4412
правок
Изменения
м
Гор Хорус — примарх XVI легиона, возносящийся сосуд Хаоса
Нет описания правки
Император — Повелитель Человечества, Последний и Первый владыка Империума
'''Воинство предателей'''
----'''XVI легион, Сыны ГораХоруса'''
Эзекиль Абаддон — Первый капитан
<br />
== '''Интерлюдия. Те, кто свидетельствуют<ref>Изменённая цитата из Библии (Первое послание Иоанна 5:7). В цитируемом фрагменте (так называемой Иоанновой вставке) Иоанн рассказывает о Троице.</ref>''' ==
==i. Танец без конца==
Принимать Его Слово на веру.
Твой отец даже не представляет, каково это на самом деле. Да и откуда Он мог узнать? Ты тоже не знал, пока... пока не случилось ''это''. Ты не знаешь, кто ты теперь. Возможно, сейчас ты бог, а возможно, и нет. Но ты уже точно не просто человек. Пробудившись от смятения, ты обнаружил, что изменился. Неземная сила наполняет тебя до краев. Если ты ещё не бог, то по крайней мере на пути к тому, чтобы стать им. Возможно это переходное состояние, медленное и странное, когда ты превращаешься из человека в нечто большее? Не так ты себе это представлял, и не так себе это может представить кто-то другой. Это недоступно пониманию смертных. Есть просто "до", а есть "после". Прежде ты был Гором Хорусом Луперкалем, возлюбленным и победоносным. А теперь ты стал тем, кто ты есть сейчас.
Ощущения нельзя назвать приятными. Когда -нибудь ты сможешь сесть с летописцем и рассказать ей об этом. Подобное знание действительно ценно и уникально. Процесс превращения, когда смертное воплощение исчезает и начинается вознесение, действительно стоит задокументировать. Независимо от того, стал ты богом или ещё находишься в процессе становления им, ты больше не можешь почувствовать свои границы, пределы физических возможностей или широту своих чувств. От этого почти хочется плакать, потому что ты уже не тот, кем ты был, и никогда не сможешь стать прежним.
Загрязнённый дымом воздух Большого Атриума озаряется тысячами вспышек от болтеров и лазеров, вольтаического и адратического оружия, когда предательское сборище открывает огонь. Град огня.
Не обращая внимания, Сангвиний проносится сквозь него и врезается в первые ряды. Его атака — это удар молота, от которого по всему вражескому строю пробегает рябь. В след за ним тела могучих ветеранов Сынов Гора Хоруса взлетают в воздух и обрушиваются на палубу, многие — по частям. Он вонзается в их раздробленный строй, рассекая мечом, разя копьём. Он словно движется против накатывающей морской волны, оставляя за собой борозду из мертвецов и расчленённых тел. Брызги воды — это струи крови, вздымающаяся волна — облако обломков, морская пена — дымка из крови. Он не останавливается. Масса врагов — по меньшей мере три полные роты, а может, и больше, — вздрагивает, когда он прорубается сквозь неё, как вздрагивает тело, пронзённое мечом.
Через секунду другие мечи наносят свои собственные раны: Ралдорон, Сакре, Мешол, Икасати и вихри воинов Сангвинарной Гвардии, чьи ранцевые крылья свистят, врезаются в строй и прокладывают во вражеских рядах свои просеки разрушений, след из тел за ними подобен следу от плуга, вспарывающего почву. За ними, медленнее, но не менее устрашающе, следуют штурмовые фаланги катафрактов Фурио, когорты тактических отделений Махелдарона, штурмовая бригада Кристафероса, закаленная тяжесть роты Анабасис.
Ибо сила врага не поддается описанию.
Кошмары атакуют их со всех сторон. Варп окружает их, нагих и несформированных, безумных и кричащих. Каким-то образом Гор Хорус управляет этим штормом. Цекалту остается лишь сделать вывод, что Гор Хорус Луперкаль, некогда столь благородный и уважаемый, превратился в нечто совсем иное. Стал не просто князем демонов, как некоторые из его проклятых братьев, а чем-то большим, гораздо большим. Его воля всегда была могуча, и поэтому неудивительно, что и то, чем он стал в своём проклятии, должно быть сильно. Это не человек, не трансчеловек, даже не одержимая душа, но некий трансцендентный проводник энергии.
