6834
правки
Изменения
Нет описания правки
{{В процессе
|Сейчас =34
|Всего =52
}}{{Книга
— Краткая передышка, — пробормотал он, скорее себе, чем пленным. — Скоро с обеих сторон будет гораздо больше мучеников.
===Глава третья===
СВЯТЫЕ ВОИНЫ
СМЕРТЬ И ТЬМА
ЛЖЕПРОРОКИ
Они мчались сквозь пыль и пепелище битвы, ревя гимны Богу-Императору.
Даже спустя годы после вознесения они всё равно казались Анейрину странными. Гимны звучали резко и категорично и имели мало общего с мольбами к Солнцу-Путнику. Жизнь на его родном мире была суровой и опасной, спешной и свирепой, а смерть поджидала в каждой тени.
Он находил утешение в том, что некоторые вещи остались неизменными.
«Да, я больше не дитя Бесконечной Охоты, но сын Вечного крестового похода. Теперь я не ищу племенной славы, а сражаюсь за владения человечества и Его священное королевство».
Оказалось нелегко расстаться с убеждениями, сформировавшимися в молодости. Даже сейчас, когда воспоминания превратились в не более чем смутное пятно былых испытаний, он не мог полностью от них отречься. Бог-Император являлся тем светом, которому Анейрин следовал всю жизнь, отчаянно жаждая внимания далёкого божества — и вот теперь он сражался на Его стороне в роли Ангела Смерти. Юноша узнал о Рогале Дорне и Сигизмунде, и хотя для них не оказалось места в пантеоне его предков, Анейрин нашёл его в своей душе. Теперь он чтил их каждым словом и делом.
Подобные поступки — святые свершения, творимые руками праведных воителей.
Меч превратился в багровое пятно, рассекающее ряды врагов. Никто не мог его остановить. Неофит не в первый раз задавался вопросом, как эти разношёрстные и плохо вооружённые культисты могли представлять такую угрозу для столь благочестивого и цивилизованного мира, как Велуа.
«И всё же, — откликнулся в его памяти голос Барисана — как и всякий раз, когда Анейрин самодовольно задавался подобным вопросом, — сколько ещё заклеймённых врагом миров-храмов пылают в космической пустоте? Мы ничего не выиграем, если недооценим этого врага. Нам не нужно его понимать, чтобы уничтожить, но мы должны иметь о нём чёткое представление».
Анейрин снова презрительно фыркнул и развернулся на пятках, вскинув болт-пистолет. Он выстрелил трижды, и каждый болт попал точно в центр тела врага. Заряды взорвались в стремительной кровавой череде. Там, где только что стояли фигуры в бронежилетах, теперь валялись лишь разорванные в клочья тела и оторванные конечности, разбросанные по грязному мраморному полу.
Они двигались и сражались, словно единое целое, равно как и остальные отделения рядом, продвигаясь вперёд между статуями и листьями душистого папоротника. Святых, наблюдавших за ними, превратили в странные и жестокие изваяния. К их каменным лицам грубо примотали высушенные лоскуты человеческой кожи, губы варварски растянули ножом и зубилом, а в виски воткнули ветки, создавая подобие рогов. Анейрин стрелял в эти статуи или же рассекал мечом при первой возможности, но он не мог дотянуться до всех.
— Мы всё исправим, — прошептал он себе. — Свет этого места воссияет вновь, как только мы смоем грязь с его пути.
Враги гибли полчищами от рук Чёрных Храмовников. Арвин смеялся, сжигая еретиков дотла. Его костромёт описывал широкие дуги до тех пор, пока от культистов не оставались лишь тёмные силуэты, выжженные на белом камне. Кости хрустели под его сабатонами, пока он шёл вперёд. Барисан находился рядом с Арвином, его клинок звенел при каждом движении. Головы еретиков разлетались в разные стороны, кровь фонтаном била вверх. Барисан бил кулаками, пинал ногами и заставлял врагов бежать — каждое движение было выверенным проявлением боевой жестокости. Фенек и Парт сражались бок о бок, связанные узами преданности делу. Они размахивали цепными мечами и прикрывали друг друга с флангов. Хавдан держал тыл и не прекращал обстреливать врага. Каждый его выстрел был точен и рассчитан на максимальный урон.
— В атаку! Во славу Бога-Императора! Верните их в сточные канавы, из которых они посмели выползти! — закричал Барисан.
