6834
правки
Изменения
Нет описания правки
— Мы предаём наших сестёр земле, — едва слышно сказала Иринья, — и верим, что зажжённое их смертью пламя обратит врага в пепел. Мы отомстим за них, не пожалев последней капли крови. Мы очистим этот мир от вражеской скверны. Мы выстоим. — Она снова замолчала и отвела взгляд от рядов тел. — Мы это переживём.
===Глава одиннадцатая===
'''ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ БРЕМЕНИ'''
'''ДОЗОР МЁРТВЫХ'''
'''БЕЗОБРАЗИЕ'''
Они подняли свою ношу и вознесли её к звёздам.
К северу от Высокой Ризницы находился Порт Святого Иуды — приземистая и утилитарная агломерация, где скорее ощущался стиль Механикус, а не священное убранство Экклезиархии. Прежде здесь неутомимо курсировали корабли, доставляя с орбиты припасы для ненасытных потребностей Велуа. Теперь тут было тихо, и территория служила исключительно военным нуждам.
Процессия застала стражу Порта Святого Иуды врасплох — не столько из-за отсутствия записей в манифестах запусков, сколько из-за её участников. Чёрные Храмовники маршировали рядами по четверо, неся доблестных павших на мраморных плитах. Астартес посередине держали ношу на плечах, в то время как двое других охраняли процессию. Они явились в полном боевом облачении, с оружием такой разрушительной мощи, что ужаснулись даже закалённые Гоплиты.
— В сторону, — без церемоний сказал Анейрин. Космодесантники отделения «Фиделитас» шли впереди, и неофиту выпала честь нести штандарт ордена с геральдикой чемпиона и регалиями боевой группы «Тор».
— Мой господин, — пробормотал один из стражников, благоговейно кланяясь и отступая с пути астартес. Анейрин выпрямился и исполнил приказ чемпиона.
— Мы возвращаемся на наши корабли и забираем почтенных павших, — огласил он. — Мы, кто несёт свет Бога-Императора и кто выдерживает бури войны, дабы такие люди, как вы, могли выполнять свои скромные обязанности.
— Конечно, благородный господин.
Анейрин уже собирался идти дальше, но Барисан обошёл его и опустился на колено, оказавшись лицом к лицу с молодым караульным.
— Как тебя зовут, юноша? — спросил Брат Меча.
— Йоахим, мой господин, — прошептал солдат, теряясь от одного только присутствия космодесантников.
— Мои братья проливали кровь за этот мир, Йоахим. Они желают… — Барисан замолчал, собираясь с духом. — Они желают вернуться на корабли и похоронить павших. Я тоже этого хочу. Хочу упокоить братьев там, где их почтит наш орден — где будут совершены обряды и сохранено их наследие. Вы не поймёте. Вы не поймёте многого из того, что грядёт, но одно я могу сказать точно. Наши деяния священны и необходимы.
— Я… — Йоахим задрожал и забормотал что-то невразумительное, не в силах произнести ни слова. Дело было не просто в волнении. Всё его естество содрогалось от близости собравшихся воинов ордена. Ему казалось, будто целый сонм статуй внезапно ожил и теперь маршировал перед ним в абсолютной невозможности.
— Знаю, знаю, — улыбнулся Барисан.
Анейрин наблюдал за происходящим; видел, как улыбка омывает человека и приносит ему некоторое успокоение. Неофит нахмурился — он уже не помнил, когда испытывал подобные эмоции. Возможно, в детстве... В младенчестве, когда зависел от матери или отца и представлял собой куда более простое существо. Голос Барисана вырвал его из размышлений.
— Знайте же — все вы истинные слуги Империума. Вы исполняли волю Бога-Императора и встали на защиту Его владений.
Юноша с товарищами ушёл с дороги. Заграждения поднялись, и астартес продолжили движение к ожидающим боевым кораблям. Новые и более крупные «Владыки» стояли возле привычных «Громовых ястребов»; орудия и реакторы безмолвствовали. Солдаты с благоговением смотрели на процессию Чёрных Храмовников, направлявшуюся к кораблям. Некоторые осеняли себя знамением аквилы. Анейрин заметил, что несколько бойцов не смогли сдержать слёз.
