6834
правки
Изменения
Нет описания правки
{{В процессе
|Сейчас =56
|Всего =52
}}
— Придётся внести… — Громмулус обкатывал слова во рту, будто одним только усилием воли мог избавиться от их горечи, — изменения в наши планы.
==Глава пятая==
'''ЦЕЛЕБНЫЕ ВОДЫ'''
'''ОТПРЫСКИ ВЕРЫ'''
'''НЕСУЩИЕ ШТОРМ'''
Они прошли сквозь тени и дым, а затем оказались в объятиях целебных вод.
Прибытие титанов фактически положило конец битве. Культисты дрогнули и бросились наутёк, скрываясь в зарослях и волоча за собой всё снаряжение, которое только успели спасти. Еретиков преследовали, не давая передышки; бои не утихали, пока тех не выдавили из садов в пустоши, порождённые их же войной — туда, где они смогут забиться под любой подходящий камень.
Лоялисты преследовали их так долго, как только могли, но приказ об отступлении заставил всех — сестёр, астартес, велуанцев и даже титанов — двинуться назад, к безопасности крепостных стен. Будучи снизошедшей благодатью Бога-Императора, Легио Арконис всё же оставались ограниченным ресурсом. Лишённые снабжения и непосредственной поддержки, они задействовались с величайшей осторожностью. Кто бы ни маршировал рядом с ними, трём титанам было не под силу усмирить охваченный беспорядками мир.
Иринья и её воительницы наконец получили возможность передохнуть, снять доспехи и позволить сёстрам-госпитальеркам и избранным апотекариям осмотреть свои раны. Порезы, ушибы и царапины тщательно проверяли на предмет заражения. Носы и рты осматривали на предмет паразитов, а оснащенный иглами сервитор забирал в журчащие склянки кровь. Воительницы стойко переносили каждое из подобных унижений и тут же готовились к следующему. Долг состоял в том, чтобы превозмочь все эти испытания во имя Империума. Окажись они недостойными или нечистыми — без колебаний подставили бы шеи палачу. Однако все сёстры благополучно прошли через оцепления и карантинные процедуры, получив разрешение от клириков и медиков в дыхательных масках.
Теперь воительницы могли отдохнуть в целебных водах посреди клубящегося пара. Под Высокой Ризницей, вдали от стен — и прямо у самого сердца веры — из глубин били горячие источники. Над ними простирались внутренние пределы кардинальского дворца — сплошь священный камень и святые места, наслаивающиеся один на другой.
Иринья не знала наверняка, были ли эти источники природными или же их подогревали теплообменники, скрытые под гладким белым мрамором. В прежних кампаниях она изучала каждую деталь и погружалась в духовную историю окружающих мест, но Велуа оказался слабым утешением и беспокойным назначением. Пока огни настоящего ещё пылали и цепляли взгляд, прошлое следовало оставить в покое.
— Всё равно лучше туннелей, — проворчала Агата. — Я бы с радостью провела остаток войны под открытым небом, как тогда в садах, лишь бы не возвращаться под землю. Дайте мне чистое поле и врага напротив — тогда и смерть будет в радость.
— Не стоит так рваться к смерти и так легкомысленно относиться к жизни, — перебила её Беатриче. Агата в ответ покачала головой и отвернулась от спутницы.
— В сражении с врагом есть своя радость, — фыркнула она. — Это такая же форма поклонения, как и молитва.
Беатриче пренебрежительно хмыкнула.
— Я знаю это не хуже тебя. Я не трусиха, и не позволю обвинять меня в подобном только потому, что твой гнев затмевает добродетель.
— Довольно, — устало вмешалась Иринья. — Та битва уже позади, но новая не за горами. Сейчас мы — сёстры. Помимо долга, нам дарована передышка. Пока есть такая возможность, нам стоит набраться сил и перевооружиться.
Сёстры перевели взгляд на канониссу и кивнули одна за другой. Пробормотав извинения, Агата и Беатриче отвернулись друг от друга и принялись обрабатывать раны и совершать омовения.