Еретики зарычали в бессильной ярости, словно насекомые, безуспешно кусающие бок огромного зверя. Чёрные Храмовники взревели в ответ, и их усиленные воксом голоса заставили врага отступить. Низшие культисты, движимые скорее собственной слабостью, чем демоническими хозяевами, тут же отшатнулись.
Даже если бы они продолжили атаку, это не принесло бы им никакой пользы.
Чёрные Храмовники представляли собой штормовой вал из чёрного, белого, золотого и алого. Вперёд рвались Братья Меча, сражаясь в более тяжёлых доспехах и с красной отделкой на плечах; мечи, топоры и булавы барабанили по щитам. Соприкасались силовые поля. Вокруг сновали вспышки молний, искавших отвода. Даже несмотря на немытые разлагающиеся тела культистов, воздух смердел озоном и кровью.
Справа от Анейрина разлетелась вдребезги стена, и сквозь пыль и тени возник массивный силуэт почтенного Торона. Его роторная пушка с грохотом разразилась огнём, и культисты взорвались прежде, чем успели навести тяжёлое оружие.
— Во славу Его на Терре! Во имя Его Возрождённого сына! Во имя Преторианца, что однажды вернётся!
Машинный голос дредноута прогремел над ними, пока тот двигался вперёд, размахивая огромным клинком в правой руке-манипуляторе. Даже самые храбрые из еретиков теперь обратились в бегство. Анейрин бросился следом, вперёд за массивным бронированным дредноутом. В эти моменты отделение «Фиделитас» билось в гуще общего наступления. Оставшиеся на Велуа Чёрные Храмовники обрушили на врага весь свой гнев.
Неофит был исполнен праведности. Здесь, в самом сердце битвы, окружённый названными братьями и выдающимися членами ордена во главе, Анейрин знал, что они уже победили.
— Где он? — спросил он, поравнявшись с Барисаном. Старший воин чуть повернул голову, окинув взглядом Анейрина, и тут же отбил очередную жалкую атаку.
— В самом эпицентре битвы, о чём ты и сам прекрасно знаешь. Лучше сосредоточься на настоящем, Анейрин.
— Чемпиона необходимо поддержать, — настаивал неофит. — Возможно, ему и не требуется помощь, но с нашими мечами битва закончится куда скорее. Бить в самое сердце и выжигать его дотла — таков наш путь. Вечный крестовый поход. Клинок, направленный в самый центр, и очищающее пламя — таково наше кредо.
Вздохнув, Барисан лишь покачал головой.
— Я встречал многих воинов, ослеплённых славой — как правило, своей собственной. Чемпион идёт своим путём, благословлённым Богом-Императором в Его безграничной мощи и величии. Твой путь — это путь неофита. Однажды ты станешь полноправным инициатом и будешь обучать других так же, как я сейчас обучаю тебя. Возможно, ты сможешь достичь большего. Каждый воин — будь то капеллан, маршал, верховный маршал или любой чемпион — начинал как простой неофит.
Анейрин кивнул, но Барисан тут же схватил его за наплечник.
— Брат, ты только и делаешь, что киваешь, но осознаёшь ли суть? Чемпион подобен комете. Он следует собственному курсу, который выбрал для него Бог-Император. Чем мы ближе к нему, тем больше рискуем. Он может служить нам вдохновением, но не должен стать абсолютом. Почитай его, чти его, но помни о долге перед братьями.
Анейрин на время умолк. Цепной меч опустился набок и замер, зубцы вхолостую кусали воздух.
— Я понял. — Он опустил взгляд, стыдливо склонив голову. — Я не потеряю себя в погоне за славой. Я буду терпелив. Я научусь.
Раздался громкий треск — Торон снёс ещё одну баррикаду, расколов огромным мечом стену из поваленных колонн, а другой рукой отбросив их в сторону. Вокруг дредноута раздались взрывы — противник наконец скорректировал огонь и теперь бил, не разбирая — свой или чужой, — только бы остановить безжалостного врага.
Анейрин наблюдал за массивным дредноутом, который не только выдержал огненный шторм, но и вонзил клинок в истерзанное небо, словно мог обрушить на еретиков небеса одной лишь силой воли. Неофиту неоднократно говорили, что почтенный Древний когда‑то занимал пост маршала. Он сражался, проливал кровь и умер за Империум ещё до того, как открылся Разлом; до того, как его призвали в этот новый крестовый поход. Увидев своё новое обличье, почтенный немедленно потребовал меч. Технодесантники ордена пытались умерить его воинственный дух, но гнев Торона был воистину неудержим.