Анейрин на мгновение умолк, но затем развернулся и пристально посмотрел на Барисана.
— Странные они создания. Слабые и трепещущие. Удивительно, как они вообще без нас держатся.
— Всё так, но ты должен помнить наставления капелланов, — произнёс Барисан, склонив голову. — К спасению ведёт трудная дорога. Это долгое странствие. В этом суть нашего Вечного крестового похода, однако нельзя забывать, ради чего мы это делаем. — Он обернулся и указал назад. — Ради них. Ради множества людей, что преданы Ему и поддерживают Его своими молитвами. Ради тех, чьи души отходят к Нему после выполненного долга. Без этого всё — ничто. Мы — ничто. Нет Империума без человечества, и нет человечества без веры.
— Я понимаю, — сказал Анейрин.
— Хорошо, — кивнул Барисан, глядя на взлетающие боевые корабли. — Тогда храни эту истину у самого сердца и ''живи'' ею.
Торон не стал задерживаться и смотреть, как его братья уходят в позоре и обмане. Вместо этого Древний вернулся к дозору.
Сам не понимая почему, он направился в сады за крепостными стенами. Сервоприводы надрывно выли, пока дредноут продвигался по изрытой земле. Под его железной поступью крошились цепкие цветы и ядовито-яркие грибы, поднимая облака пыли, пыльцы и спор. Механические органы чувств исследовали воздух, различая всевозможные типы биологического детрита, что циркулировали в атмосфере. Впрочем, всё это было неважно. Быть может, среди братьев из других орденов нашлись бы те, кто усмотрел бы в этом очаровательную иронию и поразмышлял над философской глубиной момента — стоять в окружении красоты, будучи неспособным её прочувствовать. Такие размышления подошли бы потомку Сангвиния или одному из несметных сынов Гиллимана.
Ему же подобные помыслы были чужды. Будучи боевым братом, он никогда не стремился к званию капеллана и не считал себя великим мыслителем. Он просто мастерски владел мечом. Чёрный Храмовник сражался в войнах, которых требовал Бог-Император. Став дредноутом, он оставил позади смертные заботы и гордыню — они атрофировались, как его плоть и кости. Саркофаг подарил ему жизнь и способность двигаться. Благодаря ему воин мог продолжать сражаться, добиваться цели и переносить испытания. Торон превратился в существо из стали и гнева.
Давно, задолго до погребения, лезвие вознесения отсекло от него всё кроткое и человечное. И всё же у него оставалась честь, пусть остальные и сочли удобным о ней забыть.
Там, за крепостными стенами, находились другие. Первопроходцы и следопыты. Снайперы и разведчики. Он чувствовал, как скрытые взоры обращались к его массивной фигуре, подмечая воинскую выправку и бесстрашие перед лицом врага. Он не скрывался. Не прятался. Торон с гордостью нёс крест ордена и являл собой пример для всех, кто остался сражаться.
— Не бойтесь, братья! — воскликнул он. — Я с вами.
— Безобразие!
Чемпион стоял перед кардиналом Эрикосом — неподвижный, как изваяние. Зал для аудиенций заполнила гробовая тишина. Гахерис видел, как дрожит этот маленький человек, как эмоции одна за другой проносятся по его осунувшимся чертам. Потрясение, гнев, страх, отчаяние. За какие-то мгновения по лицу Эрикоса промелькнула целая вереница чувств. Гахерис же оставался невозмутим. Он сделал заявление и справится с последствиями куда легче, чем этот смертный перенесёт саму новость.
«Какие же они жалкие — эти властители в фальшивом золоте и напускном благочестии, — безучастно подумал он. — Уж лучше полковые священники из Астра Милитарум, чем эти святоши с далёких кафедр».
— Какое безобразие! — повторил Эрикос с трона. — Вы не можете… Я не… Как вы смеете так поступать?
