его прикончить, — умоляла Агата. — Его пустые богохульства оскверняют нас всех.

Иринья вытащила меч из ножен. Оружие, выкованное мастером, изящно и легко легло в руку. Серебряная рукоять, обтянутая натуральной кожей и укреплённая витой сталью; лезвие оружия — гладкая полоса полированного металла. Слоистая текстура, тёмная на свету, лоснилась, словно застывшая вода в закатных лучах. Предмет священной красоты носил название «Поцелуй истины» с тех самых пор, как он впервые к ней попал. С тихим шипением ожило силовое поле, озарив тесное пространство серебристо-белыми лучами, напоминавшими прикосновение лунного света.

В сиянии клинка культист казался ещё более измождённым и жутким. В каком-то смысле белизна света обнажила истинное лицо врага. Бледную плоть отмечали беспорядочные высыпания, которые даже сейчас казались подвижными, изменявшимися по воле безумных биологических прихотей.

— Таков конец всех врагов человечества, — сказала Иринья. — Под взором Бога-Императора и Его святых.

— Она не защитит тебя, — рассмеялся культист, и Иринья чуть не отшатнулась от его слов. — Вы все настолько увлеклись возведением высоких стен и башен… что так и не посадили семена. — Он с болезненным хрипом выдохнул спёртый воздух из лёгких. — Не нашли времени полюбоваться садами, которые расцветут из ваших тел.

В глазах мужчины сверкнуло что-то зелёное и зловещее. Иринья уже опускала клинок, но недостаточно быстро. Еретик развалился, исчезнув в расползающемся облаке грибкового свечения и омерзительной псионической силы. Лезвие рассекло воздух и впилось в стену позади. В распадающейся плоти вскипел и вспенился не‑свет; извивающиеся миазмы расцвели красками, что не должны были существовать, образуя слой грязного сияния на поверхности мира.

Облако обошло их стороной, то ли намеренно, то ли благодаря силе их веры, и поплыло дальше по коридорам. Этот человек оказался лишь проводником той падшей силы, которой присягнул. И теперь её воздействие вырвалось наружу.

— Трон! — выругалась Сибела, осеняя себя знамением аквилы. — Бог-Император, правящий вечно, избавь же нас от зла нематериального и…

— Тише, — предостерегла Иринья, и голос девушки стих до шёпота. — Молитва перед лицом врага — мудрость, но противостояние силой оружия — истина. — Канонисса подняла клинок и поднесла лезвие к лицу, осматривая металл на предмет повреждений и деформаций. Поцелуй Истины остался таким же, как и прежде: безупречным и наполненным воспоминаниями. — Нам остаётся лишь найти творение врага и его уничтожить. — Иринья признала свою неправоту. Ей следовало прислушаться к сёстрам и позволить предателю умереть.

К грохоту войны присоединился тихий стон. Этот новый звук постепенно нарастал, становясь громче рёва артиллерии.

Мертвецы зашевелились — их разбудила некая колдовская зараза, вырвавшаяся из культиста. Трупы начали судорожно дёргаться и трястись от неестественного недуга. Их кожа ссыхалась до костей, точно дублёная шкура, а сухожилия натягивались и трещали под внезапным давлением. Глаза лопались в орбитах, заливая щёки кровью и прочими жидкостями. Зубы скрежетали в оголённых деснах, а пальцы, изогнутые словно когти, царапали холодный камень и рвали на себе одежды и плоть.

Они ненавидели смертные тела, в которые вселялись. Презирали пределы человеческого совершенства всеми фибрами нечестивой сущности. Трупы практически синхронно обернулись и узрели сестёр.

Издав яростный рёв, Агата уже открыла огонь; дыхание огнемёта рассекло тьму — тьму, казавшуюся теперь более густой и зловещей, чем несколько минут назад. Тени утратили святость. К её неудержимому презрению присоединились болт-снаряды, наполняя коридор собственными гневными криками.

Иринья повернулась с клинком наготове и вновь ринулась в битву.

Пророк Верин отступил в импровизированный бункер, самодельный храм, который стал сердцем их нового сопротивления. Помещение находилось далеко за пределами их позиций, вырезанное из вражеских владений и превращённое в святыню.

Последователи Семикратного культа принесли сюда всё необходимое. Храм некогда был складом — приземистой, прямоугольной коробкой из камня и скалобетона, спрятанной где-то в глубине садов. Он был скрыт от глаз и умов, прекрасно защищённый от стихий, бушующих над пышной порослью. Но теперь его украсили и освятили. Разобранные человеческие скелеты преобразили это тесное помещение в костницу — они свисали на верёвках из высушенных мышц, беспорядочно валялись на полу или грубо вклинивались в брусья и полки. Между останками лежали более целые обескровленные трупы, бледные там, где их не тронула чума или смертельные раны.

Это место было священным. Здесь Верин чувствовал себя практически умиротворённым. Казалось, что вне бункера нет никакой войны, хотя мужчина и находился в относительной близости к полям сражений и слышал грохот артиллерии и крики умирающих. Сейчас они уже почти подобрались к стенам и прокладывали себе путь через внешние сады. Здесь, среди последствий битвы, он познал истинную божественность — как никогда прежде, когда был лишь слугой, скрывавшимся в тенях величественных соборов; ещё до Семикратного Откровения, указавшего ему путь и пробудившего таившийся в крови потенциал.

Верин опустился на колени перед импровизированным алтарём и заглянул в покрытые бельмами глаза иссохшего трупа — одного из семи, лежащих на полу храма.

— Я снова вверяю себя тебе и твоей мудрости, — прошептал он и прижался головой к грязному полу. — Одари меня своей благодатью, повелитель. Говори голосом Дедушки и помажь нас светом своим.

Молитвы жалили язык, горящие слова царапали кожу мира и проникали глубже, чтобы расцвести в священном имматериуме. Слова обладали жизненной силой, они превратились в живых существ. Они отличались от окаменевших и мёртвых механических декламаций, обращённых к безразличному повелителю-трупу. Владыки слышали каждое слово Верина… и отвечали.

Один из трупов внезапно дёрнулся. Голова резко повернулась на сломанной шее, глаза загорелись яростным зелёным пламенем, а язык вывалился из разинутого рта. Зубы давно сгнили и выпали из иссохших дёсен, и потому труп чавкал и брызгал слюной, пока говорил чужим голосом.

— Мой дорогой друг, мой избранный ученик и послушник. Как продвигается война?

Верин с трудом подавил дрожь, услышав голос Паломника. Воздух в помещении стал спёртым и наэлектризованным от психического резонанса. Колдовской огонь плясал по углам комнаты, отбрасывая уродливые и искажённые тени. Они казались рогатыми и изуродованными, распухшими от неестественной гнили и жаждущими просочиться в материальный мир. Существа притаились за кулисами и ждали подходящего момента. И Верин чувствовал, что он явится совсем скоро.

— Мы наступаем, — осторожно ответил он. — Сады горят, а их святилища разрушены. Мы уничтожили многие из меньших поселений. Сельстия в огне. Гуврель утонул в собственной крови всего за одну ночь. Конечно, они сопротивляются. И весьма решительно. Сейчас мы пробиваемся к воротам Бастиона Санктус. Прибытие подкрепления из крестового похода… — Верин сглотнул, — оказалось весьма неожиданным, и защитники знатно похрабрели. Теперь с ними Ангелы.

— Разумеется, — пробормотал голос покровителя сквозь приоткрытые губы. — Там, где испытывают ложную веру, всегда появляются полубоги. Однако вскоре у вас появятся собственные ангелы. Поддержка уже где-то на границе системы.

— Вы удостоите нас своей милости, мой повелитель?

— Всему своё время. Я сделаю это в том случае, если знамения окажутся истинными… — Выражение лица трупа изменилось и стало отстранённым, даже отсутствующим, после чего он вновь посмотрел на Верина. — Многое предстоит сделать, и ещё к большему следует подготовиться. Вы все были хорошими и преданными слугами. Детей Семикратного Откровения ждёт награда. Каждая душа, которая носит твою метку, будет одарена Дедушкой щедрыми дарами из его собственного сада. Вот моё обещание. Мы все — внуки его, все мы — часть великой и горестной вселенской семьи человечества.

Труп зашёлся смехом. Личинки и прочие паразиты, извиваясь, выползли из щелей между зубами, упали на пол и скрылись во тьме.

В этом ужасе таилась красота, напомнил себе Верин. Холодная и жестокая Галактика озлобилась из-за нескончаемой враждебности Империума. Только погрузившись в глубочайшую тьму, скрывавшую бесконечную любовь Дедушки, можно было обрести хоть какую-то надежду на спасение — теперь, когда небеса раскололись, а звёзды тонули в крови самой вселенной.

— У них много верных последователей, — внезапно ответил Верин, и его слова превратились в безумный лепет. — Порой я сомневаюсь, что нам удастся выстоять, но если вы с нами, мой повелитель, то ни один враг не сможет нас победить.

— Мы выпьем вина героев вместе, среди руин их высоких шпилей. А если не с тобой, то с другими борцами сопротивления. В этом и есть радость нашего служения, пророк Верин. Всегда найдутся другие души, готовые продолжить дело. — Он вновь рассмеялся, и на этот раз ещё холоднее и отстранённее. Верин чувствовал, как радость вытекает из помещения, словно гной из вскрытого нарыва. — Нет ничего благороднее смерти во имя идеала и жертвы ради чего-то большего, чем мы сами. Осознавая эту истину, мы воплощаем…

— Ещё более чистое семя, — закончил Верин. — Я знаю. Знаю. Рай достаётся нам лишь ценой страданий. Можно сгинуть в их клетках, а можно вырастить сад на их костях.

— И этот час уже близок. Как бы там ни было, верь, слуга мой. Придерживайся выбранного пути и терпи острые шипы ангелов. Вскоре их власть над тобой иссякнет.

Голова трупа вновь упала на холодный камень, а затем всё тело содрогнулось из-за потери магической силы. Из мертвеца хлынули чёрный огонь и гниль, пока от плоти не остались лишь иссохшие и потрескавшиеся кости.

Верин поднялся на онемевших ногах и прошлёпал к двери. Он осторожно открыл её и выглянул наружу. Сил на то, чтобы вновь метнуть пагубный взор на стены и ослабить вражескую стойкость, у него пока не было — равно как и послать свою животворящую волю через низших проводников. Поэтому он просто наблюдал.

Пророк раскрыл свой разум, и взору предстали новые горизонты. Верин видел, как за пустотными щитами мерцают далёкие шпили кафедрального собора города и величественный храм-крепость Высокая Ризница, устремлённые к небесам подобно алчным пальцам самого Повелителя-Трупа. Верин уже давно понял, что Империум скрывает свои грехи за позолотой, начиная с Золотого Трона и заканчивая последними сточными канавами.

Пророк отвёл взгляд от ненавистных укреплений врага и принялся наблюдать за службой, проходившей за пределами храма. Грязная площадь, где когда-то останавливались сельскохозяйственные тягачи и грузовики для перевозки химии, ныне служила сборным пунктом. И сейчас она кишела верующими. Люминоры Семикратного Откровения шествовали вдоль строя пленных солдат. Позади них стояли освободители — простые воины культа с мертвенно-бледными лицами, измазанными могильной золой и разрисованными чёрной краской в подобие черепов, — и наблюдали за происходящим. На щеках люминоров, напротив, виднелись лишь выжженные кислотой следы ложных слёз. Одна из них, одетая в бронежилет, касалась длинным мачете лба каждого пленного, а затем шла дальше. Дойдя до конца ряда, культистка повернулась и повторила ритуал, после чего остановилась в центре линии стоящих на коленях солдат. Всего — четырнадцать человек.

— Покайтесь в богохульстве. Отвернитесь от ложного света и примите истинный. Станьте помазанниками божьими и обретите славу. Вот моё предложение вам. И последнее перед тем, как вы встретите свой конец.

Первый в ряду, седой ветеран, поднял покрытую шрамами голову и плюнул культистке в лицо. Она блаженно улыбнулась, скривив губы на испещрённом оспинами лице, и провела лезвием по горлу мужчины. Нежно. Словно поцелуй. Он рухнул на спину и начал задыхаться, даже не имея возможности схватиться за горло — руки крепко связали. Верин подумал, что это плохая смерть. Он не хотел бы, чтобы его служба закончилась так же.

Верин откашлялся и встал рядом с люминор. Теперь он её узнал.

— Люминор Церен, — поприветствовал он и поклонился. — Не возражаете?

— Прошу, пророк, — улыбка не исчезла с её лица. — Возможно, мудрость окажется сильнее клинка.

Он улыбнулся в ответ и повернулся, чтобы посмотреть на сломленных людей перед ним. Стоящих на коленях и униженных. Всё ещё убеждённых в том, что милосердный бог их спасёт. Они продолжали верить в Него, и всё же…

— Где ваш Император? — просто спросил Верин. — Галактика разорена. Она горит. Всё меняется, а установленный ранее порядок разрушен. У Него была одна задача — держать небеса и следить, чтобы ваши шпили никогда не падали и чтобы ваше потворство длилось бесконечно. Так где же Он сейчас?

На одно прекрасное мгновение воцарилась тишина. Верин почти физически ощущал, как в воздухе разрастаются метастазы сомнения. Сомнения станут истиной, а истина — согласием, и так пленники обретут своё место в лоне веры. Такое происходило уже не раз. На каждого ветерана культа приходились десятки перебежчиков из Астра Милитарум, привнёсших свои навыки и оружие на сторону праведников.

— Он с нами.

Тихий голос едва пробился сквозь окружающую бурю, однако даже такого негромкого вызова оказалось достаточно. Нахмурившись, Верин повернулся и направился к говорившему. Пророк снисходительно, почти насмешливо улыбнулся, глядя сверху вниз на единственного храбреца. Молодой. Ещё не закостеневший под неумолимым гнётом Империума, но и не зелёный новобранец. Он излучал веру, какой бы глупой и банальной она ни была, и Верин улыбнулся, подметив эту деталь. Юноша заговорил вновь.

— Его Возрождённый сын теперь с нами. С нами крестовый поход. Всё, чего вам удалось достичь, уничтожат. — Он сплюнул на землю и вновь опустил голову.

— Возможно. Когда мы отправим тебя к Нему, ты сможешь лично убедиться, так ли это на самом деле. — Верин покачал головой, а затем повернулся к Церен и просто кивнул.

Она подняла мачете, облизывая губы, и приготовилась нанести удар прямо между глаз юноши. Верин уже представлял, как треснет череп, откуда потечёт кровь и что станется с глазами. Будет ли кость крепкой или же слабой и хрупкой.

Пророк всё ещё мысленно рисовал картины смерти и разложения мальчишки, когда из-за ветхих баррикад раздались первые взрывы. Слишком близко. Верин с грустью оторвал взгляд от ряда пленников и вздохнул. Церен уже бежала вперёд, с воинственными криками возглавив освободителей, что устремились за ней. Знамёна с изображением плачущего глаза развевались на ветру.

Пророк на секунду почувствовал пронизывающий до костей холод, словно он стоит в тени, заслонившей солнце. Священная любовь Дедушки на мгновение отступила, и Верин вздрогнул. Нечто неумолимо приближалось. Оно пылало тёмной яростью и убийственным светом. Культист прекрасно ощущал его приближение в имматериуме.

— Краткая передышка, — пробормотал он, скорее себе, чем пленным. — Скоро с обеих сторон будет гораздо больше мучеников.

Глава третья

СВЯТЫЕ ВОИНЫ

СМЕРТЬ И ТЬМА

ЛЖЕПРОРОКИ

Они мчались сквозь пыль и пепелище битвы, ревя гимны Богу-Императору.

Даже спустя годы после вознесения они всё равно казались Анейрину странными. Гимны звучали резко и категорично и имели мало общего с мольбами к Солнцу-Путнику. Жизнь на его родном мире была суровой и опасной, спешной и свирепой, а смерть поджидала в каждой тени.

Он находил утешение в том, что некоторые вещи остались неизменными.

«Да, я больше не дитя Бесконечной Охоты, но сын Вечного крестового похода. Теперь я не ищу племенной славы, а сражаюсь за владения человечества и Его священное королевство».

Оказалось нелегко расстаться с убеждениями, сформировавшимися в молодости. Даже сейчас, когда воспоминания превратились в не более чем смутное пятно былых испытаний, он не мог полностью от них отречься. Бог-Император являлся тем светом, которому Анейрин следовал всю жизнь, отчаянно жаждая внимания далёкого божества — и вот теперь он сражался на Его стороне в роли Ангела Смерти. Юноша узнал о Рогале Дорне и Сигизмунде, и хотя для них не оказалось места в пантеоне его предков, Анейрин нашёл его в своей душе. Теперь он чтил их каждым словом и делом.

Подобные поступки — святые свершения, творимые руками праведных воителей.

Меч превратился в багровое пятно, рассекающее ряды врагов. Никто не мог его остановить. Неофит не в первый раз задавался вопросом, как эти разношёрстные и плохо вооружённые культисты могли представлять такую угрозу для столь благочестивого и цивилизованного мира, как Велуа.

«И всё же, — откликнулся в его памяти голос Барисана — как и всякий раз, когда Анейрин самодовольно задавался подобным вопросом, — сколько ещё заклеймённых врагом миров-храмов пылают в космической пустоте? Мы ничего не выиграем, если недооценим этого врага. Нам не нужно его понимать, чтобы уничтожить, но мы должны иметь о нём чёткое представление».

Анейрин снова презрительно фыркнул и развернулся на пятках, вскинув болт-пистолет. Он выстрелил трижды, и каждый болт попал точно в центр тела врага. Заряды взорвались в стремительной кровавой череде. Там, где только что стояли фигуры в бронежилетах, теперь валялись лишь разорванные в клочья тела и оторванные конечности, разбросанные по грязному мраморному полу.

Они двигались и сражались, словно единое целое, равно как и остальные отделения рядом, продвигаясь вперёд между статуями и листьями душистого папоротника. Святых, наблюдавших за ними, превратили в странные и жестокие изваяния. К их каменным лицам грубо примотали высушенные лоскуты человеческой кожи, губы варварски растянули ножом и зубилом, а в виски воткнули ветки, создавая подобие рогов. Анейрин стрелял в эти статуи или же рассекал мечом при первой возможности, но он не мог дотянуться до всех.

— Мы всё исправим, — прошептал он себе. — Свет этого места воссияет вновь, как только мы смоем грязь с его пути.

Враги гибли полчищами от рук Чёрных Храмовников. Арвин смеялся, сжигая еретиков дотла. Его костромёт описывал широкие дуги до тех пор, пока от культистов не оставались лишь тёмные силуэты, выжженные на белом камне. Кости хрустели под его сабатонами, пока он шёл вперёд. Барисан находился рядом с Арвином, его клинок звенел при каждом движении. Головы еретиков разлетались в разные стороны, кровь фонтаном била вверх. Барисан бил кулаками, пинал ногами и заставлял врагов бежать — каждое движение было выверенным проявлением боевой жестокости. Фенек и Парт сражались бок о бок, связанные узами преданности делу. Они размахивали цепными мечами и прикрывали друг друга с флангов. Хавдан держал тыл и не прекращал обстреливать врага. Каждый его выстрел был точен и рассчитан на максимальный урон.

— В атаку! Во славу Бога-Императора! Верните их в сточные канавы, из которых они посмели выползти! — закричал Барисан.

Еретики зарычали в бессильной ярости, словно насекомые, безуспешно кусающие бок огромного зверя. Чёрные Храмовники взревели в ответ, и их усиленные воксом голоса заставили врага отступить. Низшие культисты, движимые скорее собственной слабостью, чем демоническими хозяевами, тут же отшатнулись.

Даже если бы они продолжили атаку, это не принесло бы им никакой пользы.

Чёрные Храмовники представляли собой штормовой вал из чёрного, белого, золотого и алого. Вперёд рвались Братья Меча, сражаясь в более тяжёлых доспехах и с красной отделкой на плечах; мечи, топоры и булавы барабанили по щитам. Соприкасались силовые поля. Вокруг сновали вспышки молний, искавших отвода. Даже несмотря на немытые разлагающиеся тела культистов, воздух смердел озоном и кровью.

Справа от Анейрина разлетелась вдребезги стена, и сквозь пыль и тени возник массивный силуэт почтенного Торона. Его роторная пушка с грохотом разразилась огнём, и культисты взорвались прежде, чем успели навести тяжёлое оружие.

— Во славу Его на Терре! Во имя Его Возрождённого сына! Во имя Преторианца, что однажды вернётся!

Машинный голос дредноута прогремел над ними, пока тот двигался вперёд, размахивая огромным клинком в правой руке-манипуляторе. Даже самые храбрые из еретиков теперь обратились в бегство. Анейрин бросился следом, вперёд за массивным бронированным дредноутом. В эти моменты отделение «Фиделитас» билось в гуще общего наступления. Оставшиеся на Велуа Чёрные Храмовники обрушили на врага весь свой гнев.

Неофит был исполнен праведности. Здесь, в самом сердце битвы, окружённый названными братьями и выдающимися членами ордена во главе, Анейрин знал, что они уже победили.

— Где он? — спросил он, поравнявшись с Барисаном. Старший воин чуть повернул голову, окинув взглядом Анейрина, и тут же отбил очередную жалкую атаку.

— В самом эпицентре битвы, о чём ты и сам прекрасно знаешь. Лучше сосредоточься на настоящем, Анейрин.

— Чемпиона необходимо поддержать, — настаивал неофит. — Возможно, ему и не требуется помощь, но с нашими мечами битва закончится куда скорее. Бить в самое сердце и выжигать его дотла — таков наш путь. Вечный крестовый поход. Клинок, направленный в самый центр, и очищающее пламя — таково наше кредо.

Вздохнув, Барисан лишь покачал головой.

— Я встречал многих воинов, ослеплённых славой — как правило, своей собственной. Чемпион идёт своим путём, благословлённым Богом-Императором в Его безграничной мощи и величии. Твой путь — это путь неофита. Однажды ты станешь полноправным инициатом и будешь обучать других так же, как я сейчас обучаю тебя. Возможно, ты сможешь достичь большего. Каждый воин — будь то капеллан, маршал, верховный маршал или любой чемпион — начинал как простой неофит.

Анейрин кивнул, но Барисан тут же схватил его за наплечник.

— Брат, ты только и делаешь, что киваешь, но осознаёшь ли суть? Чемпион подобен комете. Он следует собственному курсу, который выбрал для него Бог-Император. Чем мы ближе к нему, тем больше рискуем. Он может служить нам вдохновением, но не должен стать абсолютом. Почитай его, чти его, но помни о долге перед братьями.

Анейрин на время умолк. Цепной меч опустился набок и замер, зубцы вхолостую кусали воздух.

— Я понял. — Он опустил взгляд, стыдливо склонив голову. — Я не потеряю себя в погоне за славой. Я буду терпелив. Я научусь.

Раздался громкий треск — Торон снёс ещё одну баррикаду, расколов огромным мечом стену из поваленных колонн, а другой рукой отбросив их в сторону. Вокруг дредноута раздались взрывы — противник наконец скорректировал огонь и теперь бил, не разбирая — свой или чужой, — только бы остановить безжалостного врага.

Анейрин наблюдал за массивным дредноутом, который не только выдержал огненный шторм, но и вонзил клинок в истерзанное небо, словно мог обрушить на еретиков небеса одной лишь силой воли. Неофиту неоднократно говорили, что почтенный Древний когда‑то занимал пост маршала. Он сражался, проливал кровь и умер за Империум ещё до того, как открылся Разлом; до того, как его призвали в этот новый крестовый поход. Увидев своё новое обличье, почтенный немедленно потребовал меч. Технодесантники ордена пытались умерить его воинственный дух, но гнев Торона был воистину неудержим.

«При жизни я входил в Братию Меча. И вы смеете мне говорить, что после смерти я не могу исполнять свой долг? Я не потерплю отказа! Выкуйте мне клинок или же предайте забвению!» — таков был его ответ.

Тогда вмешался сам верховный маршал Кордел, и кузницы «Вечного крестоносца» зазвенели от напряженной работы. Вскоре Торон завладел могучим мечом, размером с боевого брата и шириной с пушку. Его руку обвили цепями, и навеки вечные огромные чёрные звенья сковали его с оружием, с долгом и с войной во имя Бога-Императора.

Анейрин не стремился к той полужизни, которую обрёл Древний, — его влекла та твёрдость цели, что двигала братом. Недостаточно было лишь выполнять свой долг, когда другие — будь то чемпион Гахерис или Торон — целиком растворялись в нём. Как воин Адептус Астартес, Анейрин не испытывал страха, однако сомнения так и не уходили.

— Я буду терпелив. Я научусь. Я исполню долг, — повторил он себе.

Сёстры с боем шли через тьму, освещая её клинками, болтерами и пламенем.

Мертвецы преследовали их на каждом шагу. Они поднимались из теней — сплошь щёлкающие челюсти и скрюченные в когти руки. Их кожа текла, словно расплавленный воск, кровоточила, оставляя алые следы, или распухала от гнили и плесени. Все они гудели в унисон. Это напоминало жужжание мух, звон колокольчиков и смех демонических отродий.

— Я отвергаю вас! — выплюнула Иринья. — Пусть враг плетёт обман вокруг меня, но стану свидетелем его гибели!

— Гибель — милость Трона! — заревели её сёстры единым хором, противостоя безумному гвалту. Они праведны перед нечестивыми — они не дрогнут.

Агата зарычала, не прекращая сражаться. Священный огонь вырвался из сопла огнемёта и превратил шатающихся мертвецов в пепел. Объятые пламенем тела повалились назад, и их тут же затоптали сабатонами. Доспехи сестёр запятнали липкие фрагменты сгоревшего человеческого жира, сажа и следы выстрелов. Теперь воительницы казались еще более зловещими, больше похожими на бездушные статуи, стоявшие в этих туннелях. Когда Оксанна и Селена открыли огонь, по коридору пронёсся раскат тяжёлого оружия, сопровождаемый шквалом болт— и мелта-зарядов. Плазменный свет на мгновение озарил катакомбы яркими, адскими вспышками, а затем угас, оставив после себя лишь послеобразы окружающего мира.

Со стен на них смотрели лица в немом осуждении. Лики святых и мучеников, прежних и новых. Иринья едва не отпрянула, вглядевшись в одно из них. На неё смотрело лицо Тенью — настолько изменённое безупречной работой мастера по мрамору, что канонисса едва узнала святую. Былой стыд вскипел в груди, когда Иринья задержала взгляд на изваянии дольше, чем следовало.

«Я подвела тебя лишь однажды. Не насмехайся надо мной сейчас».

Канонисса занесла клинок, и его сияние озарило увековеченный образ бывшей владелицы. Иринья тут же пронзила мечом ещё один изголодавшийся труп в одеждах садовника. Она продолжала путь, оставляя позади мёртвых и гнетущий взор воспоминаний.

С тех пор как Тенью доставили обратно на Велуа в качестве мученицы и героини, её прозвали Госпожой Горестей. Канонисса всё ещё не могла примирить этот символ с девушкой, которую когда-то знала. Скромная и тихая девочка превратилась в твёрдого, но справедливого командира. В такого воина, за которым идут до конца.

«До самого конца».

Иринья отвела удар очередного мертвеца, расколов ему морду лезвием клинка. Она оттолкнула труп и с такой силой впечатала в стену, что захрустели кости и посыпались зубы. Враг упал, покинутый той гнилостной сущностью, что двигала его разложившейся плотью. Сёстры прорубались через орды оживших мертвецов — как прислужников, так и культистов — и каждая смерть была омерзительной. Твари падали лишь после полного уничтожения или смертельных ран в голову и сердце. Мертвецы не замолкали ни на миг — лепетали, кричали и смеялись, извергая брань и жёлчь.

Наконец сёстры вышли в просторную круглую залу с винтовой лестницей, которая вела наверх, к поверхности. В центре расположился бассейн с водой — когда-то чистой, а теперь мутной и заросшей водорослями. В нём колыхались и поблёскивали причудливые цвета, играя бликами на медных дисках и чашах, лейках и колбах, что терпеливо ждали вокруг своего часа. Вода по-прежнему стекала сюда по тонким канавкам в стенах и маленьким акведукам, медленно капая в самый центр.

В глубине бассейна что-то двигалось. Подойдя ближе, сёстры разглядели плавающие тела. Рваные лохмотья выдали в них ритуально умерших культистов — Иринья не могла сказать, покончили ли они с собой или оказались убиты собственными братьями. Набухшая в воде плоть начала расползаться и стекать, превращаясь в сплошную массу гниющего мяса. Конечности плавно покачивались в странных течениях. Тела пульсировали и ворочались противоестественной жизнью, а в раздутой плоти мокро распахивались глаза. Чересчур много глаз — жёлтоватых и слезящихся — уставилось на Иринью в ответ. На миг ей представилось некое глубоководное существо — мягкотелое, странное и хваткое.

— Клянусь Троном! — выдохнула Жозефина. Прицел её болтера на мгновение дрогнул, пока воительницы рассредоточивались вокруг бассейна.

— Сжечь их, — коротко бросила Иринья. — Сжечь всё дотла.

