Метка творца / The Maker’s Mark (рассказ)

Перевод коллектива "Вольные Криптографы" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Вольные Криптографы". Их канал в Telegram находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Метка творца / The Maker’s Mark (рассказ)
Автор	Дэвид Гаймер / David Guymer
Переводчик	StacyLR
Редактор	Ли, Mikael Loken
Издательство	Black Library
Серия книг	Громбриндаль / Grombrindal
Входит в сборник	Громбриндаль: Хроники странника / Grombrindal: Chronicles of the Wanderer
Год издания	2021
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

«Мало кто может говорить о дуардинах, не отметив их стойкость и упрямство, почитание деяний прошлого или любовь к золоту. Но для тех, кто не просто поверхностно знаком с легендами, и для любого, кто был благословлен случаем побывать в великих залы, где они обитают, определяет дуардинов их мастерство в изобретениях. Они мастера камня и металла и создатели замысловатых механизмов. Древняя Кхазалидская Империя была домом для тысяч чудес, с колониями во всех восьми Смертных Владениях и бесчисленных под-владениях за ними, многие из которых был созданы ремеслом владений самых дуардинов. Места, где редкие драгоценные камни текут, как вода, или где можно достать до часового механизма Космического Аркана и изменить его под свои нужды. Зигмар мало чему мог научить прадедов дуардинов в том, что касалось мастерства строительства. На самом деле, будь у него тогда хоть половина той мудрости, какую ему пришлось получить с тех пор, он бы, может, научился у дуардинов парочке трюков, и печальная история тех времен могла бы стать иной.

Когда Мифы сменились Хаосом, многие расы утратили свои ремесла, но не дуардины. Их мастерство — такое же, как прежде, а во многих отношениях развилось из-за тягот и нужды. С дней их славы хуже стали только средства и материалы в их руках…»

Риккорн Миказрин дал свинцовому шарику аркендулума выпасть из ладони, натянув цепочку. Через пару секунд магнит начал парить.

Горный пейзаж перед ним состоял из ломанных геометрических фигур и был бесконечным лабиринтом загадок, давно разлученных со своими решениями. Дуардин, прищурившись, посмотрел в том направлении, куда тянул инструмент. На глазах у него были защитные очки. Бороду он обернул вокруг лица, как головной платок, поскольку свет Хиша обжигал, равно как и ослеплял. Рыжеватые кончики бороды трепетали на ветру, сверкая подобно меди.

Он отрегулировал очки, сделав на линзах меньший просвет. Затем смотал аркендулум и убрал его обратно в рюкзак. Гравером нацарапал запись о показаниях в своем журнале, после сложил связку медных пластинок и закинул тяжелый мешок на плечи.

Он глубоко вздохнул.

И затем погрузился в лабиринт.

Горы Сиара, одна из Десяти Благодатей Хиша, отличались от тех, что были дома. Великие войны аэльфов, предшествовавшие Эре Хаоса в этих владениях, разрушили их, и жестокостью сгладили символизм их расположения и формы. От гряды осталась одна насмешка, крупица чего-то великого, что не могло быть и никогда не будет собрано воедино. Те не сломанные пики, что еще тянулись к зениту владения, обладали парадоксальной красотой. Они выглядели грубыми и вместе с тем утонченными, выточенными, словно деревья тонасай. Лед владения сиял на высоких вершинах, окутанных вихрями таинств и блестящими, как драгоценные камни, от многочисленных радуг, расцветавшими у огромных водопадов. Ветер создавал из облаков узоры. Загадкой было течение времени. Игра света на каждом камне, цветке или снежинке указывала на глубокий смысл. Миказрин мог потратить целую вечность, не поняв этого и не поставив одну ногу перед другой. Он фыркнул, еще уменьшив щель в линзах и принялся за старое дуардинское упражнение по подсчету в уме золота.

Наука навигации всегда восхищала его предков. Как и его самого. Он одолеет этот лабиринт. Риккорн продолжил движение.

Низкие облака и глубокий снег преграждали тропы, издали казавшиеся свободными, а обрывы, выглядевшие неприступными и отвесными, в мгновения озарения открывали извивающиеся дорожки к следующей вершине или долине, обходя древние оползни и развалины старших пиков, чей символизм вел лишь глубже в лабиринт. Через горы не было единственного пути. Его нужно было почувствовать, и он различался для каждого, кто пробовал. Харадронские первопроходцы из Ксинтиля и дальше, часто пробовали вместо этого перелететь заледенелые вершины, но духи Горы и Зенита неизменно мешали и отвергали их. И наказывали, если те упорствовали. Даже Ястребиные принцы, предполагавшие, что аэльфское наследие дарует им более легкое прохождение к Ар-Эннаскат, учились усмирять свою гордыню и идти пешком, если хотели в принципе дойти. Останки нескольких небесных суден создали абстрактные символы на спинах дальних вершин; шифр из железа и золота.

В течение нескольких дней Миказрин записывал некоторые показания. В один день, из-за них он продирался через заросли туч-коры. На следующий они утягивали его в абсолютно противоположном направлении, заставляя переходить вброд быстрины по корни бороды в воде, подняв рюкзак с бесценным грузом над головой, или скользить по зыбкой каменистой осыпи, или гнаться за вечно далекими радугами. Здесь не существовало «дня». Не существовало «ночи». Он шел по источнику дневного света всего Космического Аркана. И даже это стало испытанием, проверкой для разума, воли и способности индивида продолжать идти. Его предки с ним не справились, но Миказрин пришел подготовленным.

Он старательно записал новые показания в журнал и двинулся дальше.

Тени, что неудивительно, не было. Даже между гор. Все излучало свет некоторого рода или степени, пусть даже бледное сияние травинки или червя. Не было спасения от стихий, ибо если владение намеревалось заморозить или облить водой — так и происходило, по причинам, которые путнику стоило бы попытаться понять, а не сопротивляться им. Его журнал — первые несколько пластин которого иссечены его прадедом, прежде чем он перешел к более близким родственникам — говорил, впрочем, о хищниках. Миказрин уже заметил нескольких, не упомянутых даже в их каталогах: прожорливые обещания, хищные надежды, существа, носившие свет, как маскировку, и охотившиеся во времени, равно как и в физическом пространстве.

Миказрин рисковал останавливаться на привал, лишь когда доблестная выносливость дуардина подводила его, и несмотря на очевидное отсутствие укрытий, он тщательно выбирал место.