Кардинал так сильно подался вперёд, что едва не потерял равновесие. Помощники и стража уже было дёрнулись к нему, готовые подхватить, но присутствие чемпиона тут же заставило их передумать. Гахерис пришёл в полном боевом облачении, и даже кардинальская стража казалась ничтожной перед его мощью.
Иринья была единственной, кто не шевельнулся. Канонисса держалась в стороне, не слишком близко к кардиналу, но достаточно далеко, чтобы не умалить собственный авторитет. Гахерис отметил её выправку. Каждая клеточка тела воительницы была сжата пружиной, заведённой бурлящим внутри гневом. Она разделяла возмущение кардинала, однако не станет за него заступаться. Не сейчас.
— Кардинал, я изложил вам обстоятельства. Бог-Император во славе Своей говорил со мной.
Гахерис шагнул вперёд, и стражники на постах вздрогнули. Один из них двинулся к нему с поднятым оружием. Гахерис бросил на мужчину испепеляющий взгляд, и тот сразу замедлил шаг. Он отступил на место и опустил ствол.
— Он говорит со мной, кардинал. Мне нет нужды притворяться, будто я слышу Его слова, как какой-то бродячий шарлатан. Я не безумный уличный пророк, что вопит о конце света. Когда миры гибнут, это происходит по Его воле. Он простёр Свою длань с Трона и избрал меня ею, дабы я вёл вместо Него и стал светом во тьме. Я не отступлю от сего долга, кардинал. Я буду нести его в сердце и сделаю частью себя. Когда войны закончатся, тогда, быть может, наступит расплата, но я сделал то, что требовал мой Император, и подчинился Его божественной воле. — Гахерис перевёл взгляд с Эрикоса на Иринью. — Кто-нибудь из вас встанет у меня на пути?
Канонисса долго хранила молчание. Чемпион понимал, что новость станет ударом для многих из них, однако именно мнение Ириньи имело для него наибольший вес. Он не мог объяснить, почему отправился наблюдать за похоронной церемонией и выказал своё сочувствие. Надеялся ли он получить её благословение? Или же знал, что это породит только злость, и потому молчал?
Гахерис ждал, что она потянется к мечу, выступит вперёд и бросит ему вызов. Если кто из присутствующих и мог отважиться на такое, так это только она. Чемпион был готов к любой схватке. Он уже продумал наилучший способ разоружить и нейтрализовать любого из противников в тронном зале.
Ничего необычного. Воин Адептус Астартес машинально просчитывал боевой потенциал всех присутствующих быстрее, чем те успевали вдохнуть. Через миг он уже знал, как их уничтожить. Таков дар и проклятье разума, выкованного для войн Бога-Императора. В дни юности и заблуждений он задавался вопросом, какой могла бы стать его жизнь, не совершись вознесение.
«Может, так и остался бы в храмах-руинах и никогда не сошёл с той узкой стези? Жил бы и умер в ничтожном служении, под сенью корыстных стремлений Старой Ночи?»
Он уже давно осознал, что ничто из этого не имеет значения. Он служил. И будет продолжать служить. До самого конца.
— Мы не можем остановить тебя, чемпион. Мы даже не знаем, с чего начать, — сказала Иринья с сухим смешком. Гахерис невольно улыбнулся. — И всё же знай, что… — Она замолчала, собираясь с духом. — Задолго до основания нашего ордена существовали те, кто утверждал, что постиг волю Бога-Императора и действовал согласно Его замыслу. И мой орден, и твой стали орудиями, покончившими с одним из таких людей. Мы извлекаем уроки из прошлого, чтобы не повторять тех же ошибок и преступлений.
— Дерзкое сравнение, ничего не скажешь. — Гахерис сделал паузу. — Но я не Гог Вандир. И не воплощение тех слухов и ужасов, что другие норовят приписать Гиллиману. Мне не по душе покидать этот мир, однако я верю в сердца его защитников. Как вы и сказали, ордену Пресвятой Девы-Мученицы следует обратиться к собственной истории, да и вам стоит помнить, что смерть в защиту священного — это высочайшая честь для истинно верующего. Кровь мучеников суть семена Империума. Победа рождается из жертвы и борьбы. Разве не пожертвовал сам Бог-Император смертным существованием, чтобы Его Империум смог выстоять и продолжать служить щитом человечества?