Чёрный меч пронзил основание огромной пушки, разрубив механизмы управления и принуждая всю громаду упасть во время выстрела. Снаряды не долетели до цели и вместо этого взорвали склад боеприпасов, раскинувшийся у подножия декоративной стены.

Деревья и каменная кладка разлетелись на куски и осыпались дождём из осколков, но Доспехи Веры служили надёжной защитой от подобных разрушительных ударов. Град из обломков казался Гахерису не более досадным, чем лёгкая морось. Вера была его доспехом, чистота — оружием, а праведность их цели пылала в нём огнём. Даже сейчас враг отшатывался от него, более страшась его величия, нежели кого-либо из собратьев. Воин слышал, как с новой силой возносятся гимны и боевые кличи, ибо всё больше Чёрных Храмовников присоединялись к битве, борясь за честь находиться рядом с чемпионом в момент несомненного триумфа.

— Праведных множество, а нечестивых — единицы! Они дрогнут перед нами! Так же, как и все прислужники ложных богов!

Чемпион разрубал врагов или прямо на месте, или в попытке к бегству. Он нависал над ними подобно живому воплощению гнева Бога-Императора, в то время как лазеры и пули тщетно барабанили по доспехам. Протянув руку, Гахерис схватил одного из нападавших за голову и пальцами размозжил череп в кровавое месиво. Бросив безжизненное тело, он вновь окинул взглядом окрестности.

Золотой свет Бога-Императора трепетал и переливался по мере того, как чемпион приближался к своей добыче, к самому сердцу врага. Его всегда направляло к самым значимым из врагов — чтобы те в полной мере ощутили ниспосланный божественный гнев.

— Я не боюсь тебя! — громко взревел он. — Я — орудие Его! Стою, облачённый в Его священные доспехи, держу Чёрный меч героев! Кто вы такие, чтобы встать у меня на пути? Вы продались обитателям варпа и их лживым обещаниям, и вы умрёте, осознав свою полную ничтожность!

«Испытывал ли я когда-нибудь подобную праведность будучи капелланом?»

Эта мысль была не нова. Она следовала за ним по пятам с момента избрания. Возвышение — процесс, на который он всегда смотрел со стороны — оказался куда более пугающим, когда он познал его на себе. Гахерис считал себя просвещённым, созданием, взращённым тайнами катехизиса ордена, и ныне он нёс это бремя с собой, шагая по полю битвы. Нуминозный и ужасный. Возвеличенный.

«И буду я использовать эту силу с умом, как Он того пожелает. Буду служить примером для подражания, пока смерть не призовёт меня, и эта мантия не перейдёт к другому».

Гахерис прошёл мимо разрушенных гробниц — их обитателей выбросили наружу и разбросали по запятнанным плитам. Одних изуродовали ещё сильнее, других подвесили, словно жуткие идолы. Повсюду красовался символ плачущего глаза, и чемпион при каждой возможности рассекал этот нечестивый знак мечом. Воинской силой скверну можно было вырезать, а врага — отбросить. Они отвоюют это место по крупице и спасут то, что ещё можно спасти.

А если нет — то неважно, сколь священно то, что лежало внизу, неважно, что он уже уничтожил; лучше положить конец всему, чем допустить осквернение.

Свет вновь сместился и стянулся. Впереди Гахерис различил очертания иссохшей фигуры — маленькой и жалкой, но отмеченной взором Бога-Императора как цель. Чемпион бросился вперёд, срываясь на бег при приближении к стене, за которой съёжился еретик.

Стены не стало. Гахерис прорвался сквозь неё в вихре каменной крошки и костяных фрагментов, размахивая Чёрным мечом. Оружие пролетело сквозь пустоту, и воин развернулся на пятках, готовый встретиться со своей добычей лицом к лицу.

Человек перед ним был старым, дряхлым и измождённым, однако полным психической силы. Она струилась вокруг его измученных костей, извивалась под кожей подобно паразитам, что роились в его грязных одеждах. Он взглянул на Гахериса так, будто способен был сокрушить чемпиона одним только взглядом.

Гахерис покачал головой.

— Ты? Серьёзно? Ты и есть сердце и мощь врага?

Горло старика дёрнулось, когда он тяжело сглотнул.

— Мы все играем роли, дарованные нам Дедушкой. Я — его порождение, равно как ты — порождение своего бога.

— Всё это… — Гахерис обвёл вокруг себя потрескивающим лезвием меча. — Всё это совершено по наущению ложных богов и демонов. Ересь, что извергают лжепророки.

— Я всего лишь один из многих. Ты не сможешь остановить фаг в его цикле. Он разрастается, расползается, неудержимый и…

Гахерис обрушил меч вниз, направив остриё прямо в череп пророка.

Но рука того мгновенно взлетела вверх, и воздух забурлил от выплеснувшегося колдовства. Глаза еретика выкатились из орбит и полыхнули тошнотворно-жёлтым светом. Воздух стал мутным, вязким, и клинок двигался сквозь него словно через толщу воды. Гахерис ощущал пульсацию энергии о свой доспех, — она скреблась и стремилась прогрызть священный керамит. В бою с любым другим воином ей бы удалось найти трещину, но здесь лишь скользила по пластинам.

— Колдунов…

Гахерис стиснул зубы и двинулся вперёд. Лезвие сдвинулось — едва заметно, но и этого оказалось достаточно. Потрескивающее энергетическое поле священного меча ярко вспыхнуло в густом колдовском тумане. Из-за завесы реальности выплеснулись насекомые, щёлкая жвалами и кусая его боронованные перчатки. Они жаждали утопить сияние клинка под волной мерзости.

— Не…

Полчища насекомых хлынули по его защитным линзам, застилая взор, однако он по-прежнему вгонял лезвие всё глубже, сантиметр за сантиметром. С каждым толчком движения становились всё решительнее, будто пузырь едкого отравленного воздуха утрачивал свою мощь. Тот затрепетал под ударом клинка, точно готовый лопнуть гнойник.

— Оставляй…

Раздался громовой раскат, и пузырь измученной реальности наконец взорвался. Тучу насекомых унесло внезапным ураганным порывом.

— В живых! — закончил клятву Гахерис, вонзая клинок в камень под ногами.

Туда, где мгновение назад стоял пророк.

Чемпион поднялся и, вздёрнув меч, с яростным рёвом ринулся вслед за пророком. Старик бежал куда быстрее, чем следовало ожидать, на ходу шаря чем-то под манжетой. Нырнув под арку, он уступил место двум фигурам, которые грузно выползли ему на смену и встали живым заслоном из плоти и стали. Некогда они были сельскохозяйственными сервиторами, а теперь их узлы скрипели ржавчиной и гнали отравленное масло. Вырезав на бронепластинах корпусов проклятые сигилы, киборгов обмазали человеческой кровью и увенчали костями. Цепы и косы взлетали и падали в такт нетвёрдым шагам — сервиторы были полны решимости уничтожить врагов пророка.

Гахерис с яростью посмотрел на приближающуюся охрану. Пока чемпион заносил клинок, его глазные линзы пылали алым.

Глава четвёртая

НА СВЕТ

ЖЕЛЕЗНЫЕ БОГИ

АНТРОПОМАНТИЯ

Они поднялись наверх, к свету, пробираясь сквозь дым, пар и смрад гниющего мяса.

— Творения врага отвратительны и бесчеловечны, — прошептала Иринья. — Там, где простаков принудили к служению, верующие видят весь ужас, что их покрывает. Так устроены все культы лжепророков. Неважно, порождения варпа они или детища ксеносов.

Сибела шагнула вперёд, вскинув болтер. Указав стволом направление, она привлекла взгляды остальных.

— И даже из глубин тьмы нас ведут туда, где мы должны быть.

По обе стороны от них тянулись земляные укрепления и окопы, где притаилась мощь вражеской артиллерии. Сёстры видели наводчиков, снующих туда-сюда, словно муравьи. Еретики определяли дальность стрельбы и направляли разрушительную ярость орудий. Близость позволила разглядеть геральдику Велуанских Гоплитов даже там, где её осквернили или вовсе вырезали. Ржавчина плакала и кровоточила там, где когда-то блестели медные окантовки и золотые пластины. Возможно, это были слёзы поруганных духов машин, однако Иринья не входила в число техножрецов и потому не могла судить о подобных вещах как о предмете веры.

— Он направляет наши руки и гнев. — Иринья одобрительно кивнула. Женщина вложила клинок в ножны и, тихо вздохнув, сняла с плеча болтер. — Во имя Его.

— Во имя Его! — Их клич прозвучал на мгновение раньше грохота болтеров. Масс-реактивные снаряды настигли дозорных и сбили их с вышек в фонтанах крови и костей. Еретики падали, словно тряпичные куклы, в то время как другие бойцы культа уже оборачивались и встречали врага шквалом ответного огня.

Лазеры просвистели над головами сестёр, прочерчивая перед глазами жгучие полосы света. Казалось, они зависали в воздухе дольше, чем у верных имперцев — точно раны, рассёкшие плоть мироздания — оставляя заражённые и незаживающие шрамы. Сама душа Велуа изнывала от боли, стеная и сочась гноем, подобно проклятому Троном символу Семикратного Откровения — символу, развевающемуся на знамёнах, сверкающему на бронекорпусах артиллерии, сияющему на пластинах и одеждах культистов, носивших его с каким-то извращённым, выродочным величием.

Иринья не испытывала к ним жалости. Возможно, она бы пожалела тех мужчин и женщин, которыми они прежде являлись — как жалела ту глупую девчонку, которой была сама когда-то в схоле. Однако существует предел, за коим невежество более не служит оправданием — остаётся лишь истинная злоба. Ересь — это болезнь, и культисты тому живое доказательство. Это язва, разъедающая плоть и душу Империума.

— У них ничего не получится, — заявила Иринья.

— Они не победят, — подхватила Жозефина. — Мы им не позволим.

— И всё же, — прорычала Агата, — борьба должна того стоить.

Она шла перед сёстрами, изливая священный огонь из «Последнего света». Мучительно яркая полоса прорезала воздух — это Оксанна выстрелила из мелты, пробив в боку вражеского танка огромную светящуюся дыру. Боеприпасы детонировали, машина содрогнулась, вздулась и взорвалась столпом пламени. Всё больше культистов отходили от стрелковых линий и начинали наступать на сестёр. Болты сбивали еретиков с ног. Конечности разлетались в кровавом месиве, некоторых сжигало дотла пламенем огнемёта и мелта-оружия. Их порочные тела обращались в прах, и очистительное пламя выжигало их скверну дотла. Израненные души культистов уже никогда не получат искупления, но сёстрам было всё равно.

— Те, кто отвернулся от света Его — враги человечества. Они хуже ксеносов, рождённых без человеческой чистоты, ибо еретик сам избирает путь предательства своего единственного истинного господина. Бог-Императора защищает лишь верных! — провозгласила Жозефина, когда враг оказался на линии огня. В ответ звучали монотонные гимны, даже когда культистов сражали наповал. Еретики пели и молились, скандировали и смеялись, звонили в колокола и размахивали знамёнами. Грязные, кишащие паразитами, изъеденные язвами и сыпью, они кидались на группу сестёр. Где-то в глубине души еретики знали, что эти непрошеные гости слабы и изолированы. Знали, что скоро у них кончатся боеприпасы и они станут лёгкой добычей для паствы.

Болтеры затрещали впустую. Иринья вновь обнажила клинок и шагнула вперёд.

— Если суждено мне пасть здесь, то ценою в сотню душ вашего ублюдочного отродья. Ну же! Попытайтесь прикончить меня! Император со мною, и если я паду — Он вознесёт меня по правую руку Свою, дабы я вечно сражалась в Его войнах. Я возвеличена! Я уже спасена!

Смерти она не боялась. Она была готова, даже жаждала умереть на службе Трону. На протяжении многих лет её преследовал ужас перед ничтожной смертью. Смерти столь же жалкой, как у бюрократа или администратора, погребённого под грудами депеш или бременем управления какой-нибудь схолы. Она боялась оказаться недостойной. Боялась провала.

На мгновение её удар едва не сбился. Она почти замешкалась. Клинок парировал ржавый тесак, а затем развернулся и со всей силы прорубил мясо и кость вражеской шеи. Горячая кровь брызнула на забрало, и Иринья оттолкнула врага назад.

Культистов стало ещё больше. Немытый поток безумцев и развратников. Их монотонные песнопения не менялись, не затихали даже в агонии. Напротив, они нарастали и становились всё громче, пока толпа рвалась вперёд на верную смерть. Колокола звенели, пока не вываливались из скрюченных когтистых рук. Глотки надрывались, пока их не вырывали, не простреливали или не сдавливали. Сёстры сражались, даже когда руки терзали их тела, а клинки взлетали и опускались. Одни ломались о доспехи, другие искали там бреши. Враг жаждал их вскрыть и разорвать тела на части.

Внезапно стихли песни и колокольный звон. Над побоищем в садах взревел горн, и даже артиллерия замолчала при этом звуке. Артиллеристы дрогнули, прерывая обстрел и таращась на то, что неумолимо двигалось на них через мрамор и листву. На тень, что тянулась поглотить их всех.

Железный бог выступил вперёд, готовый их сокрушить.

Она восседала, воцарившись в железе и закованная в адамант, и взирала на мир сквозь ауспик-чувства бога войны.

Принцепс Мельпомена Такравасиан наблюдала, как полчища культистов дрогнули и обратились в бегство, спасаясь от надвигающегося титана типа «Владыка войны» «Возмездие Сарема». Когда-то у него было другое имя, но с момента возникновения Разлома и после утраты родного мира он добровольно принял это. Колыбель, что взрастила его и которую он столь долго защищал, пала. Мир-кузница утонул в безумии и ярости еретехов, которые разрушили священные места и вырвали имплантаты из жречества.

Даже сейчас одна только мысль об этом вызывала у Мельпомены приступ ярости и боли, поднимающихся из глубины души, и этому вторил воинственный дух титана. Она смотрела на Велуа и видела отголоски собственной утраты, когда нечистая волна вздымалась, готовая поглотить их всех. На Сареме не было океанов — вода давно выкипела под натиском возведённой в культ беспощадной промышленности — однако принцепс снова и снова представляла ядовитое море, что топит землю и медленно пожирает прибрежные кручи.

«Именно так еретики и грезят о нашем поражении. Перемалывают нас под своими вшивыми телами, покуда от нас не останутся одни кости».

— Я отвергаю вас, — твёрдо произнесла она с высоты трона. Имплантаты и узлы сопряжения ныли и пульсировали в унисон с яростью двигателя. Мельпомена стиснула зубы.

— Принцепс? — Модератус Валтин повернулся к ней, и вплетённые в его кожу кабели заколыхались подобно косичкам. И он, и она обладали той бледностью, которая отличала всех, кто вырос на затянутом смогом Сареме. Голова Валтина была полностью выбрита, обнажая угловатые контуры, тогда как чёрные густые волосы Мельпомены каскадом ниспадали по спине, словно пролитое машинное масло. Она выглядела так, как и подобает королеве. Здесь и сейчас она являлась старшим принцепсом того, что осталось от Легио Арконис — гордой военачальницей, заслужившей лавры в бесчисленных кампаниях. Валтин уважал её положение, однако не до такой степени, чтобы закрывать глаза на возможные проблемы.

— Минутное помешательство. Простите меня. — Она склонила голову и полностью сосредоточилась на манифольде. За веками расцвёл свет — она разделила свои чувства с титаном, активно поглощая когнитивную нагрузку через механизмы блока мыслеуправления. Цели загорелись огненно‑красными рунами, тогда как Сёстры Битвы, Чёрные Храмовники и Велуанские Гоплиты обозначились насыщенной зеленью.

Сверху Висячие сады выглядели как длинная прямоугольная территория, раскинувшаяся вдалеке от городских стен и разделённая на террасы системой декоративных рек и каналов. Весь комплекс потреблял воды больше, чем целый жилой блок на любом другом мире расходовал за год — свидетельство той расточительно неэффективной роскоши, которой предавались властители этого мира. Кроваво-красные руны врага двигались по одной из главных магистралей — Виа Аристереон, — меж тем как в густой поросли бушевали бесчисленные партизанские стычки. Упорное сопротивление встречало захватчиков на каждом шагу. Сёстры и велуанцы достойно держались в бою, тогда как Чёрные Храмовники прорывались через вражеские ряды, выискивая командные пункты и срывая планы культа.

Тактическое видение развернулось и сдвинулось, выявляя ограниченный прогресс защитников. Широкие алые прорывы наслаивались поверх садов, где культисты продвигались крупными силами. Они хлынули потоком по прочим городам мира, однако не спешили штурмовать Высокую Ризницу. Даже направление удара выбрали не столько из тактических расчётов, сколько ради символа — они стремились унизить старейшин Велуа и продемонстрировать своё презрение к величию Империума.

Мельпомена чувствовала, как в предплечьях нарастает напряжение — великий титан жаждал разрядить оружие.

— Сенсорус Товрель, рассчитайте оптимальное огневое решение. Необходимо нанести противнику огромные потери, подавить основную часть его артиллерии и облегчить положение сестёр. Вижу в зоне операции обозначения приоритетного порядка. Разъяснить.

— Разъясняю, принцепс! — отозвалась Товрель, самая молодая среди экипажа. Она упорно оттачивала мастерство, компенсируя недостаток опыта. Её бионические глаза метались и щёлкали, отслеживая отражённые сигналы и анализируя данные сенсоров. — Подразделение канониссы Ириньи Сараэль укрылось среди артиллерии, туда же продвигается и чемпион Гахерис. Я выделила руны их местоположения и включила их текущие позиции в расчёты для стрельбы. — Девушка кивнула, будто соглашаясь сама с собой.

— Прими мою благодарность, сенсорус, — ответила Мельпомена и махнула рукой в противоположную сторону. — Рулевой, вперёд.

Титан ободряюще вздрогнул, ринувшись в новом порыве. Артиллерия противника вела огонь по «Возмездию», но впустую — снаряды взрывались о пустотные щиты разноцветными всполохами. Титан же продолжал идти сквозь шквальный огонь, не ведая ни боли, ни тревоги.

— Пустотные щиты держатся, мой принцепс! — крикнул Валтин. — Выходная мощность реактора стабильна, милостью Омниссии. Все системы в норме.

— Установить связь с остальными, — прорычала Мельпомена, и через мгновение к ней подключились ещё два сознания. Она видела их как размытые пятна серо-зелёного и серебристого цветов, отмеченные цветами Легио Арконис. Тусклые огоньки потянулись к её собственному сиянию. Два принцепса «Гончих» казались мерцающими образами, их присутствие искажалось расстоянием и каменными конструкциями, проходящими через сады.

<Сестра,> прорычал Бертольт, оскалив зубы в манере пустынных гончих, в честь которых и назвали его титана. Манифольд спроецировал худощавого и подтянутого принцепса «Пустынной гончей» в виде сплошных жёстких граней. <Отдай приказ. Мы готовы к атаке.>

<Готова действовать,> ответила принцепс Ларес. В отличии от Бертольда она обладала сдержанной силой, как и подобало хозяйке «Ночной бестии». <Мы держим фланг. За нами скорость и мощь. Еретики напрасно тратят на вас снаряды — они ничего этим не добьются.> Раздался рык, похожий на скрежет застопорившихся сервоприводов. <Настанет день, когда мы точно так же отвоюем родной мир. Язычники из ржавого железа пострадают не меньше этих слабых последователей плоти.>

<Плоть слаба,> согласился Бертольт, <Нельзя полагаться на неё, когда есть холодная сталь.> Проекция покачала головой, потрескивая статикой. <Пусть они и Ангелы Императора, Его избранные воины, но они не следуют Кредо Омниссии.>

<Довольно,> оборвала Мельпомена оживлённую болтовню. <Мы отвлечём огонь на себя и прорвём их ряды. Вы же ударите с фланга и сметёте их орудия в труху. Прикройте канониссу и чемпиона Императора. Прорвите окружение и позвольте их силам развернуться в полную мощь.> Она глубоко вздохнула, ощущая, как дух машины вновь воспрянул. <Доказать врагу, что это наступление — чистое безрассудство. Внушите им такой страх, чтобы они больше никогда не посмели покуситься на эти святыни.>

Она разорвала связь и погнала титана вперёд. Подняв руку с трона, Мельпомена заставила «Возмездие Сарема» повторить движение. В предплечье огромной машины накапливалась мощь — то заряжалась вулканическая пушка. Принцепс чувствовала, как её плоть горит ложным огнём, а вены пылают отзвуком чистой энергии. Реактор запульсировал, и всё её тело сковало спазмом. Воспламенение стало для Мельпомены всем — целым миром, пока огонь и ярость не поглотили её без остатка.

Вулканическая пушка выпустила луч чистой энергии. Заросли душистой травы и бутоны слёзницы мгновенно расщепились на атомы. Здания продержались на несколько секунд дольше, а затем рухнули, словно пьяницы, поддавшись энергетическому удару. Они потекли подобно воску в печи или развеялись, словно пепел. Титан обрушил свой разрушительный залп на центральную группу артиллерийских орудий, испепеляя их осквернённые корпуса, в то время как машинные духи тихо запели от радости освобождения. Воздух наполнился мусорным кодом — машины затихали навсегда, рассыпаясь под безжалостным натиском, превращаясь в реки расплавленного металла или взрываясь от детонации перегретых снарядов.

Вторичные взрывы вспыхивали вдоль всей линии траншей. В ярком зареве мелькали силуэты культистов, которых тут же сносило огненной стихией. Мельпомена торжественно усмехнулась, наблюдая за тем, как взрывы крушат вражеские укрепления.

— Сейчас, — на выдохе сказала она.

Две «Гончие» ворвались с обеих сторон артиллерийских позиций — их мегаболтеры ревели, выкашивая противника огненными очередями. Умолкало всё больше орудий. Культисты падали под градом снарядов — разорванные в клочья, превращённые в падальное месиво. Титаны-близнецы в зелёно-серых и бронзовых доспехах шли вперёд, их корпуса блестели от священных масел и были припорошены пеплом сражения.

Мельпомена одобрительно кивнула и открыла вокс-канал.

— Канонисса Сараэль. Чемпион Гахерис. Легио Арконис несёт вам избавление.

Интерьер судна являл собой мозаику из разных миров и времён.

Паломник дополнял её на протяжении субъективных тысячелетий, укладывая историю поверх древних железных костей корабля и позволяя ей прорастать через всю конструкцию. Статуи смотрели вниз мёртвыми глазами, у их подножий громоздились стопки книг, а витражи были впаяны в стены, создавая ощущение обычной земной часовни. Со временем каждый квадратный сантиметр судна оказался погребён под слоем грубого камня и отдался ремеслу своего хозяина.

Громмулус Туул стоял в центре помещения, которое любил называть своей трапезной. Верин больше не откликался на зов, и Паломник лениво гадал, жив ли ещё пророк.

— Было бы досадно его потерять, — пробормотал он.

Рабы двигались вдоль неровного периметра зала, неторопливо размечая окружности прахом мучеников и могильной землёй. Сквозь прореху в кольце двое слуг в рясах и масках протащили обнажённый труп, лишённый всех драгоценностей, что некогда его украшали. Где не смогли снять кольца — отрубили или переломали пальцы, шелка разодрали и сбросили, оставив тело полностью обнажённым перед взором Паломника.

Он протянул огромную руку и с алчной улыбкой провёл по оголённой щеке.

— Не бойся, маленький кардинал, — пробормотал Туул, и за этими словами забулькал смех. — Мы не позволим тебе пропасть впустую.

Человека нашли шатающимся среди пепла и руин одного из растерзанных городов Тандрии — полуослепшего, бредящего от голода и жажды. Ещё одно благодеяние угасающей Золотой Цепи. Мужчину почти не пришлось принуждать к смерти; они даже не коснулись его ножом или выстрелом. Он скончался весьма легко — от одного лишь страха.

Громмулус опустил руку к поясу и вытащил ржавый зазубренный нож. Прижав бронированной перчаткой тщедушную грудь, он принялся аккуратно резать под рёберной дугой. Крови почти не было. Большая её часть скопилась или свернулась в других частях тела, запустив удивительно предсказуемый каскад гниения и биологического распада. Громмулус наблюдал это на примере бесчисленных испытуемых, хотя и сам пережил подобное в муках усмирения. Вместо ужаса, который он мог бы почувствовать раньше, теперь в нём зарождалось сочувственное спокойствие.

Паломник наклонил голову и опустил руку в образовавшуюся полость, неторопливо нащупывая свою цель с методичной точностью, что свидетельствовала о множестве предыдущих попыток. Работая, он начал тихо напевать. Вокруг него, в мясных ульях, развешенных между статуями и стеклом, наконец заворошились падальные пчёлы. Они расправили огромные крылья, что блестели как масляная плёнка на воде, изогнутые в формы черепов и щупальцевидных отростков фагов, и взмыли в воздух. В то время как одни довольствовались тем, что ползали по иссохшим оболочкам мервецов, подвешенных словно ульи, другие находили труп кардинала куда более заманчивой добычей. Они скапливались раздутыми чёрными массами вокруг глаз и рта или забирались в свежую рану, кружась возле ищущих пальцев Громмулуса. Отогнав их рукой с ножом, Паломник продолжил работу, пока печень наконец не выскользнула наружу.

Подняв орган, он посмотрел вниз и поморщился. Пчёлы заползали в его старые раны, обгрызали его собственную поражённую чумой плоть, а затем улетали обратно к ульям. Громмулус улыбнулся при мысли о том, что станет частью будущего урожая, когда их продукт соберут и сбродят в вино героев, столь почитаемое в его боевом отряде. Возможно, он вкусит вина по завершению ритуала, а может и подождёт, пока дело не будет завершено по-настоящему. Шесть миров уже мертвы, но его повелитель не успокоится, пока седьмой не последует за ними в могилу, и свет Лжеимператора не угаснет окончательно.

— Я дал клятву этому месту и этому моменту, — задумчиво прошептал Паломник. — А я не из тех, кто предаёт свой святейший долг. — Он вновь окинул взглядом безмолвный труп. — Не так ли, кардинал? Примете ли вы мою исповедь?

Мертвец не ответил. Громмулус зашёлся низким, певучим смехом.

— Я так и знал, что ты не ответишь, друг мой, но ты всё же примешь участие в этом представлении.

Отвернувшись от мёртвого тела, он положил печень на медное, покрытое зеленоватой патиной блюдо. Громмулус вытянул руки и принялся неспешно и методично прощупывать массу плоти. Он склонился над ней, сгорбившись словно соборная горгулья, поджав изъязвлённый язык к щеке в глубоком сосредоточении. Его исполинские терминаторские доспехи скрежетали неисправными сервоприводами — сбоящие механизмы заклинивали и перестраивались, а затем системы брони вновь корректировались, восстанавливая баланс. Они непрерывно адаптировалась, как и он сам.

Находились такие, кто считал учеников Дедушки косными и застывшими личностями, настолько противящимися переменам, что не могли ни приспособиться, ни развиваться. Глубочайшее заблуждение. Гниение — необходимый компонент для роста и процветания множества организмов. Именно с этим последователи Изменителя не могли смириться, и именно это закостенелая догма Империума не приняла бы никогда.

— Даже Ему суждено разложиться на Троне, дабы мы смогли породить великую империю, — рассеяно пробормотал Громмулус. Свободной рукой он почесал щёку, по которой начала расползаться свежая язва. Даже сейчас, спустя столько времени после первого откровения, он всё ещё находил поводы удивляться.

Эта печень упорствовала, совсем не как прочие в минувшие дни. Паломник чувствовал, что с тех пор, как открылся Разлом, слишком много судеб оказались в состоянии неопределённости. С тех пор, как Гиллиман воскрес из мёртвых и начал свой ничтожный крестовый поход. Что значили жалкие потуги примарха по сравнению с войнами, бушующими уже десять тысяч лет? Долгая война. Единственная война, которая по-прежнему имела значение, и он, Громмулус Туул, был избран стать одним из её знаменосцев.

— Хмм… — пробормотал он, изучая орган. — Да, вот оно. Маленький кусочек будущего, который предстоит извлечь. — Знаки были ясны как день. Этот человек имел тесную связь с этой россыпью миров и систем, являясь кардиналом-королём одного из почитаемых миров Золотой Цепи. Храмовые системы, воспевающие хвалу в беспросветную тьму, сияли подобно маякам в холодной космической пустоте. Его душа наверняка лучилась от знаний и откровений, тогда как плоть хранила следы этой духовной травмы. Точно расползающиеся по коже синяки.

Он вдруг что-то почувствовал. Узел сопротивления, напоминающий старую рубцовую ткань. Это был клубок растущей неопределённости, и Громмулус нахмурился, прослеживая его очертания. Теперь пальцы двигались настойчивее. Паломник наклонился ближе. Антропомантия требовала мастерства, и он неоднократно практиковал её прежде, когда нуждался в провидении и ясности. Туул мог бы созвать псайкеров, колдунов или чумовидцев, чтобы те окунулись в пучины грядущего. Владения предательских легионов кишели подобными существами, и он даже мог бы сломить разум тзинчисткого мистика подходящей заразой или паразитом, заставив того выблевать секреты и откровения.