Расположившись на каменистом выступе, нависавшем над зеленой долиной и окруженном высокими соснами, он аккуратно достал и разложил ловушки. Некоторые выглядели так, что в них мог застрять ногой оррук или курноти, но арканомеханические приспособления — катушки серебряной проволоки и крутящиеся свинцовые и ртутные диски — были, согласно заметкам его отца, по-своему весьма смертельны.

Сняв последние показания аркендулума перед тем, как дать себе отдохнуть, он посмотрел вверх. Противоестественно голубое небо изредка мигало. В любом другом владении он принял бы это за метеоритный дождь или падающую звезду из Азира. Но здесь дело было в хишском камне владений, в его естественном состоянии магического света, мечущегося от одного края владения до другого, отражаясь от Враждебного Периметра, как от поверхности зеркала и обратно. Случайный и вечный. Если только не окажется пойман искусством люминетов.

Разложив на «ночь» спальный мешок, Миказрин осознал, что размышляет, чего может достичь мастер инженер Железнокованных с такими знаниями. Он улыбнулся, как бородачонок, лелеющий любимую фантазию, и поставил у каменной подушки небольшую оловянную фигурку предка. Это был мужчина, но лицо казалось ему слишком идеализированным и шаблонным, чтобы сказать, что оно напоминало кого-то конкретного. Тем не менее, когда он коснулся металлического бюста и прохрипел краткую еженощную молитву Грунгни Творцу, в его голове стояли образы отца, деда и прадеда, которого он никогда не видел.

— Я исполню семейную мечту, — пробормотал он им всем. — Я буду тем Миказрином, чья работа дойдет до противоположной стороны.

Затем, проверив, что залповый пистоль полностью заряжен и находится под подушкой, он вставил в защитные очки самые толстые и темные линзы, на какие было способно мастерство Железнокованных, и сразу же уснул.

В Хише не существовало такой вещи, как сон без сновидений, и ночи тут редко дарили умиротворение, если только не глубоко умиротворенным или весьма мудрым. А поскольку Миказрин не был ни тем, ни другим, сны его наполнялись странными видениями.

В них, фигурка предка подле него дрожала, оживала и начинала бормотать загадки на древних языках, прибегая к рисованию на земле все более невнятных пиктограмм по мере того, как ее разочарованность им росла. И все это время недовольно рокотал дух камня. Гора на другой стороне долины отращивала бороду из золотистых листьев и белого снега, земля поднималась, удерживая вершину навесу, будто на щите. Спящее сознание Миказрина решило, что предок — это его отец, белобородый, разочаровавшийся и упрямый, но спешно говорящий на языках, которых он не мог осмыслить.

Небо раскололось, словно разъяренное тем, что он не понимает.

— Что ты здесь делаешь? — спросили горы.

Миказрин резко сел. Гром из его сна продолжал звучать в роще молчаливо кивающих деревьев. Он шепотом выругался и перекатился на бороду, потянулся под подушку за залповым пистолем и вытащил его. Он направил компактное четырехствольное оружие в лес.

Снова раздался грохот.

Он повернул на него пистоль. В этот раз — крик, он был уверен; затем странное рычание и «звяк» металла о камень.

Повесив пистоль на пояс и отсоединив толстые ночные линзы от защитных очков, Миказрин быстро принялся снимать ловушки и собирать снаряжение. Он изучил оставленные предшественниками заметки и знал, что нет совершенно никаких гарантий, что снова найдет лагерь, если сейчас бросит его в спешке. Без снаряжения он все равно, что мертв. Или хуже, чем мертв.

Побежден.

Миказрин туго затянул лямки рюкзака и снял залповый пистоль с пояса. Последней он схватил статуэтку предка, выставив ее как шахтерский фонарь и поковылял в лес на звук сражения.

Он бы не ушел и не оставил в беде собрата-путешественника. Его не так воспитывали. Честь этого не позволяла.

Миказрин пронесся через редкую рощу и, спустя несколько минут бега по прямой, оказался на высокогорном лугу с покачивающейся травой.

В свете свободного пространства стоял дуардин в искусно сделанной броне — кольчужной рубахе, сделанной из сцепленных громриловых шестерней вместо обычных колец. Он был нагружен мешками и багажом, а поверх носил красный плащ, усыпанный карманами. Его длинную белую бороду перехватывали мерцающие громриловые пластины с золотой меткой Железнокованных на каждой, хотя на расстоянии Миказрин не мог разглядеть, школы какого города. В облаченных в латные перчатки руках дуардин держал большой топор с двусторонним лезвием. Простое оружие, плохо подходящее мастеру Железнокованной кузни, но в то же время — самое необыкновенно красивое, какое Миказрин когда-либо видел. Будто с ним опять загадками и двойными смыслами говорил Хиш, но мало что в топоре не было простым или намеренно таковым сделано. По лезвию шла глубока гравировка золотыми буквами, и сильный непрощающий свет Хиша не находил в металле ошибок и изъянов, когда тот вспыхивал и сверкал, глубоко врезаясь в неподатливый камень.

Горный алементор взревел и отступил.

Его облик напоминал сломанную стену, случайно получившей душу из-за шального заклинания. Гуманоидная форма была свалена из свободных валунов, два куска камня, прижатые друг к другу сверху крепкого, как кирпич, тела, образовали голову, и когда он двигался, на ней покачивалась борода короткой травы и подснежников. Он был пятнадцать бород высотой и в ярости.

С улюлюкающим боевым кличем дуардин замахнулся топором над головой и с силой обрушил на ногу духа. Монстр высоко поднял расколотое колено и заревел, но Миказрин не знал, может ли он чувствовать боль и как именно. Нога опустилась вниз, чтобы раздавить старого мастера на месте, но дуардин отпрыгнул назад, будучи быстрым для кого-то с такой длинной бородой. Дух уже замахнулся рукой, будто эфирпустотным маятником.

Твердый хишский камень врезался в громриловые чешуи.

Дуардин подлетел в воздух и приземлился, как гнилое дерево. Его рюкзаки порвались, рассыпая сложные на вид приспособления и вещицы, пока он катился по высокой траве.

— Здесь! — крикнул Миказрин и поднял свой залповый пистоль. Когда алементор повернулся на его возглас, он прицелился в твердокаменную массу груди.

Ровно, как его учили. Никаких глупостей.

Он нажал на спусковой крючок.

Несколько изнурительных секунд стрельбы из всех четырех стволов пробили в груди духа дыру размером с кулак. Его тело зашаталось под потоком чистого хамонского свинца и почти упало, но каменная нога уперлась в землю, как коренная свая, и привела его в равновесие.

