96
правок
Изменения
Добавлена глава 23.
Когда он вернулся спустя несколько часов, руки его были в крови.
<br />
=== '''Глава двадцать третья''' ===
Эдуард встретил невозмутимый взгляд жрицы в медной маске. По отполированному металлу плясали огненные блики; головной убор жрицы украшали два конических рога. Это придавало ей потусторонний вид, но голос, что доносился из-за маски, был несомненно человеческим.
– Мы принимаем твое подношение.
Простонародный акцент. Когда-то Эдуард почувствовал бы отвращение при мысли, что должен повиноваться приказам такого существа, но теперь приходилось брать что дают. Он в первый же день разобрался в храмовых порядках и быстро к ним приспособился. До такой степени, что перестал выходить на поверхность и ночевал теперь на спартанских койках, которые предоставляли жрецы. Какая ирония, думал он с усмешкой: он все-таки вернулся к религии, хоть бог и другой.
Рукоять ножа уперлась в ладонь. В кривом лезвии кустарной работы виднелись изъяны, но кожу разрезать оно могло. Остальное было неважно.
Мужчины и женщины медленно подходили к котлу в середине зала, сжимая в руках собственные ножи. Эдуард, не сбиваясь с шага, присоединился к их процессии и нашел свободное место у края медного котла. Однажды он уже отдал все, что у него было, ложному богу и не получил в ответ ровным счетом ничего. В сравнении с этим благословение жрецов не стоило ему ни гроша. Немного боли, немного крови, и все кончено. По крайней мере на этот вечер.
Эдуард полоснул ножом поперек ладони – вспышка острой боли, которая сменилась тупой ломотой, когда кровь выступила из раны и закапала на шероховатый металл. Другие сделали то же самое, и он почувствовал медный запах их подношений, смешавшихся с его собственной кровью в глубине котла.
– Зачем мы это делаем? Для чего им наша кровь? – спросила худая как щепка молодая женщина с широко распахнутыми глазами, которую препроводили на место у края котла рядом с Эдуардом.
– Мне без разницы, – ответил Эдуард. – Я им кровь – они мне «отход», а на остальное плевать. Пусть хоть глаза забирают, лишь бы зелье давали безотказно.
– А что, здесь, наверху, все так делают?
– В смысле?
– Ну, вот так. – Она сделала жест ножом, который вложили ей в руку.
– Не все.
– А еще как-то можно достать? – спросила она. Слишком громко. К ним начали оборачиваться медные маски.
– Раньше можно было. Теперь нельзя.
– Ну пожалуйста, – заныла она. – Ну скажи. Тут что-то не так, это место странное.
– Т-с-с, – шикнул Эдуард, пытаясь отвлечься от новенькой и сосредоточиться на собственной боли. – Просто отлей им крови и не шуми.
Девушка колебалась, прижимая нож к запястью дрожащими руками.
– Не хочу я, – сказала она вдруг и уронила нож в котел. Нож звякнул о металл, проехал по пологой внутренней стенке и остановился, когда его лезвие погрузилось в довольно глубокую уже лужу крови на дне. – Тут все какое-то странное, как-то не так я себя чувствую. Я пошла. – Она отвернулась от котла и хотела было уйти, но не успела пройти и двух шагов, как ее грубо схватили. Четыре жрицы в медных масках, по одной на каждую конечность, подняли ее и снова подтащили к краю котла. Эдуард старался смотреть только на свое запястье, думать только о своей боли, пока жрицы прижимали ее шею к бронзовой кромке. Теперь она визжала, умоляя о прощении и выкрикивая обещания, которые – Эдуард знал – она не сможет исполнить. Пятый аколит шагнул вперед и перерезал ей глотку ритуальным ножом. Крики утихли, а кровь девушки смешалась с кровью тех, кто отдал ее добровольно. Эдуард знал, что это не имело значения. Им было все равно, откуда льется кровь.
Каран Тун как раз общался с новой демонической сущностью, когда его позвали в покои предводителя. Как обычно, ему велели принести Ксантину для ознакомления несколько своих питомцев. Когда татуированный воин начал раскладывать на столе сосуды, амфоры и прочие вещицы, двое мускулистых рабов вывели Сесили из комнаты. Как правило, ее провожали в собственную спальню – роскошную комнату на том же этаже, что и парадные покои Ксантина, которую прежде занимала Федра. Старуха переселилась в комнату поменьше на одном из нижних этажей, и ни дня не проходило, чтобы она не напомнила об этом Сесили.