Однако Громмулус Туул доверял лишь работе собственных рук и исполнению собственной воли. Войну можно было поручить подчинённым, но прорицание? Это дело личное. Держать в руках нити судьбы, пронизывающие мироздание подобно бесчисленным венам и артериям; прослеживать их маршрут до самых истоков, чтобы затем сжать. В этом таилась красота. Это было интимно. Это было совершенно. Или, по крайней мере, должно было быть таковым.

— Нет, — прошептал он, осознавая смысл увиденного. Перед его глазами идеи становились безусловными, превращались в истину. А в подобные времена определенности могли оказаться пагубными — особенно такие, как…

— Нет, — повторил он, — этого не может быть. Этого не должно быть.

Двери открылись, прервав его безрадостные думы. Туул отвернулся от блюда и вытер латные перчатки о набедренные пластины доспеха. Из глубины души поднялся тяжёлый вздох.

В зал вошли воины, прошедшие с ним несметное число битв и деяний. Все до единого — ветераны. Все последовали за ним к его новой цели и сделали её своей. Ульграт, с его безжалостной усмешкой, притаившейся среди ожогов и радиационных шрамов на иссохшей голове; облачённый в доспех, почерневший от былой службы в рядах разрушителей. Дакрен, увешанный таким количеством пузырьков и склянок, что гремел при каждом шаге. Его окружал мерцающий свет, заключённый в каждом сосуде — инфекционные варева и ядовитые смеси создавали вокруг него алхимическую ауру. Остальные же держались позади, притаившись в ожидании хороших новостей, которые, как они надеялись, вскоре им принесёт Громмулус.

Нема, Тандрия, Асининия, Сан-Джовет, Бенефиция и Палрек. Шесть славных побед, шесть мёртвых миров — всё это даровало им чувство неуязвимости. Настали дни изобилия, и жатва плоти превзошла все ожидания. Рабы, переносчики и сырьё заполнили трюмы, а падальные пчёлы вовсю пировали. Что уж говорить о братьях.

— Придётся внести… — Громмулус обкатывал слова во рту, будто одним только усилием воли мог избавиться от их горечи, — изменения в наши планы.

Глава пятая

ЦЕЛЕБНЫЕ ВОДЫ

ОТПРЫСКИ ВЕРЫ

НЕСУЩИЕ ШТОРМ

Они прошли сквозь тени и дым, а затем оказались в объятиях целебных вод.

Прибытие титанов фактически положило конец битве. Культисты дрогнули и бросились наутёк, скрываясь в зарослях и волоча за собой всё снаряжение, которое только успели спасти. Еретиков преследовали, не давая передышки; бои не утихали, пока тех не выдавили из садов в пустоши, порождённые их же войной — туда, где они смогут забиться под любой подходящий камень.

Лоялисты преследовали их так долго, как только могли, но приказ об отступлении заставил всех — сестёр, астартес, велуанцев и даже титанов — двинуться назад, к безопасности крепостных стен. Будучи снизошедшей благодатью Бога-Императора, Легио Арконис всё же оставались ограниченным ресурсом. Лишённые снабжения и непосредственной поддержки, они задействовались с величайшей осторожностью. Кто бы ни маршировал рядом с ними, трём титанам было не под силу усмирить охваченный беспорядками мир.

Иринья и её воительницы наконец получили возможность передохнуть, снять доспехи и позволить сёстрам-госпитальеркам и избранным апотекариям осмотреть свои раны. Порезы, ушибы и царапины тщательно проверяли на предмет заражения. Носы и рты осматривали на предмет паразитов, а оснащенный иглами сервитор забирал в журчащие склянки кровь. Воительницы стойко переносили каждое из подобных унижений и тут же готовились к следующему. Долг состоял в том, чтобы превозмочь все эти испытания во имя Империума. Окажись они недостойными или нечистыми — без колебаний подставили бы шеи палачу. Однако все сёстры благополучно прошли через оцепления и карантинные процедуры, получив разрешение от клириков и медиков в дыхательных масках.

Теперь воительницы могли отдохнуть в целебных водах посреди клубящегося пара. Под Высокой Ризницей, вдали от стен — и прямо у самого сердца веры — из глубин били горячие источники. Над ними простирались внутренние пределы кардинальского дворца — сплошь священный камень и святые места, наслаивающиеся один на другой.

Иринья не знала наверняка, были ли эти источники природными или же их подогревали теплообменники, скрытые под гладким белым мрамором. В прежних кампаниях она изучала каждую деталь и погружалась в духовную историю окружающих мест, но Велуа оказался слабым утешением и беспокойным назначением. Пока огни настоящего ещё пылали и цепляли взгляд, прошлое следовало оставить в покое.

— Всё равно лучше туннелей, — проворчала Агата. — Я бы с радостью провела остаток войны под открытым небом, как тогда в садах, лишь бы не возвращаться под землю. Дайте мне чистое поле и врага напротив — тогда и смерть будет в радость.

— Не стоит так рваться к смерти и так легкомысленно относиться к жизни, — перебила её Беатриче. Агата в ответ покачала головой и отвернулась от спутницы.

— В сражении с врагом есть своя радость, — фыркнула она. — Это такая же форма поклонения, как и молитва.

Беатриче пренебрежительно хмыкнула.

— Я знаю это не хуже тебя. Я не трусиха, и не позволю обвинять меня в подобном только потому, что твой гнев затмевает добродетель.

— Довольно, — устало вмешалась Иринья. — Та битва уже позади, но новая не за горами. Сейчас мы — сёстры. Помимо долга, нам дарована передышка. Пока есть такая возможность, нам стоит набраться сил и перевооружиться.

Сёстры перевели взгляд на канониссу и кивнули одна за другой. Пробормотав извинения, Агата и Беатриче отвернулись друг от друга и принялись обрабатывать раны и совершать омовения.

Иринья стояла в простой белой рясе молельщицы. Остальные были одеты так же, однако теперь канонисса могла оценить их непохожесть. Без доспехов сёстры утратили то холодное единообразие. Тёмную кожу Ириньи покрывали бледные старые шрамы. Рубцы тянулись вверх по шее и забирались под коротко стриженные волосы. С усталого лица глядели бледно-голубые глаза, хранящие груз прожитых лет, который не стереть никаким омолаживающим процедурам.

Она разительно отличалась от Агаты, чья юность пылала столь же яростно, как и её огнемёт. Кожу девушки испещряли рубцы от ожогов, и боевая сестра носила эти отметины с вызывающей гордостью, никогда не позволяя им хоть сколько-нибудь подточить её силу. Они сияли на бледной коже, на щеках и чуть ниже белых волос. Беатриче и Сибела были схожи своей смуглостью, тогда как Оксанна выделялась румянцем и хмуростью нрава. Селена же, напротив, демонстративно брила голову — так она выражала своё понимание благочестия.

«Такие разные, но сотворённые ради единой цели. Все они — нити одного великого гобелена», — подумала Иринья. Именно в этом и крылись сила и торжество Схолы Прогениум. Бесчисленные лики и образы человечества переплетались в единое целое, чтобы в итоге явить миру тех, кто будет служить наиболее преданно и сражаться наиболее отчаянно.

Учёба в схоле оказалась далеко не простой, но именно там прошли одни из самых безмятежных моментов её жизни.

— Вы ведь знали её, не так ли?

Иринья подняла голову. Беатриче смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Новенькая в отделении, она прибыла на замену павшим сёстрам. Столь многие откликнулись на призыв к крестовому походу и слова Морвенн Вал, как только абатисса-санкторум поддержала примарха Гиллимана.

— Что ты сказала? — спросила Иринья.

— Святую, Госпожу Горестей. Говорят, что вы знали её. Сражались вместе с ней, прежде чем она приняла мученичество и вознеслась.

Воздух сгустился, стал горячим — и не только от поднимающихся паров и струящегося благоухания душистых трав, что курились в низких жаровнях по краям помещения. Иринья кашлянула, прочистив горло. Она вспомнила Тенью — её гибель, её жертву и всё, что за этим последовало.

Собравшись с духом, канонисса продолжила:

— Да, я знала её. Она была для меня и товарищем, и командиром, и подругой. — Ком подступил к горлу. Мысли о Тенью, о Госпоже Горестей — Трон, как же она ненавидела это прозвище — болью сжимали сердце и разум. Весь этот мир пропитался памятью о ней, превращённой чуть ли не в изощрённый культ.

— Какой она была?

Иринья надолго замолчала.

— Она… — Слова давались с трудом. Чувства и воспоминания вскипали в ней, пробуждая давно погребённые мысли. Этот мир, этот конфликт вытаскивал их одну за другой и заставлял смотреть правде в глаза. — Она была исключительной. Из всех воинов, с которыми мне довелось служить, она оказалась самой целеустремлённой и самой… одарённой.

— Я слышала, что она несла благодать Императора, — вставила Жозефина. — Что жила и умерла, храня в себе Его свет. Разве не за это её причислили к лику святых?

«Его свет». Иринья выдавила улыбку, хотя эта мысль едва не довела её до слёз.

— Да, свет действительно жил в её сердце.

Воительницы замолчали, почувствовав её нежелание продолжать разговор. Спёртый воздух теперь казался удушливым. Пар и благовония ощущались словно хлёсткие плети пепельных ветров, а вода напоминала раскалённый шлак разрушенных зданий или расплавленную кровь умирающего мира. Иринья отвернулась и обвела взглядом зал, но увидела лишь разбитые и покосившиеся базальтовые колонны, покрытые губительными символами.

Тенью лежала у подножья одной из таких колонн. Её доспехи были изодраны и изрублены мечами, красные от пролитой крови. Подняв голову, Госпожа Горестей посмотрела на Иринью незрячими, мутными от катаракты глазами.

— Почему? — спросил призрак надтреснутым голосом. Сестра дрожала, с губ стекала кровь. Она неуверенно поднялась, сервоприводы брони сбоили, руки и ноги судорожно подрагивали при каждом движении. Призрачный образ задрожал на фоне адского света — погребального зарева пылающих городов и обезумевшего мира. Губы Тенью оттянулись, обнажив окровавленные зубы, и Иринья почувствовала, как тяжелеют её собственные веки. Она старалась не терять самообладания, не терять опоры. Однако в груди нарастала жгучая, неотступная и ошеломляющая паника.

— Канонисса?

Она снова открыла глаза. Подавшись вперёд, Селена тревожно коснулась её плеча. — С вами всё в порядке?

— Со мной всё будет хорошо, — произнесла Иринья, подавив подступающую тошноту и заставив себя улыбнуться. — Обязательно. Кроме того… — она помедлила, но тут же продолжила, — сегодня мы хорошо потрудились. Сражались яростно и пустили врагу кровь. Пройдёт немало времени, прежде чем еретики смогут вновь атаковать наши стены такими полчищами. Сейчас мы должны всё обдумать и набраться мужества, ибо война ещё не окончена. Вскоре созовут военный совет, и мы встретимся с другими светилами крестового похода и этого мира. — Она горько рассмеялась. — Во всём, от самого сердца битвы до средоточия канцелярщины, неизменной остаётся одна истина. Император защищает.

— Император защищает, — произнёс кардинал Эрикос и склонил седовласую голову в сторону воинов, что уже собрались у его возвышения из мрамора и золота.

Зал Героев был одной из главных жемчужин Высокой Ризницы Велуа. Каждый сантиметр палаты утопал в позолоте и драгоценных самоцветах, а каменные стены пестрели фресками, точно кожа заключённого — тюремными наколками. Над ними взирал Бог-Император, раскинув руки так, словно хотел заключить Галактику в ладони. Святые и воинства расходились от Него подобно складкам огромного плаща, а среди этого великого множества виднелись Девять благословенных примархов, Себастьян Тор и Алисия Доминика.

Гахерис оглядел собравшуюся группу воинов, принадлежащих самым разным институтам Империума, и все они смотрели на него в ответ с едва скрываемым благоговением. Чемпион стоял по правую руку от кардинала, воплощая собой образ гневной десницы Императора; его шлем оставался на маг-замке у пояса.

Короткие светлые волосы чемпиона лишь подчёркивали бледное лицо с резкими и решительными чертами. Космодесантник напоминал ожившую статую. Каждое его движение, даже вне боя, приводило окружающих в трепет. Гахерис — существо одновременно незыблемо телесное и вместе с тем духовно нуминозное — казался едва ли не чуждым, однако все обращались именно к нему. Он понял это ещё будучи капелланом: какова пропасть между ними и смертными, которых они призваны защищать, и сколь важно неукоснительно блюсти кредо ордена. В те времена он тоже был символом, но для братьев. Теперь же бремя лавров легло на его голову, и чемпион стоял здесь как один из достойнейших отпрысков веры.

На противоположном конце палаты появилась канонисса Сараэль. Несмотря на простую молитвенную робу, аура власти всё равно расходилась от неё незримой волной. Чемпион знал, что она прорвалась дальше всех прочих ударных групп, сражаясь в самом сердце вражеских укреплений. Канонисса противостояла культистам, даже когда титаны шагали ей на помощь и стреляли прямо по её позициям, — и не дрогнула. Подобная находчивость и упорство в обычной смертной не могли не вызвать восхищения.

— Канонисса, — сказал он коротко, когда та остановилась напротив. Женщина склонила голову, и чемпион невольно отметил мириады рубцов на коже, постаравшись оценить их давность. Шрамы говорили о долгой истории священной войны. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.

— Напротив, это честь для меня, чемпион Гахерис, — ответила она и, повернувшись к кардиналу, опустилась перед ним на колено. — Благодарю вас, кардинал Эрикос, за то, что вы пригласили меня в этот военный совет.

— Нет ни одного слуги Императора, которого мы бы отвергли в сей час нужды, — заявил кардинал, многозначительно кивнув. Он перевёл взгляд с Ириньи на остальных собравшихся. Принцепс Легио Арконис Мельпомена смотрела на кардинала с лёгким вызовом, держась прямо и непреклонно. Повернув голову к Гахерису, она широко и жутковато улыбнулась. Лишь через мгновение он понял: Мельпомена не улыбалась, а скалилась — своеобразная попытка показать, кто здесь высший хищник.

Гахерис проследил за взглядом кардинала к фигуре в чёрном плаще, которая неспешно попивала чай из простой металлической кружки. Мужчина был немолод — хотя и не настолько, как кардинал, — но определённо этого не стеснялся. Его левая рука, которой он подносил кружку ко рту, представляла собой сбоящий аугметический протез из потускневшей стали и пластека — почти что образцовый пример конечности, собранной из металлолома.

Комиссар Игнацио Ругренц обладал сдержанной, но непреклонной властью. Таким и следовало быть тому, кто держал на цепи Савларских Хим-псов. И по сей день Гахерис не мог понять, как они вообще оказались на службе флота Секстус. Оставшиеся защитники укрепились на Велуа, в то время как члены боевой группы «Тор» во главе с маршалом Уртриксом бросились спасать другие бесценные миры на просторах сегментума Ультима. Имперцы представляли собой разношёрстное и плохо слаженное войско, причём дисциплина среди штрафников хромала куда сильнее, чем у измученных осадой Велуанских Гоплитов.

Гахерис покачал головой, наблюдая за комиссаром. Тот невозмутимо наслаждался напитком, будто весь остальной мир его совершенно не заботил. Впрочем, Гахерис никогда не видел, чтобы комиссар выглядел хоть сколько-нибудь встревоженным военной обстановкой. С другой стороны, чемпион не мог отрицать и ту ярость, с которой сражались напичканные химией солдаты как на поверхности, так и под землёй.

Справа от комиссара стоял человек с крайне растерянным видом. Гахерис сразу заметил, что офицер не привык командовать — об этом говорило то, как он без конца крутил в руках бронзовый шлем, словно это могло успокоить его расшатанные нервы.

— Исполняющий обязанности полковника Йитров, — произнёс Гахерис, кивнув на новые офицерские знаки различия. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.

Йитров, румяный и взволнованный, от такого потрясения даже перестал дрожать и кивнул в ответ. Его щетинистые чёрные усы дёргались над губой, когда он силился произнести слова. Голос его звучал сипло.

— Благодарю вас, досточтимый чемпион. Должен признаться, что я не чувствую себя равным стоять среди столь выдающихся людей. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, для меня честь представлять полк на этом… кхм… августейшем совете. — Офицер тяжело сглотнул, после чего утёр ладонью рот и вновь замолчал. Очевидно, дезертирство полковника Драшена, который всё ещё находился в бегах, тяжело отражалось на человеке, избранном занять его место.

— Теперь, когда все в сборе, — вмешался кардинал, — можно приступить к обсуждению насущных дел. — Он забарабанил длинными тонкими пальцами по подлокотникам трона. Вокруг него расстилались белоснежные одеяния, отчего Гахерису он казался ещё более немощным и малым. Словно детская кукла, наряжённая в одежду владельца. Несмотря на физическую хрупкость и худобу, этот человек пылал внутренним огнём. В его ясных глазах читалась сила — кардинал ясно осознавал тот факт, что от каждого его решения зависят человеческие жизни, и нёс эту ответственность не только как от лидер, но и как пастырь людей.

Эрикос вытянул руку, и в воздухе вспыхнул гололитический картограф. Сервочерепа пронеслись сквозь лучи скрытых генераторов и принялись транслировать на карту собственные данные. Вспыхнули рунические метки, указывая на позиции союзных сил, в то время как красные символы пульсировали в местах — подтверждённых или предполагаемых — вражеских или мятежных групп.

— Самые дальние святилища и монастырские владения отныне считаются потерянными, — сказал Йитров, склонившись над картой и рассматривая расположение сил культа. — Скоординированное наступление могло бы, разумеется, вернуть эти территории, однако учитывая природу врага, они уже осквернены и наверняка усеяны ловушками. Тем не менее мы не оставляем попыток вернуть утраченное. Натиск на Висячие Сады не только нанёс значительный урон вражеским силам, но и выиграл нам время для укрепления позиций. В дальнейшем мы расширим наши рубежи за пределы самих Садов, чтобы отбить поруганные святыни и оценить масштаб потерь. Я бы посоветовал…

— При других обстоятельствах ваша осторожность оказалась бы мудростью, — вставила Иринья. Гахерис бесстрастно наблюдал за тем, как воительница подошла к карте и провела рукой от призрачных шпилей Высокой Ризницы до того места, где некогда стройные ряды храмов и культовых построек превратились в стилизованное изображение руин и сети траншей. — Но здесь наша святая земля. Наши места поклонения. Здесь покоятся останки святых, мучеников и героев, посвятивших себя прославлению Империума. И как оценить эту потерю? В клочках земли? Подсчитав кости? Или мы должны исчислить её ранами, нанесёнными самой душе Империума? Разве вы не понимаете, что эти богохульства причиняют Ему ещё большие страдания в Его вечной агонии?

— Если нужно работать в канавах, то Савларские Хим-псы с готовностью туда окунутся, — безмятежно вставил Ругренц. — Поговаривают, что они чуют поживу в смрадных местах и выходят за рамки дозволенного касательно… — Мужчина умолк и с громким щелчком взмахнул аугментированной рукой. — Касательно законной реквизиции.

— Я не допущу разграбления священных мест, — презрительно фыркнул Эрикос.

— Как и я, — подтвердил Гахерис. Выхватив Чёрный меч, он направил его в другой конец зала. Острие задело голограмму — изображение исказилось на мгновение, пока чемпион смотрел на Ругренца. — Комиссар, с вашим опытом управления штрафными войсками вы, безусловно, знаете, как лучше держать в узде своих солдат. Я не потерплю от них никакого богохульства и без колебаний казню любого, кто предаст защитников этого мира. Как и тех, кто подвергнет себя скверне еретических артефактов.

Комиссар, к его чести, спокойно посмотрел на клинок, а затем просто улыбнулся Гахерису. Сделав глоток чая, он наклонился и поставил металлическую кружку на пол.

— Разумеется, чемпион. Поверьте — никто не любит наказывать савларцев больше, чем я сам. Будь то болт в череп или простая отправка в ненавистную им яму. Можете не сомневаться, мы заставим их делать свою работу. — Он похлопал по болт-пистолету на бедре. — Тем или иным способом.

— Пожалуй, это наш шанс, — заметила Иринья. — Возможность для ваших бойцов заслужить благосклонность и прощение Бога-Императора в священной войне. Искупление или, по крайней мере, толика милости, купленная кровью и страданиями.

— Конечно же, канонисса, я с радостью сообщу им эту точку зрения, — ответил Ругренц с тихим смешком.

— Всё это прекрасно и замечательно, — вмешалась Мельпомена. — Мы готовы сколько угодно спорить о том, кому куда идти и кому что нельзя трогать, но вы по-прежнему не даёте моим машинам действовать в полную силу. Нам даже пришлось вмешаться, когда вражеские орудия подобрались слишком близко к вашим прелестным стенам.

— Во имя Бога-Императора я готов простить подобное пренебрежение, принцепс. Готов даже не замечать ущерба, нанесённого вашими машинами архитектурным объектам и священным садам. — Подавшись вперёд на троне, Эрикос навис над принцепсом, но та посмотрела на него с невозмутимым спокойствием.

— Бог-Машина щедр к тем, кто ему служит. Омниссия защищает всех, кто способен защитить себя сам. Ваши скверики можно благоустроить заново. Ваши постройки можно восстановить. Но куда сложнее вернуть святость тому, что было осквернено. Не забывайте, что я с Сарема. Мы не понаслышке знаем о разрушительных действиях Архиврага и о скверне, которую они несут столь же верно, как мы дышим. Не прячьте мои пушки, когда они ещё могут выжечь предателей из их нечестивых обиталищ!

— Ни одно оружие не остаётся без нашего внимания, — произнёс Гахерис. Сам того не ожидая, он понял, что принцепс ему по душе. У неё был бесхитростный нрав. Напористая, воинственная, неустрашимая. Она во многом напоминала ему братьев.

— Так и есть, — согласилась Иринья. — Мы с чемпионом едины во мнении. Сколь бы ни было важно сохранить религиозную инфраструктуру, но выживание мира — вопрос более насущный. — Канонисса сглотнула и, собравшись с духом, продолжила. — Враг разорил уже шесть миров Золотой Цепи. И я даже не учитываю бесчисленные призывы о помощи, которые оттянули другие силы крестового похода. Суровые нынче времена. Скудные годы. — Она обернулась на Гахериса. — Есть ли какие вести от маршала Уртрикса?

Гахерис покачал головой и стал расхаживать вокруг гололита, стараясь отвлечься на сверку и перепроверку тактических данных и расположения войск.

— Ничего, канонисса. Астропаты отправили послания, вознесли свои гимны во тьму, но никакого ответа мы так и не получили. Приходят лишь вопли отчаяния, предсмертные стоны умирающих миров и разговоры о железном королевстве, обращённом в руины.

— Дурное знамение, — устало покачал головой Эрикос. — Впрочем, стоит ли ждать другого в такие тёмные ночи. Благодарю вас всех за ваши суждения и советы. Мы соберёмся вновь утром и как следует обсудим планы нового наступления. Я молился Богу-Императору… — кардинал замолчал и сложил перед собой руки, словно желая показать собравшимся, что такое молитва, — и Он приведёт нас к победе. Любая буря рано или поздно стихает. Любые раны со временем затягиваются. Мы выдержим это испытание и станем сильнее. Даю вам слово.

— Прекрасные слова, — поклонилась Иринья. — К утру мы подготовим войска и совершим вылазку. Обезопасим всё, что сможем, и убедимся, что близ наших стен не осталось ни одного лазутчика. В арсенале врага предостаточно сапёров и диверсантов. — Она взмахнула рукой. — Именем Его они будут изгнаны и уничтожены.

— Хвала Ему, — просто ответил Гахерис и перекрестил руки в знамении аквилы. — Канонисса права. А до тех пор я встану на стены и буду нести ночную стражу.

С этими словами Гахерис поклонился и покинул большой зал, уходя от величия и великолепия обратно к ожидающей войне.

Чемпион в одиночестве обходил крепостные стены и наблюдал, как умирает день.

Разумеется, он не был по-настоящему один — во время войны ни одна стена не остаётся без охраны. Гахерис проходил мимо простых солдат, которые всматривались вдаль с парапетов, и видел, как те чуть крепче сжимали свои лазружья. Бойцы выпрямлялись в его тени, словно само присутствие одного из Ангелов Императора могло укрепить их решимость и защитить от наступающей тьмы. Некоторые возносили молитвы и складывали руки в знамении аквилы, провожая чемпиона взглядом.

Простые жесты. Человечные жесты.

Гахерис мог слышать биение каждого сердца в отдельности, способен был двигаться и убивать быстрее, чем люди успевали моргнуть — и всё же смертные представлялись ему тайной и чудом. Адептус Астартес создавались как клинки для вечной войны, щиты для подобных миров и их обитателей, однако всё чаще простые люди Империума держались на одной лишь собственной стойкости. Они сражались до последнего вдоха, до последней капли крови, пока смерть наконец не возносила их прямо к Богу-Императору. Им не даровали роскоши священного геносемени, что могло бы продолжить их наследие — однако у них были жизни, которые они сами построили; земли, которые они защитили, и дети, которых они вырастили.

Города вроде этого, миры наподобие Велуа — они вырастали из людей и их историй. Человечество останется здесь надолго, даже когда камни этого места превратятся в пыль. Истории этих дней переживут любые пометки на картах, где они когда-то происходили.

Он восхищался людьми, но не завидовал.

Из того, что он помнил о собственном наборе, его вызволили с мира густых лесов, которые прорастали сквозь фундаменты древних разрушенных мегаполисов. Природа отвоевала многое из того, что человечество построило в минувшую эпоху, и до прихода Империума обитатели его родной планеты вели незатейливую жизнь.

Затем Экклезиархия возвела часовни из кирпичей старых городов и освятила их во славу истинной веры. В юности Гахерис служил в одном из таких храмов — сначала послушником, а после и защитником веры. Когда с небес явились Чёрные Храмовники, Гахерис оказался одним из немногих, кто прошёл все испытания. Мир простых людей; писарей и просителей, среди которых было мало истинных воинов. Он помнил…

Гахерис стоял на коленях перед череполикой фигурой, облачённой в священный чёрный. Незнакомец нависал над ним, сжимая его подбородок. Юноша ощутил грубость керамитовых перчаток и заключённую в них мощь, проявлявшуюся даже в самых незначительных движениях.

— Этот подойдёт. Вылитый крестоносец.

Но он стал куда большим. Большим, чем когда бы то ни было. Он взошёл в ряды капелланства, заслужив доверие и честь, недоступные простым воинам. Теперь он стал чемпионом, благословлённым воплощённой милостью Бога-Императора. Он служил так же, как некогда служил Сигизмунд. Неутомимое орудие, пылающее на небосводе.

— Я не подведу. Это единственная анафема для моей души, — произнёс он в пустоту.

За пустотными щитами небо пылало багрянцем и золотом. Заходящее солнце Велуа разливало по небесам волны ослепительного света, и казалось, будто весь мир коронован пламенем. Гахерис наслаждался красотой этого места, не тронутого артиллерией, ракетами и дымом. На одно мгновение война словно отступила далеко-далеко — куда-то за небеса и звёзды, где ещё сражались его братья.

— А я ведь говорил им, что моё место здесь, — выдохнул чемпион, исповедуясь холоду и сгущающейся тьме. Солнце продолжало свой путь за горизонт. — Этот мир горел Его светом, и я полагал, что у Него на меня особый план. Быть Его стражем. Его чемпионом. Биться у стен и рубить головы исключительных врагов. Как некогда делал сам Сигизмунд.

«Недостаточно лишь подражать. Теперь я сам должен стать примером».

Гахерис заметил движение у стены и сразу направился туда. Даже без шлема он легко отследил источник, но это оказалось излишне. Оно перемещалось в мире незаметно и совсем не скрываясь — словно знамение или примета.

Волк, сотканный из золотого огня и пепельно-серых теней. Он что-то чуял и продолжал идти вперёд, обнюхивая землю и поднимая голову, чтобы прорычать вслед убегающему рассвету. Порой его образ мерцал, как на вид-экране с помехами, а затем вновь обретал абсолютную чёткость. По повадкам животного Гахерис понял, что это волчица. Она обернулась и посмотрела на чемпиона — её голубые глаза сверкали во мраке. По всей её шкуре тянулись старые шрамы, словно волчица билась и страдала бесконечно долго, пока судьба не занесла её в это место.

Затем она исчезла. Растворилась во тьме, и только слабый огненный отблеск напоминал о её присутствии.

Гахерис моргнул и двинулся вперёд, словно собираясь последовать за ней. Мгновение спустя его охватил страх — что он тоже исчезнет, что вражеские ухищрения затянут его прямо в имматериум. Чемпион протянул руку в пустоту и позволил себе опуститься на колени, чтобы обдумать увиденное.

— Что это значит? — спросил он, словно небеса могли открыть ему истину. — Мой господин, мой Бог-Император, что ты мне уготовил?

Гахерис возложил на себя всю тяжесть грядущей бури и открыл душу её зловещим знамениям.