Цекалт сомневается, что Гору Хорусу это известно. Он сомневается, что «Гор» «Хорус» вообще ещё существует.
''«О, Гор Хорус Луперкаль. Бедное, заблудшее дитя. Что ты впустил в себя? Что ты позволил выплеснуть на свободу? Кем ты стал, что ты обрушиваешь на нас эту адскую бурю?»''
==5:vii. Осколки==
М-м-н. ''Н-н-н''. Кажется, он больше не слышит меня. Я едва вижу его.
Я стар и устал. Я слаб, мои силы истощены этой задачей. Мое напряжённое зрение начинает ослабевать, ибо глаза мои давно уже не видят, и даже разум слепнет. Я больше не могу так же ясно видеть своего возлюбленного владыку и следить за его продвижением по ужасному ландшафту флагманского корабля первонайденного сына. То немногое, что я могу видеть, даровано мне милостью ГораХоруса, искушающего и дразнящего меня этими видениями в надежде, что они сломают...
...сломают меня.
Он держится, потому что силен.
«''И ты, ГорХорус, сделал Его таким.''»
Повелитель Человечества продолжает использовать ту самую силу, что была направлена против Него. Он похищает её, как похитил огонь на Молехе, и швыряет обратно. С кончиков пальцев Он обрушивает огненные штормы такой силы, что пронзительно кричащие нерожденные, рождённые из вихря, сгорают, не успев полностью проявиться, а коридоры корабля, на мгновение вспомнив о металле, из которого они когда-то были сделаны, лопаются и рассыпаются от избыточного давления. Его меч — лезвие, пылающее солнечным светом, — рассекает материю и имматерию, наполняя воздух обжигающим кровавым паром. Его ярость безгранична.
Он не будет побеждён. Он не повернет назад. Хотя Хаос атакует Императора с невиданной яростью, высвобождая свою мощь в сильнейшем пароксизме, превосходящем все явления варпа в истории человечества, Он не отступит. Он отвечает на прилив Хаоса приливом своих сил, превосходя своей мощью все осторожные ограничения, что Он раньше соблюдал. Он всегда был проводником, достаточно стойким, чтобы выдержать раскаленную нить имматериальной силы, обжигающей Его кровь. Он тренировался более тридцати тысяч лет. Он приучил себя переносить её силу, использовать её, вдыхать её огонь и выдыхать его обратно в лица Пантеона Хаоса. Они открыли перед ним бессолнечное море эмпиреев, и Он пьет из него, чтобы преумножить собственную всемогущую силу.
«''Ложная Четвёрка — глупцы, если думают, что это проявление чрезмерной мощи может ошеломить Его. Это придаёт Ему силы, Гор Хорус Луперкаль, это лишь придаёт Ему силы. Она питает Его избытком Его самого. Он встал на этот путь, первонайденный, и он найдет дорогу к тебе. Он проложит прямую и нерушимую тропу через твой лабиринт безумия с мечом в правой руке и огнём в левой, и встретит тебя.''
''Он найдет тебя.''»
Посреди Хаоса Император обнаруживает, что внутри него царит непобедимое спокойствие. Цекалт чувствует, как оно разливается по нему, словно ледяная вода. Оно так потрясающе чисто, что из глаз текут слезы.
«''В этот день тебе не будет спасения, ГорХорус, ибо ты разрушил смену дня и ночи, сам круговорот времени. Ты воздвиг здесь вечность, застывшую бесконечность без законов, полагая, что это защитит тебя и смутит твоего отца. Но ни то, ни другое не произойдёт. Если это была твоя ловушка, твоя последняя уловка, то она, сработав, потерпела неудачу. Твой отец был мастером в этом искусстве на протяжении ста двадцати тысяч поколений до того, как ты появился на свет. Ты напрасно превратил мир в вопящую пародию. Если это твоя ловушка, первонайденный, глаз твоей бури ужаса, то эта вечность не продлится долго. Она прервётся. Это вечность всего лишь в одном часе или в дне, вечность в одном ударе сердца. В неподвижной точке этого движущегося мира, где прошлое и будущее собраны воедино и бездеятельны, ещё можно совершить одно важное дело. Для тебя мой господин мог казаться бездействующим королём, восседающим на далёком троне, ослабевшим от времени и судьбы, но Он силён своей волей. Очень силен. Сильнее, чем когда-либо прежде, и он не отступит. Он будет искать тебя. Он не сдастся.»''
