6834
правки
Изменения
Нет описания правки
{{В процессе
|Всего=35
|Сейчас=2728
}}
{{Книга
— А потом мы уйдём. Да пребудет с вами Трон, полковник, вы славно здесь сражались.
===Глава двадцать седьмая===
С «Таврокса» сняли всё, кроме самого необходимого, — в основном для того, чтобы освободить место, и космодесантники могли разместиться внутри не сутулясь.
Это была старая, потрёпанная непогодой машина, полковые знаки отличия почти стёрлись с металла, но Борш явно подыскал толкового человека для её обслуживания, так что двигатель работал исправно. На башню установили две автопушки, стволы вычистили и покрыли благословениями духу машины.
К тому времени, как они покинули Девятый переход, направляясь по транзитной дороге через занятую имперскими силами часть города, солнце стояло низко над горизонтом. Чем сильнее сгущался облачный покров, тем ярче становились зарницы боя на фоне окоёма. Основные удары приходились с севера, в направлении, в котором они ехали, от чего нижняя часть облаков вспыхивала и переливалась горящим изнутри огнём.
Какое-то время дорога была неплохой, хотя её и усеивали сгоревшие автомобили и бронетранспортёры. В зданиях по обе стороны от дороги не было ни окон, ни света, но стены, украшенные резными аквилами и обозначениями городских секторов, ещё устояли. Девятый переход был не таким уж большим городом — полупромышленный аванпост, больше похожий на контрольно-пропускной пункт, чем на настоящее поселение, и всё же причинённое войной опустошение поражало.
Машину вёл Ольгейр. После того, как они выехали за пределы города, дорога стала хуже: её всю изрыло воронками от миномётных мин и поперечными трещинами, на которых «Таврокс» подбрасывало и мотало из стороны в сторону.
Никто не произнёс ни слова. Ингвар уставился на сжатые кулаки. С покрытого шрамами лица Гуннлаугура так и не сошла грозная гримаса.
К Бальдру снова начала возвращаться боль. И чем дальше на север они продвигались, тем хуже становилось. Схватка у реки на него не особенно повлияла: да, его охватила ярость, но стоило ей иссякнуть, как вернулась пульсация в висках — непрекращающаяся, ноющая, невозможно было никуда от неё деться.
— Я бы сказал, — произнёс Хафлои примерно через час молчания, — когда он хотел, то был настоящим вспыльчивым старым боровом. — Ольгейр усмехнулся; он гнал «Таврокс» так быстро, как только мог, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы не слететь с дороги. — Да. Так оно и было.
Ингвар слегка улыбнулся. Гуннлаугур промолчал.
Космические Волки ехали в ночи. В пустоши темнота стала практически абсолютной. Во все стороны уходили заросли сухого кустарника и растрескавшейся земли, плоской и открытой всем ветрами. Впереди поднимались новые вершины, но до них было ещё далеко. Единственное, что изредка нарушало окружающее однообразие, — остовы танков, почерневшие от жара и развороченные, будто грудные клетки или останки сбитых лётчиков. Ветер налетал на них, срывал остатки изодранных ремней, страховки и униформы, с тихим шелестом бился о почерневший металл.
Боль усилилась. Бальдр сидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к корпусу «Таврокса» и пытаясь сосредоточиться. Судя по тому, что он запомнил из данных со сканеров «Громового ястреба», они, скорее всего, уже приближались к самой гуще сражения, в котором Рагнар решил себя проявить. Вскоре стая наверняка наткнётся на неприятельские вспомогательные силы. Всё, что потребовалось бы лётчику, — обнаружить стаю на открытом пространстве, поразить ракетой класса «воздух-поверхность», и все было бы кончено.
Но по какой-то причине Бальдр знал, что этого не произойдёт. Чем острее становилась боль, тем больше к нему возвращалась уверенность. Там, у реки, когда жгучая резь в глазах была не такой сильной, Бальдр точно так же не видел грозившей Ёрундуру опасности, как и все остальные. Казалось, между страданием и предвидением была какая-то связь. Должно быть, какое-то отношение к этому имела та колонна, шпиль из тёмного камня, который он видел издалека. И чем дальше от него они отъезжали, тем тяжелее становилось.