Глава шестая

ВОСПОМИНАНИЕ

ДОЧЕРИ ОРЛА

МУДРОСТЬ ВЕКОВ

После окончания совета Иринья решила пройтись по священным пределам Высокой Ризницы.

На стены она идти не стала — патрули её отвлекали, а вид отступающего врага лишь распалил бы ярость. Отогнать врага — это победа, но позволить ему уйти от возмездия казалось почти греховным. Вместо этого канонисса спустилась вниз, через ярусы и по изящным мраморным лестницам прямо во тьму. Пропитанный благовониями ветер играл знамёнами, обвивая их вокруг безмолвных статуй героев. Это движение создавало удивительную иллюзию жизни, словно святые и мученики всё ещё шествовали среди них. Статуи скрывали бойницы и потайные альковы-ловушки — на случай, если эти священные места когда-нибудь подвергнутся осквернению.

Поклонение неотделимо от насилия. Эта универсальная истина зародилась десять тысяч лет назад на Терре и распространилась с культом Императора-Спасителя. Таково было единое откровение, взращённое на Сан-Леоре, привитое Офелии и Терре, запятнанное соглашениями и очищенное кровью. Битва и кровопролитие суть вещи священные. Ритуальные атрибуты, подпитывающие господство человечества в Галактике.

Даже сейчас, когда великое царство оказалось расколотым, святое насилие их веры оставалось самым могущественным оружием.

«Что лежит за Разломом? — Иринья задавалась этим вопросом бесчисленное множество раз. — Что стало с нашими братьями и сёстрами? А с великими святынями на галактическом севере?» Ответов она не знала. Возможно, никогда и не узнает. Имперский регент, пожалуй, имел некоторое представление. Полубог бы разобрался в подобных вещах и затем перестроил бы саму вселенную, чтобы она служила его пониманию. Возможно, все они — не более чем фигуры на доске подобного существа, ждущие своей очереди занять отведённые позиции. Ждущие идеального момента, чтобы воссоединить разделённое.

Канонисса вновь подумала об утратах, приложив руки к огромным позолоченным дверям Святилища.

Перед ней, окружённый декоративными водоёмами с прозрачной водой, стоял саркофаг. Иринья не узнала женщину, чьё лицо украшало его каменное изваяние, — точно так же оно показалось ей совсем чужим в туннелях под Висячими Садами. Перед ней была не та Тенью, какой она знала её при жизни, а всего лишь чуждый симулякр. Все надежды, мечты и страхи народа Велуа припеклись к нему подобно слоям ила, оставив лик, искажённый ожиданиями и чрезмерным рвением скульпторов. Фигура святой лежала как бы в торжественном покое, господствуя над белым мрамором и золотом саркофага, однако она не несла своё бдение в одиночестве. Помещение украшали ратные образы — воительницы Сестричества стояли плечом к плечу со стилизованными резными фигурами Адептус Астартес. Герои и ангелы стерегли священную усыпальницу с занесённым оружием и обнажёнными душами. Они стояли в окружении золотистого пламени — оно танцевало на мраморных просторах и напоминало последствия артиллерийского обстрела.

Всё в этом помещении кричало о том, что это могила воительницы и героини; женщины, что дорого продала свою жизнь, преградив путь Архиврагу рода людского.

Благословлённой. Возвеличенной. Одарённой.

Иринья сдержала слова, готовые сорваться с губ. Задыхаясь от сомнений и страха, от ярости и боли, она лишь обречённо опустилась на колени. Боль от соприкосновения с холодным камнем отозвалась эхом прожитых лет.

«Возраст властен над всеми, не так ли? И я молюсь о достойной кончине, пока немощь не отняла у меня этого шанса. Только тогда, возможно, я буду достойна встать подле Него и сражаться с тобой вновь, во веки веков».

Её мысли путались. Здесь место святости — воистину священное пространство среди городского лабиринта храмов, могил и сакральных мест — и всё же единственное, что она ощущала, — смятение.

— О, Бог-Император, владыка небесный, что направляет ход Галактики, услышь меня. Я всего лишь смиренная слуга и просящая душа. Предстаю перед тобой омытая от прегрешений и избавленная от разрушительного бича ереси. Где иные пали, я непоколебимо стояла. Где иные сломались, я выстояла. Я остаюсь там, где… — Она перевела взгляд с пола на саркофаг. В свете сотни мерцающих свечей он, казалось, пылал собственным божественным светом: гневным и судящим.

— Канонисса Иринья?

Воительница вскочила и резко обернулась на голос. Движения Ириньи были слишком поспешными — их вызвал внезапный стыд, ощущение того, что её застали врасплох. Она встретилась взглядом с бледно-зелёными глазами послушницы ордена. Девушка, не старше девятнадцати терранских лет, выглядела почти столь же ошеломлённой, как и воительница. Она мялась и не решалась поднять глаза, будто ожидая, что за прерванные медитации Ириньи на неё вот-вот обрушится кара.

— Простите меня, канонисса. Я вовсе не хотела…

— Тише, дитя, — успокоила её Иринья, подняв руки. — Это не дело государственной важности. Просто старая женщина воспользовалась случаем и… — Голос её оборвался. — Отдала дань памяти.

— Говорят, что те, кто молится у гробницы мученицы, будут ограждены от бед. — Она сглотнула. — Вы ищете её заступничества, прежде чем вернуться на войну?

Иринья рассмеялась.

— Нет, дитя моё, — ответила канонисса, покачав головой. — Император убережёт меня от зла, не потревожив покоя святой. Я просто пришла взглянуть на неё ещё раз. По правде говоря, я не приходила сюда с самого погребения.

Вся манера новициатки мгновенно изменилась — её охватило волнение.

— Так вы бывали здесь? Вы знали её? При жизни?

— Знала. — Женщина выдержала паузу. — Как тебя зовут, дитя?

— Ангарад, канонисса. Новициатка Ангарад.

— Знаешь ли ты историю святой, Ангарад? Знаешь ли, что сформировало её и указало на стезю, оберегая до самого конца?

Девушка заколебалась.

— Я… Нас учили её жизни и мученичеству. Она принадлежала к вашему ордену, ордену Пресвятой Девы-Мученицы. Госпожа Горестей погибла на Навмире, сражаясь с кровавыми культами и их порождёнными варпом хозяевами. — Ангарад задумчиво наклонила голову. Её взгляд обратился к одной из фресок на стене — сцену мученичества, где стилизованное изображение Тенью противостояло рогатым теням. Поднятый меч в её руке был воплощением дерзкого вызова надвигающемуся мраку.

Цепной меч.

— Она пренебрегала утончённым оружием, — с готовностью продолжила Ангарад. — Госпожа Горестей сражалась простым цепным мечом — в знак своего благочестия и преданности.

Иринья моргнула. Ладонь скользнула к эфесу Поцелуя Истины.

— Вот как? — Канонисса почувствовала, как побелели костяшки пальцев. Она стиснула зубы, не зная — смеяться ей или плакать. — Благодарю за поучение, дитя. Если позволишь, я хочу поразмыслить над мудростью святой.

Ангарад живо кивнула и развернулась к выходу.

— Да благословит вас Бог-Император, канонисса.

— Да хранит Он и тебя, Ангарад.

Иринья вновь опустилась на колени перед саркофагом и с закрытыми глазами отдалась поминальной молитве.

Ритаск был засушливым миром, изнывающим от безводья и испепелённым солнцем.

Почему его вообще заселили в легендарном прошлом, оставалось загадкой. Но и такому миру нашлось применение. Верующие боготворили те уголки Вселенной, которые пропитались страданиями — там можно было отточить рвение и притереть свою благочестивость, как доспех к телу.

Иринья практически не помнила родной мир. Временами всплывали смутные образы — серые башни, возвышающиеся над утёсами и поросшие зелёным лишайником; рассеянный сквозь витражи свет, заставляющий весь мир сиять, пылать и петь. Осиротев в раннем возрасте, Иринья, как и все ученики схолы, была избрана для священного служения. Она высадилась вместе с бессчётным множеством других детей, ни одному из которых не исполнилось ещё двенадцати лет. Суровые наставники говорили им, что их ждёт спасение и избавление от слабостей, а главное — что они возвысятся перед ликом Бога-Императора.

Но сначала им велели вскарабкаться на вершину.

Если какой-то иной способ добраться туда и существовал — нормальная дорога, шаттл или подъёмник — то от них это скрыли. Им выдали обычные армейские рюкзаки, суточный запас воды и пайков. Предполагалось, что дети вскарабкаются на вершину самостоятельно.

Среди десятков детей именно Иринья и Тенью первыми достигли вершины. Иринья — благодаря одной лишь силе воли, а Тенью — расчётливой смекалке. Их совместное восхождение скрепило дружбу.

Прошли годы, их судьбы переплелись, и обе девушки боролись за признание в уединённых горных залах схолы. Когда Тенью, получившую более привилегированное воспитание, выбирали для продвижения по службе, Иринья неотступно следовала за ней, руководствуясь исключительно духовными мотивами. Она, конечно, не держала обиды на подругу. Их соперничество только подстёгивало обеих к ещё большим высотам.

Иринья вышла на один из огромных смотровых балконов, опоясывающих схолу. Вдохнув прохладный горный воздух, она окинула взглядом выжженное солнцем плато. Местные жители, как она выяснила, звали эту гору Оком Императора, которое вечно наблюдало за ними и оберегало от неверного пути.

Иринья была наслышана о том, что Императорский дворец возвели на месте величайшего горного хребта Терры, вобрав его пики в самую основу комплекса. Так ей открылась, пусть только отчасти, необузданная мощь Империума. Даже величайшие из чудес природы оказались всего лишь игрушками в руках неумолимой, ненасытной изобретательности человечества.

Иринья наконец приспособилась к рёву ветра и слепящему солнцу и побрела через террасу. Солнечную сторону площадки отдали под гнездовья орлиных — местной разновидности птиц, воплощавшей гордый символ Империума. Люди всячески поощряли здесь гнездование пернатых, потому это место и прозвали Орлиным Гнездом.

И тут Иринья услышала плач.

На земле сидела Тенью, одежды расстелились вокруг неё, а в руках она что-то бережно держала. Иринья подошла ближе и заглянула ей через плечо. Сердце ёкнуло — в ладонях подруги лежал крохотный орлёнок, голый и совершенно безжизненный. Иринья невольно опустила руку на плечо Тенью, и девушка подняла заплаканное лицо.

— Я не знаю, что делать, — жалобно всхлипнула она. — Вышла проведать их, а потом нашла его. Не понимаю, как такое вообще могло случиться. Я ведь была так внимательна.

Иринья подумала, что причиной вполне могла стать зависть соучениц. Ревность к положению Тенью и возложенной на неё ответственности. Многие из наставников шептались о перспективах девушки, о её прилежании, подкреплённом благородным происхождением.

Иринья тяжело вздохнула и присела рядом с подругой. Протянув руки, она осторожно забрала мёртвое тельце и прижала к себе. Она опустила взгляд на бедное тощее создание, ещё даже не открывшее глаза. Погибнуть в таком юном возрасте, так и не познав жизнь… Это слишком жестоко. Каждую ночь Иринья молилась Богу-Императору, чтобы её жизнь оказалась долгой, наполненной смыслом и истинным служением. Она не знала, слышит ли Он её. Ведь в небесах полыхали войны, и по всему Его Империуму были рассеяны миллионы, возможно, даже миллиарды более достойных душ.

Какими ничтожными казались мечты ребёнка в сравнении с этим?

Сейчас она тоже молилась. Иринья склонила голову и нараспев произнесла строки Отпевания Смерти и заупокойные молитвы сестёр-госпитальерок. Она выговаривала каждое слово сквозь стиснутые зубы, несмотря на то что слёзы щипали ей глаза.

Иринья почувствовала, как между пальцев разливается тепло — то самое покалывание кожи под ярким солнцем. Хотя её тело заслоняло руки от жгучих лучей, ощущение и без того было иным. Словно нежный бальзам, словно тёплая волна живительной силы.

Что-то зашевелилось.

Она резко отпрянула, едва не уронив орлёнка. Малыш поднял голову и слепо осмотрелся вокруг. Негромко каркнув, он словно собрался с силами и начал бурно щебетать.

— Что… — Тенью сморгнула слёзы и посмотрела на птенца широко раскрытыми карими глазами. Уже не безжизненного. Уже не застывшего. Она протянула руки и вновь взяла его к себе. — Как?

Иринья уставилась на неё в полном изумлении.

— Я не знаю.

— Это чудо, — выдохнула Тенью.

— Тише, сестра, это не…

Но Тенью уже вскочила и побежала по балкону назад в схолу. Крича о чудесах.

Иринья стряхнула с себя наваждение и подняла взгляд. Незнакомый облик знакомой души — преображённое лицо Тенью — смотрел на неё с боков саркофага; на нём запечатлели её пыл и упоение, лишённые всякой человечности.

Иринья молча поднялась, вытерла слёзы и скрылась в тенях.

— Обучение, — сказал Барисан, — это душа долга. Ты должен быть готов к битве в любой момент. Да, ты превосходишь смертных, стал лучше их во многих аспектах, но сей дар нужно постоянно оттачивать.

Наставник Анейрина говорил множество истин. Неофит понимал, что ещё не постиг всех его слов, но когда речь заходила о необходимости всегда быть готовым к войне, Анейрин чувствовал в этих словах очевидную мудрость. Поэтому он и двигался в одиночестве по освещённому люменами плацу. Укрытое внутренними стенами дворца, это место предназначалось для личных размышлений и самобичевания, однако нужды войны завладели им и преобразили, подобно тому как преображалось множество других вещей на Велуа.

Но одна вещь никуда не уходила — чистота мгновения. Не истинный и честный бой, а дозволение телу отдаться боевым рефлексам. Анейрин плавно и органично двигался по открытому пространству, выполняя обходные манёвры и развороты. Отключённый меч в его руке то взмывал, то падал, рассекая пустой воздух, а воин тем временем позволял рассудку анализировать привычные боевые движения.

Оптимальный угол для обезглавливания зеленокожего.

Физически уязвимые точки некронов.

Наилучший способ ведения боя с альдарскими исчадиями.

Эти знания были дарованы ему гипнагогическим программированием и закреплены уроками Барисана. По меркам ордена Анейрин ещё считался новичком, но он отдался искусству войны с тем же рвением, что некогда провело его сквозь джунгли родного мира.

— Я служу, — прошипел воин сквозь зубы, — воле Солнца-Путника. Богу-Императору человечества. Я буду признан достойным.

— Отличные слова, юнец, — прорычал голос из тени. — И прекрасное исполнение. Барисан хорошо тебя обучил.

Низкий гул реактора оказался столь же неожиданным, как и сам голос дредноута. Анейрин настолько погрузился в тренировку и в мысли, что практически не заметил, как благородный Древний встал на стражу во тьме. Почтенный Торон вышел из тени навстречу воину и наклонился, чтобы получше рассмотреть неофита. Анейрин опустил клинок и встретил взгляд Древнего. Несмотря на ночной холод, на обнажённом торсе воина блестели капли пота. Неофит усмехнулся про себя, представив, каким беззащитным он, должно быть, кажется живому оружию.

— Это честь для меня, почтенный Торон.

— Это просто констатация факта. За годы крестового похода я повидал многих неофитов. Некоторые из них выжили, другие погибли. Ты мне нравишься. В тебе есть потенциал. Характер. Встречал я таких и раньше.

— Я лишь стараюсь исполнять волю Бога-Императора, Древний. Если это вам нравится, то и я рад в ответ.

— Какое смирение от столь юного человека. — рассмеялся Торон прерывистым машинным скрежетом, от которого у Анейрина по спине пробежали мурашки. — Мне казалось, что чудес я уже не увижу.

Анейрин не упустил случая рассмотреть изъеденную многовековыми войнами оболочку Древнего. Его корпус не был новой модели — не «Искупителем», который ждёт раненых братьев-примарисов, удостоенных чести на жизнь после смерти. Глядя на Торона, Анейрин размышлял о железной гробнице и благородном сне, в котором пребывали дредноуты. Неофит задавался вопросом, выдержат ли его собственная вера и долг подобное испытание — то самое, что, без сомнения, прошёл старый воин.

— Примарх среди нас. В такие ночи, скажут многие, случаются всякие чудеса.

— Ха, — прорычал дредноут. — Истинным чудом стало бы возвращение к нам Преторианца. Но всё же полубог есть полубог. Мстящий Сын идёт по звёздам и ведёт свою великую войну. А мы здесь, в самом её центре. Крестоносцы, все до одного. Под началом чемпионов и маршалов. Плечом к плечу с давшими святую клятву.

— И полком воров и убийц, — вставил Анейрин.

— Савларцы, да. Значит, тем важнее подавать пример. Пускай поглядят, как язычников предают мечу, и тогда посмотрим, что скажут их сердца.

При этих словах огромный меч Торона ожил — по его поверхности затрещала энергия и осветила угол плаца. Анейрин наблюдал, как силовое поле мерцает и танцует вдоль массивного лезвия, освещая слова преданности, клятвы момента и молитвы Богу-Императору. Клинок покрывали письмена, словно кожу татуированного праведника или страницы огромной книги.

— Мы — урок и мудрость веков, юнец. Наш долг — передать их тем, кто готов прислушаться.

Глава седьмая

СТЕНЫ ВЕРЫ

ЖЕРТВА

НЕЧЕСТИВЫЕ БОГИ

Гахерис пал на колени как молящий, а поднялся уже символом.

Всю ночь он беспокойно патрулировал стену, преследуемый отголосками видения. Чемпион до сих пор не осознавал его смысла — одинокая волчица, бродящая по полям сражений. Что имел в виду Бог-Император? На какой путь должно было направить это знамение? Гахерис рассуждал, не является ли это предвестием для сынов Фенриса, однако никто из них не входил в состав боевой группы. Космические Волки всё ещё вели собственные войны.

— Как и мы все, — пробормотал Гахерис.

К рассвету начали собираться и другие воины. Гоплиты в красно-золотых мундирах с беспокойством работали вместе с савларскими оборванцами. Все они усердно трудились в тени Гахериса и его братьев. Он застыл как страж, подобно статуе из чёрного железа и рвения. Прочие заняли равномерные позиции вдоль стены. На Велуа по-прежнему сражались две сотни его братьев — чудовищная нагрузка для любого другого ордена, но не для Чёрных Храмовников. Теперь они удерживали стены в ожидании следующей бури. Смертных отвели с передовых позиций, чтобы те не сломались, как их заблудший полковник. Гахерис с братьями станут железным костяком обороны — неутомимым и несгибаемым.

Десять тысяч лет они сражались и проливали кровь в авангарде Вечного крестового похода, поклявшись не ведать отдыха, пока не вернётся господство человечества. Предатели получат по заслугам, а ксеносы будут стёрты с лица Галактики — и тогда она станет достойной Бога-Императора.

— Возможно, эти гады кое-то усвоили, — прорычал Барисан по воксу. Гахерис покачал головой. Он не знал, где именно в строю стоит воин, и заметит ли тот его жест вообще.

— Нет, — сказал чемпион. — Еретиков больше ничто не сдерживает. Мы видели это в недавних атаках, а сейчас их явно что-то разъярило. Штурмы возглавляют лжепророки, которые всё чаще обращаются к варпу. Это выдаёт слабость их духа.

— Как скажете, чемпион.

Позади воинов зазвонили рассветные колокола. Их гулкий звон разрывал воздух, созывая верующих к повседневным трудам. Писцы хлынули из своих обителей серым потоком — им не терпелось приступить к переписыванию и украшению священных текстов. Следом шли более мрачные и сдержанные архивариусы, которым предстояло перебирать запретные тексты и позабытые архивы, выискивая книги для сожжения. Между ними сновали новициатки из орденов Сороритас. Девушки сохраняли бдительность даже при переносе на бумагу резных надписей со стен — работы простой на вид, но исключительно важной. Именно так они спасали от забвения священные знания и запечатлённые в камне воспоминания. Подобная мера диктовалась необходимостью, а не признанием поражения и уж точно не страхом. Просто то, что нужно было делать в сложившихся обстоятельствах. По тем же причинам мелкие клирики Экклезиархии лихорадочно эвакуировали бы свои деньги и имущество, тщетно надеясь пережить надвигающуюся бурю.

Гахерис знал по собственному опыту — и как капеллан, и как воин передовой — что чем дальше погружаешься в глубины любой организации смертных, тем сильнее она изъедена сомнениями и крамолой. На мирах вроде Велуа подобное проявлялось в виде бурлящей, расползающейся ереси, что змеёй вползала в души людей. Сколько дезертиров Милитарума или захудалых писарей взялись за оружие, поддавшись скверне в сердцах? Кто из лжепророков некогда принадлежал к духовенству или был благочестивым человеком? Теперь все они потеряны для человеческого рода — словно сбросив старую кожу, они явили миру нечто новое, порочное и полное яда.

Гахерис обнажил меч и упёр острие в твёрдый камень внешней стены. Первые жители нарекли её Императорской — она отмечала дальнюю границу основанного ими поселения. Те люди верили, что Он защитит их от ужасов Галактики, всё ещё содрогавшейся от апокалиптической гражданской войны. При всей ограниченности первопроходцев, культ Императора-Спасителя обладал жёстким детерминизмом. Это качество и способствовало процветанию города, воздвигнутого вокруг храмов Высокой Ризницы.

Колонисты опоясали поселение стенами веры, и эти стены стояли крепко поныне. Не только кирпич и известь, не только защитники на них — то был щит из людских чаяний, из надежды в спасение и великой мечты Императора. Человечество, скреплённое верой, объединённое общей целью. Его волей.

Гахерис стиснул пальцы на рукояти меча и поднял его.

Что бы ни надвигалось на них, они встретят это достойно. Огнём и верой.

В крипте было отвратительно грязно, но их это вполне устраивало. Помещение находилось далеко от обнесённых садами стен, под руинами старой церкви — там, где имперские псы их не достанут. Их гнали с такой яростью и так далеко, что все достижения Семикратного Откровения обратились в прах. Культисты спасались через заросли и любые попадавшиеся туннели, пока ноги не стали ныть и кровоточить. Дети вновь собрались вместе, зализывая раны и отступая по некогда зелёным равнинам с жаждой убийства в сердцах и кровью на зубах. По правде говоря, на победу они и не надеялись, но ранить имперцев, причинить им боль — этого хватало.

Крестовый поход Индомитус невозможно было сдержать прямой конфронтацией — только не до положенного времени. Имматериум шептал о прочих неудачах, смешанных с триумфом. Он рассказывал о крови, что пролилась на Махорте, и о кричащих отголосках Гаталамора. Варп пленял историями о крестовых походах, организованных владыками тёмной веры, и об Империуме, который в отчаянии обратился против самого себя. Всё это согревало в холодных гробницах и лачугах, наполняло зачерствевшие сердца радостью и заставляло изъязвлённые губы улыбаться.

Верин и сам улыбнулся, услышав его. Варп заговорил голосом Чумного бога — тем самым голосом, что открыл ему Паломник. Он звучал в хрипах гниющих лёгких, в лопающихся нарывах чёрной оспы. Шептал сквозь сепсис и лихорадку, подагру и зоб, рассказывая о болезненной чистоте человеческого бытия.

Тот голос, то священное наставление — в итоге именно они его и спасли. С их помощью Верин одурманил великого чемпиона врага, отвлёк его и так искусно ввёл в заблуждение, что сумел ускользнуть.

Пророк нисколько не унывал. Слабеть, падать и разлагаться — вот в чём радость жизни. Радость, которую Верин в своём отчаянии теперь гасил.

Культисты достали клинки из запечатанных гробниц имперских героев. Пусть оружие было ржавым и ветхим, но свою задачу оно выполняло не хуже любого другого. Лезвия вскрывали глотки, навершия проламывали черепа. Смерть во всей своей безобразной славе изливалась из рук правоверных, чтобы поглотить жертвенные массы.

Сначала умерли семеро. Затем четырнадцать. Потом двадцать восемь. Наконец пятьдесят шесть.

Они умирали семёрками, группа за группой. Дети Откровения принимали смерть добровольно и в решительном безмолвии, даже когда кровь текла и свёртывалась на древних камнях гробниц и сточных туннелей. Люминор Церен, чьё бледное лицо покрывали рубцы и кровоподтёки, шагнула вперёд и перерезала очередное горло, наблюдая, как чёрная кровь стекает по рубашке и бронежилету мужчины.

Заражение коснулось их всех. Ни разновидность чумы, ни её происхождение не имели значения — важно лишь то, что они отдались ей без остатка. Позволили хвори проникнуть в каждую частицу своего естества. Добровольцы стали вернейшими приверженцами бога и его путей. Ангелы хвори, жертвующие собой во имя чужого триумфа.

— Таково наше подношение, — сказал Верин. Его поддержали голоса позади, и следом зазвучали молитвы и славословия. — Мы отдаём жизнь великому циклу, дабы отвадить смерть. Мы направляем её прочь от себя и низводим на головы наших врагов.

Воздух пропитался зловонием пролитой крови, и в тесных подземных галереях уже кружились тучи мух. Из трещин выползали лишайник и плесень, словно их выдавливала сквозь пальцы какая-то гнусная рука. Реальность свернулась. Сама оболочка мироздания корчилась в судорогах, пока нечто копошилось под её покровом. Тени напирали на полотно вселенной, растягивая его и нарушая естественный порядок. Затрещали и потускнели люмены, в жаровнях замерцало пламя, и Верин почувствовал, как в груди замерло сердце.

Воздух рассёк старинный и изъеденный временем клинок. Словно огромный ритуальный нож, он корчился червём в попытках найти точку опоры. Накренившись и чуть проскользнув, острие наконец упёрлось в напольные плиты. Лезвие пронзительно заскрежетало, вгрызаясь в камень и намертво впиваясь в пол. Нечто выдохнуло — подобно тому, как выдыхают мёртвые тела — и первый из младших богов начал воплощаться в бытие.

Иссушённый разложением и в то же время переполненный влажной гнилью, он возвышался над людьми. На уродливом лбу поблёскивал единственный глаз, и стоило пасти разинуться, как обнажилось скопище неровных зубов-кольев, меж которых извивался покрытый язвами язык.

Верин рухнул на колени, и Церен тут же последовала его примеру. Один за другим все культисты опускались ниц и славили богов-странников.

— Всё, что нам нужно, — прошептал Верин, — это продержаться ещё немного. Скоро он будет среди нас, и мы обретём спасение.

Демон захохотал и раскинул руки. На клинке появились рыжие хлопья ржавчины.

— Не бойтесь, — ухмыльнулся он. — Мы избавим вас.

Колокола забили как-то не так. Их звон исказился, словно металл внезапно деформировался. Анейрин поднял голову на этот звук — необычный тембр отзывался в его обострённом слухе. Он зарычал, оскалил зубы и попытался смахнуть наваждение.

Боевые братья тоже это почувствовали. Анейрин ощущал их тревогу и волну фундаментальной неправильности, захлестнувшую стены. Колокола оказались самым незначительным из всего, что происходило вокруг; всего лишь дурным предзнаменованием, гудящим в ушах. Каким-то болезненным стал мир вокруг. Воздух словно сгустился и начал неравномерно вздуваться. По ткани реальности пробегали странные всплески цвета — подобно бракованному пикту или свечению глубинных тварей. Отталкивающее и противоестественное зрелище. Анейрин вскинул меч, братья немедленно последовали его примеру.

И вдруг разразился шторм.

Корчащиеся и извивающиеся существа прорывались в реальность, попирая законы материальной физики. Их тела раздувала гниль и пронизывали болезни, а каждый сантиметр кожи кишел противоестественными паразитами и фагами. Твари смеялись, обретая плоть; смеялись, когда камни трескались под их ногами; смеялись, когда дисциплинированные велуанцы и оборванные савларцы кричали в ужасе и блевали от отвращения.

— Держаться! — Усиленный воксом голос Гахериса прокатился по стенам, достигая каждого бойца. — Враги среди вас — всего лишь призраки! Отголоски нечестивых богов! Ложные, жалкие и бессильные перед вашей праведностью! Братья! Даруйте им свет!

Воздух воспламенился. Вырвавшись наружу, загорелось священное огнемётное топливо. На стене вспыхнула плазма, и её чистейший свет прогнал сгущающуюся зарю. Нечеловеческие тела разрывало на части; они разлетались дождём из внутренностей и опалённой плоти, которые почти мгновенно исчезали, растворяясь обратно в море душ.

Прямо перед Анейрином возник один из демонов. Его пасть зияла зубастым оскалом, а челюсти вертикально рассекали центр морды под единственным глазом — сочащимся гноем и венчающим уродливый череп. Неофит с яростным ревом бросился вперёд, занося цепной меч над распухшим горлом твари. Но та оказалась быстрее, чем он рассчитывал — с молниеносностью змеи чудовище отшатнулось прочь, и его клинок уже взвился навстречу, готовый отплатить той же монетой.

— Ублюдок! — рявкнул Анейрин. Перед ним стоял не простой смертный противник, а один из нерождённых. Варп обрёл плоть и обратился против людей, точь-в-точь как рассказывали древние предания.