— И всё же вы покидаете поле брани. Отрекаетесь от жертвенности. Гонитесь за тщеславием!
Эрикос был явно вне себя от ярости. Невысокий мужчина побагровел, его украшенные кольцами пальцы застучали по подлокотникам трона, а губы растянулись в злобной гримасе. Страх придал ему смелости — достаточной, чтобы осыпать чемпиона бранью. Гахерис пережил эту бурю так же, как и многие другие прежде. Слова — жалкое оружие против веры.
— Вы бросаете нас! Предаёте свой долг!
— В подобных словах уже нет никакого смысла, — вздохнул Гахерис. — Пускай маршал вернётся и покарает меня. Обратитесь к командованию крестового похода, если угодно. Только не думайте, что сможете встать у меня на пути. — Он выхватил клинок и повернулся, раскинув руки. — Я ношу реликвию ордена — Чёрный меч, как у святого Сигизмунда. Не вынуждайте меня марать его чистоту, сокрушая ваших воинов — всех без исключения, от порога и до посадочных полей. — Гахерис впился в кардинала яростным взглядом; на его бледном лице появились первые признаки неподдельной ярости. — Можете не сомневаться — так и будет. Ничто не удержит меня от моего предназначения.
После этого чемпион повернулся и покинул зал. Слова были исчерпаны. Он не позволит их узколобым смертным воззрениям ни остановить его, ни удержать от исполнения долга. Пусть ненавидят, пусть боятся, пусть мучатся и страдают. Выживут они или нет — решать одному лишь Богу-Императору.
===Глава двенадцатая===
'''ЗАРАЗА СТРАХА'''
'''ЗНАКИ И ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЯ'''
'''СПРАВЕДЛИВОСТЬ'''
Иринья так и не узнала, как слово прорвалось сквозь их заслоны молчания.
Возможно, слишком многие видели, как транспорты Чёрных Храмовником с рёвом взмыли в небеса, оставляя за собой шлейфы горящего прометия. Или же кто-то заметил, что ложные звёзды их пустотных кораблей покинули свои небесные созвездия. Где-то кто-то проговорился — и теперь правда вырвалась на свободу. Она распространялась столь же неумолимо, как и чума, и несла с собой собственную заразу страха. Паника стала неизбежна. Беспорядки вспыхнули даже среди самых преданных. Иринье и её сёстрам пришлось выйти на улицы и принять на себя ярость толпы. По их доспехам стучали мусор и камни, но сороритас всё-таки удалось рассеять толпу, не прибегнув к кровопролитию.
— Именно этого и добивается враг, — сказала она своему отделению. — Чтобы мы начали грызться между собой в безопасности наших стен. Чтобы отчаялись, а затем дрогнули.
— Где они? — кричала толпа. — Где Ангелы? — На сестёр обрушился град новых снарядов, однако воительницы не сдавали позиций. Кардинал запретил применять смертоносное оружие, поэтому мечи оставались в ножнах, а болтеры — на ремнях. Сёстры могли надеяться только на доспехи и собственную выучку. Между тем Гоплиты уже двигались на подмогу, чтобы укрепить подступы к дворцу и сдержать разъярённую толпу.
Мужчина с безумными глазами, бормочущий что-то невнятное, прорвался сквозь оцепление и бросился на шеренгу сестёр. Казалось, он верил, что одним прыжком сможет преодолеть воительниц и найти за их спинами давно искомые ответы. Иринья почти без усилий схватила его за горло и вздёрнула в воздух. Тот беспомощно задёргал ногами, точно один из повешенных в садах за крепостными стенами.
— Разве такое поведение достойно истинных слуг Императора? — взревела канонисса, тряся мужчину словно тряпичную куклу. — Вы позорите себя! Вы позорите Его! — За её словами последовал оглушительный рёв громкославителей, накрывший бунтовщиков волной звука и ярости.