Дух уперся пустым и твердым взглядом в Миказрина. Россыпь анемометров и осциллоскопов, висящая на нем, начала по-разному вращаться, свистеть и звенеть из-за наплыва элементальной магии света. Миказрин бросился вбок, когда под ним раскололась почва. Цветы и травы и ушли под землю, а кривые колья белого камня вырвались на поверхность подобно копьям.

Он услышал хриплоголосый рев — вернулся старый мастер. Он поднял голову от земли и увидел, как дуардин режет и колет повернувшуюся спину дикого алементора. Миказрин быстро поднялся и перезарядился, залповый пистолет издал сложный хрустящий и скрежещущий звук, когда его внутренние механизмы послали залп из барабанного магазина под стволом в цилиндры. Он как раз поднимал его, прицеливаясь, когда старый дуардин нанес, по-видимому, решающий удар.

Его большой топор нашел критическое сечение, отрытое выстрелом Миказрина, и врубился вдоль него, руны на нем вспыхнули, словно невозможный сплав из солнцестали и целестия, когда дуардин разрезал гигантского каменного духа пополам.

Пока Миказрин бежал к нему, алементор, умирая, обвалился в груду составлявших его камней. Старый дуардин опустил топор. Добравшись до него, Миказрин поднял свой залповый пистоль, целиком и полностью намереваясь разрядить его в ту духовную жизнь, что осталась от создания. Если он чему-то и научился из записей предков, так это тому, что никогда нельзя недооценивать фауну Сиара.

— Нет, юноша.

Хват, сжавший запястье Миказрина, оказался невероятно сильным. Достаточно, чтобы он пропустил «юношу» мимо ушей. Старый дуардин заставил его увести дуло от осыпающейся груды камня.

— Владыки владения предпочитают оставлять своих хищников в живых, какими бы раздражающими они ни были для остальных. Если хочешь пересечь их горы и заслужить их благосклонность, то уважение к их обычаям — начало ничуть не хуже прочих.

Миказрин благодарно кивнул и убрал пистоль в кобуру. Под явно недоуменным взглядом старого дуардина он снял рюкзак, достал журнал и гравер, которые всегда прилежно упаковывал последними, и нацарапал в заметках на полях совет инженера.

Лишь тогда он осознал, что сказал старый мастер помимо этого. Он резко поднял взгляд. Дуардин с сухой иронией смотрел на него из-под кустистых белых бровей.

— А с чего ты взял, что ищу владык владения?

Старый дуардин затянулся трубкой с длинным мундштуком; дым, поднимаясь, сложился в любопытные и наполненные смыслом формы. Как и все в этом месте, он пытался притянуть к себе взгляд и заставить задуматься, но это не особо получалось, не с учетом этого старого дуардина, сидевшего под ним, откинувшись с трубкой на траву и довольно щурясь. Миказрин никогда не видел никого — ни в Хише, ни где-либо еще — столько незамысловато и упорно твердого. Он являл собой такое же прекрасное лекарство от загадок владения, как любое из упражнений по подсчету золота или повторяющихся игр, которые Миказрин принес с собой из Хамона. Миказрин налил им обоим немного эля из фляги в рюкзаке. Старый дуардин мрачно ее принял.

— Спасибо, парень.

— У меня мало, но я рад поделиться.

Брови старого дуардина сморщились в большой улыбке.

— Помнится мне, это ты прибежал мне на помощь, — он сделал глоток, поморщился, но, по всей видимости, был слишком честолюбивым, чтобы высказать свои мысли о долго пропутешествовавшем пиве Миказрина. — Не то чтобы мне требовалась помощь, заметь. Думаю, ты поймешь, что с этой маленькой зверушкой я вполне справился.

— Не сомневаюсь в этом, — сказал Миказрин, слишком вежливый, чтобы спорить со старшими. Если дуардин с такой длинной бородой говорит, что может в одиночку сразиться с горой, значит он может в одиночку сразиться с горой.

— Но как бы то ни было, — продолжил старый мастер, — в нынешнее упадочное время редко кто выпивает с незнакомцем в диких землях Смертных Владений, — он вновь положил трубку в рот и приподнял свою полупустую кружку. — И за это можешь считать Громдаля Странника своим почтенным другом.

Миказрин поднял чашку, и они чокнулись. Громдаль вытащил трубку изо рта и допил остатки. Он снова скривился.

— Знаешь… я мог бы научить тебя, как сделать бочку, которая сохранит пиво свежим на протяжение недель после розлива и прохладным, даже если будешь тащиться через гиранские джунгли или плато Огнешрама в Акши.

— Спасибо, старый мастер, но думаю, я подержу тебя должником еще немного.

Дуардин засмеялся.

— Мудрый парень. В школах Хамона еще этому учат, а?

Миказрин опорожнил свою кружку. На его вкус пиво было в полной мере достойным.

— Если ты голоден, я могу еще немного поделиться едой.

Громдаль шлепнул себя по бедру и широким жестом указал на траву.

— Без сомнения, после всех моих приключений, это, кажется, целый банкет.

Миказрин распаковал несколько обернутых в воск мешочков, которые держал в рюкзаке с инструментами и изделиями, и положил их на траву. Старый дуардин радостно причмокнул, но глаза его замерцали, когда он увидел любопытный набор инструментов, и Миказрину пришлось налить ему еще немного эля — во второй раз казавшегося лучше на вкус — пока он не завел разговор.

— Как ты понял, что я ищу владык владения? — вновь спросил Миказрин, пока старик хрустел соленой лепешкой.

— Если мой разум меня не подводит, сейчас время состязания, так что с моей стороны — это не великая догадка. Ты, кажется, хорошо подготовился к путешествию. Лучше, чем многие, совершающие его. Ты ходил в столицу Сиара до этого?

Миказрин покачал головой.

— Мой прадед стал первым, кто предпринял попытку, но он не перешел пустоши. Мой дед дошел до гор, но они его одолели, — он вытащил журнал из рюкзака и открыл его, одновременно и показывая, и держа бесценную вещь поближе к себе. — Каждый раз, предпринимая попытку, они брали с собой это, делая точные записи о том, что узнали в дороге и почему потерпели неудачу.

Громдаль глубокомысленно кивнул.

— Качественно и методично.

— Мои предки в свое время были хорошо известными мастерами из Зеленопламенной Железнокованной. Можешь назвать это семейной манией. Многие в Арсенале так и делают.

— Ну, ты можешь оказаться тем, кто докажет, что они ошибались. Ты уже недалеко от города, и, на мой взгляд, худшие из испытаний гор для тебя уже позади.