Ложные боги Хаоса стремились пожрать Галактику. Они жаждали человеческих душ и желали разрушить и осквернить все священные места Империума. Каждый их шаг нёс разруху и скверну. Анейрин почувствовал, как под сабатонами зашевелилось нечто отвратительное, и едва не потерял равновесие.

Небеса разверзлись, и хлынул сильный дождь — плотный и неестественный. Тяжёлые капли били по стенам и взрывались сгустками личинок, огромных жужжащих мух и склизких грибов. Там, где этот дождь настигал простых солдат, они мгновенно оказывались в схватке с тучами нечистых тварей — то задавленные копошащимися насекомыми, то атакованные кусающей мошкарой. Шлемы и доспехи сдерживали натиск всего секунду, а затем поддавались — и люди с криками погибали внутри. Некоторые смертные держались достойно в столь неравной схватке. Анейрин видел, как велуанцы либо расстреливали искажённые фигуры, либо пронзали их штык-ножами. Савларцы сражались как сумасшедшие, орудуя незатейливыми ножами-кастетами и траншейным оружием. От боевых стимуляторов их глаза широко раскрылись и горели безумием. В воздухе стоял густой смрад разложения, гиперадреналина и обугленной плоти.

Анейрин успел всё осмыслить за те секунды, пока враг готовился к новому выпаду. Чудовище занесло клинок дрожащими, почти скелетированными руками и нетвёрдой походкой двинулось в атаку.

Неофит уклонился и провёл мечом ещё один размашистый удар. Клинок врезался в проржавевшее лезвие и заставил демона отступить. Воин наступал, вкладывая сверхчеловеческую силу в каждый удар, заставляя нерождённого шаг за шагом пятиться к краю стены.

— Сыны Дорна! — рассмеялся демон, и его голос полоснул мигренью внутри черепа.

Сморгнув слёзы, Анейрин продолжил рубить и колоть. Вокруг демонического меча кружились металлические осколки, а плоть отваливалась дряблыми лоскутами кожи и тухлого мяса.

— Надолго ли хватит твоего упорства? На десять тысячелетий? Больше? Ты дитя перед лицом бесконечной вражды, но мы всё равно тебя ждём, существо из плоти! Сдавайся! Покорись!

Насмешка перешла в издевательский хохот, и Анейрин зарычал. Пригнувшись под размашистый удар, он вонзил жужжащий цепной клинок в уже треснувшую сочащуюся грудину. Зубья вцепились в раздутую кость и заскрежетали, забиваясь неестественной плотью. Мгновение Анейрин держал клинок неподвижно — тварь была приколота, словно жук на булавке, — а затем резким пинком сбросил её с крепостных стен.

Полный ликования, неофит повернулся к братьям, готовый броситься им на помощь.

Именно тогда пал первый из них.

Глава восьмая

АД ПОД НОГАМИ

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ

ПУТЬ ВОЛКОВ

Они умирали.

Солдат Эвран стреляла вслепую, укрывшись за углом одного из подземных туннелей и обрушивая на приближающуюся орду ослепительные лазерные залпы. Культисты гибли десятками, пока она вместе с товарищами по отделению поливала проход непрерывным огнём. Лазружья стреляли наперебой, автоматные очереди сливались с хриплым рёвом пулемётов, но еретики продолжали наступление. Вновь и вновь они кидались в бой, обречённые на смерть, и даже когда остальные топтали их тела сапогами, те тут же повторяли их судьбу.

Эвран невольно рассмеялась. Культисты оказались до ужаса неподготовленными — их оружие и броню собрали с мертвецов и сунули в руки людям, которые отродясь не думали воевать. Однако в них жило безумие, которое в каком-то смысле походило на храбрость и гнало их вперёд, невзирая на абсолютную неопытность.

Её экипировка тоже была разношёрстной — что-то от одних, что-то от других, всего понемногу из десятка разных комплектов. Однако Эвран поддерживала всё в исправном состоянии — умирать ей совсем не хотелось.

— Гакка с два я тут сдохну! — прокричала савларка сквозь грохот выстрелов. Тиган обернулся на неё, и Эвран разглядела его улыбку даже сквозь громоздкий нитрохимический инъектор.

— Перебьём их столько, что нам и не понадобится! — рассмеялся Тиган. — Тупые ублюдки! Да они просто лезут на выстрелы. Окончательно рехнулись!

Они уже наблюдали подобное в тюремных ямах прежде — людей, которые сдавались, уходили в токсичные пустоши Савлара или пытались спровоцировать охрану. Хватало и малой толики преисподней, чтобы разрушить любой рассудок. Потому они и подались в добровольцы, вытащенные из савларского безумия воевать в битвах Императора. Чтобы жить и умереть по Его милости.

Эвран всегда считала, что в этом заключалось особое сумасшествие. Империум представлял собой монстра, созданного из человечества и помешательства. Но чтобы выжить, ей не обязательно было становиться генетически усовершенствованным исполином наподобие Чёрных Храмовников или одной из тех угрюмых сестёр, переполненных своим моральным благочестием. Все эти годы она выживала под вражеским огнём и в зловещих тенях комиссаров. Какие-то оборванцы в рясах и краденых латах не смогут...

Она замерла. В темноте что-то двигалось — медленно и размеренно, задерживаясь над каждым трупом, словно неутомимый жнец душ. Узловатые, скрученные артритом руки либо опускались на головы, либо скользили по плечам культистов. Тварь гоготала, пританцовывая и подскакивая между рядами мёртвых тел, смакуя смрад смерти и те несчётные лица, в которые она облачалась.

Существо остановилось и взглянуло наверх слезящимся глазом, как будто только сейчас заметило савларцев. Оно ухмыльнулось и ускорило шаг, помчавшись вперёд с озорным хихиканьем. Тварь то мерцала и исчезала, то внезапно материализовывалась в нескольких шагах впереди — будто телепортируясь сквозь пространство. Её движения оставляли на стенах потрескивающий иней, а воздух за спиной переливался призрачными бликами, напоминавшими отсветы хитиновых крыльев. Демон резко вскинул руку, и сквозь загустевший воздух прорезался огромный ржавый клинок.

— Возрадуйтесь, братья и сёстры! — сказало чудовище. — Здесь хватит места для всех!

Когда тварь наконец поравнялась с савларцами, те уже стреляли. Культисты хлынули за ней — и начали умирать.

Иринья подняла взгляд на зазвонившие колокола и разразившуюся в небе бурю.

Храмовый город вопил от боли, но грозовые тучи отвечали лишь раскатами грома — смехом глумящихся небожителей. Повсюду слышался оглушительный рёв болтерного огня. Со стен ревела ярость враждующих божеств — оттуда, где в схватку вступили ангелы и чудовища.

Иринья с сёстрами держала тыловые позиции, откуда было удобно присматривать за беженцами. Но даже находясь поодаль от стен, воительницы наблюдали за тем ярким светом, что плясал и трепетал в вышине. Вокс переполняли крики умирающих и треск статики от нечеловеческих тварей. Сквозь этот гвалт прорывались лишь непоколебимые молитвы Чёрных Храмовников — словно утёсы среди шторма, словно незыблемые столпы против мерзкого потока.

Иринья расслышала пронзительный свист, и в тот же миг небесный купол рассекли прославленные ракеты «Экзорцистов» — пролетев над осаждёнными стенами, они устремились к равнинам.

— Докладывайте! — рявкнула канонисса. Вокс-связь вновь затрещала, пока наконец не раздался голос сестры Элоизы.

— Враг наступает крупными силами! Ауспик фиксирует захваченную технику Милитарума и вопли их машинных духов. Они угрожают нашим орудиям на стенах, поэтому я бью всей имеющейся артиллерией. Волей Бога-Императора мы остановим врага, а то и вовсе его уничтожим.

— Да пребудет с тобой Его благодать, сестра, и да направит Он твою руку, — передала Иринья и оборвала связь. Канонисса махнула своему отделению. — Движемся к стенам и удерживаем врата. Ничто не должно пройти. Город останется неприступным. Эти врата — единственное, что стоит между жителями и резнёй.

В воздухе стоял тошнотворный запах варпа, принесённый ливнями и поднятый жужжащими роями жирных чёрно-зелёных мух. Священные территории городских укреплений захлёстывала скверна, что стекала с истерзанных небес и пятнала мраморные плиты. Она хлестала по латам, извивалась под ногами и пропитывала красные плащи насквозь. Смахнув зловонную воду с линз шлема, Иринья ринулась вперёд — сёстры последовали за ней в отточенном единстве.

Вокруг них толпились мирные жители. Пожилые женщины тащились к укрытиям, завывая от вспухших на коже рубцов. Матери прикрывали детей своими телами. Торговцы метались в поисках укрытия, позабыв о товарах. Налаженный быт храма рушился под напором нечестивого ливня, сносившего последние крохи надежды на мирную жизнь под сенью войны.

Наивно было полагать, что конфликт обойдёт тебя стороной. Галактика не терпела подобных иллюзий. Даже здесь, в самом сердце святости, осталась лишь война и те, кто имел достаточно смелости, силы и веры, чтобы в ней сражаться. Орден Ириньи усвоил простую истину: бейся, пока тебя не настигнет праведная смерть. Чёрные Храмовники разделяли эту веру, о чём ясно говорила доктрина Вечного крестового похода. Астра Милитарум понимали это не хуже других, иначе для нескончаемых войн Империума не создавались бы полки. Миры платили десятину душами — героев, ангелов и святых.

Она вновь подумала о Тенью. О долге, который та приняла на себя, и о жертве, позволившей этому миру -этому народу — определить её естество. Жители Империума видели в святых не тех людей, которыми они когда-то были, а лишь символы, в которые превратились. Трансформация сущности — металл становится золотом, несовершенство превращается в идеал. Так же преображаются астартес из смертной глины.

Продвигаясь через жилые кварталы к бастионам, Иринья видела на стенах пламя ярости Чёрных Храмовников. Их боевые кличи доносились даже сквозь вой ветра и рёв нечестивых чудовищ. Колдовской огонь метался по укреплениям и вспыхивал на парапетах — казалось, что пылает весь периметр святилища. С неба падали пепел и люди, разбиваясь о землю с глухими влажными шлепками.

Иринья вскинула болтер, готовая стрелять во всё, что покажется из-за стен или попытается прорвать ворота. Её отделение последовало примеру канониссы. Рядом двигались остальные группы сестёр, тоже поднимая оружие и возвышая голоса. Подразделения «Альцион» и «Профундис» заняли позиции справа от Ириньи.

Новый громовой раскат разорвал день надвое. Ворота Дороги Кающихся выгнулись под невидимым ударом и обрушились внутрь. Первую украденную машину Милитарума, что достигла врат, превратили в таран — набили взрывчаткой и токсичными отходами, после чего подорвали. Через образовавшийся пролом хлынули культисты, объятые огнём и обречённые на смерть ещё прежде, чем сёстры дали залп.

Враги пели, смеялись и танцевали посреди кровавой бойни, будто подражая своим нечестивым хозяевам. Впрочем, уничтожить их было легко. Болтерные снаряды взрывались в телах, осыпая соратников клочьями мяса и осколками костей. Воздух прочерчивали мелта-лучи и огнемётные струи, поджигая всё новые жертвы. Одежды обращались в пыль. Доспехи плавились, деформировались и вскипали. Продвигаясь вперёд, отряды сестёр запели собственные песнопения, и колокола Ризницы откликнулись им с новой мощью и ясностью. Противник бросался на воительниц, прорываясь сквозь огонь и ныряя под смертоносные струи — скользкий как гады, проворный как крысы, пытаясь подобраться ближе со своим грубым оружием и ржавыми клинками. Сороритас стреляли без промаха. Лопались черепа. Трещали позвоночники. Руки отрывало у локтей и плеч. Выпавшее оружие с лязгом билось о землю.

Посреди мертвецов и роящихся мух ударила чёрная молния, потрескивая над телами, пока те с обугливались и горели. В воздух поднялся густой и едкий дым, сквозь который скользили тени, наполняя пространство смехом. Приношения смерти запятнали землю и небеса, и влекомые резнёй нерождённые проскользнули в реальность с тошнотворным хлопком разрывающихся пустотных щитов.

— Исчадия! — взревела Иринья, и её сёстры подхватили крик праведной ненависти.

Демоны зарычали в ответ. Слюна брызгала из их гнилозубых пастей; головы тряслись, увенчанные обломанными и скользкими от гноя рогами. Чудовища, полные ярости в своём единственном глазу, поднимали мечи и размахивали колоколами с кадильницами, словно издеваясь над церковным шествием Экклезиархии. Сражение и смерть, болезнь и тлен — таковы обряды демонов. Поле битвы превратилось в их святилище.

Сверху на них взирали статуи святых, проливая чёрные слёзы из глаз или изрыгаясь из раскрытых ртов, подобно кафедральным горгульям. Мир содрогался от необузданного грохота артиллерии и начинённых взрывчаткой машин Милитарума, которые пытались пробить стены. Из-за спин полувоплотившихся демонов выбирались качающиеся культисты — закутанные в заражённые тряпки, босоногие и истекающие кровью, с лицами, испещрёнными ожогами от едкого щелока и пороха.

Шквал пуль настиг Беатриче и сбил её наземь; она вопила в шлем, пока снаряды ломали рёбра и гнули броню. В местах попаданий по металлу расползалась светящаяся слизь. Кислота и скверна с шипением пытались разъесть священные доспехи; пока металл трескался и деформировался, гравировки и молитвенные слова растворялись в клубах пара. Оксанна и Сибела бросились на помощь, в то время как Иринья ринулась вперёд, ведя за собой Жозефину и Агату. Неколебимо стоя на ногах, Селена стреляла из тяжёлого болтера, сея смерть в рядах противника. Разрывные снаряды крошили врагов, превращая их в фонтаны крови и искромсанной плоти.

Иринья выхватила Поцелуй Истины. Бледный свет лезвия немного рассеял завесу дыма.

— Ну же, сюда, — просто сказала она. — Идите и познайте Его гнев!

Разрубив очередную оскаленную морду, Гахерис отшвырнул демона прочь. Из зияющей раны тотчас вырвались опарыши и расползлись по всему телу, пока не сожрали противоестественную плоть без остатка. Чемпион повернулся и разрядил болт-пистолет в череп следующего чудовища, продолжая стрелять, пока обезглавленное существо не рассыпалось прахом и ложью.

Перед глазами беспорядочно и противоречиво мелькали руны — враг то появлялся в реальности, то исчезал, да и само присутствие нерождённых искажало оптические данные. Жизненные показатели братьев мерцали с болезненной регулярностью, пока первые из этих сигналов не начали окончательно исчезать.

Гахерис стиснул зубы и продолжил натиск. Он прорывался вдоль стены, сантиметр за кровавым сантиметром. Вокруг умирали демоны, сражённые выпадами меча или выстрелами болтера; чемпион наблюдал их гибель через дымку золотого света, ведомый рукою Императора. Гахерис кружился, уклонялся, петлял и пробивался вперёд сквозь поток вражеских тел и голодных до плоти клинков. Доспех Веры отводил каждый удар.

— Я Его чемпион! — взревел он.

Даже демоны дрогнули перед столь священной яростью. Гахерис стоял на стене, озарённый светом Императора и с сияющим мечом в руке. Нерождённые завизжали и зарычали — их веселье улетучилось перед пламенеющим гневом чемпиона.

— Мы противостояли вам десять тысяч лет! Мы сражались с вами на всех мирах и на протяжении всех эпох, загоняли назад в ваши логова. Вы — ничто! Бредни фальшивых божков! Марионетки и наваждения! Я отвергаю вас. Отныне и навеки. Покуда не сгорят звёзды, мы будем сражаться и противиться вам!

«Ты — Сигизмунд, каким он был до великих стен. Ты — хранитель врат преисподней. Ты — помазанник Бога-Императора, чьё слово звучит в деяниях храбрых и мощи их клинков».

Гахерис вспомнил слова капелланов, когда те помазывали его и готовили к истинным битвам Вечного крестового похода, вооружив чёрной сталью и облачив в броню веры. Пусть чемпион некогда и был одним из них, он никогда не забывал уроков, которые познал ещё неофитом и инициатом. Призванный нести священную булаву-крозиус капеллана, Гахерис по-прежнему оставался братом Чёрных Храмовников. Все они, до единого, знали путь меча.

«Мог ли я вообразить подобную участь? Что меня призовут к сему священному долгу? К этим битвам? Что именно мне предстоит поднять Чёрный меч, когда на моём месте мог оказаться любой другой чемпион? И стал бы я тем, кто помазал бы его на подвиг и освятил деяния?»

Рёв боевых горнов заставил Гахериса всмотреться вдаль. Из-за крепостных стен показался Легио Арконис, маршируя по главной магистрали — Променаду Святых. Под ногами трёх исполинских машин метались гвардейцы и гражданские: воины направлялись к бастионам, а жители — в противоположную сторону. Орудия титанов не помогут в кровавой свалке на стенах, но остановят любого, кто сумеет прорваться через врата.

Безрассудные разрушения врага обернулись против него самого. Путь к вратам преградили горящие обломки и умирающие люди, которые чересчур поспешно устремились к заветной награде. Подходя к краю стены, Гахерис наблюдал скопление вражеских сил внизу. Культисты изливались из транспортников, вырывалась из вентиляционных шахт и подземных туннелей. Еретики жаждали осквернить то, что по праву принадлежало Богу-Императору.

Всё происходящее чемпион улавливал краткими взглядами. Вокруг всё так же сражались и гибли демоны, точно так же падали его братья — искалеченные прикосновениями бесплотного и безумного. Гахерис продолжал биться, ведомый неистовой яростью, повинуясь одним инстинктам.

Он прострелил колени бормочущему, сочащемуся гноем демону, после чего одной рукой повернул Чёрный меч и пронзил им постоянно разевающуюся пасть чудовища. Оно смеялось и ворковало вокруг клинка, даже когда его материальная оболочка растворялась в небытии. Гахерис чувствовал, как пламя демонической гибели обжигает доспехи, как заразное влияние его естества заставляет пылать синтетические нервы брони.

Вот для чего он был сотворён. Выкован войной, забран апотекариями ордена и преображён в воина Адептус Астартес. В космодесантника. Гахерис был героем ещё до того, как стал чемпионом — проводником гнева Бога-Императора и Его чистоты.

Гахерис сражался так, как никогда прежде, даже когда удушающий огонь терзал священный камень. Его клинок вздымался и опускался, болт-пистолет рычал, и воин неумолимо продвигался через гущу сражения — туда, где братья нуждались в нём сильнее всего; к тем демонам, в которых могущество Архиврага обрело наибольшую силу. Демонические герольды и чемпионы умирали от его руки, изгнанные назад в варповы пекла с единственным спутником — отточенным до предела презрением.

И вдруг время остановилось.

Гахерис встал как вкопанный, наблюдая за застывшей картиной битвы. Затаив дыхание, замерла сама реальность. Демоны отшатнулись, навсегда остановившись в миг перед атакой. Братья окаменели в суровом и вечном непокорстве. Пепел, пламя, капли крови — ничто не двигалось. Мир замер в одном-единственном трепещущем мгновении.

Огонь вновь взметнулся по стенам двумя огромными, ревущими арками золотистого света. Между ними сформировались врата, порождённые воплощённым безумием. Проход устоял, но пламя трепетало — золото и охра боролись с нечестивым огнём варпа. Гахерис наблюдал, как врата содрогаются и вспыхивают; как поддерживающий их свет словно бьётся за существование, мерцая посреди тьмы. Чемпион понял суть происходящего — это видение наяву — и принял послание Бога-Императора, что озарило его глаза и разум.

— Чего ты хочешь от меня? — умоляюще спросил Гахерис. — Что тебе нужно?

Золотое пламя взметнулось вверх, взывая в небеса. Свет был абсолютным, всепоглощающим. В самой сердцевине этого сияния астартес видел нечто сокрытое, подобно тлеющим углям, готовым снова разгореться.

Посреди пожарища стоял трон; его поверхность почернела от беспощадного пламени, превратив тот в потускневшую и жалкую вещь. Теперь Гахерис отчётливо видел, как предмет горит собственным тёмным светом. На троне — на том самом Троне — восседал владыка-мертвец; омываемый золотом костяной царь, облачённый в тишину и сотворённый из древнего чуда.

Врата жили и умирали в Его агонии.

Гахерис боролся с желанием пасть на колени, воткнуть меч в каменную твердь и опустить голову на рукоять. Этого требовала каждая клеточка его естества. Доспехи рычали и жужжали противоречивыми сигналами, пока чемпион сражался с каждым природным инстинктом.

Нечто пронеслось мимо, направляясь прямо к вратам. Гахерис снова увидел волчицу — ту самую, что являлась ему в прежних видениях наяву. Бесстрашно двигаясь вперёд, она одним своим появлением рассеяла немощь портала. Пламя, ничем не сдерживаемое и необузданное, завыло и взметнулось вокруг восседающей в центре фигуры. Врата распахнулись шире, а трон вспыхнул ярче — его свет теперь ослеплял.

И тут Гахерис окончательно всё понял.

Глава девятая

СМЕРТНЫЕ ВРАГИ

ВЗОР БОЖЕСТВЕННОСТИ

ЯРОСТЬ ВЕРЫ

Анейрин упивался битвой, даже когда волны порождений варпа накатывали и отступали, разбивались и вздымались у стен в нескончаемом круговороте нечестивой жизни и смерти.

На его родном мире жизнь подчинялась круговороту времён года — люди разрывались между мимолётной радостью от скудных урожаев и беспощадным натиском голодных лет. В те времена вокруг селений толпились хищники, стремясь поживиться человеческой плотью. Ныне же явились нерождённые, готовые взыскать свою жатву и вырвать жизни из людских миров.

— Анейрин, удерживай позицию и защищай смертных! — прохрипел в ухе голос Барисана. Брат Меча явно сражался в собственной битве. Неофит не мог видеть ни наставника, ни остальных воинов отделения. Враг наступал отовсюду — мерзкая волна из обезображенных и будто бы раздувшихся тел. Анейрин ещё мальчишкой насмотрелся на утопленников — тех, кто сгинул в воде по воле случая или злого рока. Помнил их бледную, как у рыбы, кожу и характерное вздутие. У этих демонов были те же самые признаки, но теперь они казались издёвкой над человеческой природой — словно все кошмары о смерти и страданиях, что когда-либо терзали смертные души, воплотились в реальность. Словно сам экзистенциальный ужас обрёл подобие плоти и обрушился на защитников человечества.

«Вот оно — настоящее испытание. Война, для которой мы были созданы. Битвы, которые нам суждено вынести».

Он выполнил долг. Последовал наставлениям учителя. Там, где ступала его нога, где сражались его братья, крепла надежда. Смертные солдаты сражались с удвоенной решимостью, не давая прорвать оборону немыслимому врагу. Анейрин с ревущим мечом встал между демонами и их добычей. Жужжащие адамантиевые зубья отводили удары ржавых палашей и сочащихся клинков.

Астартес чувствовал, как сотрясается земля под поступью огромных боевых титанов. Они надвигались на культистов, чьи тёмные силуэты виднелись у колоссальных священных водохранилищ рядом с Высокой Ризницей; стены там сияли безупречной белизной, на их необъятных поверхностях сверкали золотые аквилы. Анейрин видел титанов лишь мельком — они походили на воскресшие древние идолы, на омытых утренним светом богов из железа и скорби, что шествуют по земле.

Скрежет металла о камень заставил неофита обернуться к внешней стороне стены. Лестницы с грохотом врезались в край, и враг уже начал долгий подъём. Звук повторился: их становилось всё больше — всё больше плацдармов точило укрепления.

Первый из культистов перебрался через край стены с отвратительным рвением паразита. По щекам мужчины стекали густые гнойные слёзы, а под его кожей что-то шевелилось и корчилось. Из открытых, запущенных ран выползали насекомые, голова еретика дёргалась из стороны в сторону, а изо рта текла пена.

Анейрин обрушил цепной меч на первого культиста и швырнул того с лестницы, забрызгав остальных наступающих осколками черепа, мозговым веществом и кровью. Позади воина раздались нестройные радостные крики — савларские солдаты вместе с велуанцами бросились к краю, поливая врагов огнём. Анейрин развернулся, чтобы прикрыть их тыл и фланг. Солдат воодушевила сама возможность дать отпор культистам. Смертный враг мог умереть от рук смертных — перед ними стояли уже не те ужасы и фантомы, что под силу одолеть или уничтожить только героям и полубогам.

Воистину храбрецы. Слабаки по любым меркам сверхчеловеческих способностей, однако исполненные решимости. Савларцы не хотели умирать, а велуанцы не хотели лишаться родного дома. Подобные стремления служили топливом для человеческого огня; в людях разгорался свет Бога-Императора, побуждающий сопротивляться и сражаться любой ценой.

— Держать позиции! — прогремел Анейрин.

Смертные не знали, что он — самый юный в своём отделении, простой неофит среди братьев. Однако они видели в нём воина Адептус Астартес, Ангела Смерти. Статую, обретшую жизнь и вставшую среди них для защиты и обороны. Как могут пасть стены с подобными стражами? Немыслимо. Такого не будет. Анейрин должен был превратить эту мечту в непреложную истину.

— Вы — воины Империума! Вы благословлены пред ликами святых! Удерживайте стену! Удерживайте этот рубеж!

Интенсивность лазерного огня и автоматных очередей вновь возросла. Со стен хлестали пули, в то время как лазерные лучи обжигали кожу или грызли броню. Вспыхивали одежды. Кровь дождём лилась на толпящихся культистов, превращая их в багряных прислужников замогильного властелина резни.

Анейрин включил вокс-связь.

— Брат Барисан, мы держим этот участок стены. — Неофит посмотрел на струящиеся перед глазами руны и стиснул зубы. — Фиксирую потери по всему фронту наших позиций.

— Мы держимся, неофит. Это главное. Погибнуть в служении…

Сигнал на мгновение прервался, растворившись в клокочущих помехах, что походили на нечеловеческий хохот. Стоило Барисану восстановить связь, как Анейрин уловил боль в голосе наставника.

— Подкрепление на подходе. Наши братья перегруппировываются. Сёстры тоже выступают. Легио Арконис идёт. Мы — скалы, о которые разобьётся эта буря. Мы будем стоять до конца. Мы выдержим и защитим этот мир. Таков наш долг.

— Как прикажете, — ответил Анейрин и склонил голову. Подняв клинок и высматривая врага, неофит уже мчался на помощь братьям.

Он будет сражаться по воле своего наставника и примеру чемпиона.

— Дайте мне тактическую проекцию! — прорычала Мельпомена.

Кругом бушевали смятение и безумие, а по манифольду царапали когти нереальности. Принцепс видела стены, могла визуализировать врагов, но сама природа их бытия оскорбляла благородный машинный дух «Возмездия Сарема». В непосредственной близости от схватки — столь тесной по меркам титанов и сосредоточенной на стенах — могучие орудия не удавалось пустить в ход.

— Установите связь с локальным ауспиком и сенсорной сетью. Мы обеспечим дальнобойную огневую поддержку, уничтожив врага у подножия стены. Как и их транспорт, тараны и лестницы. Я хочу, чтобы всё это горело.

— Волею Омниссии, тактическое единение будет достигнуто через три минуты, принцепс! — выкрикнула Товрель, склонившись над сенсорным дисплеем. Её руки непрерывно двигались, пока сенсорус производила необходимые расчёты. Перед глазами Мельпомены расцвели новые данные, и она одним движением глаз зафиксировала их координаты. В точках дислокации подразделений возникла широкая полоса из багровых рун, а прямо за стенами — оценки угрозы.

Титаны покинули свои ангары и, повинуясь безмолвному зову, вышли навстречу шторму. Теперь они спускались по одному из главных религиозных проспектов к вратам. Экипаж видел всё глазами божества: бесчисленные механические органы чувств богомашины позволяли ощутить натиск и отпор врага, усилия защитников и агонию реальности, терзаемой демоническим вторжением.

— Мы есть освобождение, выкованное из железа. Мы есть возмездие, рождённое из пламени. Мы есть погибель язычников и врагов Марса, посмевших бросить вызов Машинному богу.

— Слава Деус Механикус! — хором отозвался экипаж. Живые голоса слились с бинарным восторгом, пока гигант шагал вперёд. Мельпомена вобрала чувства титана и позволила их переплетённому восприятию воспарить, чтобы найти другие машины её соединения.

«Пустынная гончая» и «Ночная бестия» рысцой мчались впереди по дороге поклонения, растаптывая декоративные сады в каменную крошку. В отличие от «Возмездия Сарема», меньшие титаны заметно уступали в размерах окружающим стенам и казались карликами перед их величием. Мегаболтеры изрыгали заряды и выли, прочёсывая ряды противника, вновь и вновь штурмующего город. Разбитые машины превращались в пыль и разлетались обломками раскалённого металла.

Мельпомена испустила долгий завистливый вздох, расслабившись в объятиях машинного духа. Тот рвался и скалился, словно прикованный зверь в отчаянной жажде насилия. Сдерживающие его оковы жгли хуже, чем принуждённое бездействие. Он мог бы выстрелить по одному лишь желанию. Вулканическая пушка выплеснула бы столь великолепное разрушение — священный огонь во славу Омниссии-Разрушителя.