«Таврокс» задел что-то днищем, машина взбрыкнула, и Бальдр ударился головой о стальную раму. По шее прокатилась волна жгучей боли, и космодесантник застонал. Ингвар бросил на брата быстрый обеспокоенный взгляд, но ничего не сказал.
Боль росла, накапливалась, давила. Бальдр сжал кулаки и почувствовал, как на груди зазвенел оберег души, отскакивая от керамита, пока «Таврокс» продолжал путь. Бальдр нарочито медленно закрыл глаза.
— Брат... — сказал Хафлои по прошествии ещё некоторого мучительного времени.
Он открыл глаза и увидел свечение. Неяркое — просто слабый отблеск бледного света, похожего на лунный.
Оно исходило от его шеи.
Все остальные, кто находился в кабине экипажа, воззрились на Бальдра. В ночной темноте, при выключенных люменах «Таврокса», это сияние было единственным источником света в салоне.
— Это твоих рук дело? — спросил Хафлои.
По правде, Бальдр и сам не знал. Но это казалось маловероятным. Складывалось впечатление, что нуль-ошейник испытывал бóльшее напряжение, чем когда-либо, пытаясь подавить то, что нарастало внутри Бальдра, — нечто безжалостное, как гравитация.
Бальдра начало подташнивать, а боль за глазами усилилась.
— Нам... нужно остановиться, — сказал Бальдр.
Он даже не понял, откуда взялись эти слова. Гуннлаугур, который просматривал всё, что могли уловить сканеры, резко обернулся.
— У нас нет времени, — сказал он.
— Знаю. Нужно остановиться.
Ингвар сверился с портативным авгуром:
— Здесь что-то есть. В миле от дороги, слева.
— Что там?
— Слабый источник тепла. Странный образец.
Гуннлаугур на мгновение заколебался: ему явно не хотелось отвлекаться. Издав низкий рык разочарования, он вопросительно взглянул на Бальдра:
— Это действительно ''необходимо'', брат?
К тому времени сомнений больше не осталось. Боль стала настолько сильной, что Бальдру было трудно даже пошевелить челюстью, чтобы ответить. Он чувствовал себя так, словно его зажали в какие-то гигантские невидимые тиски, которые одновременно сжимали, растягивали и перемалывали тело на части. С каждой секундой ему становилось всё хуже, и он понял — тем же сверхъестественным образом, который отмечал всю его уверенность, — что это как-то связано с тем, что Ингвар обнаружил в пустоши.
— Нам надо, — повторил Фъольнир, с трудом выговаривая слова, — остановиться.
Гуннлаугур устало покачал головой.
— Тяжёлая Рука, иди на сигнал.
Ольгейр поступил как велено: свернул с транзитной дороги и повёл «Таврокс» на неровных оборотах по пересечённой местности. Остальные члены стаи были угрюмы и молчаливы; они снова надели шлемы и потянулись за оружием.
Ехать до источника сигнала пришлось недолго. Ольгейр остановился от него в сотне ярдов и заглушил двигатель. Стая выбралась из машины, подняла болтеры, и медленно двинулась вперёд, сквозь тьму.
Стояла глубокая ночь. Непрекращающийся холодный ветер трепал кустарник и вздымал пыль. Ландшафт оставался неизменно ровным и просматривался во всех направлениях сколько хватало глаза. В этом странном месте не было ничего, кроме редких валунов и колючих зарослей. Порывы ледяного воздуха двигались причудливо, а на фоне несущихся облаков мерцали огоньки. Некоторые из них могли быть отражением далёких выстрелов, но попадались и необычные — переливчатые огни, такими же мимолётные, как вспышки газа или рябь от звёздного света на воде.