— Ты был в Ар-Эннаскат?

— Да, — сказал Громдаль, его тяжелое лицо полнилось задумчивостью. — Много раз. Впервые я увидел его очень давно, когда аэльфов в этом владении жило меньше, а его красота — да простят меня родичи за то, что я скажу — была из-за этого беднее. Теперь это настоящее чудо Смертных Владений, и я говорю это не просто так, но как тот, кто видел Вечную Кузню Зигмарона и даже великие механизмы Эликсии до того, как город Грунгни был для нас утрачен.

Миказрин не был зеленым юнцом, но у него отвисла челюсть.

— Каков он был?

— А этого, парень, я никогда не расскажу, и не записывай это в счет долга. Однажды, может скоро, ты сам увидишь, или нет, и я не омрачу оставшиеся тебе дни знанием о том, чего никогда более не будет, какую бы плохую службу ни служили слова дуардинов чуду Творца.

— Она настолько великолепна?

— Да. Да, и даже больше.

Миказрин смотрел на старика с благоговением.

— Из какой ты школы, длиннобород? Она, должно быть, знаменита.

— Ни из какой, парень.

— Тебя ведь где-то учили.

— Я, знаешь ли, добавляю «Странник» к имени не просто так.

— Почему я о тебе никогда не слышал? Мастер, так много путешествовавший, как ты, по заверениям, должен быть известен по всем владениям.

— Мои заверения, как ты их называешь, правдивы, может, лишь преувеличенные в рассказах, но даже дуардинские легенды не выдерживают проверку временем, — он вытащил трубку изо рта и постучал ее чашей по топору, покоившему на траве рядом с ним. — А вот работа… — он указал на рюкзак, куда Миказрин тщательно упаковал самое хрупкое снаряжение. — Вот что переживет нас обоих, что твои потомки будут знать, говоря твое имя. Как все дуардины, когда произносят имена Аларика, Багмана или Макайссона, чествуя их творения ежедневным использованием, даже не зная, кем некогда были эти дуардины. Вот чем ты будешь, парень, усердно работая и при удаче, когда дела твоей жизни уже давно станут пылью.

— Это мне хорошо известно. Даже за свою жизнь, достаточно долгую, но краткую по твоим оценкам, я увидел, как дело моего деда забыли. Особенно мои человеческие ученики.

— У людей память короче, чем у многих, но и мы, дуардины, не без изъянов. Хоть они и лучше скрыты.

Миказрин кивнул.

— Все в Зеленоогненной узнают мое семейное имя, когда я доберусь до Ар-Эннаската.

Громдаль подался вперед со светом в глазах, который принадлежал лишь ему и не имел никакого отношения к свету Хиша.

— Так… когда я смогу заглянуть в эту сумку?

Миказрин агрессивно прижал к себе книгу и рюкзак.

— Да ладно, парень. Ты всю дорогу тащил свои изделия. Ты собираешься, в итоге, кому-то их показать.

К удивлению Миказрина, он почти что ослабил хватку на рюкзаке и открыл его, позволив старому мастеру заглянуть внутрь. Хоть ему и было уже двести лет, а в последние тридцать он являлся признанным мастером своей кузни, от мысли заслужить одобрение этого дуардина, он ощутил в корнях бороды покалывание. Но Железнокованные основаны не для того, чтобы делиться знаниями: они собрались в начале Эры Хаоса, как реакция на все, что оказалось уничтожено и утрачено, дабы собрать оставшееся. Секреты передавались — и даже тогда, зачастую, с неохотой — от мастера ученику и из хладной мертвой хватки отца к сыну.

— Увидишь вместе со всеми, когда покажу на фестивале в Ар-Эннаскате.

Старый дуардин усмехнулся.

— Если таково твое желание, то я его уважу. Но вторая пара глаз редко мешает. А я тебя предупреждаю — сиарцев сложно удивить ремеслом, если оно не их собственное.

— Это потому, что они еще не видели работу Железнокованного.

Громдаль приветственно поднял трубку.

— Тем лучше для тебя, юный мастер, и на этой ноте желаю тебе спокойной ночи и более не пользуюсь твоей добротой, — он растянулся, будто собираясь уснуть там же, где сидел. — Я еще не находился, а драка с этим каменным духом меня и вполовину не утомила.

— Я только проснулся, — сказал Миказрин, неожиданно обеспокоившись, что оскорбил старого белоборода. — Но я все равно останусь и посижу в дозоре, если позволишь.

— Ты и впрямь надеешься на эти одолжения, а, парень?

Миказрин улыбнулся, успокоившись, когда увидел вернувшийся в глаза длинноборода дерзкий блеск.

— Будет неплохо просто посидеть и, чтобы кто-то был рядом, пока я отдыхаю.

Шесть часов спустя, судя по хронометру, который он носил в кармашке для часов, когда небо оставалось ярким и неестественно синим, Громдаль пробудился от глубокой, беспокойного дремы, и велел Миказрину отдохнуть.

Он так и сделал.

Он совсем не удивился, обнаружив, что старый мастер ушел до того, как он проснулся. Единого пути в Ар-Эннаскат не было, и пройти его нужно в одиночку.

Ар-Эннаскат.

Поначалу, и долгое время после, Миказрин думал, что опять спит. Так неожиданно и так волшебно золотой город появился на склоне нависавшей над морем Люминарис горы — и в той же театральной манере, что прочие видения, опускавшиеся на его воображение во время сна во Владении Света. Дорога, вымощенная стеклом и через равные интервалы выложенная разноцветными камнями, появилась у него под ногами, будто находилась с ним на каждом шагу из Зеленоогненной. Она вела к умопомрачительно высоким вратам, которые, как увидел Миказрин подойдя поближе, сделаны не из дерева или камня, и даже не из драгоценных металлов от каких-либо крепостей в Хамоне, но из тонкой, как паутина, ткани, украшенной аураланскими рунами. У Миказрина перехватило дыхание не от общего мастерства, а от стремящейся ввысь самоуверенности сиарцев, такой, что здесь, в центре собственной мощи, они полностью вверяли себя своему ремеслу и не страшились никаких врагов.

Не встретив сопротивления со стороны сверкающих копейщиков-аэльфов, охранявших проход через врата, Миказрин прошел под тонкими, словно дыхание, стенами, вывалившись из сна в песнь. Он нащупал кожаные ремешки своих защитных очков и снял их с лица, дав повиснуть на бороде, пока сам молча оглядывался.