— Огонь! — прорычала принцепс, и её голос слился с ноосферным рёвом богомашины. — Сотрите их в пыль!

Титан содрогнулся и запел, выпуская ракеты на волю. «Возмездие Сарема» наконец вступил в битву.

Чары рассеялись.

Гахерис двигался с новой уверенностью и силой. Чёрный меч стал продолжением его тела. Цепи, что связывали чемпиона с клинком, затягивались всё туже и при каждом усилии сильнее впивались в доспехи. Конечности отлетали прочь, но демонические когти всё ещё сжимались и дёргались, хотя и были отделены от тел. Отродья варпа визжали при приближении Чёрного Храмовника; их смех развеялся, словно уходящий ливень.

Гахерис пронёсся сквозь их ряды размытым пятном силового доспеха и меча. Мир сжался до одного мгновения, в котором астартес двигался и уклонялся, парировал и убивал. Чемпион потерял братьев из виду и лишь интуитивно ощущал их позиции. Где-то рядом находился Торон, его механический голос непрестанно изливал ненависть. К нему присоединились Чёрные Храмовники с собственными боевыми кличами.

Чёрный меч взлетал и опускался в неумолимом ритме, первобытном и направляемом лишь мастерством и верой. Бог-Император был рядом. В каждом ударе. В каждом выпаде. Длань владыки человечества укрепляла его собственную. Как никогда прежде Гахерис чувствовал прикосновение божественного, и чемпион позволил ему себя воспламенить. Он был воплощённой яростью веры. Он был чемпионом Императора. Там, где ступала его нога, огонь варпа угасал и умирал, мерцая и возвращаясь в небытие. Гниль отступала прочь, нечестивые цветения чахли в его тени, а всякая копошащаяся и ползающая дрянь сбрасывалась со стен, не в силах противостоять воплотившейся святости.

Демоны пятились от него или в отчаянии бросались вперёд, стремясь нанести смертельный удар. Древние могильные клинки разлетались вдребезги, а поганая плоть разрывалась на части. Чёрный панцирь покрылся пятнами и сгустками тёмной крови — её толстые капли летели во все стороны от неистовой жестокости.

Однако враги продолжали наступать. Семь фигур двигались вдоль крепостной стены, рубя без разбора как смертных, так и сверхлюдей. Завидев Гахериса, демоны загалдели от предвкушения и, вскинув клинки, бросились навстречу чемпиону. Здесь, на стенах, это смотрелось почти нелепо — они прыгали как разгорячённые дети, кричали и хихикали, что-то пересчитывали своим занудным насекомьим гулом, а потом вновь начинали лепетать. Гахерис понял, что твари изрыгают названия болезней, как если бы те были святыми молитвами. Лёгочная гниль и «нищенский» паралич. Чешуйная болезнь и чёрная лихорадка. Слова сыпались одно за другим, стремясь обрести опору в реальности — будто семена, брошенные в тленный сад и ожидающие возможности пустить корни и расцвести.

Вокруг чемпиона сомкнулось кольцо из неуклюжих распухших тел. По доспехам скребли клинки, оставляя на безупречной черноте рубцы, что тут же зарастали ржавчиной. Одно из лезвий подцепило его под мышкой, стремясь проникнуть меж сочленений и отрубить руку.

Гахерис обрушился на врагов мечом и кулаком. Он ударил бронированным забралом по изуродованной морде демона, отбросив тварь назад. Он чувствовал, как ломаются противоестественные кости, как кровь струится и кричит на доспехах, как плоть застревает между пластинами латных перчаток и наручей. С ним боролась каждая частичка демонических сущностей; каждая клетка их естества ощетинивалась против него зубцами и шипами. Гахерис врезал кулаком по хохочущей, фыркающей морде одной из тварей и тут же почувствовал, как в костяшки впились клыки — при том что череп чудовища уже разлетался в кашу под ударами чемпиона.

— Именем Бога-Императора! — взревел Гахерис, и твари содрогнулись при этих словах. Доспех засиял ярче, заставив демонов отступить. Один из них снова попытался напасть сзади, но чемпион рассёк его от макушки до паха, и чудовище развалилось в месиве влажных внутренностей.

Наконец-то появился Торон и с непоколебимой решимостью устремился на защиту чемпиона. Дредноут занёс огромный меч, стволы его роторной пушки вновь заговорили огнём и яростью.

— Не бойся, чемпион, — возгласил почтенный Древний, — врагов хватит на всех.

Развернувшись, дредноут наклонил свой корпус и прошёлся пушечным огнём по краю стены. Железные крючья лестниц разлетелись на осколки, вместе с ними закружились куски трухлявой древесины, и вся эта ветхая конструкция рухнула обратно в пропасть под стенами. Крики внизу мгновенно растворились в грохоте битвы.

— Какая встреча, Древний! — крикнул Гахерис, продолжая бой с неуклонно сокращающимся кольцом демонов. Остались лишь двое. Они скулили и что-то бормотали себе под нос; их бравада улетучилась вместе с павшими собратьями.

— Анафема! — шептали и роптали демоны. — Анафема! Анафема! — Гахерис улыбнулся этим словам. Возможно, в исчадиях варпа всегда жил первородный страх, однако только сейчас воин услышал его голос. Чемпион нырнул под очередной неуверенный удар и немедленно полоснул мечом, перерубив демону колени. Едва тот рухнул, Гахерис выпрямился и принялся рубить существо, точно дровосек поленья. На последнем ударе чемпион развернулся и пронзил последнего демона прямо в глаз, чем вызвал нечеловеческий вопль. Реальность вновь содрогнулась и заколыхалась, когда останки демонов начали рассыпаться на части.

— Таков удел всякой лжи и воплотившихся обманов. Так мы покончим со всеми врагами человечества.

— Хвала Тому, кто вкладывает клинки в длани праведных и обрушивает огонь на нечестивцев!

Заскрежетав сервоприводами, дредноут развернулся к Гахерису. Исполин возвышался над космодесантником, заслоняя стену подобно баррикаде; до слуха чемпиона доносился тщетный перезвон пуль, отскакивающих от задней брони Торона.

— Ты хорошо сражаешься, чемпион. Пожалуй, немного опрометчиво, но таков твой удел. И всё же не стоит переходить черту — нет нам никакого проку от твоего преждевременного мученичества.

— Это честь для меня, Древний Торон.

— Не мне воздавать тебе почести, чемпион. Тебя выбрал Бог-Император в Своей мудрости. И я не смею усомниться ни в Его воле, ни в толкованиях капелланов. Я уже давно оставил подобные обязанности. Стоит ли почитать меня из-за возраста? За некое первенство в стойкости? Нет. Это новая Галактика. Примархи снова среди нас, а Империум разделяет наш крестоносный пыл. Всё вокруг обретает истинный запал. Таков замысел. Галактика, очищенная огнём. Царство, ставшее безупречным.

Гахерис молчал, не отрывая глаз от Торона. Противник рассеялся, и на редкое мгновение битва затихла.

Чемпион кивнул.

— Такова Его воля. Империум очищенный. Вновь объединённая империя. — Он опустился на колено, отключил силовое поле меча и приложил лезвие ко лбу. — И Он, во славе Своей, открыл мне путь к осуществлению этой мечты.

Глава десятая

НАПУТСТВИЕ

СОБРАНИЕ

ПОСЛЕДНИЕ ОБРЯДЫ

Иринья опустилась на колени перед троном — перед этим жалким подобием усыпальницы Императора, если таковая вообще существовала. Она медленно подняла голову и посмотрела на восседавшего на нём человека. Кардинал Эрикос окинул её бледной улыбкой и поднял украшенную перстнями руку. Канонисса поднялась и склонила голову.

— Благодарю вас, ваша светлость. Для меня честь выступить перед вами с докладом.

— Вы были там, у самых врат, когда ангелы нисходили на стены.

— Да, — ответила она, вспоминая дым и пламя. Кровь нереальных чудовищ на клинке. Как её сёстры сражались и гибли. В числе павших защитников прециптории оказалась и Беатриче — потеря, которую отряду будет нелегко пережить. — Мы исполнили долг ничуть не хуже самих астартес. Рубеж выстоял. Святость Высокой Ризницы осталась нерушимой. Как и всегда, поддержка боевых машин Легио Арконис оказалась бесценной. Вместе мы отстояли врата и разбили бронетехнику культистов. Чемпион же воодушевил людей на стенах и отбросил порождения варпа. Без него и его людей победы бы не было.

Эрикос рассеянно кивнул. Иринья гадала, насколько хорошо он разбирался в военном искусстве.

— Мне приятно видеть вас здесь, — продолжил кардинал и махнул рукой в сторону. Слуга начал долгий подъём к возвышающему трону, одной рукой прижав к себе винный кувшин, а другой удерживая кубок. Мальчишка, не старше двенадцати терранских лет, бережно нёс напиток ценнее всей своей родословной. — Какое облегчение — получать толковую информацию от надёжных и верных людей. — Кардинал заговорщицки огляделся по сторонам, а затем снова посмотрел на Иринью. — Астартес… Они же совсем другие, правда? Мы воистину благословлены их присутствием, и Чёрные Храмовники хотя бы истинно верующие… Но они… — Он не договорил.

— Они вас пугают, — закончила канонисса, и на лице кардинала промелькнул стыд. — Вполне объяснимо. Они грозны и свирепы, не ведают ни жалости, ни милосердия. Таким и должен быть Империум. Бесстрашным. Непоколебимым. Безгрешным.

— Доводилось ли вам с ними беседовать? — поинтересовался Эрикос. — Я пытался заручиться их поддержкой. Случалось, проводил службу для чемпиона и его доверенных лейтенантов, однако они держатся на расстоянии.

— Мне выпала честь поговорить с чемпионом Гахерисом. Он не только весьма лестно отозвался о нашей «тактической ценности», но и искренне благословил именем Бога-Императора. Насколько я поняла, раньше он был капелланом.

— Стало быть, верный до мозга костей, — кивнул Эрикос. В ту секунду он словно покачнулся — как детская игрушка, заведённая слишком сильно. — Знаете ли вы, где он сейчас?

— Убедившись, что стены надёжно защищены, Чёрные Храмовники покинули укрепления и заговорили о тактическом совете в кругу братьев. Возможно, им нужно напутствие Бога-Императора?

— Как порой и всем нам.

— Бог-Император говорит с чемпионом. — Иринья прервалась, но тут же продолжила: — Если Он и станет с кем-то говорить Своим истинным голосом, то только с одним из Своих ангелов. Лишь у них хватит сил выдержать тяжесть Его слов.

— Я уже давно придерживаюсь мнения, канонисса, что Он возлагает на нас Своё бремя, дабы испытать твёрдость нашего характера, — произнёс Эрикос и задумчиво пригубил вино. — Над этим я размышляю уже многие годы — с тех самых дней, когда был простым фронтовым проповедником. Именно преданность делу и самоотдача вознесли меня на нынешнее место. Это ответственность, к которой я отношусь со всей серьёзностью.

Иринья знала, что так оно и было, однако не только преданность и самоотдача помогли Эрикосу достигнуть таких высот. Семейные связи и беспощадные политические интриги привели его в синод Велуа, где он использовал обретённую власть против других закоренелых фракций в духовной власти семи священных миров Золотой Цепи. Иринья не получала никакого удовольствия от просмотра документов, связанных с этим человеком. Она могла даже уважать его за неизменную верность тому, что он считал волей Императора, однако подобная демонстративная скромность ей претила.

По краям огромного зала трепетали свечи, очерчивая кольцо света вокруг кардинала и канониссы и ловко скрывая в тенях множество охранников и чиновников, замерших в ожидании. Только дрожащие язычки пламени и тихое постукивание восковых капель нарушали безмолвие, которому она позволила затянуться.

— Никогда не думала обратного, — ответила воительница. — Вы кажетесь мне, ваша светлость, умелым слугой Бога-Императора, чьё правление омрачено обстоятельствами. Там, где все ваши былые недруги и соперники сгинули, вы только преуспели. Полубоги встают на вашу защиту. Крестовому походу необходима поддержка этого мира, и поэтому он столь важен для лорда-регента. — Она сделала паузу. — Велуа ценен. Сей мир построен на костях святых, и мы не позволим осквернить наших благословенных усопших.

— Вы говорите с глубоким уважением и мудростью, — улыбнулся кардинал. — Я и не ожидал ничего иного от той, кто сопровождала святую Тенью. От той, кто служила ей и стала свидетелем её мученичества.

Иринья стиснула зубы. Она посмотрела на кардинала, пытаясь скрыть удивление. Очевидно, что Эрикос тоже навёл справки.

— Вы хорошо осведомлены, ваша светлость. Для большинства история моей службы — дело незначительное. Всего лишь сноска в более великой летописи.

— Возможно, однажды вы удостоите меня этим рассказом, а? — Он мягко рассмеялся и вновь отхлебнул вина. — Как бы порадовали моё сердце истории о святой в юные годы, о её восхождении и первых чудесах.

«О первых чудесах». Слова застряли в горле и стали настолько болезненными, что Иринья не смогла произнести их вслух. «Свет действительно жил в её сердце». Канонисса уже говорила Жозефине об этом, и слова её были правдивы. Девочка, которой было предначертано стать святой, носила в сердце любовь и свет. Любовь Бога-Императора окутала её.

Орлёнок снова зашевелился в руках Ириньи. Перья коснулись кожи, и тот сделал новый дрожащий вдох. Жизнь и свет струились через птенца по Его воле и по её желанию помочь.

— Она была истинным чудом, — ответила Иринья. Канонисса отступила на шаг, но не отвела взгляда от пышной ризы кардинала. — Благословенная и прекрасная, она снискала любовь всех тех счастливцев, кому довелось быть рядом. Мне выпала такая честь, и я очень ей дорожила, однако в решающий миг мы оказались недостойны её доверия — именно тогда, когда она больше всего в нас нуждалась.

— Подобные вещи не подвластны простым смертным, — размеренно произнёс кардинал. — По самому определению мученичество есть проявление Его воли. Он не желал ей смерти, ибо Бог-Император милостив к Своим верным слугам, однако Его великий замысел требовал именно этого. Галактика держится на крови мучеников, и благодаря их самопожертвованию Империум обновляется, возрождается и становится сильнее. Такие поступки воодушевляют людей на ещё большие деяния, и мы можем только радоваться смертям праведных, зная, что они были во благо Императора.

— Я… — начала Иринья, но тут же осеклась. Канонисса почувствовала собственное дыхание, стук сердца и испарину на ладонях. — Я понимаю. Не мне подвергать сомнению Его мудрость и замысел.

— Несомненно, несомненно, — проговорил задумчиво Эрикос. — Мы не можем подвергать сомнению то, что разворачивается на наших глазах. Не когда Галактика пылает от края до края, а Его любимый сын возвращается, чтобы сшить её обратно армиями и новыми чудесами. — Он чуть улыбнулся. — Прошло почти десятилетие, но трепет перед свершениями Империума всё ещё не утихает.

— И ещё больше свершится в грядущие годы, — согласилась Иринья. — Примарх стал Имперским регентом. Великий управленец Императора. Существо, сформировавшее Империум в его нынешнем облике, чтобы защитить его от слабости простых смертных. Он вернулся к нам в час величайшей нужды. Миры освобождены, ксеносы и еретики изгнаны, и теперь мы можем стоять здесь и смотреть вперёд, за Разлом, на Империум-Нигилус.

— Вы полагаете, что таков его замысел? — спросил Эрикос. Иринью поразило, что кардинал не ставил под сомнение саму возможность такого предприятия — только то, намерен ли примарх его совершить. Женщина улыбнулась. Возможно, этот человек оказался куда более проницательным, чем она предполагала.

— Думаю, да, — кивнула канонисса. — Недостаточно лишь поддерживать то, что доступно нам в свете Санктуса. Империум не может и не будет оставаться разделённым.

— Полностью согласен. И силой ангелов Империум будет един.

— Братья, — произнёс чемпион с придыханием. — Бог-Император снова благословил меня видением.

Чёрные Храмовники собрались в самом сердце города, под расписанным фресками куполом величественного амфитеатра. Когда-то здесь собирались учёные мужи семи миров, чтобы постичь глубины божественности Бога-Императора или подискутировать о философской ценности трактатов. Из-за войны амфитеатр стал пустым и заброшенным; теперь всюду лежал тонкий слой пыли и царила гнетущая тяжесть забвения. Люменосферы, окружавшие огромное пространство, горели тускло и окутывали собравшихся воителей мутным маслянистым светом — их стеклянные плафоны покрылись грязью и химической копотью. Анейрин с горечью отметил, что братьев осталось меньше двухсот. В рядах и группах космодесантников зияли пустоты, но выжившие воины сплотились в скорби, сохраняя при этом мрачную решимость.

Гахерис замер в самом центре амфитеатра. Тени словно расступились вокруг него, позволяя божественному и неземному свету окутать его фигуру. Анейрин каждый раз испытывал трепет при виде чемпиона, но в этот момент тот действительно выглядел благословлённым. Избранным дланью звёздного сияния, что есть Бог-Император человечества.

Неофит занял место рядом с другими членами крестоносного отделения «Фиделитас». Барисан вышел вперёд из толпы собратьев, чтобы стать их представителем на этом неформальном совете. Собрались и другие — в первую очередь отделения «Ирам» и «Эксцельсис», жаждущие признания и славы. Всех Храмовников переполнял боевой пыл, и они с нетерпением ждали выступления чемпиона.

Анейрин стоял подле Арвина вместе с остальными. Рядом — мрачный Хавдан, чьё изуродованное шрамами лицо навеки застыло в презрительной ухмылке. Фенек, отпустивший волосы и бороду в знак монашеского благочестия, держался плечом к плечу с Партом. Последний почти маниакально перебирал пальцами маленькие чётки с аквилой и беззвучно шептал молитвы.

— Хватит, — процедил сквозь зубы Фенек, и Парт тут же метнул на него взгляд, полный ревностного негодования. — Брат, говорит чемпион. Стоит прервать даже молитвы.

Анейрин был склонен согласиться. Заворожённый речью Гахериса, он не сводил глаз с чемпиона, что живо жестикулировал перед кругом братьев.

— Он говорил словами огня и славы. Он показал мне Империум таким, каким тот должен быть: вновь единым, укреплённым руками верующих!

Раздались непроизвольные возгласы одобрения, и Анейрин обнаружил, что сам оказался во власти всеобщего воодушевления.

— Я увидел путь в Империум-Нигилус! Стабильные врата, благодаря которым мы сможем вернуть утраченное! Верой своей мы растворим их широко и явим лорду Гиллиману откровение! То, что определит будущее! То, что освободит страждущих под гнётом Архиврага и под нашествием ксеносов!

— Хвала Ему! — Теперь даже Барисан воодушевился, и его голос присоединился к общему хору. Один лишь Торон безмолвствовал; корпус дредноута оставался недвижим, пока тот осмысливал услышанное.

— Однако, чтобы совершить… — Гахерис на мгновение умолк, ведя внутреннюю судьбоносную войну. Его бронированная фигура едва заметно дрогнула, прежде чем он продолжил: — Чтобы совершить сие великое дело, мы должны оставить оборону здесь.

Наступила долгая тишина. Все до единого затаили дыхание. Огромное открытое пространство амфитеатра неожиданно стало давящим, воздух сделался спёртым. Черты Барисана исказились в мрачной гримасе. Анейрин чувствовал исходящее от наставника недовольство. Остальные братья хранили молчание, но их позы выдавали внутреннее напряжение.

— Знаю, слышать такое тяжело. Подобное бремя сокрушило бы простых людей. Однако Он сказал поступить так, и мы обязаны повиноваться Его словам. Разве не таков путь нашего ордена — твёрдо держаться Его слова? Его наставлениям? Разве не капелланы толкуют Его голос, звучащий в нашей материальной вселенной? Вселенной, созданной и укреплённой Его волей?

— И тем не менее… — искусственный голос дредноута прорезал тишину, последовавшую за словами Гахериса. — Мы — слуги долга и веры, сплетённых воедино. Лишившись одного, лишимся другого.

— Таково видение Бога-Императора. Его слова. Его воля. Неужели ты станешь это отрицать, Древний? — Гахерис выглядел потрясённым. Чемпион был светом, вокруг которого, казалось, вращалась вся зала, и стоял он напротив мрачной чёрной громады дредноута.

— Я не отрицаю божественной воли Бога-Императора. У Него на тебя особые планы, чемпион — все это понимают. Однако сомневаюсь, что эти планы предполагают отказ от обороны. Мы — основа сопротивления этого мира. Его хребет. Что у них останется без нас? Гоплиты? Савларцы? Сёстры, несомненно, выстоят. В их прецептории достаточно и силы, и доблести. — Дредноут ненадолго умолк. — Но нет ничего доблестного в том, чтобы их просто оставить.

— Нередко путь веры вымощен отвратительными поступками. Мы должны пройти сквозь тьму, чтобы служить свету.

— Мы должны возвыситься над тьмой, чтобы возжечь пламя цивилизации, — мрачно произнёс Торон. — Если мы не станем примером, если не останемся непреклонными и праведными, то как же смертным следовать нашей стезёй? Империум равняется на нас. Теперь все они — крестоносцы. Не важно, воины они или нет, все работают на общую задачу. Все служат крестовому походу Гиллимана и делают всё, чтобы он увенчался победой.

— Пусть философы спорят, что значит служение, — отрезал Гахерис. — Возможно, это годится для салонов Терры или подобных аудиторий, но такие вопросы — для учёных умов и лучших времён. А здесь и сейчас у нас лишь миг. Наше служение измеряется отвоёванной землёй и освобождёнными мирами. Великий крестовый поход не закончится для нас никогда, как не закончился для Сигизмунда. Наш долг — неустанно идти вперёд. Какова бы ни была цена.

— Цена не стоит моей чести. Спорьте, голосуйте, принимайте любые решения...

Старый дредноут шагнул вперёд. Рука развернулась — и огромный меч рухнул вниз, вонзившись в камень. От удара поползли трещины, расколов безупречный пол между ним и Гахерисом. От увиденного у Анейрина перехватило дыхание. Он изо всех сил удерживал себя от того, чтобы не броситься вперёд и не принять чью-то сторону. Столкновение казалось неминуемым. Краем глаза он видел: другие братья застыли в такой же напряжённости, сдерживая желание вмешаться.

— Если ты вернёшься к звёздам в погоне за этой ложной славой, то без меня, чемпион. Я не брошу их на произвол судьбы. Я буду сражаться рядом с ними, как того велит Император. Когда силы крестового похода возвратятся, я либо приму их как братьев, либо они впишут моё имя в анналы ордена. Меня запомнят как воина, который следовал долгу до самой смерти.

Гахерис посмотрел на дредноут и тяжело вздохнул. Анейрину на миг показалось, что аура могущества вокруг чемпиона дрогнула. Тот был уязвлён — а может, попросту разочарован.

— Если таково твоё желание — так тому и быть. Ты передашь мои слова маршалу Уртриксу, если не удастся установить с ним астротелепатическую связь?

— Даю слово, чемпион. Теперь говори. Поделись с нами откровением, которое противоречит здравому смыслу.

Гахерис на мгновение замолчал, обдумывая следующие слова.

— Что нам делать? — тихо спросил Анейрин.

— Ждать, — прорычал Барисан. — Что бы ни случилось, ждём, пока всё не прояснится.

Чемпион выдохнул, и свет, окутывавший его золотистым сиянием, вспыхнул с новой силой — ярче, словно укрощённое пекло. Всё его тело напряглось до предела, а искусственные мускулы боевого костюма повторяли каждое движение.

— Я говорю от имени Бога-Императора. Он указал нам путь — путь меж звёзд, по которому нас проведёт волк.

— Волк? — спросил кто-то из братьев. — Волки Фенриса сражаются в собственных битвах! Нет их ни в нашем флоте, ни среди здешних боевых соединений. Где мы найдём этого Волка?

— Нас поведёт не Космический Волк, — устало вздохнул Гахерис. — Идти мы будем по следам волчицы.

В амфитеатре поднялся вопросительный ропот, и чемпион резко взмахнул вытянутой рукой.

— Неважно, геральдический это знак или какой-то другой, мы найдём его. Мы отыщем ниспосланные предзнаменования через священное путеводное зрение навигаторов и астропатов.

— Бог-Император спасёт нас! Он освещает нам путь сквозь тьму! — воскликнул брат Таврик, командир одного из крестоносных подразделений. — Может ли чемпион избрать неправедную стезю? Стушуемся ли мы перед Его призывом или же торжествующе воспрянем навстречу вызову? Стоящий перед нами вопрос — подлинное испытание для каждой праведной души. Последуете ли вы за Его словом или погрязнете в сомнениях?

— Мы должны быть осторожны, — произнёс Барисан, выступая вперёд. — Чемпион отмечен милостью Императора и Его заступничеством на сём поле брани. В этом нет сомнений. Подобные споры должны решаться капелланами. Я готов предстать перед Чёрным мечом и объявить себя стойким сыном Дорна, Чёрным Храмовником, который никогда не уклонялся от долга. Я ношу красный цвет Братии Меча в знак преданности нашему маршалу и верховному маршалу над ним. — Барисан замолчал, собираясь с мыслями. — Но и Древний Торон говорит с мудростью своего почтенного звания и долгих лет служения. Он преодолел смерть и вернулся к нам, дабы сражаться в войнах Бога-Императора. Он хранит заветы Вечного крестового похода столь же ревностно, как и любой из нас.

— Я не потребую от вас слепого повиновения, — негромко сказал Гахерис. — Я лишь указываю путь, но не могу заставить вас по нему идти. Обсудите это со своими отделениями, и пусть командиры огласят решение: вы либо со мной, либо с Древним. Куда бы ни повернулось лезвие — честь крестового похода останется с вами.

Беатриче похоронили в мемориальном саду, где среди мраморных скульптур и тщательно взращённого великолепия покоились надгробья давно почивших героев. Парк располагался вдоль внутренних стен кардинальского дворца, в самом сердце Высокой Ризницы. Хотя великолепные городские сады простирались за пределы внешних укреплений, этот принадлежал к числу более камерных уголков — тех, что ютились меж святынь и наполняли воздух сладким благоуханием цветов.

Беатриче не заслуживала подобной участи, однако выбранное место погребения дарило некоторое утешение. Иринья возглавила процессию сестёр — как из их отделения, так и из всей прецептории — направляясь к кольцу невысоких каменных стен, увенчанных взмывшими херувимами из оуслита. Горели жаровни, языки пламени плясали между углями, окутывая местность лёгкой дымкой благовоний. Отсветы огня играли даже на почернённых в знак траура доспехах. Алые плащи развевались на ветру, и мысли раз за разом невольно возвращались к крови, пролитой их сестринством.

Сан-Леор. Терра. Офелия. Армагеддон. Время шло своим чередом, ведя мрачный счёт потерям. До того, как Великий Разлом расколол небеса, битвы, враги, сражения — всё было испытанием. Вечной проверкой их человеческой стойкости.

— Мы провожаем нашу сестру в последний путь, свободную от тяжести смертной войны и призванную биться вечно подле Императора, — начала Иринья.

— Чтобы служить по ту сторону смерти, где долг нескончаем, а обеты незапятнаны. — Сёстры присоединились к канониссе, повторяя священные слова во славу доблестных павших. Все они были героями, все они были мучениками.

Иринья отвернулась от носилок с телом Беатриче и обвела взглядом обширную территорию сада, где обрели покой остальные, навсегда потерянные для них сёстры. Перед ней лежала сотня трупов — десять ровных рядов по десять тел в каждом. Рассечённые демоническими клинками или растерзанные куда более смертными врагами, все они покоились, облачённые в броню и укрытые саванами. Мастера великих святилищ и сейчас трудились не покладая рук, изготавливая мраморные гробницы для каждой из павших.

«Бесполезная затея, — подумала Иринья. — Прежде чем всё закончится, могил и мучеников станет гораздо больше».

— Примером святых… — начала канонисса и тут же осеклась. Помедлив, она попыталась взять себя в руки под пристальными взглядами всех присутствующих. — Примером святых ведомы наши сёстры, ибо мир — дар незаслуженный. Мы боремся и страждем во имя Его. Мы стойко переносим волны и бури, дабы Галактика вновь стала единой. Наш удел — страдать. Наш удел — служить. А в смерти мы обретём воздаяние.

Она вновь посмотрела на море из тел. Прежде здесь покоились останки достойных слуг — душ, что искупили низость своей крови верной службой владыкам храмового мира. Их поспешно извлекли из могил и перезахоронили в другом месте, а некоторых и вовсе оставили без погребения. Иринью не интересовали подробности. Она опустила голову.

— Мы вверяем их тела земле, а души — Богу-Императору.

Как один, все собравшиеся сёстры опустились на колени, безмолвно и скорбно вспоминая погибших. Над собранием струился дым благовоний, тонкими облаками поднимаясь из кадил херувимов. Биомеханические создания время от времени замирали, усаживаясь на статуи или своды арок. Их пухлые пальцы цеплялись за камень и цепи, связывающие тела с кадилами. Иринья подумала об астартес и их обычае приковывать к себе оружие — боевая практика, пропитанная древностью. Она ощущала груз собственных оков, что сдавливали её так же неумолимо, как Чёрных Храмовников и херувимов.