Бальдру трудно было сосредоточиться. Он держал болтер двумя руками, готовый открыть огонь, но сомневался, что из этого выйдет что-то путное. В любом случае, это походило скорее на какой-то фокус: Бальдр не ощущал впереди никакой физической угрозы, лишь что-то… странное.
Космические Волки двигались вперёд, держась плотной группой и осторожно ступая по сухой траве. В конце концов космодесантники пришли к широкому изгибу, где земля уходила вниз, словно её пропахали огромным лемехом<ref>Часть плуга, подрезающая пласт земли снизу и передающая его на отвал.</ref>. Края впадины были осыпающимися и рыхлыми, но сам спуск — неглубоким.
— Это здесь, — сказал Ингвар, убирая авгур. Голос его звучал напряжённо, как всегда, когда Гирфалькон замечал врага.
Гуннлаугур пошёл вперёд, вглядываясь в склон.
— Впереди что-то ещё, — сказал он. Даже со сверхчеловеческим зрением было нелегко что-либо разглядеть в темноте, не включая люмен на шлеме. — Будь осторожен.
Отряд двинулся вниз, увязая в рыхлой земле. Углубление было не кратером, а скорее бороздой, шедшей на северо-запад. По пути на глаза попадались обломки — частицы какого-то тусклого, не отражающего свет материала. Выглядели они, как будто их откололи от какой-то большой машины, не использующейся ни имперскими войсками, ни врагом.
Ингвар сказал это первым, хотя все подумали об одном и том же: «Ксеносы».
Бóльшая часть обломков валялась в конце борозды, углубившейся в землю ярдов на двадцать. Борозда расширилась, земля раскалилась. Ветер донёс до стаи трудноуловимые запахи — что-то вроде не то цветов, не то алкоголя, не то какой-то экзотической химической смеси.
Прямо там громоздились обломки — длинные осколки, напоминающие битое стекло, но со скруглёнными краями. Всё поверхности — матово-чёрные, хотя в них были встроены драгоценные камни, блестящие, как гагат<ref>Разновидность каменного угля, осадочная горная порода, используемая для изготовления различных изделий.</ref>. Судя по всему — обломки транспортника, достаточно большого, чтобы выдержать спуск с орбиты, но явно пригодного для работы в атмосфере. Некоторые лопасти и лонжероны машины отчасти уцелели и уходили в ночное небо, возвышаясь над всеми подобно экстравагантным скульптурам, хотя двигатели не работали, а посадочные огни потухли.
На земле перед космодесантниками растянулась одинокая фигура. По безмолвному знаку Гуннлаугура Волки осторожно двинулись вперёд. Ольгейр немного отступил, осматривая обломки корабля через тяжёлый болтер. Хафлои слегка поднялся на дальнюю часть склона. Остальные подошли и встали перед распростёртым ксеносом, направив на него оружие.
Бальдр уже готов был закричать. Здесь стояла практически полная тишина, но у него в голове снова и снова звучал хор неразборчивых голосов, хор безумия. Каждый раз, когда он поворачивал голову, мир расплывался, распадаясь на прозрачные фрагменты, накладывающиеся друг на друга. Устоять на ногах уже было испытанием.
Разумеется, ксенос уставился прямо на него, будто не замечая остальных членов стаи. Он, а может, и она, — это всегда сложно определить, — был одет в плотно облегающий лётный доспех, такой же чёрный, как и корабль, и тёмные, будто масло, одежды поверх брони. Как и корабль, доспехи украшало что-то вроде самоцветов: овалы из полированного камня, окаймлённого тонкими серебряными полосками. Существо с длинными волосами подняло узкую, не прикрытую шлемом голову и страдальчески улыбнулось.
— Сыны Волчьего Короля, — произнёс ксенос, и по тембру голоса стало ясно, что перед ними женщина.
— Покончим с ним, — сказал Ингвар, которому явно не терпелось прикончить существо. Бальдр чувствовал воинственный настрой каждого члена стаи, но чувства Ингвара пылали ярче всех.
— Постой, брат, — сказал Бальдр и обратился к Гуннлаугуру: — Дай ему сказать.