Эмпирический потоп уничтожил боевые системы всех гетайронов-компаньонов. Их коммуникаторы сгорели, их ауспики расплавились, их сенсоры ослепли. Цекалт не может увидеть, что ждёт его за поворотом или углом лабиринта, и эти повороты и углы всё равно меняются, словно галлюцинации. Предсказывать бессмысленно, ибо будущего не существует.
«''Системы брони моего владыки тоже уничтожены. Вместо этого он слушает неверный треск варпа, шипение и жар пламени внутри тебя. Насыщаясь силой, которую Он забирает у тебя, ГорХорус, Он отделяет то немногое, что может оставить, вкладывая в нас и укрепляя нас. Наши тела, так тщательно созданные, могут выдержать совсем немного. Он делает нас сильнее. Он делает нас частью себя.''»
Император продвигается вперед. Он усиливает гетайронов, чьи героические сердца бьются воедино. Он вливает в них свой разум, и те становятся дополнительными глазами, ушами и руками. Через них Он читает реальность — или то, что от неё осталось — осколки расколотого звука, дрейфующие в лихорадочном безумии, фрагменты палубы и настила, которым можно доверять. Они перепрыгивают с одного проседающего обломка реальности на другой, по этим хрупким и неверным ступенькам в пустоте, пока варп рыщет вокруг них.
А-а-х! Ммнн!
Думаю, это его воспоминания. Воспоминания ГораХоруса. Должно быть, его разум крайне расстроен, если это лучшее, что он может вспомнить.
Варп в нашем первонайденном враге превосходит все пределы, что он мог бы выдержать.
''Твой'' Неизбежный Город. Твоё царство.
Ты решил, что хочешь увидеть его. Ты — Гор Хорус Луперкаль, и ты готов.
Ты призываешь свет, и что-то приносит тебе свет. Огонь потрескивает вокруг твоей руки, когда ты поднимаешь её и освещаешь двор.
Экрон Фал и Ворус Икари, Сыны ГораХоруса, плечом к плечу возглавляют штурм Дельфийского укрепления. Грозные юстаэрины Фала бьют по монументальной обороне шквальным огнем, а рота Икари, порченная Четвертая рота, наступает под прикрытием щитов вместе с боевыми машинами Мортис, несущимися во весь опор. Два лидера, одновременно партнеры и соперники в этом бою, борются за превосходство. Они — острие копья Магистра войны, но каждый из них желает получить всю честь. Тот, кто первым проломит стену, кто поведет победный поток в раскалывающуюся последнюю крепость, несомненно, сможет отнять у Абаддона звание первого капитана, ведь Абаддона здесь нет. И вообще, Абаддон — пережиток, обломок вчерашнего дня, больше не пригодный ни для службы, ни для командования. Эта слава слишком ярка для такого, как старый Первый капитан, эти усилия слишком ему недоступны. Эпоха Эзекиля Абаддона закончилась. Настало их время.
Они наносят удары с необузданной дикостью и безжалостной точностью в отвратительной пародии на оба некогда восхваляемых принципа Астартес. Чудовищная сила Фала сравнима лишь с поразительной жестокостью Икари.
==5:xiv. Зажечь огонь==
В тени Пологой горы Хорусы атака Гвардии Смерти проваливается, они срываются со скал и падают в одинокий перевал.
Сыны Льва ревут о своей непокорности, нанося своими окровавленными мечами удары по погнутым щитам.