Канонисса подняла взгляд на одну из арок, обрамлявших открытое пространство, и увидела огромную фигуру — она наблюдала за обрядом. Жаровни пылали позади неё, что лишь подчёркивало её воинственную мощь. Казалось, исполин откликнулся на одну лишь мысль о нём.

Чемпион Гахерис обвёл глазами поле мёртвых, после чего преклонил колено. Канонисса благодарно кивнула в ответ на жест солидарности, хотя понятия не имела, что побудило астартес так поступить.

— Мы предаём наших сестёр земле, — едва слышно сказала Иринья, — и верим, что зажжённое их смертью пламя обратит врага в пепел. Мы отомстим за них, не пожалев последней капли крови. Мы очистим этот мир от вражеской скверны. Мы выстоим. — Она снова замолчала и отвела взгляд от рядов тел. — Мы это переживём.

Глава одиннадцатая

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ БРЕМЕНИ

ДОЗОР МЁРТВЫХ

БЕЗОБРАЗИЕ

Они подняли свою ношу и вознесли её к звёздам.

К северу от Высокой Ризницы находился Порт Святого Иуды — приземистая и утилитарная агломерация, где скорее ощущался стиль Механикус, а не священное убранство Экклезиархии. Прежде здесь неутомимо курсировали корабли, доставляя с орбиты припасы для ненасытных потребностей Велуа. Теперь тут было тихо, и территория служила исключительно военным нуждам.

Процессия застала стражу Порта Святого Иуды врасплох — не столько из-за отсутствия записей в манифестах запусков, сколько из-за её участников. Чёрные Храмовники маршировали рядами по четверо, неся доблестных павших на мраморных плитах. Астартес посередине держали ношу на плечах, в то время как двое других охраняли процессию. Они явились в полном боевом облачении, с оружием такой разрушительной мощи, что ужаснулись даже закалённые Гоплиты.

— В сторону, — без церемоний сказал Анейрин. Космодесантники отделения «Фиделитас» шли впереди, и неофиту выпала честь нести штандарт ордена с геральдикой чемпиона и регалиями боевой группы «Тор».

— Мой господин, — пробормотал один из стражников, благоговейно кланяясь и отступая с пути астартес. Анейрин выпрямился и исполнил приказ чемпиона.

— Мы возвращаемся на наши корабли и забираем почтенных павших, — огласил он. — Мы, кто несёт свет Бога-Императора и кто выдерживает бури войны, дабы такие люди, как вы, могли выполнять свои скромные обязанности.

— Конечно, благородный господин.

Анейрин уже собирался идти дальше, но Барисан обошёл его и опустился на колено, оказавшись лицом к лицу с молодым караульным.

— Как тебя зовут, юноша? — спросил Брат Меча.

— Йоахим, мой господин, — прошептал солдат, теряясь от одного только присутствия космодесантников.

— Мои братья проливали кровь за этот мир, Йоахим. Они желают… — Барисан замолчал, собираясь с духом. — Они желают вернуться на корабли и похоронить павших. Я тоже этого хочу. Хочу упокоить братьев там, где их почтит наш орден — где будут совершены обряды и сохранено их наследие. Вы не поймёте. Вы не поймёте многого из того, что грядёт, но одно я могу сказать точно. Наши деяния священны и необходимы.

— Я… — Йоахим задрожал и забормотал что-то невразумительное, не в силах произнести ни слова. Дело было не просто в волнении. Всё его естество содрогалось от близости собравшихся воинов ордена. Ему казалось, будто целый сонм статуй внезапно ожил и теперь маршировал перед ним в абсолютной невозможности.

— Знаю, знаю, — улыбнулся Барисан.

Анейрин наблюдал за происходящим; видел, как улыбка омывает человека и приносит ему некоторое успокоение. Неофит нахмурился — он уже не помнил, когда испытывал подобные эмоции. Возможно, в детстве... В младенчестве, когда зависел от матери или отца и представлял собой куда более простое существо. Голос Барисана вырвал его из размышлений.

— Знайте же — все вы истинные слуги Империума. Вы исполняли волю Бога-Императора и встали на защиту Его владений.

Юноша с товарищами ушёл с дороги. Заграждения поднялись, и астартес продолжили движение к ожидающим боевым кораблям. Новые и более крупные «Владыки» стояли возле привычных «Громовых ястребов»; орудия и реакторы безмолвствовали. Солдаты с благоговением смотрели на процессию Чёрных Храмовников, направлявшуюся к кораблям. Некоторые осеняли себя знамением аквилы. Анейрин заметил, что несколько бойцов не смогли сдержать слёз.

Анейрин на мгновение умолк, но затем развернулся и пристально посмотрел на Барисана.

— Странные они создания. Слабые и трепещущие. Удивительно, как они вообще без нас держатся.

— Всё так, но ты должен помнить наставления капелланов, — произнёс Барисан, склонив голову. — К спасению ведёт трудная дорога. Это долгое странствие. В этом суть нашего Вечного крестового похода, однако нельзя забывать, ради чего мы это делаем. — Он обернулся и указал назад. — Ради них. Ради множества людей, что преданы Ему и поддерживают Его своими молитвами. Ради тех, чьи души отходят к Нему после выполненного долга. Без этого всё — ничто. Мы — ничто. Нет Империума без человечества, и нет человечества без веры.

— Я понимаю, — сказал Анейрин.

— Хорошо, — кивнул Барисан, глядя на взлетающие боевые корабли. — Тогда храни эту истину у самого сердца и живи ею.

Торон не стал задерживаться и смотреть, как его братья уходят в позоре и обмане. Вместо этого Древний вернулся к дозору.

Сам не понимая почему, он направился в сады за крепостными стенами. Сервоприводы надрывно выли, пока дредноут продвигался по изрытой земле. Под его железной поступью крошились цепкие цветы и ядовито-яркие грибы, поднимая облака пыли, пыльцы и спор. Механические органы чувств исследовали воздух, различая всевозможные типы биологического детрита, что циркулировали в атмосфере. Впрочем, всё это было неважно. Быть может, среди братьев из других орденов нашлись бы те, кто усмотрел бы в этом очаровательную иронию и поразмышлял над философской глубиной момента — стоять в окружении красоты, будучи неспособным её прочувствовать. Такие размышления подошли бы потомку Сангвиния или одному из несметных сынов Гиллимана.

Ему же подобные помыслы были чужды. Будучи боевым братом, он никогда не стремился к званию капеллана и не считал себя великим мыслителем. Он просто мастерски владел мечом. Чёрный Храмовник сражался в войнах, которых требовал Бог-Император. Став дредноутом, он оставил позади смертные заботы и гордыню — они атрофировались, как его плоть и кости. Саркофаг подарил ему жизнь и способность двигаться. Благодаря ему воин мог продолжать сражаться, добиваться цели и переносить испытания. Торон превратился в существо из стали и гнева.

Давно, задолго до погребения, лезвие вознесения отсекло от него всё кроткое и человечное. И всё же у него оставалась честь, пусть остальные и сочли удобным о ней забыть.

Там, за крепостными стенами, находились другие. Первопроходцы и следопыты. Снайперы и разведчики. Он чувствовал, как скрытые взоры обращались к его массивной фигуре, подмечая воинскую выправку и бесстрашие перед лицом врага. Он не скрывался. Не прятался. Торон с гордостью нёс крест ордена и являл собой пример для всех, кто остался сражаться.

— Не бойтесь, братья! — воскликнул он. — Я с вами.

— Безобразие!

Чемпион стоял перед кардиналом Эрикосом — неподвижный, как изваяние. Зал для аудиенций заполнила гробовая тишина. Гахерис видел, как дрожит этот маленький человек, как эмоции одна за другой проносятся по его осунувшимся чертам. Потрясение, гнев, страх, отчаяние. За какие-то мгновения по лицу Эрикоса промелькнула целая вереница чувств. Гахерис же оставался невозмутим. Он сделал заявление и справится с последствиями куда легче, чем этот смертный перенесёт саму новость.

«Какие же они жалкие — эти властители в фальшивом золоте и напускном благочестии, — безучастно подумал он. — Уж лучше полковые священники из Астра Милитарум, чем эти святоши с далёких кафедр».

— Какое безобразие! — повторил Эрикос с трона. — Вы не можете… Я не… Как вы смеете так поступать?

Кардинал так сильно подался вперёд, что едва не потерял равновесие. Помощники и стража уже было дёрнулись к нему, готовые подхватить, но присутствие чемпиона тут же заставило их передумать. Гахерис пришёл в полном боевом облачении, и даже кардинальская стража казалась ничтожной перед его мощью.

Иринья была единственной, кто не шевельнулся. Канонисса держалась в стороне, не слишком близко к кардиналу, но достаточно далеко, чтобы не умалить собственный авторитет. Гахерис отметил её выправку. Каждая клеточка тела воительницы была сжата пружиной, заведённой бурлящим внутри гневом. Она разделяла возмущение кардинала, однако не станет за него заступаться. Не сейчас.

— Кардинал, я изложил вам обстоятельства. Бог-Император во славе Своей говорил со мной.

Гахерис шагнул вперёд, и стражники на постах вздрогнули. Один из них двинулся к нему с поднятым оружием. Гахерис бросил на мужчину испепеляющий взгляд, и тот сразу замедлил шаг. Он отступил на место и опустил ствол.

— Он говорит со мной, кардинал. Мне нет нужды притворяться, будто я слышу Его слова, как какой-то бродячий шарлатан. Я не безумный уличный пророк, что вопит о конце света. Когда миры гибнут, это происходит по Его воле. Он простёр Свою длань с Трона и избрал меня ею, дабы я вёл вместо Него и стал светом во тьме. Я не отступлю от сего долга, кардинал. Я буду нести его в сердце и сделаю частью себя. Когда войны закончатся, тогда, быть может, наступит расплата, но я сделал то, что требовал мой Император, и подчинился Его божественной воле. — Гахерис перевёл взгляд с Эрикоса на Иринью. — Кто-нибудь из вас встанет у меня на пути?

Канонисса долго хранила молчание. Чемпион понимал, что новость станет ударом для многих из них, однако именно мнение Ириньи имело для него наибольший вес. Он не мог объяснить, почему отправился наблюдать за похоронной церемонией и выказал своё сочувствие. Надеялся ли он получить её благословение? Или же знал, что это породит только злость, и потому молчал?

Гахерис ждал, что она потянется к мечу, выступит вперёд и бросит ему вызов. Если кто из присутствующих и мог отважиться на такое, так это только она. Чемпион был готов к любой схватке. Он уже продумал наилучший способ разоружить и нейтрализовать любого из противников в тронном зале.

Ничего необычного. Воин Адептус Астартес машинально просчитывал боевой потенциал всех присутствующих быстрее, чем те успевали вдохнуть. Через миг он уже знал, как их уничтожить. Таков дар и проклятье разума, выкованного для войн Бога-Императора. В дни юности и заблуждений он задавался вопросом, какой могла бы стать его жизнь, не совершись вознесение.

«Может, так и остался бы в храмах-руинах и никогда не сошёл с той узкой стези? Жил бы и умер в ничтожном служении, под сенью корыстных стремлений Старой Ночи?»

Он уже давно осознал, что ничто из этого не имеет значения. Он служил. И будет продолжать служить. До самого конца.

— Мы не можем остановить тебя, чемпион. Мы даже не знаем, с чего начать, — сказала Иринья с сухим смешком. Гахерис невольно улыбнулся. — И всё же знай, что… — Она замолчала, собираясь с духом. — Задолго до основания нашего ордена существовали те, кто утверждал, что постиг волю Бога-Императора и действовал согласно Его замыслу. И мой орден, и твой стали орудиями, покончившими с одним из таких людей. Мы извлекаем уроки из прошлого, чтобы не повторять тех же ошибок и преступлений.

— Дерзкое сравнение, ничего не скажешь. — Гахерис сделал паузу. — Но я не Гог Вандир. И не воплощение тех слухов и ужасов, что другие норовят приписать Гиллиману. Мне не по душе покидать этот мир, однако я верю в сердца его защитников. Как вы и сказали, ордену Пресвятой Девы-Мученицы следует обратиться к собственной истории, да и вам стоит помнить, что смерть в защиту священного — это высочайшая честь для истинно верующего. Кровь мучеников суть семена Империума. Победа рождается из жертвы и борьбы. Разве не пожертвовал сам Бог-Император смертным существованием, чтобы Его Империум смог выстоять и продолжать служить щитом человечества?

— И всё же вы покидаете поле брани. Отрекаетесь от жертвенности. Гонитесь за тщеславием!

Эрикос был явно вне себя от ярости. Невысокий мужчина побагровел, его украшенные кольцами пальцы застучали по подлокотникам трона, а губы растянулись в злобной гримасе. Страх придал ему смелости — достаточной, чтобы осыпать чемпиона бранью. Гахерис пережил эту бурю так же, как и многие другие прежде. Слова — жалкое оружие против веры.

— Вы бросаете нас! Предаёте свой долг!

— В подобных словах уже нет никакого смысла, — вздохнул Гахерис. — Пускай маршал вернётся и покарает меня. Обратитесь к командованию крестового похода, если угодно. Только не думайте, что сможете встать у меня на пути. — Он выхватил клинок и повернулся, раскинув руки. — Я ношу реликвию ордена — Чёрный меч, как у святого Сигизмунда. Не вынуждайте меня марать его чистоту, сокрушая ваших воинов — всех без исключения, от порога и до посадочных полей. — Гахерис впился в кардинала яростным взглядом; на его бледном лице появились первые признаки неподдельной ярости. — Можете не сомневаться — так и будет. Ничто не удержит меня от моего предназначения.

После этого чемпион повернулся и покинул зал. Слова были исчерпаны. Он не позволит их узколобым смертным воззрениям ни остановить его, ни удержать от исполнения долга. Пусть ненавидят, пусть боятся, пусть мучатся и страдают. Выживут они или нет — решать одному лишь Богу-Императору.

Глава двенадцатая

ЗАРАЗА СТРАХА

ЗНАКИ И ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Иринья так и не узнала, как слово прорвалось сквозь их заслоны молчания.

Возможно, слишком многие видели, как транспорты Чёрных Храмовником с рёвом взмыли в небеса, оставляя за собой шлейфы горящего прометия. Или же кто-то заметил, что ложные звёзды их пустотных кораблей покинули свои небесные созвездия. Где-то кто-то проговорился — и теперь правда вырвалась на свободу. Она распространялась столь же неумолимо, как и чума, и несла с собой собственную заразу страха. Паника стала неизбежна. Беспорядки вспыхнули даже среди самых преданных. Иринье и её сёстрам пришлось выйти на улицы и принять на себя ярость толпы. По их доспехам стучали мусор и камни, но сороритас всё-таки удалось рассеять толпу, не прибегнув к кровопролитию.

— Именно этого и добивается враг, — сказала она своему отделению. — Чтобы мы начали грызться между собой в безопасности наших стен. Чтобы отчаялись, а затем дрогнули.

— Где они? — кричала толпа. — Где Ангелы? — На сестёр обрушился град новых снарядов, однако воительницы не сдавали позиций. Кардинал запретил применять смертоносное оружие, поэтому мечи оставались в ножнах, а болтеры — на ремнях. Сёстры могли надеяться только на доспехи и собственную выучку. Между тем Гоплиты уже двигались на подмогу, чтобы укрепить подступы к дворцу и сдержать разъярённую толпу.

Мужчина с безумными глазами, бормочущий что-то невнятное, прорвался сквозь оцепление и бросился на шеренгу сестёр. Казалось, он верил, что одним прыжком сможет преодолеть воительниц и найти за их спинами давно искомые ответы. Иринья почти без усилий схватила его за горло и вздёрнула в воздух. Тот беспомощно задёргал ногами, точно один из повешенных в садах за крепостными стенами.

— Разве такое поведение достойно истинных слуг Императора? — взревела канонисса, тряся мужчину словно тряпичную куклу. — Вы позорите себя! Вы позорите Его! — За её словами последовал оглушительный рёв громкославителей, накрывший бунтовщиков волной звука и ярости.

Толпа разом отшатнулась в едином животном порыве, отпрянула в слепой панике. Людские голоса снова перешли в глухой скотский вой. Иринья с рычанием оскалила зубы и швырнула мужчину обратно к товарищам. Лодыжки безумца болезненно вывернулись, и толпа взвыла, казалось, единым протяжным стоном. Боль одного человека пронзила и объединила всех собравшихся.

— Возвращайтесь в жилища и к своим обязанностям! — прогремела Иринья.

Выхватив меч, она шагнула вперёд и принялась бить обесточенным лезвием по доспехам. Остальные двадцать сестёр выстроились в шеренгу позади командира и загремели оружием о собственную броню. Дикий барабанный бой то нарастал, то затихал, а вслед за ним накатывали всё новые волны паники и ужаса. Толпа развернулась и побежала, бросив своё самодельное оружие, которое сразу же затрещало под сабатонами праведных.

Жозефина остановилась и подобрала грубо сделанную дубинку, которой размахивал один из бунтовщиков. Сестра неторопливо поводила ею в воздухе, повторив движения нападавших.

— Отчаяние — вещь опасная, — прошептала она. — Таким оружием они бы ничего не добились, но всё равно пришли… огромной толпой. Палки да камни против силовой брони.

— Люди готовы на любые поступки, на что-угодно, только бы не смотреть в глаза собственному страху, — сказала Иринья. — Им кажется, что лучше прийти сюда и потребовать ответов, стоя плечом к плечу с остальными, чем отсиживаться в своих жилмодулях и молиться — просто боясь, что всё услышанное окажется правдой. Сегодня мы показали им нашу решимость, и на некоторое время этого хватит. Они вовсе не преступники, по крайней мере пока. Но придёт день, когда они посмотрят на нас и увидят не силу, а слабость.

— И что случится тогда? — спросила Жозефина, хотя уже знала ответ.

— Тогда нам придётся объявить их еретиками, и они уже ничем не будут отличаться от врага за стеной.

Мир вновь заговорил знамениями и предвещаниями, тёмными чудесами и волшебством.

Верин опустился на колени во тьме под землёй и познал покой. Он подобрал свои одежды, позволив коже коснуться истёртого камня — позволив себе ощутить каждую грань и укол этого мира, что проник в его плоть. Пророк так долго ходил босым, что его ноги покрылись шрамами и кровоточили, раны на них воспалились, а кожа покраснела от инфекции. Но Верина это не заботило. Ведь каждый рубец, каждая язва — это дар Дедушки Всего Сущего.

Вокруг него громоздились тела, отобранные на сей раз из числа верных последователей, поскольку культ отчаянно пытался наладить связь с покровителем. Однако из глоток мертвецов вырывался лишь булькающий поток беспрестанного смеха, пока нерождённые скакали от сосуда к сосуду, перекрывая любую надежду на контакт.

Верин не боялся. Страдания были частью плана -необходимая жертва во имя рая, которому суждено расцвести на пепелище и руинах Империума. Он вновь подумал о той колоссальной трещине, что уже разорвала основы реальности; о той ране в пространстве и времени, которую люди назвали Цикатрикс Маледиктум. Верин точно знал — Великий Разлом был всегда. Просто ждал момента появиться на свет. Ждал, когда бедственные ветра подуют в нужную сторону, а плоть Галактики окончательно сгниёт. Вселенная рассыпалась до самых костей, но имперские паразиты всё ещё верили, что смогут процветать среди разлагающихся останков.

— Слепца можно жалеть ровно настолько, насколько ему можно позавидовать, — прошептал Верин. Трескучий смех демонической твари тут же изменился, и вокруг разнеслось искажённое эхо, напоминавшее испорченный вокс-сигнал.

Зависть. Зависть. Зависть.

На него волной обрушился насмешливый гомон голосов, и пророк принял его всем сердцем. Эти времена не для страхов и сомнений — наступили века откровений и обещанной победы. Даже сейчас являлись знамения. Пламя с рёвом устремилось в небеса, шлейфы чёрного смога прорезали небо и скрыли фальшивые звёзды. Сперва Верин подумал, что враг отступает и оставляет Велуа Детям, однако корабли оказались симптомом куда более острой хвори.

Об этом им сообщили недавние перебежчики, когда осторожно пробирались через грязь опустошённых земель вокруг храмового города. Рассказывая, они плакали — и эти слёзы вскоре вытравят кислотой на их щеках как знак служения.

«Ангелы покинули нас».

В этих словах оказалось больше сладости, чем было во всей войне.

Одержимые верой язычники в чёрных доспехах, скованные цепями своего мёртвого долга, наконец покинули поле боя. Верин затрепетал, услышав эти слова впервые, как трепещет он и сейчас, распростёртый на земле и в отчаянии молящий о священном суде повелителей. Пророк чувствовал их присутствие даже без указующих голосов — они обвивались вокруг него в леденящем воздухе, подобно щупальцам чёрного дыма. Скоро владыки явятся из пустоты и эфира. Не какие-то младшие демоны Дедушки, а сама Гвардия Смерти, призванная к делу и обращённая к цели.

— Пророк?

За его спиной стояла люминор Церен с другими людьми её ранга. Все они были увешены трофеями — одни свежие и только что собранные с врага, другие выкопанные из земли или извлечённые из гробниц и реликвариев. Особенно часто встречались пальцевые кости: их прибивали к телу или собирали в грубые ожерелья на цепях и проволоке. Война преображала Детей всех до единого, превращала в нечто более могучее. В праведников, выкованных из железа и кости, возвышенных чумой и страданиями. Яды, которые они поглощали, и шрамы, которые они себе наносили, служили актами трансформации — эти действа отсекали человеческий кокон, пока не оставалось только божественное.

— Друзья мои, — произнёс Верин, с трудом поднимаясь на ноги. Он рассеяно вытер слюну и желчь с подбородка. — Дедушка Время стачивает все препятствия и являет все тропы. Настал наш час. Наше время воспрять и одержать победу.

— Ты это уже говорил, — выдохнула Церен. Люминор выглядела сильно потрёпанной — вся правая сторона лица превратилась в сплошной синяк, а по шее струилась кровь, которая уже засыхала трескающимися бурыми корочками. Верин заметил пулевую рану в плече — та уже стянулась чёрным глянцевым струпом, похожим на панцирь жука. Бледную кожу вокруг пронизывали красные прожилки воспаления и серо-чёрные пятна ползущего некроза. — Мы сражаемся с ними, — продолжила она. — Мы раз за разом штурмуем стены. Лезем вперёд, пробираемся снизу. Сражаемся рядом с самими демонами — но нас всё равно отбрасывают назад.

— Так будет не всегда, — упорствовал Верин.

Выпрямившись, он прошёл мимо Церен и её людей. Поднявшись по грубым каменным ступеням, отмеченным поблёкшими предостерегающими символами, пророк оказался на открытом воздухе. Мир за пределами храма гудел жизнью. Моторы рычали и дёргались, готовясь к работе. Захваченные у велуанцев танки и артиллерию переделали и оснастили изогнутыми пластинами с шипами — по словам ремесленников, на это их вдохновили всё более навязчивые видения. Верин втянул в себя густую взвесь прометиевых паров и выдохнул так, словно те были изысканными духами.

— Мы воспрянем, и случится это не с демонами у нас в услужении. — В его глазах замерцал влажный, болезненный свет. — Когда мы выступим против врага, рядом будут наши собственные ангелы.

Он бежал, не останавливаясь ни на миг. К нему прилипли страх и пот, и мужчина боялся, что запах выдаст его псам Экклезиархии или возмездию Ангелов.

Поначалу всё слилось в размытое пятно. Вырвавшись за стены Бастиона Санктус, беглец не смог понять, где очутился. Улицы выглядели незнакомыми — он провёл на оборонительных рубежах слишком много времени. Мужчина побежал дальше, срывая с себя ордена, знаки отличия и части брони, бросив плащ на милость ветра.

Полковник Максим Драшен — впрочем, он уже не считал себя военным — теперь сожалел о потере плаща. Мужчина дрожал от холода на заброшенном складе Мониторума «Милость веры» — всё ещё внутри городских укреплений. Обнаружив это место, Драшен с горечью засмеялся над столь злой насмешкой, но стены убежища, тем не менее, ещё держались. Здание пустовало, но зато отсюда открывался идеальный обзор, и можно было незаметно выбираться за едой. Случилось это дни тому назад, а быть может, недели — время растягивалось под хлёсткими ударами боли, голода, злости и отчаяния. Ему уже не раз приходилось прогонять других мародёров и бродяг, защищая территорию и удерживая её под своим контролем. Руки сжимались в кулаки, пальцы растопыривались когтями, а губы кривились в животном оскале — от того гордого человека, которым он некогда был, почти ничего не осталось.

«Но что я мог поделать? Тогда, когда явился враг. Какой у меня был выбор?»

В ночи слышались вопли и стоны, пока тело святыни пронизывали кошмары. Поговаривали, что демоны бродили по земле и отплясывали на пепелище святости Велуа. Священную землю осквернили, и теперь уже ничто их не спасёт. Он плакал от одной только мысли об этом. Драшен не спал, а просто забился в угол и раскачивался из стороны в сторону.

По развалинам пронеслись лучи прожекторов, завыли сирены тревоги. Выплеснулась вся ярость и грохот осады; раздираемого отчаянием города; умирающей веры народа. Вновь зажмурив глаза, он прогнал свет, что пылал ярче дня, и почувствовал, как слёзы прорезают грязь на щеках. С момента своего панического бегства он ни разу не помылся — такая мысль даже не приходила в голову. Взглянув на разбитое окно, Драшен увидел в стекле своё отражение. Грязное тело, растрёпанные волосы, заросший щетиной подбородок. Глаза превратились в красные воспалённые прорези на лице, которое за несколько дней постарело на годы.

«Дней ли? Недель? Месяцев?»

Драшен нетвёрдо встал на ноги и, шмыгая носом, потащился к выходу. Если все опять ушли к стенам, то есть шанс незаметно выскользнуть, разжиться едой или найти укрытие понадёжнее. В городе орудовали и другие шайки мародёров и бандитов — может, пришла пора пристать к кому-нибудь из них, наскрести денег на покровительство или влиться в одну из группировок. Он мог бы…

Вновь завыли сирены, и на этот раз совсем рядом. Драшен услышал металлический лязг и рёв бронетранспортёров, визжащих на повороте. Отрывистые приказы, искажённые эхом вокс-усилителей и громкославителей. Предупреждения затихли и тут же сменились пением, молитвами и женскими голосами, что подхватили вечный мотив священных гимнов.

— О, Трон, — выдохнул Драшен. — Нет.

Дверь склада разнесло в щепки от одного мощного удара бронированного сапога. В сумрак помещения шагнула фигура, озарённая только трещащими вспышками электродубинки. Резкий свет скользнул по женским чертам, окутав их неземным сиянием. И всё-таки Драшен её узнал. Он распознал рубцы от ожогов, вьющиеся по её шее, несмотря на то что лицо перекосило от мерзкого злорадства. Максим видел её в свите канониссы с огнемётом в руках. Но даже вооружённая шоковой дубинкой, женщина словно пылала праведным гневом и святой яростью.

— Клянусь Троном, — выдохнула она, почти копируя его собственный панический вскрик. — Бог-Император воистину щедр, коль есть на то Его воля. — Она двинулась к Максиму и занесла дубинку.

— Умоляю, — начал Драшен, — Умоляю, только не…

Дубинка рассекла воздух и врезалась мужчине в висок. Он почувствовал привкус крови и ощутил, как по измученным нервам прокатилась волна энергии. Лицо его исказилось и задёргалось в судорогах, мышцы свело, а челюсти сжались от боли. Драшен тяжело грохнулся наземь и уставился на сестру битвы, жадно глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Канонисса, — проговорила она в вокс — последнее, что Максим успел разобрать, прежде чем забытьё окончательно его не поглотило, — вы не поверите, кого мы нашли.

Действие второе

ТРОПА ОХОТНИЦЫ

Глава тринадцатая

КОРОЛЕВА ПОДВСЕЛЕННОЙ

КОРАБЛИ ДУРАКОВ

БЕЗБРЕЖНОСТЬ ВЕЧНОСТИ

Из варпа выскользнула армада с величавым военным кораблём во главе — флагманом, достойным куда более славных времён.

В нынешние дни подобная флотилия была истинным даром небес, настоящим чудом. Ещё на заре крестового похода они выступили как факелоносцы, несущие тайны новой эпохи тем орденам Астартес, которые нуждались в них больше всего. По завершения задач их расформировали, пересобрали и распределили между действующими флотами Индомитуса — теперь для новых целей. Люди и техника оперативной группы «Сатурнин» перешли под начало миссии, отмеченной личной печатью лорда-регента, однако её истинные задачи так и оставались окутаны тайной. Лишь одно не вызывало сомнений: отныне они подчинялись воле новой командующей флотом.

И имя ей — Катла Хельвинтр.

Она стояла на мостике «Королевы Убийц Змиев» и чувствовала, как раны прошлого давят на неё с той же силой, что и повреждения на корабль. Они обе пережили войны исследовательской экспансии и последовавшее за ними предательство, и теперь обе — женщина и судно — носили свои шрамы с непоколебимой гордостью.