«При жизни я входил в Братию Меча. И вы смеете мне говорить, что после смерти я не могу исполнять свой долг? Я не потерплю отказа! Выкуйте мне клинок или же предайте забвению!» — таков был его ответ.
Тогда вмешался сам верховный маршал Кордел, и кузницы «''Вечного крестоносца''» зазвенели от напряженной работы. Вскоре Торон завладел могучим мечом, размером с боевого брата и шириной с пушку. Его руку обвили цепями, и навеки вечные огромные чёрные звенья сковали его с оружием, с долгом и с войной во имя Бога-Императора.
Анейрин не стремился к той полужизни, которую обрёл Древний, — его влекла та твёрдость цели, что двигала братом. Недостаточно было лишь выполнять свой долг, когда другие — будь то чемпион Гахерис или Торон — целиком ''растворялись'' в нём. Как воин Адептус Астартес, Анейрин не испытывал страха, однако сомнения так и не уходили.
— Я буду терпелив. Я научусь. Я исполню долг, — повторил он себе.
Сёстры с боем шли через тьму, освещая её клинками, болтерами и пламенем.
Мертвецы преследовали их на каждом шагу. Они поднимались из теней — сплошь щёлкающие челюсти и скрюченные в когти руки. Их кожа текла, словно расплавленный воск, кровоточила, оставляя алые следы, или распухала от гнили и плесени. Все они гудели в унисон. Это напоминало жужжание мух, звон колокольчиков и смех демонических отродий.
— Я отвергаю вас! — выплюнула Иринья. — Пусть враг плетёт обман вокруг меня, но стану свидетелем его гибели!
— Гибель — милость Трона! — заревели её сёстры единым хором, противостоя безумному гвалту. Они праведны перед нечестивыми — они не дрогнут.
Агата зарычала, не прекращая сражаться. Священный огонь вырвался из сопла огнемёта и превратил шатающихся мертвецов в пепел. Объятые пламенем тела повалились назад, и их тут же затоптали сабатонами. Доспехи сестёр запятнали липкие фрагменты сгоревшего человеческого жира, сажа и следы выстрелов. Теперь воительницы казались еще более зловещими, больше похожими на бездушные статуи, стоявшие в этих туннелях. Когда Оксанна и Селена открыли огонь, по коридору пронёсся раскат тяжёлого оружия, сопровождаемый шквалом болт— и мелта-зарядов. Плазменный свет на мгновение озарил катакомбы яркими, адскими вспышками, а затем угас, оставив после себя лишь послеобразы окружающего мира.
Со стен на них смотрели лица в немом осуждении. Лики святых и мучеников, прежних и новых. Иринья едва не отпрянула, вглядевшись в одно из них. На неё смотрело лицо Тенью — настолько изменённое безупречной работой мастера по мрамору, что канонисса едва узнала святую. Былой стыд вскипел в груди, когда Иринья задержала взгляд на изваянии дольше, чем следовало.
''«Я подвела тебя лишь однажды. Не насмехайся надо мной сейчас».''
Канонисса занесла клинок, и его сияние озарило увековеченный образ бывшей владелицы. Иринья тут же пронзила мечом ещё один изголодавшийся труп в одеждах садовника. Она продолжала путь, оставляя позади мёртвых и гнетущий взор воспоминаний.
С тех пор как Тенью доставили обратно на Велуа в качестве мученицы и героини, её прозвали Госпожой Горестей. Канонисса всё ещё не могла примирить этот символ с девушкой, которую когда-то знала. Скромная и тихая девочка превратилась в твёрдого, но справедливого командира. В такого воина, за которым идут до конца.
''«До самого конца».''
Иринья отвела удар очередного мертвеца, расколов ему морду лезвием клинка. Она оттолкнула труп и с такой силой впечатала в стену, что захрустели кости и посыпались зубы. Враг упал, покинутый той гнилостной сущностью, что двигала его разложившейся плотью. Сёстры прорубались через орды оживших мертвецов — как прислужников, так и культистов — и каждая смерть была омерзительной. Твари падали лишь после полного уничтожения или смертельных ран в голову и сердце. Мертвецы не замолкали ни на миг — лепетали, кричали и смеялись, извергая брань и жёлчь.