— Из уст ксеносов исходит лишь ложь, — запротестовал Ингвар.
— Оно не причинит нам вреда в таком состоянии.
Гуннлаугур внимательно рассматривал ксеноса. Бальдр видел, как близок варанги к тому, чтобы открыть огонь. Все его тело напряглось, чтобы нажать на спуск. И только обстоятельства, только слово Бальдра позволяли пришельцу сохранить жизнь.
Даже Фъольниру было трудно смотреть на это необычно вытянутое лицо — во многом похожее на человеческое, но совершенно отличное в другом — и не хотеть его размозжить.
Каждая часть обучения космодесантника, каждая часть имперских доктрин, в которые он был погружён на протяжении всей жизни, побуждали Бальдра искоренить эту нечисть из реальности. Возможно, ксеносы чувствовали то же самое по отношению к ним. Возможно, это существо тоже сдерживало последний порыв насилия. Ситуация оставалась напряжённой до предела, словно в подвешенном состоянии, готовая взорваться в любой момент.
Приняв молчание Гуннлаугура за согласие, по крайней мере временное, Бальдр постепенно опустил болтер. Его зрение затуманилось настолько, что оружие так и так было практически бесполезным. Единственным источником света по-прежнему был нуль-ошейник: он теперь сиял, словно наполовину выкованный меч, который вытащили из огня.
— Зачем ты здесь? — спросил Бальдр.
Ксенос, похоже, страдала не меньше него. Одна из её конечностей была вывернута под неестественным углом, левая сторона тела залита кровью. Дыхание поверхностное и учащённое, кожа — бледная, как луна. Когда она заговорила, из уголка рта потекла тонкая чёрная струйка.
— По той же причине, что и вы, — ответила она на готике, с сильным акцентом, но вполне разборчиво. — Наступает Рана Дандра. У каждого из нас свои роли, которые нужно сыграть.
— Убей её, — прошипел Ингвар.
Гуннлаугур предупреждающе поднял кулак, позволяя Бальдру продолжать.
— Что с тобой случилось? — спросил он.
Ксенос слабо улыбнулась:
— Судьба была ко мне жестока. Как я вижу, и к тебе.
Когда все услышали эти слова, последовал импульс мысленного общения, предназначенный только для Бальдра.
+''Ты стоишь на пороге уничтожения, воин. Ты знаешь правду''.+
— Я почувствовал тебя, — сказал Бальдр. — Ты должна была быть здесь.
— Нет, не всё предопределено заранее, чтобы там ни говорил Ультран. Это совпадение. Если это не так, то сей поворот судьбы ускользнул от меня.
Она попыталась немного приподняться, но рука подкосилась. Чужачка умолкла, восстанавливая дыхание, и с трудом сглотнула.
— О чём ты думал? Что ты какой-то... особенный?
Воротник Бальдра дёрнулся, и он едва не вскрикнул от боли.
— Вряд ли. Я проклят. Я ищу лекарство.
Ксенос кивнула, как бы про себя:
— Да, полагаю, что это проклятие. Одновременно и проклятье, и благословение. — Затем она напустила на себя надменный вид. — Но не обманывай себя. Лекарства не существует. На тебе самом нет никакого особого проклятия, человек. Или, скорее, если ты проклят, то и весь твой вид тоже. Речь не о тебе. В каждом мире твоей умирающей империи уже зажжены костры. Скоро начнётся настоящий лесной пожар. Ваш вид наконец начал ''просыпаться''.
Бальдр мгновенно вспомнил слова Ньяла. «До меня доходили тысячи историй. Кое-какие разговоры о пробуждении».
— Неважно, — ответил Бальдр. — Это малефикарум. Его нельзя использовать.
Он почти ждал, что ксенос проявит знаменитое презрение, присущее их виду, будто это была безнадёжно упрощённая жалоба на вопрос, слишком сложный, чтобы излагать его в таких выражениях. Она этого не сделала. Прочесть выражение её лица было трудно, однако она казалась почти сочувствующей.