Толпа разом отшатнулась в едином животном порыве, отпрянула в слепой панике. Людские голоса снова перешли в глухой скотский вой. Иринья с рычанием оскалила зубы и швырнула мужчину обратно к товарищам. Лодыжки безумца болезненно вывернулись, и толпа взвыла, казалось, единым протяжным стоном. Боль одного человека пронзила и объединила всех собравшихся.
— Возвращайтесь в жилища и к своим обязанностям! — прогремела Иринья.
Выхватив меч, она шагнула вперёд и принялась бить обесточенным лезвием по доспехам. Остальные двадцать сестёр выстроились в шеренгу позади командира и загремели оружием о собственную броню. Дикий барабанный бой то нарастал, то затихал, а вслед за ним накатывали всё новые волны паники и ужаса. Толпа развернулась и побежала, бросив своё самодельное оружие, которое сразу же затрещало под сабатонами праведных.
Жозефина остановилась и подобрала грубо сделанную дубинку, которой размахивал один из бунтовщиков. Сестра неторопливо поводила ею в воздухе, повторив движения нападавших.
— Отчаяние — вещь опасная, — прошептала она. — Таким оружием они бы ничего не добились, но всё равно пришли… огромной толпой. Палки да камни против силовой брони.
— Люди готовы на любые поступки, на что-угодно, только бы не смотреть в глаза собственному страху, — сказала Иринья. — Им кажется, что лучше прийти сюда и потребовать ответов, стоя плечом к плечу с остальными, чем отсиживаться в своих жилмодулях и молиться — просто боясь, что всё услышанное окажется правдой. Сегодня мы показали им нашу решимость, и на некоторое время этого хватит. Они вовсе не преступники, по крайней мере пока. Но придёт день, когда они посмотрят на нас и увидят не силу, а слабость.
— И что случится тогда? — спросила Жозефина, хотя уже знала ответ.
— Тогда нам придётся объявить их еретиками, и они уже ничем не будут отличаться от врага за стеной.
Мир вновь заговорил знамениями и предвещаниями, тёмными чудесами и волшебством.
Верин опустился на колени во тьме под землёй и познал покой. Он подобрал свои одежды, позволив коже коснуться истёртого камня — позволив себе ощутить каждую грань и укол этого мира, что проник в его плоть. Пророк так долго ходил босым, что его ноги покрылись шрамами и кровоточили, раны на них воспалились, а кожа покраснела от инфекции. Но Верина это не заботило. Ведь каждый рубец, каждая язва — это дар Дедушки Всего Сущего.
Вокруг него громоздились тела, отобранные на сей раз из числа верных последователей, поскольку культ отчаянно пытался наладить связь с покровителем. Однако из глоток мертвецов вырывался лишь булькающий поток беспрестанного смеха, пока нерождённые скакали от сосуда к сосуду, перекрывая любую надежду на контакт.
Верин не боялся. Страдания были частью плана -необходимая жертва во имя рая, которому суждено расцвести на пепелище и руинах Империума. Он вновь подумал о той колоссальной трещине, что уже разорвала основы реальности; о той ране в пространстве и времени, которую люди назвали Цикатрикс Маледиктум. Верин точно знал — Великий Разлом был всегда. Просто ждал момента появиться на свет. Ждал, когда бедственные ветра подуют в нужную сторону, а плоть Галактики окончательно сгниёт. Вселенная рассыпалась до самых костей, но имперские паразиты всё ещё верили, что смогут процветать среди разлагающихся останков.
— Слепца можно жалеть ровно настолько, насколько ему можно позавидовать, — прошептал Верин. Трескучий смех демонической твари тут же изменился, и вокруг разнеслось искажённое эхо, напоминавшее испорченный вокс-сигнал.
''Зависть. Зависть. Зависть.''
На него волной обрушился насмешливый гомон голосов, и пророк принял его всем сердцем. Эти времена не для страхов и сомнений — наступили века откровений и обещанной победы. Даже сейчас являлись знамения. Пламя с рёвом устремилось в небеса, шлейфы чёрного смога прорезали небо и скрыли фальшивые звёзды. Сперва Верин подумал, что враг отступает и оставляет Велуа Детям, однако корабли оказались симптомом куда более острой хвори.