==5:xxii. Последняя слава==
Они — элитные воины Луперкаля, три полные роты Сынов ГораХоруса, оставшиеся в резерве на «Мстительном Духе» в качестве личных телохранителей Магистра войны. Их поддерживает множество Несущих Слово, менее организованных, чем элита ГораХоруса, но одержимых жаждой крови и идолопоклонническим рвением, числом, пожалуй, ещё в пять рот. За ними стоят бригады предательских Экзертус из Мерудинского 20-го тактического кадра и печально известной отборной горты Луперкаля. Со войском такого сила и умения Магистр войны мог привести к Согласию целый мир.
С подобным войском Магистр войны приводил к Согласию целые миры.
Нет дистанционного боя. Лишь жестокие убийства вблизи, сражение лицом к лицу, массовая рукопашная свалка, где убить — значит быть облитым кровью своей жертвы. Великий Атриум — огромный, колоссальный храм чести, венчающий грандиозную Главную ось, где некогда гостей встречали пышные церемонии перед их допуском на командные палубы. Сейчас он переполнен, а выбранная церемония — кровавый ритуал.
Противоборствующие силы, Кровавые Ангелы и Сыны Луперкаля, сцепились друг с другом. Нет ни возможности двигаться, ни свободы действий. Они удерживают позиции или умирают. Они убивают там, где стоят, или умирают там, где стоят. Они сцепились и держатся. Они наседают или сопротивляются. Люди гибнут, но остаются стоять, удерживаемые толпой вокруг. Палуба утоплена и завалена трупами. Знамена в атриуме горят. Часть позолоченного потолка рушится, засыпая находящихся внизу. Белые оуслитовые стены покрыты трещинами и множеством дымящихся дыр, напоминающих кратеры на поверхности оскверненной луны. Нет пространства для манёвра. Не будет ни отступления, ни прорыва, ибо если одна из сторон уступит, то ничего нельзя будет изменить. Если Сыны Гора Хоруса отступят, их настигнут и перебьют, и путь к самому Луперкалю будет свободен: путь к Луперкалю, командному мостику и захвату «Мстительного духа». Флагман будет взят, жестокая война окончена, а лоялисты восторжествуют.
Если Кровавые Ангелы, неистовые и горячие, как поверхность солнца, но невероятно превзойдённые числом, сдадутся сейчас, второго шанса не будет. Они погибнут, все до единого, иссечённые при отступлении, и их война будет проиграна без возможности искупления. Терра падёт. Золотой трон падёт. Империум падёт.
Победить или умереть. Победить и умереть. Прямо здесь и сейчас, или никогда вовсе. Великий Атриум — это уязвимое горло Духа, его яремная вена. Перережь ее, и флагман падет, став трофеем, который выпотрошат, освежуют, а голову выставят на всеобщее обозрение.
Сыны Гора Хоруса не дрогнут. Они не могут дрогнуть. Они — дети Гора Хоруса Луперкаля, олицетворение ярости Магистра войны, наполненные его гневом и неистовством, пропитанные его силой, несгибаемые и преданные до конца. Мысль о поражении не может прийти им в голову. В их боевом жаргоне нет ни понятия, ни даже слова «поражение». Этот штурм, несмотря на всю его ярость, состоит лишь из одной роты, неповинение уже побеждённых.
Кровавые Ангелы не дрогнут. Им нельзя дрогнуть. Они — последняя надежда на спасение, единственный отряд лоялистов, за всё время максимально близко подошедший к тому, чтобы остановить неотвратимое погружение истории в бесславие. И они не остановятся, потому что они — сыновья Сангвиния, и они будут следовать за ним вечно, а Сияющий Ангел никогда не остановится.
Сангвиний — переменная. Он — непропорциональный фактор, перечёркивающий даже самые тщательно выверенные прогнозы и сводящий на нет самую неуязвимую логику. Он — статистический выброс<ref>Выброс в статистике — часть данных, значительно несовпадающая с остальным массивом данных.</ref>, отменяющий любой тактический план, и именно поэтому Дорн в своей мудрости никогда не пытался учесть его.