Наконец сёстры вышли в просторную круглую залу с винтовой лестницей, которая вела наверх, к поверхности. В центре расположился бассейн с водой — когда-то чистой, а теперь мутной и заросшей водорослями. В нём колыхались и поблёскивали причудливые цвета, играя бликами на медных дисках и чашах, лейках и колбах, что терпеливо ждали вокруг своего часа. Вода по-прежнему стекала сюда по тонким канавкам в стенах и маленьким акведукам, медленно капая в самый центр.
В глубине бассейна что-то двигалось. Подойдя ближе, сёстры разглядели плавающие тела. Рваные лохмотья выдали в них ритуально умерших культистов — Иринья не могла сказать, покончили ли они с собой или оказались убиты собственными братьями. Набухшая в воде плоть начала расползаться и стекать, превращаясь в сплошную массу гниющего мяса. Конечности плавно покачивались в странных течениях. Тела пульсировали и ворочались противоестественной жизнью, а в раздутой плоти мокро распахивались глаза. Чересчур много глаз — жёлтоватых и слезящихся — уставилось на Иринью в ответ. На миг ей представилось некое глубоководное существо — мягкотелое, странное и хваткое.
— Клянусь Троном! — выдохнула Жозефина. Прицел её болтера на мгновение дрогнул, пока воительницы рассредоточивались вокруг бассейна.
— Сжечь их, — коротко бросила Иринья. — Сжечь всё дотла.
Чёрный меч пронзил основание огромной пушки, разрубив механизмы управления и принуждая всю громаду упасть во время выстрела. Снаряды не долетели до цели и вместо этого взорвали склад боеприпасов, раскинувшийся у подножия декоративной стены.
Деревья и каменная кладка разлетелись на куски и осыпались дождём из осколков, но '''Доспехи Веры служили надёжной защитой от подобных разрушительных ударов.''' Град из обломков казался Гахерису не более досадным, чем лёгкая морось. Вера была его доспехом, чистота — оружием''', а праведность их цели пылала в нём огнём.''' Даже сейчас враг отшатывался от него, более страшась его величия, нежели кого-либо из собратьев. Воин слышал, как с новой силой возносятся гимны и боевые кличи, ибо всё больше Чёрных Храмовников присоединялись к битве, борясь за честь находиться рядом с чемпионом в момент несомненного триумфа.
— Праведных множество, а нечестивых — единицы! Они дрогнут перед нами! Так же, как и все прислужники ложных богов!
Чемпион разрубал врагов или прямо на месте, или в попытке к бегству. Он нависал над ними подобно живому воплощению гнева Бога-Императора, в то время как лазеры и пули тщетно барабанили по доспехам. Протянув руку, Гахерис схватил одного из нападавших за голову и пальцами размозжил череп в кровавое месиво. Бросив безжизненное тело, он вновь окинул взглядом окрестности.
Золотой свет Бога-Императора трепетал и переливался по мере того, как чемпион приближался к своей добыче, к самому сердцу врага. Его всегда направляло к самым значимым из врагов — чтобы те в полной мере ощутили ниспосланный божественный гнев.
— Я не боюсь тебя! — громко взревел он. — Я — орудие Его! Стою, облачённый в Его священные доспехи, держу Чёрный меч героев! Кто вы такие, чтобы встать у меня на пути? Вы продались обитателям варпа и их лживым обещаниям, и вы умрёте, осознав свою полную ничтожность!
''«Испытывал ли я когда-нибудь подобную праведность будучи капелланом?»''
Эта мысль была не нова. Она следовала за ним по пятам с момента избрания. Возвышение — процесс, на который он всегда смотрел со стороны — оказался куда более пугающим, когда он познал его на себе. Гахерис считал себя просвещённым, созданием, взращённым тайнами катехизиса ордена, и ныне он нёс это бремя с собой, шагая по полю битвы. Нуминозный и ужасный. Возвеличенный.
''«И буду я использовать эту силу с умом, как Он того пожелает. Буду служить примером для подражания, пока смерть не призовёт меня, и эта мантия не перейдёт к другому».''