Об этом им сообщили недавние перебежчики, когда осторожно пробирались через грязь опустошённых земель вокруг храмового города. Рассказывая, они плакали — и эти слёзы вскоре вытравят кислотой на их щеках как знак служения.
''«Ангелы покинули нас».''
В этих словах оказалось больше сладости, чем было во всей войне.
Одержимые верой язычники в чёрных доспехах, скованные цепями своего мёртвого долга, наконец покинули поле боя. Верин затрепетал, услышав эти слова впервые, как трепещет он и сейчас, распростёртый на земле и в отчаянии молящий о священном суде повелителей. Пророк чувствовал их присутствие даже без указующих голосов — они обвивались вокруг него в леденящем воздухе, подобно щупальцам чёрного дыма. Скоро владыки явятся из пустоты и эфира. Не какие-то младшие демоны Дедушки, а сама Гвардия Смерти, призванная к делу и обращённая к цели.
— Пророк?
За его спиной стояла люминор Церен с другими людьми её ранга. Все они были увешены трофеями — одни свежие и только что собранные с врага, другие выкопанные из земли или извлечённые из гробниц и реликвариев. Особенно часто встречались пальцевые кости: их прибивали к телу или собирали в грубые ожерелья на цепях и проволоке. Война преображала Детей всех до единого, превращала в нечто более могучее. В праведников, выкованных из железа и кости, возвышенных чумой и страданиями. Яды, которые они поглощали, и шрамы, которые они себе наносили, служили актами трансформации — эти действа отсекали человеческий кокон, пока не оставалось только божественное.
— Друзья мои, — произнёс Верин, с трудом поднимаясь на ноги. Он рассеяно вытер слюну и желчь с подбородка. — Дедушка Время стачивает все препятствия и являет все тропы. Настал наш час. Наше время воспрять и одержать победу.
— Ты это уже говорил, — выдохнула Церен. Люминор выглядела сильно потрёпанной — вся правая сторона лица превратилась в сплошной синяк, а по шее струилась кровь, которая уже засыхала трескающимися бурыми корочками. Верин заметил пулевую рану в плече — та уже стянулась чёрным глянцевым струпом, похожим на панцирь жука. Бледную кожу вокруг пронизывали красные прожилки воспаления и серо-чёрные пятна ползущего некроза. — Мы сражаемся с ними, — продолжила она. — Мы раз за разом штурмуем стены. Лезем вперёд, пробираемся снизу. Сражаемся рядом с самими демонами — но нас всё равно отбрасывают назад.
— Так будет не всегда, — упорствовал Верин.
Выпрямившись, он прошёл мимо Церен и её людей. Поднявшись по грубым каменным ступеням, отмеченным поблёкшими предостерегающими символами, пророк оказался на открытом воздухе. Мир за пределами храма гудел жизнью. Моторы рычали и дёргались, готовясь к работе. Захваченные у велуанцев танки и артиллерию переделали и оснастили изогнутыми пластинами с шипами — по словам ремесленников, на это их вдохновили всё более навязчивые видения. Верин втянул в себя густую взвесь прометиевых паров и выдохнул так, словно те были изысканными духами.
— Мы воспрянем, и случится это не с демонами у нас в услужении. — В его глазах замерцал влажный, болезненный свет. — Когда мы выступим против врага, рядом будут наши собственные ангелы.
Он бежал, не останавливаясь ни на миг. К нему прилипли страх и пот, и мужчина боялся, что запах выдаст его псам Экклезиархии или возмездию Ангелов.
Поначалу всё слилось в размытое пятно. Вырвавшись за стены Бастиона Санктус, беглец не смог понять, где очутился. Улицы выглядели незнакомыми — он провёл на оборонительных рубежах слишком много времени. Мужчина побежал дальше, срывая с себя ордена, знаки отличия и части брони, бросив плащ на милость ветра.