Дело не только в физической силе Сангвиния, не вызывающей сомнений. Дело в его разуме. В чистоте его сосредоточенности и почти священном совершенстве его преданности. В его присутствии; в его аспекте явной проекции света Императора. Сыны ГораХоруса, которых он пронзает насквозь, прикрывают глаза, несмотря на полную работоспособность их визоров. Некоторые начинают дымиться и гореть ещё до того, как он до них доберется. Некоторые умирают, даже не коснувшись его. Он прокладывает багровую нить сквозь стены из бронированных врагов, чтобы его сыновья последовали за ним.
И при этом он не замечает боли.
Он не обращает на него внимания, но его нельзя не заметить.
На мгновение он задумывается: «Неужели Гор Хорус убил меня? Был ли Ангрон лишь его оружием? Неужели ''именно так'' пророчество обретёт свой зловещий смысл?»
Он отбрасывает эту мысль. У него нет на это ни сил, ни времени. У него одна жизнь, и, хотя она уже подходит к концу, он должен выполнить единственную цель, иначе вся жизнь окажется напрасной. Он одержит победу, ибо никто другой не сможет победить вместо него.
Боевой топор оставляет след на его левой руке. Он отбрасывает его владельца в сторону с такой силой, что тело нападавшего сбивает с ног других Сынов ГораХоруса. Справа к нему приближается воющий цепной меч. Он разрубает завывающий клинок надвое, а затем пронзает владельца цепного меча пылающим Карминовым клинком насквозь. Рассечённый, словно анатомическое пособие, ещё один Сын Гора Хоруса падает на палубу. Четверо других погибают на пути Великого Ангела. Ещё трое рвутся к нему, пытаются схватить и повалить его, цепляясь за бедра и ляжки. Пинком он отшвыривает их в сторону, чувствуя, как рана мучает его и сочится от движений.
Впереди несколько чистых метров палубы. Он пробивается вперёд, рыча от боли. Несущий Слово бросается на него, и, едва не достигнув цели, падает на колени, из-под визора вырывается грязный дым. Еще двое Сынов Гора Хоруса пытаются обступить его, приближаясь слева и справа. Сангвиний отводит руку назад и проводит наконечником Карминового клинка по горлу того, что справа, заставляя его согнуться. Когда предатель падает, пытаясь обеими руками зажать кровотечение и перерезанную трахею, Сангвиний поворачивается и при помощи веса своего тела разрезает мечом торс второго на две части.
Ещё один шаг. Вокруг творится хаос. Из ниоткуда по его кирасе прилетает болт-снаряд. Взрыв поднимает его и отбрасывает назад. Ошеломлённый, он оказывается в толпе из десятка или больше ревущих врагов, что хватают и тянут его, почти поднимая над собой словно приз, пытаясь вырвать бессмертное оружие из его рук и оторвать конечности от тела. Он отбивается, пытаясь встать на ноги. Он наносит удар ногой, сминая шлем. Он вслепую размахивает Карминовым клинком и обезглавливает ревущего Сына ГораХоруса. Перчатки доспехов скребут и рвут его. Кто-то вырывает камни цвета крови из их оправ. Одна рука срывает золочёный лавровый венок с его опалённой кирасы. Другая расстёгивает его левый наруч. Иные рвут ему волосы и прокалывают крылья.
Одна из рук хватается за его живот и сжимает рану.
— Взбодритесь, — говорит он им. — Приведите роты в боевую готовность. Две минуты. Накажите всех, кто отстанет. Это... Братья, моё сердце подсказывает мне, что это может быть самое важное дело в нашей жизни. Так что помните... управляйте, братья, а не будьте управляемыми.
Они кивают. Они оба верны ему, единственные кости Легиона, которые, как он знает, не сломаны. Они встревожены, как и Абаддон, но это их не остановит. Они — трижды проклятые Сыны ГораХоруса, и небольшой варп-трюк не заставит их побежать.
— Наши «Грозовые птицы» носили цвета Легиона, Эзекиль, — говорит Сикар.
Моё зрение быстро угасает, ментальное зрение сгорает.
Я пытаюсь держаться, но моя воля иссякла. Видения, которыми ты, Гор Хорус Луперкаль, в своей жестокости делишься со мной, выцветают и исчезают, превращаясь в слепящий белый блик, слишком яркий, чтобы на него смотреть.
Я думаю, что свет — это он.