Гахерис прошёл мимо разрушенных гробниц — их обитателей выбросили наружу и разбросали по запятнанным плитам. Одних изуродовали ещё сильнее, других подвесили, словно жуткие идолы. Повсюду красовался символ плачущего глаза, и чемпион при каждой возможности рассекал этот нечестивый знак мечом. Воинской силой скверну можно было вырезать, а врага — отбросить. Они отвоюют это место по крупице и спасут то, что ещё можно спасти.
А если нет — то неважно, сколь священно то, что лежало внизу, неважно, что он уже уничтожил; лучше положить конец всему, чем допустить осквернение.
Свет вновь сместился и стянулся. Впереди Гахерис различил очертания иссохшей фигуры — маленькой и жалкой, но отмеченной взором Бога-Императора как цель. Чемпион бросился вперёд, срываясь на бег при приближении к стене, за которой съёжился еретик.
Стены не стало. Гахерис прорвался сквозь неё в вихре каменной крошки и костяных фрагментов, размахивая Чёрным мечом. Оружие пролетело сквозь пустоту, и воин развернулся на пятках, готовый встретиться со своей добычей лицом к лицу.
Человек перед ним был старым, дряхлым и измождённым, однако полным психической силы. Она струилась вокруг его измученных костей, извивалась под кожей подобно паразитам, что роились в его грязных одеждах. Он взглянул на Гахериса так, будто способен был сокрушить чемпиона одним только взглядом.
Гахерис покачал головой.
— Ты? Серьёзно? Ты и есть сердце и мощь врага?
Горло старика дёрнулось, когда он тяжело сглотнул.
— Мы все играем роли, дарованные нам Дедушкой. Я — его порождение, равно как ты — порождение своего бога.
— Всё это… — Гахерис обвёл вокруг себя потрескивающим лезвием меча. — Всё это совершено по наущению ложных богов и демонов. Ересь, что извергают лжепророки.
— Я всего лишь один из многих. Ты не сможешь остановить фаг в его цикле. Он разрастается, расползается, неудержимый и…
Гахерис обрушил меч вниз, направив остриё прямо в череп пророка.
Но рука того мгновенно взлетела вверх, и воздух забурлил от выплеснувшегося колдовства. Глаза еретика выкатились из орбит и полыхнули тошнотворно-жёлтым светом. Воздух стал мутным, вязким, и клинок двигался сквозь него словно через толщу воды. Гахерис ощущал пульсацию энергии о свой доспех, — она скреблась и стремилась прогрызть священный керамит. В бою с любым другим воином ей бы удалось найти трещину, но здесь лишь скользила по пластинам.
''— Колдунов…''
Гахерис стиснул зубы и двинулся вперёд. Лезвие сдвинулось — едва заметно, но и этого оказалось достаточно. Потрескивающее энергетическое поле священного меча ярко вспыхнуло в густом колдовском тумане. Из-за завесы реальности выплеснулись насекомые, щёлкая жвалами и кусая его боронованные перчатки. Они жаждали утопить сияние клинка под волной мерзости.
— Не…
Полчища насекомых хлынули по его защитным линзам, застилая взор, однако он по-прежнему вгонял лезвие всё глубже, сантиметр за сантиметром. С каждым толчком движения становились всё решительнее, будто пузырь едкого отравленного воздуха утрачивал свою мощь. Тот затрепетал под ударом клинка, точно готовый лопнуть гнойник.
— Оставляй…
Раздался громовой раскат, и пузырь измученной реальности наконец взорвался. Тучу насекомых унесло внезапным ураганным порывом.
— В живых! — закончил клятву Гахерис, вонзая клинок в камень под ногами.
Туда, где мгновение назад стоял пророк.
Чемпион поднялся и, вздёрнув меч, с яростным рёвом ринулся вслед за пророком. Старик бежал куда быстрее, чем следовало ожидать, на ходу шаря чем-то под манжетой. Нырнув под арку, он уступил место двум фигурам, которые грузно выползли ему на смену и встали живым заслоном из плоти и стали. Некогда они были сельскохозяйственными сервиторами, а теперь их узлы скрипели ржавчиной и гнали отравленное масло. Вырезав на бронепластинах корпусов проклятые сигилы, киборгов обмазали человеческой кровью и увенчали костями. Цепы и косы взлетали и падали в такт нетвёрдым шагам — сервиторы были полны решимости уничтожить врагов пророка.
Гахерис с яростью посмотрел на приближающуюся охрану. Пока чемпион заносил клинок, его глазные линзы пылали алым.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]