Полковник Максим Драшен — впрочем, он уже не считал себя военным — теперь сожалел о потере плаща. Мужчина дрожал от холода на заброшенном складе Мониторума «Милость веры» — всё ещё внутри городских укреплений. Обнаружив это место, Драшен с горечью засмеялся над столь злой насмешкой, но стены убежища, тем не менее, ещё держались. Здание пустовало, но зато отсюда открывался идеальный обзор, и можно было незаметно выбираться за едой. Случилось это дни тому назад, а быть может, недели — время растягивалось под хлёсткими ударами боли, голода, злости и отчаяния. Ему уже не раз приходилось прогонять других мародёров и бродяг, защищая территорию и удерживая её под своим контролем. Руки сжимались в кулаки, пальцы растопыривались когтями, а губы кривились в животном оскале — от того гордого человека, которым он некогда был, почти ничего не осталось.
«Но что я мог поделать? Тогда, когда явился враг. Какой у меня был выбор?»
В ночи слышались вопли и стоны, пока тело святыни пронизывали кошмары. Поговаривали, что демоны бродили по земле и отплясывали на пепелище святости Велуа. Священную землю осквернили, и теперь уже ничто их не спасёт. Он плакал от одной только мысли об этом. Драшен не спал, а просто забился в угол и раскачивался из стороны в сторону.
По развалинам пронеслись лучи прожекторов, завыли сирены тревоги. Выплеснулась вся ярость и грохот осады; раздираемого отчаянием города; умирающей веры народа. Вновь зажмурив глаза, он прогнал свет, что пылал ярче дня, и почувствовал, как слёзы прорезают грязь на щеках. С момента своего панического бегства он ни разу не помылся — такая мысль даже не приходила в голову. Взглянув на разбитое окно, Драшен увидел в стекле своё отражение. Грязное тело, растрёпанные волосы, заросший щетиной подбородок. Глаза превратились в красные воспалённые прорези на лице, которое за несколько дней постарело на годы.
«Дней ли? Недель? Месяцев?»
Драшен нетвёрдо встал на ноги и, шмыгая носом, потащился к выходу. Если все опять ушли к стенам, то есть шанс незаметно выскользнуть, разжиться едой или найти укрытие понадёжнее. В городе орудовали и другие шайки мародёров и бандитов — может, пришла пора пристать к кому-нибудь из них, наскрести денег на покровительство или влиться в одну из группировок. Он мог бы…
Вновь завыли сирены, и на этот раз совсем рядом. Драшен услышал металлический лязг и рёв бронетранспортёров, визжащих на повороте. Отрывистые приказы, искажённые эхом вокс-усилителей и громкославителей. Предупреждения затихли и тут же сменились пением, молитвами и женскими голосами, что подхватили вечный мотив священных гимнов.
— О, Трон, — выдохнул Драшен. — Нет.
Дверь склада разнесло в щепки от одного мощного удара бронированного сапога. В сумрак помещения шагнула фигура, озарённая только трещащими вспышками электродубинки. Резкий свет скользнул по женским чертам, окутав их неземным сиянием. И всё-таки Драшен её узнал. Он распознал рубцы от ожогов, вьющиеся по её шее, несмотря на то что лицо перекосило от мерзкого злорадства. Максим видел её в свите канониссы с огнемётом в руках. Но даже вооружённая шоковой дубинкой, женщина словно пылала праведным гневом и святой яростью.
— Клянусь Троном, — выдохнула она, почти копируя его собственный панический вскрик. — Бог-Император воистину щедр, коль есть на то Его воля. — Она двинулась к Максиму и занесла дубинку.
— Умоляю, — начал Драшен, — Умоляю, только не…
Дубинка рассекла воздух и врезалась мужчине в висок. Он почувствовал привкус крови и ощутил, как по измученным нервам прокатилась волна энергии. Лицо его исказилось и задёргалось в судорогах, мышцы свело, а челюсти сжались от боли. Драшен тяжело грохнулся наземь и уставился на сестру битвы, жадно глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— Канонисса, — проговорила она в вокс — последнее, что Максим успел разобрать, прежде чем забытьё окончательно его не поглотило, — вы не поверите, кого мы нашли.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]