Но сегодня рабы остановились неподалеку от ее комнаты, словно ожидая какого-то сигнала от двойных дверей парадных покоев. Конечно же, мгновение спустя она услышала жалобный голос повелителя:
– Сесили?
Она развернулась и подождала, пока рабы открывали двери. Ксантин сидел на своем троне прямой, как натянутая струна, пальцы его нежно поглаживали великолепный мрамор.
– Почему бы тебе не остаться? Обсудим наши дела.
– Конечно, повелитель, – ответила она. В последние недели Ксантин уклонялся от разговоров, и ей очень хотелось затронуть вопрос о своем побеге с Серрины. Корабль был мертв, а Ксантин так и не проговорился о том, как он собирался выполнить свою часть сделки.
На полпути ее перехватил Каран Тун. Запястье Сесили сжала массивная рука, холодная и твердая, как сталь. Она издала полузадушенный вскрик и подняла глаза на его татуированное лицо. Золотые глаза воина напомнили ей взгляд змеи, примеривающейся, как бы проглотить добычу. После неприятно долгой паузы он заговорил. Голос его был сух, как песок.
– Тебе доводилось встречать Нерожденных, псайкер?
– Нерожденных? – голос Сесили задрожал. Она нерешительно дернулась, но рука ее все еще была словно зажата в тисках. Можно было закричать, попытаться убежать, но она не хотела оскорбить брата ее повелителя. К тому же Ксантин был рядом. Он не позволил бы причинить ей вред.
Каран Тун усмехнулся.
– Ты их встречала, хотя, возможно, и не знаешь об этом. – Он отпустил запястье Сесили и повернулся к своей коллекции. – Ты звала их демонами или просто чудовищами. Это упрощенные термины, но и неверными их не назовешь. Нерожденные – отражения наших нужд и потребностей, наших страхов и желаний. – Тун прочертил в воздухе знак, и руны на его доспехах засветились золотым светом. – Ты невероятно одаренный псайкер, поэтому я снова спрашиваю: ты говорила с демонами?
– Не знаю, – честно ответила она. Ей давно уже виделись тени на самом краю зрения, разума ее касались незримые руки. Голоса, шепот травы – не те ли это были Нерожденные, о которых говорил Тун?
– Я в этом совершенно уверен, – сказал Тун. – Такие, как ты, для Нерожденных как маяки, вы для них – открытые двери в реальность. – Он снова повернулся к Сесили, и быстрота его движений заставила девушку вздрогнуть. – Твой талант – это великий дар. Они прекрасны, и быть их сосудом – большая честь, особенно для смертной.
– Я слышала голоса, – призналась Сесили. – Трава говорит со мной. Она мне помогает. А демоны помогают людям?
Тун рассмеялся.
– Иногда, если их цели совпадают с людскими. Иногда.
Он улыбнулся ей холодной улыбкой, не достигшей глаз, и достал из подсумка серебристый цилиндрический предмет. Тот был длиной с предплечье Сесили и выглядел древним.
– Но и у них есть свое применение, – произнес Каран Тун и приложил один конец предмета к губам. Он дунул, и из кончика цилиндра показался дым: маслянистый, черно-зеленый туман тяжелее воздуха. Он медленно опускался на грязный ковер и, казалось, сгущался, изменяясь каким-то непостижимым образом. Сесили поняла, что он превращается в человеческую фигуру – две руки, две ноги, голова, лицо, черты которого плыли, не давая сосредоточиться на чем-то определенном. Полностью сформировавшись, фигура встала напротив нее, как живая тень, мягко покачиваясь в едко пахнущем воздухе.
– Это создание – одно из полезнейших в моей коллекции, – сказал Тун тоном гордого отца, окидывая существо взглядом. – Оно способно определять самых сильных псайкеров. Тех, у кого самые податливые умы. Будь ты обычным кандидатом, я провел бы физический тест, но Ксантин едва ли одобрит проверку, в ходе которой рискует потерять свою новую любимицу
Повелитель Серрины наблюдал за ними со своего трона с застывшей на лице улыбкой. Несмотря на очевидное смятение Сесили, он хранил необъяснимое молчание.