— Нет, это нельзя использовать, — слабым голосом произнесла она. — Но в то же время это необходимо. В этом и заключается великая загадка. — Она болезненно пошевелилась, и слишком широко раскрытые глаза настороженно уставились на остальных космодесантников. — Я знаю, как ваш вид борется с… как вы это называете? Варпом. Знаю. Вы поступаете мудро, не доверяя ему. Некоторые из моих сородичей насмехаются над усилиями человечества по сохранению подобных сил в тайне, сокрытии этого. Не я. Какое мы имеем право смеяться? Мы сами пытались разгадать ту же загадку и потерпели неудачу. Возможно, на неё и вовсе нет ответа. Или, быть может, ответ изменился. Но сама загадка — она по-прежнему звучит, каждый час, с каждым ударом сердца, от всех, кто дышит.
Теперь нагрев нуль-ошейника чувствовался даже сквозь броню. Бальдр чувствовал, как горит его плоть, и это был ещё один всплеск боли, добавившийся к какофонии в голове.
— Тогда, возможно, будет лучше, если проклятие останется висеть на моей шее, — сказал он. — Чтобы предотвратить ещё бóльший вред.
— И тогда ты умрёшь, — сказала ксенос. — Бессмысленно, но это было бы твоим выбором.
Затем выражение её лица изменилось так же внезапно и резко, как и в остальных случаях, и на нем отразился страх.
— Есть вещи похуже смерти. Много вещей. — С этими словами ей удалось немного приподняться и подползти к космодесантникам. Движения были скованными, жалкими, ксенос внезапно напомнила скорее попрошайку, чем мудреца. — Ты мог бы помочь мне, если хочешь. Не сохранить жизнь — для этого уже слишком поздно, а… взять кое-что для меня. Возьми это с собой… хотя бы ненадолго, пока его нельзя будет перевезти в безопасное место. Ты не представляешь, что бы это значило, какие мучения предотвратило бы.
— С какой стати мне это делать?
— Потому что я могу прекратить и твою боль, — сказала она абсолютно серьёзно. — Я могу освободить тебя.
— Этому существу нельзя доверять, — сказал Ингвар.
— Конечно, нет, — подтвердил Гуннлаугур. — Тут и сомневаться нечего.
— Но оно здесь, перед нами, — с сомнением произнёс Ольгейр. — Чего мы ожидали?
Хафлои ничего не сказал, но взглянул на Бальдра. Бальдр тоже молчал.
Стая немного отошла от ксеноса. Ольгейр держал её на мушке, остальные космодесантники тоже не теряли бдительности и были наготове. Они переговаривались по связи внутри стаи, не выпуская слова за пределы шлемов. Пока шёл спор, ксенос закрыла глаза, прижала уцелевшую руку к груди и попыталась сделать вдох.
— Это колдунья, — сказал Ингвар. — Вершительница судеб. Я видел, что они делают с армиями. С мирами.
— Как и я, — гаркнул Гуннлаугур, выдавая некоторое раздражение. — Не только Караул Смерти сражается с ксеносами.
— В ней не осталось сил, — заметил Хафлои. — Насколько я вижу. Сейчас она наговорит что угодно, лишь бы получить то, что хочет.
— Её сокровище, — сказал Ингвар. — Вот что она хочет отдать тебе. Для них эти вещи ценнее космических кораблей: я видел, как ксеносы сражались, словно демоны, чтобы их вернуть.
— Другие существа тоже жаждут их заполучить, — добавил Гуннлаугур. — По крайней мере, так говорят.
— Поэтому она не в том положении, чтобы чего-то требовать, — сказал Хафлои. — Если захотим, можем взять всё, что нам нужно, и просто уйти. С каких пор мы заключаем сделки с ксеномразью?
— Если мы даём клятву, — тихо сказал Бальдр, — мы её соблюдаем.
Гуннлаугур повернулся лицом к Фъольниру.
— Значит, ты хочешь рискнуть, — сказал он почти обвиняющим тоном.