Думаю, что это мой друг, Император, более могущественный, чем когда-либо, настолько яркий, что свет его прожигает путь сквозь мой череп, сияя как звезда.
Но также возможно, что это ты, ГорХорус. Возможно, проявление зла также слишком ярко, чтобы узреть его.
Но я не могу быть уверен точно. Свет слишком ярок, чтобы видеть.
Он убирает Карминовый клинок в ножны и встаёт лицом к дверям. Их нельзя раздвинуть. Кончики его пальцев не могут ухватиться за почти бесшовное соединение. Он задыхается от усилий и разочарования. Где Махелдарон? Кристаферос? Кто-нибудь с пробивными зарядами?
Времени нет. Если Гор Хорус поймёт, что его брат так близко, он может решить сбежать и перегруппироваться, превратить чистый финал этой войны в какой-то неуклюжий затянувшийся фарс. Сангвиний берёт копье Телесто и вставляет тонкий, идеальный наконечник в шов. Он давит на него всем весом и вгоняет продолговатый наконечник в виде капли ещё глубже, деформируя шов, выбивая из чёрных дверей яркие серебряные осколки и стружки гладкого металла. Когда копьё погружается до упора, до выреза в виде капли крови, он сжимает аурамитовое древко и высвобождает его энергию.
Происходит взрыв — вспышка янтарно-голубого света, от которого древко в его руках дрожит. Шов вокруг наконечника опалён, с него стекают струйки металла. Он вновь высвобождает энергию, створки люка дрожат. От ярости взрыва шов расходится. Отличный результат. Он втыкает копьё ещё глубже и упирается, используя его как рычаг чтобы раздвинуть толстые створки, тридцать сантиметров толщиной. Он кричит от напряжения, вкладывая в копьё всю свою силу примарха; ноги расставлены, спина напряжена, руки сжаты. От приложенного усилия древко копья начинает слегка сгибаться. На шее и висках вздуваются вены. От напряжения тела рана в боку изгибается, вновь начиная сочиться.
Как только они раздвигаются на достаточную ширину, он извлекает копьё и втыкает его наконечником в палубу. Идеальная форма оржия не несёт ни малейших признаков изгиба или деформации. Он протискивается боком в щель и начинает раздвигать её, уперевшись руками в одну створку и плечом в другую, стиснув зубы и трясясь.
Несколько предателей замечают его усилия и его прорыв. Отделения выходят из боя и движутся к нему, стреляя из своего оружия. Болты взрываются на поверхности створок вокруг него. Один из них пролетает в миллиметрах от его лица и минует узкое отверстие. Терминатор-сын ГораХоруса, быстро двигаясь вперед, начинает поливать его пламенем из огнемёта.
Кристаф Кристаферос разрубает терминатора. Он спешит на помощь своему владыке. К нему присоединяются Сародон Сакр и Дитал Мегиус, за ними Икасати. Они врубаются в бегущих к Сангвинию предателей, убивают их, а затем образуют неровное кольцо для отражения последующих атак. Их болтеры начинают грохотать, когда всё больше Сынов Гора Хоруса вырываются из боя и нападают из клубящегося смога. Кристаферос, первым оказавшийся подле него, хватается за край одной из створок и начинает тянуть её, пока Сангвиний пытается раздвинуть их.
Затем начинается тяжёлый обстрел. Сквозь завесу пламени, окутывающую атриум, проступает хромающая громоподобная громада дредноута XVI легиона, уже забравшего жизни слишком многих Кровавых Ангелов. Его штурмовые пушки ревут, вращаясь. Выстрелы оставляют пунктирный след на палубе, раскалывая пласталь. Дитал Мегиус отлетает в сторону, его нога раздроблена. Огонь из орудий скользит по черным створкам, жаля металл. Он настигает Кристафероса, пока тот тужится, и превращает верхнюю половину тела в облако кровавых ошмётков тканей. Кусочки звенящего красного керамита попадают по щеке Сангвиния, и на него брызжет кровь. Распылённые останки Кристафероса пятном остаются на левой створке: по его чёрной поверхности стекает кровь, местами вперемешку с волосами.