Город стоял на склоне огромной и прекрасной горы, нависая над ярким, лазурно голубым простором моря Люминарис, окружавшего Десять Благодатей Хиша и ограничивавшего Сиар с севера. Каждое строение само по себе являлось чудом, элегантным и простым, и кроме того величественным, делившимся собственным озарением, если только достаточно долго гадать над перспективой. Но при том, что каждая постройка была творением высокого мастерства, каждый шедевр гармонично сливался в симметрию единого целого таким образом, что нисколько не принижал естественной красоты и врожденного символизма самой горы.

Архитектура сиарцев не стремилась доминировать над ландшафтом, как здания Хамона или Азира. Она его дополняла.

Фестиваль уже начался — судя по тому, что он увидел, когда смог оторвать взгляд от изумительной красоты фасада столярной мастерской. Аэльфы в светоносных одеждах скользили по бульварам своего родного города подобно миловидным призракам. Они стояли небольшими группами вокруг бессчетных лотков, весело болтая о каждой мелочи, которая им нравилась, добрыми словами и лучезарными улыбками потроша надежды тех, чьи работы они сочли не достигшими сиарского идеала совершенства. Большая часть мастеров была из аэльфов, но Миказрин видел, что за прилавками представлены и некоторые другие расы. Пара огненных убийц с выбеленными волосами и рунами из белого золота, вбитыми в мышцы, стояли, скрестив руки, над столом, усыпанным топорами из огнестали. В другом месте группа людей демонстрировала свое чудное огнестрельное оружие нескольким улыбающимся аэльфам, которые наслаждались их работой, как картинкой, нарисованной для них ребенком.

Миказрин едва заметил их. В еще меньше степени — их товары.

Словно вор, задавшийся целью пробраться в Небесные Дворцы Зигмарона и неожиданно для себя оказавшийся в Тронном Зале самого Бога-Короля, он сжал лямки рюкзака, ослепленный и ошеломленный ужасными чудесами, окружавшими его. Мечи совершеннее всего, что он когда-либо видел в Железнокованной кузне. Богатые доспехи, выглядевшие полностью невесомыми. А было не только вооружение. Здесь выставлялись все формы ремесел, и толпы жителей Ар-Эннаската, кажется, наслаждались ими в равной степени. Тут выставлялись ювелирные изделия, посрамившие бы императрицу; кроме того, чаши для напитков, одежда и многие произведения искусства, хотя ремесло сиарцев, кажется, легко размывало грани между «функционально» и просто «красиво».

— Подсказать направление, друг?

Из толпы подошел аэльф в сверкающей мантии из желтой солнцеткани, вышитой линиями белых клеток. Он носил сложный, похожий на веер головной убор, украшенный драгоценностями, стеклом и осколками эфирокварца, от которого вся россыпь сияла. Миказрин был одет в идеально практичное походное снаряжение и кольчугу и никогда не желал лучшего, но неожиданно почувствовал себя грубым и тусклым в компании этого аэльфа.

Он пригладил бороду и нахмурился. Но не смог придумать, что сказать.

Аэльф улыбнулся. На менее невероятно красивом лице, чем его, это можно было ошибочно принять за усмешку.

— Полагаю, ты здесь ради ярмарки ремесел. По одному твоему виду я понимаю, что ты, вероятно, прибыл издалека и вынес великие трудности ради привилегии участвовать в ярмарке, — он указал на себя украшенным камнями веером, выглядевшим так, будто может также служить превосходным лезвием, при необходимости, в маловероятном случае, когда у аэльфа в руках не будет ничего лучше. — Я Анасрит Атаэр, простой кузнец из провинции Италин на южном берегу. Я тоже прибыл недавно после долгого и напряженного путешествия, — Миказрин оглядел аэльфа и его безупречную одежду. — Может, нам найти соседние лотки и выставить товары вместе? — он снова улыбнулся.

Спутники аэльфа, кажется, появившиеся из радостной толпы позади, засмеялись. Если в их веселье был глубокий смысл, то для Миказрина он был до боли неочевиден.

— Нет, — проворчал он, крепко сжав узлы на лямках. — Нет, благодарю, — добавил он, потрясенный грубостью собственных слов, и отвернулся, прилагая все усилия, чтобы не побежать, пока легкий смех аэльфов звенел в его ушах.

Миказрин сидел за дальним столиком, под угловыми балками пивного дома с высоким потолком. Через витражные окна из великолепно окрашенного стекла падал свет. В общей комнате не витало и пылинки, танцевавшей бы в лучах, вместо этого цвета создавали живописные радуги, которые, качаясь, создавали подобия возвышенных зверей или великих аэльфских героев из мифов, когда за окном проезжала конная повозка или проходил пешеход. Там он сидел и вырезал в журнале свежую — и последнюю — запись, согнувшись и похоронив свой стыд в хмурости и злобных взглядах на случайного аэльфа, рискнувшего бы вызвать его гнев вопросом, не изучит ли он меню.

Казалось, испытания значимости ремесленника не заканчивались у врат города.

Он покачал головой, пока гравер двигался по медной пластине. Как может он выставлять такие безвкусные товары, какие принес с собой из Хамона? Стыд за них явно превзойдет таковой от обычной неудачи, и лучше уже ухмылки мастеров Арсенала Зеленоогненной, чем деликатные насмешки сиарцев. Такого позора он вынести не сможет, а его предки в мастерских Зала Предков не заслужили стать свидетелями.

Пара аэльфов за соседним столиком обернулась, заинтересованная постукиванием и царапаньем его букв. Он отбил у них интерес, нахмурившись, и продолжил.

Но, может, его сын еще может научиться на ошибках своего отца и может создать нечто лучшее. Как юнцу, еще ученику, шести десятков лет отроду и едва возмужавшему, совершить такое деяние — такого наставления для записи у Миказрина не было. Изделия, которые он с собой принес, и так были лучшими из того, что он умел делать.

Тем не менее, его сын должен будет сделать лучше.

При звуках шагов, приближающихся к его столику, он поднял взгляд.

— Я ознакомлюсь с меню, когда закон…

Слова усохли у него во рту. По другую сторону стола, заткнув большие пальцы за пояс, стоял Громдаль, старый мастер из гор. Его плащ был распахнут, а доспехи сверкали в разноцветном свете. Хотя на его голову через стекла падал весь спектр, она сияла белым так же ясно — собственным, прямым образом — как сами люминеты. Но как-то упрямее. Более по-настоящему.

— Место занято?