Тун продолжил:
– Итак, мы прибегнем к помощи этого великолепного создания. Пожалуйста, сядь. – Он указал на ее кресло рядом с Ксантином. – Во время процедуры тебе лучше не шевелиться. Любое внезапное движение может оказаться для тебя весьма... болезненным.
– Стойте! – воскликнула Сесили, отступая назад. Туманная фигура повторила ее движение, сделав шаг вперед. – Ксантин этого не допустит!
– Я выполняю прямой приказ Ксантина, – возразил Тун. – Разве не так, мой повелитель?
– Да, – ответил Ксантин слабым, свистящим голосом. Он все так же неподвижно сидел на троне, глаза его были скрыты тенью.
– Видишь? – улыбнулся Тун.
– Чего вы от меня хотите? – спросила Сесили.
– Я полагаю, что ты можешь вытащить нас с этой захудалой планеты, и хочу проверить свое предположение.
Сесили снова отступила, и существо из тумана последовало за ней. Девушке показалось, что на его дымном лице виднеются глаза, то молочно-белые, то угольно-черные. Охваченная страхом, она атаковала существо единственным доступным ей способом – изо всех сил оттолкнула его разумом. Ее мгновенно отбросило назад: какая-то психическая сила удерживала ее на месте. Знакомое ощущение.
– Федра, – проговорила она. Ведьма парила в нескольких метрах от нее; по спине Сесили прошел озноб.
– Ах, да, – сказал Каран Тун. – Я сообщил леди Федре, что этот процесс, возможно, будет довольно болезненным. – Он обнажил в широкой улыбке зубы, испещренные похожими на пауков рунами. – И она захотела поприсутствовать. Я не могу отказать пытливому уму.
Сесили упала в кресло, и существо из тумана надвинулось на нее. В нос ударили запахи паленой кожи и озона; она закричала, взывая к своему господину, но Ксантин только смотрел на нее, широко улыбаясь. Глаза у него были бледно-розовыми.
– Аркат? О боги, Аркат! Это ты?
Человечек был маленький и грязный, как многие из тех, кого Аркат видел на улицах первых уровней верхнего города. Широко раскрытые глаза на потемневшем от грязи лице выглядели неуместно – белое на черном. Аркат порылся в памяти и вспомнил мальчика, ненамного меньше мужчины, которым он стал.
– Эдуард?
– Я думал, ты умер! – Эдуард взял более крупного мужчину за руку и отвел его на обочину улицы. Те, кто было оглянулся на них, вернулись к своим делам: азартным играм с серебряными кубиками, дымящимся трубкам с наркотическими веществами или жадным взглядам сквозь замазанные окна на полуодетые силуэты, что предавались всевозможным излишествам внутри.
– У тебя все хорошо? Как ты сюда попал? Где ты был?
Аркат моргнул. Он давно уже не разговаривал так много и даже не знал, с чего начать.
– Внизу, – сказал он неуверенно.
– В ''нижнем городе''? – недоверчиво переспросил Эдуард. – И ты выбрался? Но посмотри на себя! Что с твоей рукой? – Эдуард потянулся к обрубку, и Аркат отпрянул, когда он легонько коснулся кожи.
– Давно… – Аркат зарычал, вспомнив боль и ангела, который забрал его руку. – Давно это случилось, – пробормотал он.
Эдуард посмотрел на него долгим взглядом. Может, пожалел его.
– Ты, наверно, умираешь с голоду. Пойдем со мной. Я знаю место, где тебе помогут.
'''«Сестра!»'''
Неисчислимое множество голосов пело в унисон. Песнь их, невозможно прекрасная и невозможно печальная, была песнью об утрате.
'''«Сестра, вернись к нам!»'''
Теперь, когда Сьянт стала сильнее, она могла их слышать. Ее братья и сестры, преодолев оковы времени, пространства и реальности, слились в идеальной гармонии безысходной тоски. Как же отчаянно она стремилась вновь соединиться с ними, вернуться во дворец Принца, пройти по его фрактальным залам, опять служить своему господину!
Но она не могла. Пока не могла. Ее сосуд был умен – именно по этой причине она его и выбрала – и непостоянен. Долгие годы, проведенные вместе, позволили ей вновь обрести толику той силы, которой она когда-то обладала, но также научили его беречь свою душу и защищать тело. Сьянт удавалось взять верх, когда его бдительность ослабевала или в тех редких случаях, когда он это позволял, но она все еще не властвовала полностью над его плотью, чем могли похвастаться многие из ее сородичей.
