103
правки
Изменения
м
Нет описания правки
— Возвращайтесь на корабли и готовьте свой сброд. Вступите в бой, когда мир воспылает от крыльев феникса.
<br />
=== Глава восьмая. Грядущая победа ===
В предрассветные часы небо над Рошаном вспыхнуло пламенем.
Проснувшийся в казарме полковник Хаслах сперва подумал, что это и в самом деле просто восходит солнце. Пока не посмотрел на хроно. Ложный рассвет осенял горизонт яростным сиянием. Алые и янтарные всполохи бушевали среди ночной тьмы и света далёких звёзд.
А некоторые звёзды начали двигаться. Звёзды, которых прошлой ночью не было. Многие солдаты плакали, но не от горя или страха, а облегчения.
“''Империум''”, - повторяли они снова и снова. “''Империум вернулся за нами. Нас не забыли''.
''Нас не забыли''.”
Услышав это, полковник сглотнул и отвернулся, чтобы не выдать бойцам внезапно проступившего на лице страха.
“''А можем ли мы быть уверенными, что сюда вернулись наши?''”
Вскоре он спустился со стен, решив не обращать на пылающий горизонт внимания, которое тот столь дерзко требовал. Полковник спустился по лестничным пролётам к одному из обширных внутренних двориков Воинского Дворца. Время изменило суть цитадели, но имя осталось. Он задумался, поменяют ли летописцы и бюрократы когда-нибудь название на что-то более подобающее Империуму. Они ведь обещали, что вскоре войнам придёт конец. Больше не будет десятин плоти и ресурсов. Когда вся Галактика обретёт согласие, а власть Императора будет абсолютной, они разделят все изобильные блага космоса. Встретят новые возможности и дома, и за его пределами. Смогут не просто служить, сражаться и умирать, а процветать.
Раньше он уже слышал в пропагандистских речах о возможностях на далёком востоке, в восходящем Ультрамаре. Впрочем, в глубине души Хаслах понимал, что никогда его не увидит. Если он и покинет мир, то на военной службе. Что на свой лад утешало. Его семья безукоризненно служила в татрикальскими стенощитниками на протяжении поколений. Матери и отцы, братья и сёстры, все исполняли свой долг, чтобы цивилизация продолжала существовать.
“''Мы оберегаем покой ради выживания всей Татрикалы''” - так всегда говорил его отец. И эти слова стали мантрой, опоясывающей сердце Хаслаха, самой его сутью после долгих лет верной службы. Конечно, теперь полковник служил другим господам, но за в глубине души знал, что его решимость осталась непоколебимой.
Так ли уж было важно, что на стенах стоит меньше солдат, если Империум поклялся их защищать? Что теперь их дети растут ради службы в полках Имперской Армии, а не занимают места в корпусе гражданской обороны? Он не знал ответа, а летописцы бы просто заверили его, что всё будет в порядке.
После освобождения планеты, Третий легион оставил им множество творений имперских художников и философов, чтобы они могли проникнуться идеями терранской культуры. Со временем, уверяли летописцы, они станут галактической культурой. ''Человеческой культурой''. Всё будет частью Империума, все мелочные разногласия Раздора будут решены и позабыты. Имератор, возлюбленный всеми за Его бесконечное милосердие и мудрость, всё спланировал.
Хаслаху отчаянно хотелось в это верить. В то, что существовал направляющий всех через бесконечные случайности вселенной замысел. Конечно, он слышал и перешёптывания о “Лектицио Дивинатус”, но не обращал на них внимания. Хаслах не желал уверовать в бога. Богов не существовало. Облик Галактики определяли воля и силы смертных.
Он стоял на площади Объединения, праздно размышляя о возвращении Империума. Конечно, если это и в самом деле был Империум… Безвкусное конечно имя для колосса, возвысившегося в годы Великого крестового похода. Перед ним над центральной платформой из чёрного вулканического камня полукругом вздымались мраморные платформы. У подножия каждой располагались прекрасные золотистые статуи, изображавшие одного из просветивших Татрикалу воинов.
Хаслах приходил на площадь так много раз, что она стала центральной шестернёй в машине его времяпровождения. И теперь он подошёл ближе, разглядывая памятники Астартес.
И их господина.
Перед центральной колонной стояли две статуи, чью позолоту украшали платиновая филигрань и инкрустированные драгоценные камни. Большая из них изображала настоящего колосса, своим присутствием заполнившего весь простор площади. Даже более внушительного, чем стоявший перед ним на коленях легионер, отмеченный знаками отличия и печатью уготованного величия.
Памятники вызывали у него сильные и странные чувства. Хаслах всматривался в каждую деталь, как и всегда. Статуи были столь прекрасными, что он всякий раз замечал в них нечто невиданное прежде. На его глазах словно раскрывались новые грани тайны.