Кожу Катлы покрывали белые росчерки лезвий и когтей, переплетавшиеся со старыми рубцами от биокислоты. Поверх ожогов легли татуировки — узоры и руны, нанесённые вручную без машинной точности, следуя древним традициям Фенриса. На изувеченной половине её лица проступали очертания волчьего скелета, и его кости тянулись по всей левой части тела — всюду, где кислота соприкоснулась с кожей. Однако ни прежние, ни новые увечья не смогли умалить её силы. Глаза Катлы по-прежнему пылали синевой небес Фенриса, полные всё той же первобытной энергии, пусть и приглушённой горем и болью.

— Где мы? — спросила она, и в голосе зазвучала усталость. При взгляде на окружающих сердце неизменно сжималось от тоски. Столько новых лиц среди экипажа, которые ещё не сплотились в единое целое. Лишь немногие фенрисцы пережили сражение и резню на Дредесе, и на смену погибшим пришли люди регента — все до единого в отглаженных мундирах и с подчёркнуто терранскими взглядами. Катла не питала к ним ненависти, её попросту раздражало их присутствие. Женщина скорбела о столь многих павших сородичах и о необходимости принять этих чужаков. Однако возненавидеть их по-настоящему командующая не смогла.

— Пока неясно, — ответила ей старшая по ауспексам. Женщина по имени Ана явно знала своё дело, а главное — в ней не было той чрезмерной официозности, против которой боролась Катла. Уже за одно это командующая была готова её терпеть. — Сверяюсь с астрокартографическими данными. В такой близости от Разлома реальность не всегда непредсказуема. Волей Бога-Императора, мы скоро получим точные данные.

— Всё подчинено замыслу Всеотца, — едва слышно прошептала Катла. После предательства эта фраза превратилась в мантру. Иначе зачем бы случились все эти события, если не по великому плану, вырезанному на небесах подобно рунам на костях?

Она сама являлась частью вселенского плана, равно как и великий Гиллиман, Мстящий Сын, поручивший ей эту миссию.

«Остальные подвели. Возможно, именно ты сумеешь оправдать доверие, которого иные оказались недостойны».

Она ненавидела укор в его словах, но всё же примарх говорил правду. Только Катла вернулась с полей сражений на Дредесе и Эндимике — хромая, без победы, без союзников и семьи.

Последнее ранило глубже всего. Она была ярлом, хотя лишь немногие из этого нового разношёрстного экипажа так её называли. Этот титул Катла собиралась передать Астрид — своей главной радости, гордости и славе, надежде на светлое будущее целой династии. Астрид смогла бы найти компромисс с прочими домами некогда великого Союза. Старейшины, сама Катла, покойный Давос Ламертин — да чёрт побери, даже предатель Гюнтер Радрексус — все они были по-своему непреклонны. Молодое поколение могло бы порвать замкнутый круг и ступить в новую эпоху. Эпоху перемен, потрясений и открывшихся возможностей.

Теперь же всё потеряно. Всё пропало. За стеной огня и злобы. За Разломом.

— На этот раз я его пересеку, — прошипела она сквозь зубы. — Если ты дотерпишь, девочка моя, я вытащу тебя из того ада, которым стал Нигилус.

— Капитан? — Ещё один молодой энсин повернулся к Катле — слишком загорелый и слишком правильный для мира Зимы и Войны. Из тех, кто чересчур усерден в службе — в них вбили долг, как клеймо на стали. Им недоставало честности кузни, на них не было следов настоящих испытаний. Пожалуй, она и правда их слегка за это презирала.

— Ничего. Просто размышляю вслух. — Командующая вздохнула, потёрла лоб и поднялась с трона. Сойдя с капитанского помоста, Катла направилась к огромным дверям мостика. Она всё ещё видела места, где когти прорезали металл — пусть их и восстановили превосходные мастера, — и помнила, как кровь, в том числе её собственная, забрызгала палубу. Ярл отогнала дурманящие воспоминания.

Среди выживших фенрисцев находились и те, кто считал корабль проклятым — судном-призраком, извлечённым из-подо льдов Галактики. Шёпотом они называли судно, да и саму Катлу — Королевой Подвселенной.

Ярл не могла с ними не согласиться. Корабль казался чуждым, изменившимся и находящимся меж двух миров. Словно он больше не принадлежал ни ей, ни царству живых. Они прошли сквозь огонь и едва не замёрзли до смерти. В свете таких потрясений неудивительно, что Катла изменилась вместе с ним.

— Пойду поговорю со звездочётом, узнаю, есть ли какие успехи, — вздохнула она и устремилась в огромные коридоры-артерии судна. — А до тех пор меня не беспокоить. Держите курс, храните веру — и Всеотец нас спасёт.

Покинув мостик и оставшись наедине с собой, Катла ощутила настоящее облегчение от гнёта командования и наконец-то задышала свободно. Теперь она могла ускорить шаг и насладиться древними залами корабля. «Королева» служила династии на протяжении многих поколений — с тех самых пор, как обладание торговым патентом подняло первого представителя рода изо льдов. Команда была испытанной, это правда, однако она так и осталась дочерью дикого мира. Женщиной, что и не думала бросить родную землю, а уж тем более — бороздить космическую пустоту во славу Всеотца и навеки вписать родовое имя в легенды.

Так кем же они стали? Династией бродяг, чьи земли наверняка перешли к неприятелям; родом, державшимся только за счёт скупой благосклонности примарха. Она утратила свободу и жила теперь из милости, лишь пока у неё оставался долг.

Катла прошла вдоль окон смотровой палубы и остановилась, изучая открывшийся за стеклом вид. Само пространство стало податливым и измученным, пронизанное мерцающим светом имматериума и безумием, которое он нёс с собой. Подобные системы, лишь частично затронутые варп-штормами, оказались поражены первозданной жуткостью. В течение месяцев и лет своих долгих странствий Катла видела миры, растекавшиеся словно воск под безразличными руками и принимавшие форму как детский пластилин. Небесные тела, превращённые в колоссальные символы нереального и священного; пылающие во тьме планеты под остывшими светилами; астероиды из зубов и крови; кольца, сплетённые из страдания.

Это место ещё сохраняло физические параметры звёздной системы, однако Катла уже различала границы, где прикосновение варпа преобразило всё малификарумом. Облака льда и пыли извивались словно живые, их цвета искажались и на столь далёком от звезды расстоянии казались зловещими.

Женщина мотнула головой и перевела взгляд на единственное, чему ещё можно было доверять — на флотилию, некогда носившую гордое имя оперативного соединения «Сатурнин». Теперь же она представляла собой пёстрое собрание кораблей Имперского Флота и сопровождающих судов — всех тех, кого призвали доставить бесценные секреты орденам астартес по всему Империуму. Катла даже не пыталась понять, что они совершили — она лишь отчаянно верила в то, что ещё предстоит сделать под её началом.

— Капитан, — раздался голос из теней, и Катла резко обернулась. Её ладони инстинктивно схватились за топоры на поясе, но затем ярл узнала говорившего.

— Август, — выдохнула она. — Скитья, только не пугай меня так.

Кустодий Август передвигался с удивительной для такого огромного существа скрытностью. Размерами он превосходил даже астартес, которых прежде встречала Катла. Кустодии представляли собой уникальную породу, созданную непостижимым генетическим мастерством и преображённую в нечто поистине чуждое пониманию ярла. В годы их долгого бдения во Дворце они казались почти мифическими существами. Теперь же истинные полубоги шествовали среди звёзд, неся Его золото и славу в самые тёмные уголки космоса.

Даже если лёгкая брань и задела Августа, то ни выправка, ни бесстрастная маска позолоченного шлема никак этого не выдали.

— Прошу прощения, капитан. — Он огляделся вокруг. — Правда, советую вам пересмотреть вопросы оперативной безопасности. Окажись я наёмным убийцей — вы бы, скорее всего, уже были мертвы.

— Не обольщайся, кустодий. Многое в этой галактике пыталось меня убить. — Она указала на свой изрубцованный и покрытый татуировками бок. — А я всё ещё жива. Быть может, на мне благословение Всеотца - вот и везёт так, а?

Безликий шлем наклонился при этих словах.

— Осторожнее, капитан. Здесь, на границе Санктуса, я готов терпеть многое, но не пустые толки о Его воле.

— Меня всегда поражало, Август, как может быть столько имён у такой скудной натуры! — Она рассмеялась, обнажив белоснежные зубы. — И я уже говорила, что терпеть не могу, когда меня называют капитаном. Будто я командую каким-то грузовозом. Я была королевой, и приближённые зовут меня ярлом. Окажи мне любезность.

— И я уже говорил, капитан, что не буду именовать других властными титулами. Только Он господствует над людьми. Только Он вправе сидеть на троне.

— Безусловно, — осторожно ответила Катла. — Но в своё время меня именно так и величали. Разве это ничего не значит?

— Вы — санкционированный вольный торговец. Вы — капитан этого судна и не более.

Она рассмеялась.

— Ах, Август... Когда-нибудь ты мне обязательно расскажешь, как из тебя вырезали чувства юмора. — Катла двинулась мимо кустодия, намереваясь продолжить путь к провидцу.

Его копьё Стража молниеносно преградило ей дорогу.

— У вас есть долг, капитан. Я остался с этим флотом дураков только затем, чтобы убедиться — вы его исполните.

— Не думай, что я не знаю своего долга, кустодий. Я получила приказ от самого регента. Причём дважды.

— А мой долг — проследить, чтобы вы не облажались дважды, капитан.

Она нахмурилась на его слова.

— То, что случилось раньше…

— Оказалось непредвиденным. Возможно. — Кустодий шагнул вперёд — едва заметно, но с такой быстротой и решимостью, что нечто звериное за глазами Катлы взвыло, требуя бежать, отступать и укрываться от этого существа, что более не являлось истинно человеком. — На протяжении всей истории Империума происходили события, которые большинство назвало бы непредвиденными. Однако неизменно находились те, кто всё-таки смог их предугадать. Так было с каждым разумным видом, сумевшим выбраться из грязи.

— И ты думаешь, что я не способна видеть наперёд? Что я вслепую пойду на безумие?

— Боюсь, что эта задача вам не по зубам, капитан. — Август отвёл копьё и указал остриём в сторону. — Я здесь лишь для того, чтобы наблюдать за вашими успехами, не более. Молитесь, чтобы большего и не потребовалось.

Расправив плечи, Катла прошла мимо кустодия, мимо мучительных видов системы и направилась к святилищу провидца.

Святилище было завалено механизмами и приборами, и даже для намётанного глаза Катлы они выглядели жутко. Все эти устройства спешно перетащили из прежней обсерватории провидца, что возвышалась над навигаторской луной Вандиума.

Впрочем, всё случилось быстро — и уже в этом заключалось милосердие. Катла не обращалась к провидцу за услугами, она просто взяла его целиком — его самого и всё, что он создал. Согласно патенту, это было её законное право.

Катла прошла по залу, минуя электрические дуги и закручивающиеся в спирали звёздные голокарты. Свет и звук соперничали за власть в комнате, предназначение которой мог по-настоящему понять и истолковать лишь техножрец Механикус. Именно такое создание она выдернула из его обсерватории и заставила служить.

Магос Язран стоял в центре зала, раскинув руки и вытянув мехадендриты, извлекая данные из ноосферы. Его красные одежды развевались в искусственной атмосфере корабля, обвиваясь вокруг железных конечностей подобно кровавому савану. По краям медитационной платформы замерли двое скитариев, которые неподвижно и безмолвно стояли на страже.

Катла некоторое время просто наблюдала, сложив руки за спиной, но потом кашлянула, чтобы обратить на себя внимание.

Язран резко обернулся в её сторону. Он выпалил что-то на бинарике, и скитарии отступили от края платформы, поворачиваясь лицом к охотнице.

— Хельвинтр, — бросил он холодно. Магос астрокартографии так и не простил Катле ни похищение, ни разгром его обсерватории. — Пожаловала узнать о наших успехах? — В общении с ней он намеренно использовал плотский голос, чтобы не упускать возможность пожаловаться на неё стражникам на бинарике. — Если у меня появится хоть какая-то ясность относительно нашей цели, я сообщу тебе сам — и на моих условиях.

— Где мы? — спросила Катла без всяких предисловий. Тропа сужалась, и в такой близости от Разлома становилось сложнее держать направление. Реальность противилась их продвижению, делая космическую пустоту всё более странной.

Язран презрительно усмехнулся, и его бинарные передатчики озадаченно запищали. Магос поднял палец вверх — точь-в-точь как дикарь, проверяющий направление ветра — и снова опустил.

— Мы по-прежнему держим курс на галактический восток, сегментум Ультима. Околоразломное пространство. Усреднённое значение эмпирической насыщенности составляет сорок семь и пять десятых процента от совокупных взаимодействий материальной и нематериальной масс данной системы. Она… — он запнулся, — может, она и не умирает, но живёт абсолютно противоположным способом.

— У нас есть название этого места?

— Пока нет, но я уверен — это выяснится через картографическое сопоставление настоящего и прошлого. Астронавигация и превратности наложения варп-материума — вот моя область, Хельвинтр, однако это вовсе не означает, что мне известна каждая звезда и система в космическом пространстве. Важно лишь то, что мы приближаемся к аномальной флуктуации.

— К Вратам.

В конце концов, только это и имело значение. Сама идея Врат, нового прохода через Разлом. Из всех зацепок именно эта оказалась одновременно самой перспективной и самой призрачной. Точнейшие вычисления Язрана менялись день ото дня, так как грандиозные потоки эмпиреев сбивали с толку даже самые надёжные авгуры.

Но цель оставалась прежней — найти Врата. И знания, что они приближались, было достаточно.

— Называй как хочешь. Если наши с тобой предположения окажутся правильными, то, быть может, в грядущие века это назовут вратами и прославят наряду с другими устойчивыми проходами. Разумеется, как вольный торговец, ты разбираешься в подобных вещах. Идёте туда, куда другие не осмеливаются — и так было всегда. Служебные хроники изобилуют примерами подобной дерзости. Начиная с территорий, захваченных династией Винтерскейлов, и вплоть до пределов твоего собственного Давамирского Союза. Если кто и осмелится бросить вызов Разлому, то ты в их числе. — Он вновь сделал паузу. — Но ведь дело не только в этом, не так ли?

— Тебе не понять, — сказала она, обнажив зубы. — В тебе не осталось ничего человеческого. Ты железный жрец, окружённый упырями и бездушными телами. Что ты вообще можешь знать о любви и родственных узах?

— Немного, — ответил Язран без малейшего сожаления. — Я никогда не занимался генетическим размножением. Моей неизменной задачей было оставить след в самой структуре Империума. Стать частью великого замысла Омниссии. Не сомневаюсь, что ты обратила свой взор на владения человечества и подумала: «А почему бы забрать их себе? Почему бы не украсить своей печатью карты и схемы тысяч пустотоплавателей?»

Катла рассмеялась.

— А почему бы и нет? Тогда спроси себя, сколько исследователей и вольных торговцев за всю летопись Великого крестового похода и позже думали так же, как ты? Сколько билось и проливало кровь, чтобы оставить свою отметину на теле Галактики?

— Некоторые, кто на это решился, были примархами, — заметил магос своим бесстрастным тоном. — Зачем нам себя сдерживать, если приказы исходят от одного из них?

— Скитья, смотри, чтобы кустодий не услышал подобного кощунства, — пробормотала она и покачала головой. — Да, на наших глазах творится история, но меня это больше не волнует. Уже нет. Я слишком многое потеряла из-за предателей и их скрытых клинков, но если есть шанс… даже призрачный шанс, что моя дочь всё ещё жива, то я и в преисподнюю спущусь, лишь бы вырвать её оттуда.

— Сентименты — неэффективное топливо для подобных начинаний, — ответил магос, и в его словах промелькнула едва заметная искра человечности. — Но в данном случае они становятся оптимальной личной мотивацией. Генеторы заявили бы, что даже здесь видна длань Омниссии, вплетённая в самые основы человеческой природы.

— Полагаю, — засмеялась она, — это должно было меня утешить?

— Не имеет значения, как ты это воспринимаешь, Хельвинтр. Ты вырвала меня из обители спокойствия, от моих обязанностей, и притащила к этим враждебным звёздам. Я приспособился. Пересмотрел имеющиеся данные. И вот ты снова их меняешь своими словами. Возможно, расставь ты приоритеты иначе, обстоятельства сложились бы по-другому. Однако мы здесь, лицом к лицу с безбрежностью вечности, и пытаемся найти точки соприкосновения. Ты командуешь боевым флотом, благословлённым именем Омниссии. Ты несёшь печать регента Терры и ищешь опасный проход — всё во имя любви. Одно лишь это делает твой долг достойным.

— Невзирая на цену?

Техножрец умолк и начал перестраивать мехадендриты в новые конфигурации — словно созвездия, меняющие своё положение. Его оптические линзы жужжали и щёлкали, и Катла невольно подумала о когитаторе, бьющемся над исключительно сложной задачей.

— Невзирая на цену, Хельвинтр. Если состояние вселенной привело тебя к подобным крайностям, этот беспорядок требует исправления. Порой вся величайшая мудрость древних сводилась к одному грандиозному озарению гения. — Магос отвернулся от неё, оставив Катлу посреди витающих в воздухе противоборствующих уравнений и звёздных интерпретаций. — Найди же своё.

Глава четырнадцатая

ЕГО ПРИГОВОР

ТЕ, КТО БЕЗ ГРЕХА

ЛОЖНАЯ ВЕРА

Драшен понятия не имел, как долго находится в этой камере.

С момента пленения дни слились в одну тягучую массу. Мужчину морили голодом, избивали, лишали воды и сна. В камере постоянно горел свет, и Максим видел каждый треснувший кирпич и каждую истёртую каменную плиту. Видел следы крови и торчащие из щелей зубы - не забытые, а намеренно оставленные как послание. Как напоминание. Здесь царили боль и страдания, и отсюда не было истинного спасения, кроме как через смерть.

Он не вспоминал о покаянных кельях с тех пор, как в последний раз отправил какую-то душу в их глубины под дворцом. На Велуа тоже случались преступления, как и на любой другой планете Империума, но они были незначительными и наказывались увечьем или жертвоприношением плоти. В более милосердные времена люди соглашались и на долговое рабство, искупая свои грехи потом и тяжким трудом.

Эти камеры предназначались для тех, кого должны были вздёрнуть, сжечь или утопить, а после оставить разлагаться среди райских пейзажей — вот что их ожидало. Вот что ждало его. Драшен понял, что готов к этому. Он ответит за свои грехи и смирится с наказанием, получив тем самым быструю расплату. Правосудие Императора, Его приговор, станет безусловным и справедливым.

Его заперли обнажённым, отобрав даже те лохмотья, что некогда были мундиром. Дрожа от холода, Максим съёжился на каменном полу, не имея ни подстилки, ни хотя бы покрывала. Поначалу из соседних камер доносились рыдания, но постепенно всё стихло — теперь тишину разрывал только его собственный плач. За прошедшую ночь он потерял контроль над телом — кишечник и мочевой пузырь наконец не выдержали безжалостных и непрекращающихся пыток. Сёстры, вершившие над ним расправу, казалось, вообще не воспринимали его всерьёз. Уж точно не как человека. Драшен гадал, когда же за ним явится кто-нибудь из космодесантников. Он не видел, чтобы они рыскали по коридорам в жажде вынести приговор — и был этому рад.

Дезертир лежал на полу камеры — дрожащий, рыдающий и грязный, когда замки наконец заскрипели и дверь отворилась. В помещение вошли две сёстры и, даже не удостоив его взглядом, вынесли мужчину в коридор. Воительницы взяли Драшена под руки и потащили, словно немощного, по коридору мимо тюремных камер в какую-то пустую комнату.

Максим просидел там, казалось, несколько часов. Всё это время он медленно врастал в холодный металлический стул, пока его закованные в кандалы руки лежали на столь же гнетущем столе. Драшен чувствовал, как дыхание молотит в груди, вторя бешено колотящемуся сердцу.

«Вот и всё? Меня сейчас повесят? А готов ли я умереть?»

Дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина, которая тут же села напротив и положила перед ним стопку бумаг. В отличие от Драшена, она была вооружена и облачена в броню. Любой намёк на миролюбие, сколь бы слабым он ни был, оказался выкачан и выжжен из неё, превратив воительницу в нечто железно-твёрдое, холодное и жестокое.

— Я… — начал Драшен, но она покачала головой, и её латная перчатка рассекла воздух.

— Нет, — твёрдо сказала канонисса Сараэль. — Говорить будешь только тогда, когда тебя спросят. — Воительница посмотрела на дезертира, и её глаза сощурились от неприкрытого омерзения. Драшен замолчал, и Иринья продолжила:

— Тебя нашли среди попрошаек, блудниц и воров на самом дне нашего великого города. Не стоящим гордо в его защите. Не на стенах, где тебе надлежало быть — где в тебе нуждались. — Она скривила губы при этих словах. — Ты покинул пост, предал свой долг и своего Императора. Что скажешь в свою защиту?

Драшен неровно выдохнул и опустил голову.

— У меня… нет оправданий. Я увидел врага, и передо мной предстал лик ужаса, отчаяния и смерти. Я не мог… Я не хотел смотреть этому в глаза.

— А теперь тебе предстоит узреть суд Императора.

— Я жажду искупить вину. Умереть и получить отпущение грехов. Я струсил. Дрогнул и сбежал, когда другие остались сражаться. Только умерев, я смогу всё исправить.

— Долг кончается лишь со смертью, — произнесла канонисса. — Тебе следовало бы давно это понять. - Она постучала по стопке бумаг. — Это твоё досье. Все твои награды и поощрения. Все заслуги и достижения. Я сожгу их незамедлительно, но напоследок мне хотелось показать тебе то, что ты когда-то имел — прежде чем мы навсегда это отнимем.

Драшен сглотнул и снова потупил взгляд.

— Меня повесят?

— Это обсуждалось, — прямо сказала Иринья. Канонисса явно была готова вцепиться в металлический стол — её отвращение к самому факту его существования чувствовалось почти физически. — Однако обстоятельства изменились, и подобный символический жест потерял всякий смысл.

— Я не понимаю.

— И никогда не поймёшь, — вздохнула она.

Драшен чувствовал исходящую от неё усталость, приторный дым угасающего внутреннего пламени. Дезертир знал, что умрёт, — в этом не было сомнений — но женщина перед ним, в каком-то смысле, уже умерла. Побеждена, так и не получив решающего удара. Нечто сломило Иринью, и всё, что от неё осталось, — это создание из осколков и незаживающих ран.

— Ты не заслуживаешь знать, что произошло и в каком отчаянии мы находимся. Всё, что тебе остаётся, — служить изо всех сил. Вот мой дар тебе. Вот Его приговор. Служение до самой смерти. — Она встала, сгребла бумаги и отвернулась от него, возможно, в последний раз. Драшен почувствовал, как к глазам снова подступают слёзы, а из горла вот-вот вырвутся прерывистые всхлипы.

Но слёзы отступили в то же мгновение — в камеру скользнули фигуры в красных одеяниях, устремив на него свои аугментические глаза с нечеловеческим вниманием. Драшен не успел даже вскрикнуть, как незнакомцы схватили его, рывком поставили на ноги и потащили в ещё более глубокую тьму под тюремными камерами.

Иринья вышла из камеры с таким облегчением, словно с неё свалилась огромная ноша.

Увидеть дезертира — некогда великого человека — и иметь возможность вынести ему приговор от имени Императора, казалось правильным. Вся боль последних ночей растворилась без следа, и даже горечь от ухода Чёрных Храмовников, казалось, отступила. Несмотря на усталость тела, её дух ликовал от исполненного долга.

Тюремщика этого запретного места, глубочайших темниц, звали братом Мартинусом. Иссохший старик, почти утонувший в своих мрачных чёрных одеяниях, улыбнулся канониссе, едва та вышла из камеры. Он был добродушным, обходительным человеком — и совершенно беспринципным.

— Отличный выбор, канонисса. Столь нечасто выпадает возможность предаться старым обрядам.

— Тому есть веские основания, — прорычала она. — Мы не делаем этого просто так. Ни с ним, ни с кем-либо другим.

— Отчаяние — вполне мощный подстрекатель, — сказал старик с весьма неприятным смешком. — Никто из здешних пленников никогда не узнает, какие обстоятельства привели их к… — Он замолчал и махнул рукой в пустоту. Каждый его палец украшали кольца из тёмного металла, их края и внутренние поверхности были слегка зазубрены, чтобы причинять владельцу боль. — Так сказать, возвышению?

— Малодушный эвфемизм для того, что с ними сделают.

— С определённой точки зрения, пожалуй. Но они станут по-своему безгрешными.

— Безгрешных среди нас немного. — Иринья горько усмехнулась. — Здесь же искупление в самом чистом виде. Наиболее действенный из всех доступных нам способов, без…

Она замолчала, не в силах облечь утрату в слова. Гахерис с братьями, эти идеалы и поборники, их подвели. «Что нам остаётся, когда сила ангелов оказывается мнимой?» — подумала канонисса. Они отвернулись в час величайшей нужды.

— Враг становится сильнее. В их рядах появились Ложные Ангелы, и лишь обычным оружием с ним не справиться. Эти осуждённые выиграют нам время. Благодаря им мы займём место среди избранных Императора, и их жертва возвысит в Его очах каждого, кто ещё сопротивляется.

— Да, — прошипел Мартинус, и его губы скривились в неприкрытом восторге. — Ах, как бы я хотел лично наблюдать их святое преображение! Я посвятил всю свою жизнь, всю без остатка, изучению человеческой анатомии и ей слабостей. — Он лучился от гордости, не замечая презрительной гримасы Ириньи. — Стать свидетелем самого закономерного из исходов. Подлинный апофеоз духовного страдания.

— Это дело не для твоих рук. Все узники достанутся Культу Машины согласно их договорённостям с Экклезиархией. Они проведут собственные обряды — так же, как их совершаем сейчас мы. — Она вздохнула. — Бог-Император, даруй мне спокойствие принять то, что должно быть исполнено.

— Вам нечего бояться, канонисса, — ответил Мартинус, сложив руки перед собой. — Бог-Император в Своём безграничном милосердии и щедрости обо всём позаботится.

Возвращаясь, Иринья чувствовала, как от неё ускользает чувство правоты. Праведность умирала под тяжестью суровой необходимости. Её пожирал огонь неповиновения — всего того, что приходится совершать ради выживания. Канонисса презирала это ровно настолько, насколько понимала его важность. Когда она вынесла приговор Драшену и определила его судьбу, всё казалось безупречным; теперь же, с вмешательством Мартинуса, всё казалось запятнанным.

Она чувствовала старость.

Усталость пробирала до самых костей, отягощённая бременем мира, который Иринья защищала. Велуа с его светлой душой и песнопениями, со всеми мечтами и заблуждениями. Галактика изменилась, и хотя среди них ступал полубог, люди не смогли принять светлое будущее, что ждало впереди. Велуанские Гоплиты, возможно, никогда не присоединятся к крестовому походу и не снискают новых почестей — напротив, они станут прятаться, терзаемые собственными сомнениями не меньше, чем врагом.

— Так много сомнений, — прошептала она себе под нос. — Так много неопределённости.

Раньше причина крылась в теле Тенью на этом мире — в месте её погребения, а не там, где она приняла мученическую смерть. Иринья была свидетельницей и того, и другого, но легче от этого не становилось.

Воительница медленно шла по извилистым подземельям Высокой Ризницы, доспехи лязгали под тяжестью каждого шага. Она их не снимет. Больше никогда. Настали дни разорения и позора, и канонисса встретит свой долг как воин, пусть даже ценой собственной жизни.

Мученическая смерть… От этой мысли она чуть не рассмеялась. Разве не о подобном молила Иринья? Просила вернуть её на фронт, чтобы стоять на страже среди крестоносных флотов, рядом с полубогами и титанами; отыскать смысл среди царящего вокруг безобразия и служить Ему всеми силами. Настоятельница поддерживала эту мечту и всячески её поощряла.

«Устремитесь к звёздам. Служите на передовой — для этого мы и созданы. Мы — Его избранные слуги, Его дочери, призванные стать хранительницами судьбы Галактики. Поднимите меч и защитите Его владения».

Эти слова служили ей опорой и путеводной звездой на протяжении долгих лет крестового похода. Она сражалась в кровавых норах, оставшихся от орбитальных ульев Цицерана; спускалась в рудники Санкрама, где бледные безглазые рабочие восстали против имперского правления. Канонисса разрушала их храмы из чёрного хрусталя и злобы, низвергая в бездну гореть вовеки.

Но здесь, в лучах веры, она познала лишь боль и страх. Иринья поняла, что значит сомневаться.

Велуа стал самым суровым испытанием за всю её долгую службу. Это была та самая кузня, в которой предстояло закалиться её душе и телу.

— Если мне суждено биться в одиночестве, с одной лишь памятью о тебе, — я это сделаю, — сказала она в пустоту, словно те, кого она потеряла, могли её услышать. — Я буду поступать так, как поступала всегда. Делать то, что необходимо.