— Я сделаю то, что ты прикажешь, варанги, — сказал Бальдр. — Но знай — я умираю. Прямо сейчас, прямо здесь. В пустоте я ещё продержусь, хоть и совсем недолго. Пока мы были на этой планете, боль на какое-то время утихла. Но теперь она вернулась, и я чувствую, как она раздирает меня на части. Ньяль никогда не предполагал, что ошейник будет постоянной мерой, он должен был только сдерживать мою силу, пока меня не заберут обратно на Фенрис. И сейчас этот ошейник распадается на части. Совсем скоро кто-то из нас сдастся. Возможно, до того, как мы доберёмся до Рагнара. Может быть, сразу после. Я говорю это только для того, чтобы прояснить свой выбор.
Гуннлаугур хмыкнул. Он уже давно догадывался об этом. Все они догадывалась. И всё-таки слышать это было совсем другим делом.
— Мы все видели тебя, — осторожно сказал варанги. — Когда ты… не был собой. В этом-то и опасность.
— Да, — сказал Ольгейр. — Опасность была всегда, и в то время мы с ней мирились. Мы никогда не знали, какой нам представится шанс покончить со всем этим, кроме того, что он будет таким же опасным. Так и должно было быть всегда.
Бальдр посмотрел на него с благодарностью.
— Не ожидал от тебя такого совета, брат, — сказал он.
Ольгейр пожал плечами:
— Решения приняты. И мы их придерживаемся.
— Это существо напугано, — сказал Ингвар, и в его голосе прозвучало сомнение. — Хафлои прав, оно скажет что угодно, лишь бы получить желаемое. Да, эти ведьмы могущественны, но сможет ли она выполнить обещание? Ты же говорил, что лишь сам Ньяль может снять ошейник — даже монстр с чумного скитальца не смог, а то существо было пропитано магией.
— Ньяля здесь нет, — терпеливо сказал Бальдр. — Даже если он сейчас на Кадии, я погибну задолго до того, как мы найдём Зовущего Бурю или другого жреца из ордена. Ксеносы могут лгать или заблуждаться, но я не вижу иного выхода. — Бальдр повернулся к Гуннлаугуру. — Я не упрашиваю. Если ты запрещаешь, я готов подставить шею под нож. Но это мой выбор. Так или иначе, время вышло.
Ольгейр фыркнул:
— Все ясно. Чем же мы занимались все это время, если не поисками лекарства? Пускай он умрёт сейчас, стоя перед нами, — с тем же успехом мы бы могли просто остаться на «Хеймдалле».
Повисло неловкое молчание. Над краем кратера завывал ветер.
— Гирфалькон? — спросил Гуннлаугур.
Ингвар некоторое время молчал.
— Не знаю, что я ожидал найти, — наконец сказал он. — Ну, того, что что-нибудь придёт, и мы узнаем его, когда увидим.
Он пристально посмотрел на Бальдра:
— Да будь это чем угодно, только не ''ксеносом…'' Я научился ненавидеть их больше всего на свете. Но, быть может, это моё упущение, которое нужно исправить.
— Это ты привёл доводы на «Хеймдалле», — сказал Гуннлаугур. — Ты вернул Бальдра обратно за стены Рас Шакех. — Он посмотрел на Бальдра. — Но в обоих случаях приказы отдавал именно я. Так что Тяжёлая Рука прав — какой смысл во всём этом рискованном предприятии, если мы отвергнем шанс, когда он представился? Опасность — это и есть то, для чего мы созданы.
Бальдр почувствовал, как ошейник внезапно вспыхнул, обдав грудь жаром, как будто он каким-то образом понял, о чём говорят космодесантники. Подавляя крик, Бальдр крепче стиснул челюсти и ничего не сказал.
— Возьми этот камень, и пусть ксенос сделает всё, что в его силах, — наконец сказал Гуннлаугур, и в его голосе всё ещё слышалась глубокая неуверенность. — Мы будем держать оружие наготове. Крушение или не крушение, смерть или оправдание, — мы получим ответ ещё до восхода солнца.
<br />