Благородные, внушающие благоговение воины. Защитники от ксеноугроз и мятежников, скрывающихся по ту сторону небосвода. А затем пришли бури и опустилась тишина. Ни кораблей, ни астропатических посланий. Лишь тьма и смыкающийся холод, удушающий бесконечный мрак.
Солдат преследовала мысль, что они так и умрут здесь, одинокими и забытыми. Многие сошли с ума и покончили с собой, не желая ждать медленной смерти от голода без имперского достатка. Планета была частью наполовину построенной империи, наследницей наполовину сломленной культуры, а теперь боролась лишь за выживание.
Хаслах подавил дрожь. Он вновь попытался сосредоточиться на памятниках, на чертах их лиц, на великолепии. Одновременно представимом и неописуемом, слишком большим для такой провинциальной планеты. Они стали для него образцом и опорой. Хаслах больше не был юношей и цеплялся за звание, важность которого ослабела за долгие годы. На виски прокралась незванной гостьей седина, да и прицел уже был не так хорош, как прежде. Но он всё ещё был в здравом уме, отточенном исполнением долга и непрестанно укрепляемом в последние годы чрезвычайного положения.
Бури утихли, но страх остался. Он вцепился в душу каждого, укрыв мир, словно позолота - площадь. И теперь когда на горизонте горело пламя, нутро его вновь терзали змеи-близнецы - надежда и сомнения.
А затем завыли сирены. Хаслах резко обернулся, забыв о статуях. Вздрогнул, как от удара. По площади прокатился грохот выходящих на позиции орудий ПВО. Его глаза метнулись к стенам, к уже разбегавшимся по постам бойцам. Полковник зашагал к лестнице, спотыкаясь.
В воздух взмыли первые снаряды. Огонь зенитной артиллерии хлестнул тьму, ища невидимые цели. Он слышал ошеломлённые требования подтверждений, приказов. Вокс переключался с канала на канал, а потом прозвенел приоритетный сигнал. Один из его коллег из другого города. Он пригляделся к идентификационному коду. Сартос. На экваторе. Он настроился на канал.
И услышал лишь вопли.
Настроенные на широкий диапазон частот механизмы вокс-перехвата передавали мгновения муки со всего города. Он слышал, как умирает население, погибает вся культура. До ушей доносилось хлюпанье разрываемого мяса и крики ничем не сдерживаемой, нескрываемой агонии.
- “Дети Императора!” - прогремел по воксу голос и раскат смеха. - “Смерть Его врагам!”
Резкий грохот болтерных выстрелов заглушил вопли, а треск опустившегося сапога - передачу.
А затем завопил сам воздух вокруг, словно желая заполнить тишину. Хаслах отшатнулся, посмотрев вверх, и увидел как из облаков вырываются первые корабли. Стены вспыхнули под шквальным огнём. Он увидел как от солдат, его подчинённых, с которыми он служил много лет, остаются лишь силуэты в огненной буре.
Языки пламени скользнули по краям проносящихся с воем кораблей, осветив изъеденный коррозией металл, странно искажённые и выкрашенные в опаляющие глаза цвета корпуса, и безвкусные фрески, всё ещё выглядевшие влажными, недавно покрашенными. Символы длинного когтя и распущенного крыла.
Вторая волна начала заход. Взрывы сотрясли плоские стены высоких домов за спиной полковника. Хаслах держал руку на кобуре и кричал в вокс приказы, которые уже никто не услышит.
- Построиться! Следите за врагом! К оружию! По постам, бойцы!
А рёв грозных кораблей доносился со всех сторон, наполняя какофонией весь мир. Хаслах обернулся, готовясь бежать к другим укреплениям, когда позади раздался оглушительный грохот. Осколки впились в его стену. Кровь потекла по щеке, и Хаслах отшатнулся.
И медленно обернулся, врезавшись во что-то твёрдое.
Над ним нависал рухнувший на землю исполин, столь же громадный как статуи. Их искажённое подобие, насмешка над былым благородством. На щеку чудовища свисали тусклые волосы, его плоть корчилась и извивалась под напором чего-то, скрытого от глаз. Пурпурно-золотистые цвета оплавленных и изуродованных доспехов местами покрылись буйством красок, нанесённых капризной рукой или растёкшихся по собственной воле по металлу. Тварь опиралась на огромный молот, окутанный гибельными молниями.
Лицо чудовища скривилось в подобии улыбки, и оно занесло оружие над головой.
- Смерть Его врагам, - повторил предатель, и молот опустился.
Эйдолон поглядел на оставшееся от солдата месиво, потыкал в него носком.