— Старый мастер, — сказал Миказрин, встав, склонив голову и немного поглаживая бороду, едва дернув челюстью, чтобы показать крайнюю нежелательность компании.

— Хорошо, — сказал Громдаль и уселся на стул напротив. Почти тут же он начал шарить по различным карманам, вытаскивая огниво, трубку и небольшой ароматный мешочек с сухими листьями, из которого затем вытащил щепотку и набил в чашу своей трубки. — Приятно увидеть здесь знакомое лицо. Люминеты довольно приветливы — в аэльфской манере, естественно, — все же, на мой вкус, больно высокие.

Он протянул зажженную трубку через стол. Миказрин отмахнулся от нее.

— Дуардину следует курить, — сказал Громдаль, с удовольствием пыхтя и игнорируя озадаченные взгляды аэльфов за соседними столами. — Полезно для легких. И, конечно, в процесс выглядишь старше и почтеннее, чем на самом деле, даже пускай ты уже более, чем вполне старый, и достаточно почтенный, — словно для демонстрации мудрости, он затянулся и выдохнул кольцо дыма. Оно, дразня, перетекло в форму одной из восьми рун-мандал люминетов, а затем проходивший мимо эльф сдул его.

Вернулся официант. Громдаль заказал для обоих что-то непонятное, но красиво звучавшее, до того, как Миказрин вмешался. Аэльф, светясь, вернулся к кухням.

Миказрин пожевал бороду. Ослепляли даже слуги.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Громдаль.

Миказрин моргнул. Вопрос звучал как тот, что он уже слышал. Кажется, во сне.

Да, во сне.

— Разве не должен ты быть снаружи? — старый мастер ткнул большим пальцем в окно.

Миказрин мотнул головой, чтобы стряхнуть жутковатое ощущение повторяющегося сна. Он знал: лучше, наверное, ничего не говорить, особенно странствующему незнакомцу без школы, каким бы умудренным и почтенным он ни казался, — но пришел миг, когда он понял, что стыд его слишком велик, чтобы не поделиться. И, полагал он, лучше уж поделиться им со старым незнакомцем, чем с кем-либо из его коллег в Зеленоогненном Арсенале.

— Я был так дерзок, — пробормотал он. — Думал, что мне надо всего-то добраться сюда, и люминеты попадают в обморок от благоговения перед работой Железнокованных. Но ты видел, что там. Я не могу выставить принесенное с собой против этого. Пока в Смертных Владениях живут аэльфы, имя Миказрин будет предметом насмешек в Сиаре.

Громдаль задумчиво огладил бороду.

— Это было дерзко, признаю, но вряд ли ты один такой, — он перегнулся через стол и понизил голос, украдкой указывая глазами на что-то за плечом, что не хотел бы отмечать более явным жестом. — Не оглядывайся, парень, но ты в столице аэльфов.

Миказрин поборол улыбку, а Громдаль снова откинулся назад, когда пришел официант.

Чувствуя себя несколько сбитым с толку, будто трюками уличного мага, младший дуардин смотрел, как на стол выставляют тарелки — симметрией блестящих морепродуктов и разноцветных овощей, которая могла бы стать шедевром, даже будь каждое из блюд, ее составлявших, не таким идеальным.

— Видишь камни, которые они все носят? — сказал Громдаль, глядя на Миказрина, когда официант ушел. — Эфиркварц. Они его все носят. И возвышенные, и простолюдины, если у владык владений есть простолюдины. Он приносит вдохновение и озарение, и конкретно сиарцы используют его в ремеслах, — он подхватил слега поджаренное щупальце. — В общем-то, во всех своих ремеслах, потому что зачем делать что-то прекрасное, если можно создавать что-то неповторимое и совершенное, каждый раз, когда поднимаешь молот? Кое-кто из нас нарек бы это жульничеством, но плох тот рабочий, что винит свои инструменты, как говорит древняя пословица, так что нельзя завидовать инструментам великого, ведь так?

— В моих инструментах нет изъяна.

— Я этого и не говорил.

— Значит, есть в моей работе.

Жуя своего кальмара, Громдаль постучал костяшками по столу.

— Тогда, юноша, доставай — поглядим на нее. До этого ты мне ее не показал, но можешь сделать это теперь.

Уступив, Миказрин кивнул, повернулся к стулу рядом с собой, куда положил свой рюкзак, и залез внутрь. Он достал несколько небольших изделий: аркендулум, хекстант, хамонитовый компас, паривший на эфир-золотой подушке, будучи распакованным — и выложил их на стол. Он снял защитные очки с шеи и тоже положил их. Последним появился сверток мягкого флиса, который, оказавшись развязанным, открыл медный цилиндр примерно шесть дюймов в длину. Миказрин на мгновение дал ему полежать на ладони, впитывая рукой его вес, ощущая кожей холод металла и заклепок, воспроизводя в разуме процесс литья и установки каждой детали вручную. Теперь — и только теперь — он открыл его, расстегнув серебряные зажимы и разложив подвижные сегменты, чтобы получилась труба около трех футов длиной.

— По сравнению с этим, все остальное — побрякушки. Конечно, Железнокованные издревле известны своими боевыми машинами, но главной заботой моей семьи всегда была навигация. Мы создали инструменты, с помощью которых армии Зигмара маршируют по Спиральному Узлу уже шесть сотен лет, — держа одну большую мозолистую руку у окуляра, он провел пальцами вдоль главной трубки в поисках изъянов в металле и не нашел ни одного. — Оптика всегда меня восхищала. Когда я был учеником, мой отец подначивал меня играться со стеклом и линзами, когда я мог бы работать с металлом. И, каким бы уважаемым я ни был, я пару раз влипал в неприятности, за то, что порой занимал время кузни, чтобы между подзорными трубами, которые я оптом делал для артиллеристов Арсенала, смастерить добротную штучку для богатого дворянина или ученого. Взгляни сюда.

Он поднял украшенный телескоп и руками описал его.

— Корпус из бронзы. Она, конечно, более функциональна, чем золото, и дольше изнашивается. Кольца стальные, для усиления при раскладывании и складывании трубы. Но истинное чудо внутри, — он повернул инструмент, чтобы показать Громдалю окуляр. — Линзы не из стекла, которое можно найти в обычных телескопах, а из кристаллов кварца, который добывается только в Патиновых Пиках в Газан Заре, где впервые был поднят хамонит. Внутри трубки их сто штук. Каждый чуть больше фокусирует свет, прежде чем дать ему коснуться глаза.

Миказрин постучал по окуляру и затем резко сложил трубу.