'''«Я слишком слаба»,''' – вздохнула она.
'''«Так наберись сил».'''
Для этих созданий все было просто. Когда-то Сьянт обладала такой силой, какая им и не снилась. Могучая, внушающая трепет, она стала легендой среди смертных рас этой скучной реальности. Ее боялись, перед ней преклонялись, один только намек на ее существование влек гибель целых миров. Миллионы людей шли на верную гибель с ее именем на устах, с отзвуком ее прикосновения к плоти, радостно бросаясь навстречу острым ощущениям и излишествам.
Пока ее не свергли. Спланировать ее падение было нелегко, и даже такой долгоживущей расе, как эльдары, потребовалось несколько поколений, чтобы привести свой план в действие. Их провидцы вынашивали замыслы, плоды которых не суждено было увидеть даже детям их детей, но из-за превратностей судьбы и козней отдельных ее сородичей они добились своего: навсегда лишили ее демонического тела, расщепили ее сущность и приковали к предметам, погребенным в песках мира, который позже назовут Каллиопой.
Теперь она была всего лишь осколком самой себя, а избранный ею сосуд тратил время на политические игрища. Она изнывала от гнева, гордость ее была уязвлена, ее преследовала песнь братьев и сестер. Сьянт могла бы вернуться к ним, но не в этой оболочке.
Был и другой способ. Молодой космодесантник, копия своего генетического отца. Сьянт смотрела, как он растет, мужает и набирается сил, словно звезда, возникающая из облака протопланетной пыли. Сейчас амбиции и гордость текли по его жилам, как кровь. И сила – ее хватало в избытке. Боль воспламенила его, выковала и закалила, словно отточенный клинок, и теперь он мог стать ее оружием. Он был сосудом, только и ждущим, чтобы его наполнили. Созданием боли и наслаждения, наслаждения и боли.
Она смотрела на разгорающуюся душу и взывала к ней. Он будет принадлежать ей, а она - ему.
'''«Приди ко мне».'''
Эти слова пробудили его ото сна, но очнулся он не во тьме. Явь заливал ослепительный свет, настолько чистый в своей яркости, что невозможно было разглядеть что-то еще. Сознание возвращалось к нему медленно, будто когитатор выполнял свои стартовые подпрограммы, и ослепительный свет превращался в ослепляющую боль. Каждый нерв терзала совершенная агония, едва не сжигая дотла. Едва не убивая. Такая агония обрекла бы низшее существо на смерть – слишком абсолютная, слишком фундаментальная, чтобы ее постичь.
Но он-то был создан для того, чтобы терпеть боль – его уплотненная кожа, его усиленные органы, его упрочненные кости. И он ее вытерпел. Он позволил боли омыть его тело и отступить, как океанские волны, что разбиваются о берег.
К чему бороться с ней? Разве боль – враг, которого нужно сразить или отбить? Нет, она – просто одно из бесчисленных чувств, другое имя наслаждения. Здесь и сейчас он испытывал пределы собственных ощущений, достигая таких вершин, каких не испытывало ни одно живое существо.
И он принял боль. Он набросился на боль, как на пиршественные яства, он пожирал ее, смаковал ее жар, ее сладость. Он наслаждался букетом и впивал мириады ароматов, а затем поглощал боль, и она питала его израненное тело.
'''«Приди ко мне».'''
Сладостный и мелодичный, этот голос стал бальзамом для его опаленной души. Каким бы блаженством ни была боль, голос обещал нечто иное: он мог получить все, чего желал – все и даже больше, – если бы просто сделал то, о чем его просили.
Впервые за всю свою жизнь, жизнь бессмертного, он обрел ясность цели. Он восстал из света, обожженный, с кипящей кровью, и начал свое восхождение во тьму.
Ветер взметнул песок. Сначала – всего несколько песчинок, но вскоре порыв ветра превратился в шторм, и визор заполнила клубящаяся чернота. Когда все улеглось, тьма осталась.
Но не полная тьма. Над головой виднелся крохотный проблеск света. Сквозь прореху доносились звуки, приглушенные, далекие. Его сознание снова парило в собственном теле.
Маленькая зацепка, только и всего. Но больше ничего и не нужно было. Демоница отвлеклась, ее сознание где-то блуждало, и он собирался вернуть себе свое тело.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Дети Императора]]