Галактика кишела добычей, уготованными ему богами драгоценными игрушками, но они ломались так легко. От Исствана до самой Терры люди вечно становились хрупким разочарованием. Эйдолона ранила мысль, что когда-то и он был таким слабым. И если бы он не вознёсся, проживи он такую же жалкую и чахлую жизнь, предпочёл ли бы он умереть за честь семьи, а не стать жертвой Императору?
“''Единство сделало меня собой, но оно же могло меня так легко сломить…''”
Он отвернулся от изувеченного трупа и поглядел на шедевр жалкого ансамбля города. Одна из колонн уже обрушилась под ракетным обстрелом и половина её торчала над павильоном, как осколок кости. Он гордо зашагал вперёд, покачивая в руке молот.
Статуя Фулгрима смотрела на него всё теми же затуманенными металлическими глазами и с всё тем же самодовольным покровительством, что и на подобие Эйдолона. Он подошёл к ней и протянул руку, чтобы провести пальцами по лицу.
Эйдолон помнил, как воздвигали скульптуру. Лучшие ремесленники флота на протяжении недель трудились, желая создать нечто достойное облика самого Фениксийца.
“''Я хотел увековечить этот знаменательный день''”, - слова генетического отца выскользнули из воспоминаний. - “''Чтобы грядущие поколения увидели лица своих освободителей. Мы возвысили их, сын мой. Мы дали им единство''”.
Ладони сомкнулись на рукояти “Славы вечной”, и лорд-командор воздел молот над головой. И зарычал, нанося удар. Металл погнулся и раскололся. Его некогда идеальное лицо разбилось на части, исказилось и поплыло. Металл расплавился и закапал под ноги уничтожившему тень самого себя легионеру.
Эйдолон буркнул и остановился, опустив оружие на исходящие паром обломки, чуя запах расщеплённого золота. Он оглянулся через плечо на Фулгрима, не выпуская рукоять.
“''Уничтожить и твоё наследие было бы так легко. Но возможно пока хватит и моего''”.
Эйдлон с отвращением перевёл взгляд с идола своего отца на пылающий город. Он высадился в самом его сердце, чтобы почтить площадь новым освящением и смазать пеплом сердце былой гордыни. Вокруг него высаживались подразделения третьего миллениала. Бойцы Малакриса ликующе выли, выпрыгивая из штурмовых кораблей или выскакивая из ощетиниквшихся коконов - “Харибд” и “Когтей ужаса”. Одна из штурмовых клешней врезалась прямо в центральный шпиль и теперь пыталась удержаться, пока дрели и мельта-резаки прогрызали путь внутрь.
Они убивали культуру. Шаг за шагом. Удар за ударом. Топили цивилизацию в её же смрадной крови. Терзали будущее.
Судьбой человечества был затянувшийся вопль, вырываемый из задыхающихся лёгких.
Дети Императора всё ещё просвещали. Несли свет и обещание грядущего. Должно быть, так же чувствовали себя альдары, медленно осознавая что же порождали на свет.
Эйдолон позволил себе смешок. А ведь это был их конец. Гибель всего, чем они дорожили. Возможно, теперь человечество последует за ксеносами в могилу. Даже сейчас пожалуй он ковал это будущее. Копал могилы для миров, которые никогда не видел. Людей, с которыми никогда не чувствовал родства.
И когда Терра будет в их руках…
'''Когда Терра будет нашей…'''
Что тогда?
Эйдолон не спешил. Ничто здесь не могло ему навредить. Ещё нет. Он слышал рёв звуковых орудий на стенах, где развлекались его какофоны. Пожалуй, лорд-командор мог представить и даже расслышать лязг клинков. Эстеты Воциферона удовольствовались поединками, гремящими среди горящего города, и это был достойный похоронный звон перед гибелью или порабощением смертного народа.
Возможно, прислушавшись он даже разобрал бы гиканье и насмешки заходящих на боевой пеленг хтонийцев, диких бандитов, возвысившихся над людьми. В сердцах Эйдолона всё ещё тлел уголёк благородства, частица, которой было отвратительно само существование таких космодесантников.
Впрочем, поразмыслить об этом придёт время потом, когда сгорит этот мир и все его блага пойдут на утоление желаний и нужд легиона. В глубине души Эйдолон знал, что Дети Императора возвысятся над всеми, даже если на это уйдёт десять тысяч лет.
- Возможно, я разберусь с тобой потом, отец, - сказал он статуе, а потом отвернулся и лениво зашагал к ждущему центру управления. - А пока у меня другие дела. Убийство мира и всё такое.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]
[[Категория:Дети Императора]]
[[Категория:Ересь Гора / Horus Heresy]]
<references />