Он вздохнул.

— Дуардин сможет взглянуть на самые далекие созвездия Азира и увидеть лицо Селемнара в Зените Хиша. Лучшего телескопа в Хамоне не существовало.

— Не сомневаюсь, — тихо произнес Громдаль, совсем забыв про еду ради лежавших на столе инструментов.

Миказрин поднял взгляд. На миг он забыл, что говорит с кем-то кроме себя. Он опустил глаза на вновь сложенный цилиндр в руке.

— Может, если я все же переделаю трубу в золоте, добавлю драгоценных камней или инкрустацию, может, резьбу, — он нахмурился, вновь заворачивая инструмент во флис и убирая в рюкзак. Остальные он ставил рассыпанными по столу, пристыженный легким достоинством трапезы. — Нет. Даже в этом случае. Мне не сравниться с мастерством теклианских аэльфов. Может, мне стоит уничтожить журнал, когда вернусь в Зеленоогненную, и уберечь своего сына и прочих, кто будет после него, от этой неблагодарной задачи, — он вздохнул. — Не будь он тяжелым трудом моих предков, я бы его прямо здесь выбросил в море Люминарис.

— Хорошо, что ты чтишь работу своих предков, — сказал Громдаль, — но, позволь сделать небольшое предложение.

Миказрин нетерпеливо кивнул.

— Ты так сконцентрировался на задаче добраться сюда, что тут есть только одна вещь, которую ты создал ради простого удовольствия лишь от создания, — он поднял руку, когда инженер начал возражать. — Телескоп очень хорош, но ты сказал мне, что это работа твоего предка. Как и идея показать свою работу на ежегодном фестивале в Ар-Эннакасте. Тогда вот мое предложение — есть способ почтить твоих предков, не будучи вечно привязанным к их труду.

— О чем ты?

Громдаль указал на блюда вокруг себя.

— Для начала кинь что-нибудь себе в живот, ибо ни один шедевр не был создан дуардином на пустой желудок, и потом можешь пойти со мной, — он усмехнулся, положив что-то желеобразное в рот, и заговорил, не прожевав. — Я тебе кое-то что покажу.

Громдаль провел его вниз по ступеням, шедшим позади лавки кузнеца к подвалу. По камням бежал звук бьющего молота и выдува горнил. Это был успокаивающий и знакомый гул, который до этого момента, по странности, отсутствовал в Ар-Эннаскате, несмотря на репутацию сиарцев и все доказательства их мастерства. Каким бы способом они ни создавали творения рук и сердец, он отличался от жара и ударов Железнокованных. Это, впрочем, казалось знакомым. Несмотря на свет, который бил ото всех поверхностей, даже когда они спустились под землю, это казалось возвращением домой.

Они подошли к окованной железом двери. Воздух был теплым. Громдаль толчком открыл дверь и вошел.

У дальней стены стоял огромная золотая кузня, брызгавшая огнем. Ее центральную часть в форме колокола выполнили наподобие головы предка, похожей на ту, что носил с собой Миказрин, только в гораздо большем масштабе и с небольшими отличиями в стиле. Борода была украшена пылающими рунами и обрамляла топку во рту фигуры. Из трубы в ее короне, подобно гребню, поднимался черный дым.

За пламенем следил единственный крепко сложенный дуардин, голый по пояс. С кратким кивком Громдалю, выглядевшим почти как поклон, и самым озадаченным видом, он безмолвно удалился.

— Магматическая боевая кузня, — сказал Громдаль, заткнув большие пальцы за пояс и покачиваясь на каблуках. — Принадлежит боевым кузнецам ложи Тунгур. Ты их, наверное, видел на фестивале. Люминетам нравится лунарестская огнесталь. Они находят ее притягательно старомодной, но не говори Тунгур, что я это сказал, а то могут не разрешить нам одолжить их кузню.

— Одолжить? — Миказрин отступил от пышущего огнем идола, столь отличавшегося от аккуратных печей и горнил Железнокованного Арсенала. — С чего бы одному из сынов Гримнира одалживать тебе кузню?

— Потому что я попросил.

— А кто ты для них?

— Тот же, кто для тебя. Ни больше, ни меньше, — старый дуардин странно улыбнулся, с черными зубами и оранжевыми тенями в мерцающем свете. С тех пор, как Миказрин покинул Хамон, он впервые увидел тени, и их вид его поразил. — Думаешь, это странно?

— Огненные убийцы и Железнокованные, может, и происходят от общего предка, но между нами нет родственных отношений, — Миказрин поднял глаза на светящуюся голову бога. От его жара — сильнее, чем в любой кузне его родного города, — у него заболели глаза, и завились кончики бороды. — Мы кузены, которые редко общаются и не имеют ничего общего.

— Но все мы дуардины. Мы имеем обыкновение это вспоминать в нужный момент.

— И сейчас такой момент?

Громдаль засмеялся и хлопнул обеими руками по спине Миказрина.

— Всегда есть момент утереть нос елги.

— Мне не знакомо это слово. Что оно значит?

— Оно очень старое. Но не думай сейчас про это.

Мягко, но непреклонно, все также держа обе руки на плечах Миказрина, старый мастер подвел инженера к яркому и жаркому рту магматической кузни.

— Доставай свою поделку, юноша.

Будто загипнотизированный ревущим пламенем и голосом старого дуардина, Миказрин распаковал свой телескоп. Он опустил на него взгляд. Потом поднял на сверкающий жар кузни.

— Этот инструмент слишком хрупкий для такого рабочего места. Он не станет лучше ни от жара кузни, ни от молотов и щипцов.

Громдаль улыбнулся. В мареве кузни его лицо светилось алым, а глаза блестели, как драгоценные металлы.

— Ты перед этим говорил о драгоценных камнях, золоте и узорах. С ними ты эту работу лучше тоже не сделаешь. В этих вещах есть красота, но только в подходящем месте, и ничто не передает красоту для дуардина лучше, чем вещь, сделанная для выполнения задачи и хорошо ее выполняющая. Кольчужная рубаха, которая не сломается от удара. Идеально отлитая пушка, которая не даст осечку за тысячу выстрелов. Такие вещи красивы, если ты знаешь свое ремесло, и поверь мне, сиарцы свое ремесло знают. Но они находят вдохновение в своем камне владения и в своем свете. Мы дуардины. Дух нашего ремесла исходит из места гораздо глубже.

Он постучал по своей белой бороде, где она разгладилась на широкой груди.

— Он в нашей крови и наших костях. Незапятнанная потребность создавать. Она в нашей душе. Не так ли? Давай, юноша, почувствуй ее. Не пытайся подражать аэльфам с их пестрыми камешками и миловидными металлами. Превзойди их. Удиви их чем-то, чего они никогда не видели раньше и едва ли могут представить со всем эфиркварцем Десяти Благодатей. Ты дуардинский инженер. Впечатли сиарцев тем, что это действительно означает.

Говоря, он полностью развернулся к кузне.

— Думай, юноша. Найди цель в том, что намерен создать, и сделай это. Забудь, что делали твои предки, или что, как ты думаешь, они хотели бы от тебя сейчас, и почувствуй, что бы ты попросил Творца создать твоими руками.

Миказрин опустил глаза на свои руки. Бронзовый корпус трубы пошел алым от пламени. Внешние линзы мерцали по краям.

Он ощутил подъем в груди. Что-то почти духовное. Прозрение, но полностью его собственное и не привязанное более ни к кому, пойманное не из света и магии владений, а из некой квинтэссенции его наследия. Его бороду защипало как от божественного заряда, когда он посмотрел в огонь.

Огонь творения.

— Да. Думаю, я понимаю.

Громдаль хлопнул его по спине. Миказрин едва это почувствовал. Он слишком глубоко погрузился в свои мысли.

Старый дуардин задал ему вопрос.

— Не долго, — пробормотал он, едва слушая, склонившись над работой. — Это займет совсем немного времени.

У стола столпилось несколько десятков аэльфов. Те, кто стоял впереди, наклонились вперед, чтобы поближе изучить предмет, те же, кто оказался сзади, стояли во весь рост на цыпочках, чтобы заглянуть поверх голов.

— Что это? — спросил один. — В своей чистоте и элегантности оно говорит мне о Зените.

— Но взгляни, — возразил его спутник. — Смотри, как движется через него свет. Он не просто нетронутым проходит насквозь, а рождается и заряжается в своем путешествии — явно это само воплощение Реки.

— Оно явно обладает характерами обоих. Значит, должно быть, элемент Ветра.

— И все же оно твердое, — протянул третий аэльф. — Кристалл, вознесенный из сердца Горы, хоть и той, каких я никогда не видел в Сиаре и о существовании которых в Десяти Благодатях я не слышал. Прошу, скажи мне, мастер Миказрин, в каких диковинных землях нашел ты такой камень?

Миказрин стоял, сложив руки поверх бороды, слишком гордый, чтобы улыбаться так широко, как ему хотелось, но все равно весьма довольный, пока люминеты по очереди охали и ахали над набором полированных кристальных линз, который он выложил на стол.

— Могу я взять это в руки, мастер Миказрин? — спросил один.

Тот мрачно кивнул.

Аэльф поднял линзу с чрезмерной осторожностью, дивясь взаимодействию света Хиша с кристаллом Хамона.

— Это драгоценность или инструмент? — задумался он. — Искусство или ремесло? То мне неизвестно.

Рядом с ним, стоя над полностью игнорируемом стенде с резными металлическими изделиями и декоративными клинками, Анасрит из Италина сложил руки поверх позолоченных одежд и нахмурился.

— Как по мне, это простая вещица.

— И в этом лежит ее красота, — сказал воздыхатель, поворачивая линзу на свету, пока растущая толпа нетерпеливых зевак не заставила его вернуть ее на стол.

Миказрин повернулся к Анасриту и ухмыльнулся.

— Полагаю, мне стоит поблагодарить тебя, что помог мне занять это место рядом с собой, — сказал он, не в силах сдержаться. — Может, ты чему-то научишься.

Ремесленник взъерошился.

— Возможно. Не отвлекай твоя вонь сажи и труда так от учебы. Но все же, я бы сказал, что нет. В твоем языке нет слов, чтобы описать то, что может осмыслить разум аэльфов или могут создать их руки. Я больше научусь, пока жду прозрения Ветра.

— Я слышу много красивых слов, и нет в них ничего, кроме горечи не умеющего проигрывать.

— Будь в твоих ушах поменьше волос, то ты, может, и понимал бы простую речь получше. Но глядя на ковер, растущий у тебя на лице, надежда явно бессмысленна.

Миказрин достал залповый пистолет из-за пояса и ощерился.

— Не впутывай в это бороду.

Резким движением руки Анасрит разложил свой позолоченный веер. Заостренные кончики его пластин из солнечного металла блеснули в свете Хиша.

Наблюдавшие люминеты восторженно зашептали, будто это предстало огромным отхождением от, в противном случае, скучного ежегодного фестиваля. С другой стороны улицы поддерживающе ревела пара невероятно мускулистых огненных убийц Тунгура.

— Ну, ну, — сказал Громдаль, появившись из толпы позади них обоих, по-отечески положив одну загоревшую руку на плечо Миказрина, а вторую на спину Анасрита. — Аэльфы вспыльчивы, равно как и легко обижаются, в отличие от дуардинов, которые отмахнуться почти от любого оскорбления, если только не намерены оскорбиться, и потому склонны бездумно отпускать шутки. Ничего при этом не имея в виду, мастер Атаэр.

Аэльф помедлил, словно в поисках скрытого пренебрежения или иного смысла в словах старого дуардина, и принял весьма смущенный вид, не найдя их.

Он резко сложил веер. Миказрин заворчал и убрал пистоль в кобуру. Половина толпы разочарованно забормотала. Другая половина — одобрительно зашептала.

— Хорошо, — сказал Громдаль и хохотнул. — Вечно дуардины и аэльфы находят способы друг друга принизить. Так и должно быть. Грунгни и Теклис похожи друг на друга, как надлежит любым хорошим соперникам. Где оказался бы любой из нас — воин, ремесленник или мыслитель — не будь кого-то, кого нужно превзойти? — он посмотрел вверх на более высокого аэльфа. — Без очередной ступени в Теклианской Лестнице, на которую можно забраться?

— Кто ты, дуардин? — сказал Анасрит. — Что столь сведущ в сердцах аэльфов?

— Просто странник, — ответил Громдаль.

— В Италине я считаюсь мастером своего дела. Но перед тобой я почти что ощущаю трепет нового ученика, начиная заново мой путь прозрения. Я столькому могу у тебя научиться.

— Да, спорю, так и есть, — он взял одну линзу со стола Миказрина и показал ремесленнику. Его глаза блестели в свете Хиша, сиявшего и вечно преломлявшегося в хамонском кристалле. — Спорю, вам есть чему друг у друга поучиться.