Иринья стояла в простой белой рясе молельщицы. Остальные были одеты так же, однако теперь канонисса могла оценить их непохожесть. Без доспехов сёстры утратили то холодное единообразие. Тёмную кожу Ириньи покрывали бледные старые шрамы. Рубцы тянулись вверх по шее и забирались под коротко стриженные волосы. С усталого лица глядели бледно-голубые глаза, хранящие груз прожитых лет, который не стереть никаким омолаживающим процедурам.
Она разительно отличалась от Агаты, чья юность пылала столь же яростно, как и её огнемёт. Кожу девушки испещряли рубцы от ожогов, и боевая сестра носила эти отметины с вызывающей гордостью, никогда не позволяя им хоть сколько-нибудь подточить её силу. Они сияли на бледной коже, на щеках и чуть ниже белых волос. Беатриче и Сибела были схожи своей смуглостью, тогда как Оксанна выделялась румянцем и хмуростью нрава. Селена же, напротив, демонстративно брила голову — так она выражала своё понимание благочестия.
«Такие разные, но сотворённые ради единой цели. Все они — нити одного великого гобелена», — подумала Иринья. Именно в этом и крылись сила и торжество Схолы Прогениум. Бесчисленные лики и образы человечества переплетались в единое целое, чтобы в итоге явить миру тех, кто будет служить наиболее преданно и сражаться наиболее отчаянно.
Учёба в схоле оказалась далеко не простой, но именно там прошли одни из самых безмятежных моментов её жизни.
— Вы ведь знали её, не так ли?
Иринья подняла голову. Беатриче смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Новенькая в отделении, она прибыла на замену павшим сёстрам. Столь многие откликнулись на призыв к крестовому походу и слова Морвенн Вал, как только абатисса-санкторум поддержала примарха Гиллимана.
— Что ты сказала? — спросила Иринья.
— Святую, Госпожу Горестей. Говорят, что вы знали её. Сражались вместе с ней, прежде чем она приняла мученичество и вознеслась.
Воздух сгустился, стал горячим — и не только от поднимающихся паров и струящегося благоухания душистых трав, что курились в низких жаровнях по краям помещения. Иринья кашлянула, прочистив горло. Она вспомнила Тенью — её гибель, её жертву и всё, что за этим последовало.
Собравшись с духом, канонисса продолжила:
— Да, я знала её. Она была для меня и товарищем, и командиром, и подругой. — Ком подступил к горлу. Мысли о Тенью, о Госпоже Горестей — Трон, как же она ненавидела это прозвище — болью сжимали сердце и разум. Весь этот мир пропитался памятью о ней, превращённой чуть ли не в изощрённый культ.
— Какой она была?
Иринья надолго замолчала.
— Она… — Слова давались с трудом. Чувства и воспоминания вскипали в ней, пробуждая давно погребённые мысли. Этот мир, этот конфликт вытаскивал их одну за другой и заставлял смотреть правде в глаза. — Она была исключительной. Из всех воинов, с которыми мне довелось служить, она оказалась самой целеустремлённой и самой… одарённой.
— Я слышала, что она несла благодать Императора, — вставила Жозефина. — Что жила и умерла, храня в себе Его свет. Разве не за это её причислили к лику святых?
«Его свет». Иринья выдавила улыбку, хотя эта мысль едва не довела её до слёз.
— Да, свет действительно жил в её сердце.
Воительницы замолчали, почувствовав её нежелание продолжать разговор. Спёртый воздух теперь казался удушливым. Пар и благовония ощущались словно хлёсткие плети пепельных ветров, а вода напоминала раскалённый шлак разрушенных зданий или расплавленную кровь умирающего мира. Иринья отвернулась и обвела взглядом зал, но увидела лишь разбитые и покосившиеся базальтовые колонны, покрытые губительными символами.
Тенью лежала у подножья одной из таких колонн. Её доспехи были изодраны и изрублены мечами, красные от пролитой крови. Подняв голову, Госпожа Горестей посмотрела на Иринью незрячими, мутными от катаракты глазами.
— ''Почему?'' — спросил призрак надтреснутым голосом. Сестра дрожала, с губ стекала кровь. Она неуверенно поднялась, сервоприводы брони сбоили, руки и ноги судорожно подрагивали при каждом движении. Призрачный образ задрожал на фоне адского света — погребального зарева пылающих городов и обезумевшего мира. Губы Тенью оттянулись, обнажив окровавленные зубы, и Иринья почувствовала, как тяжелеют её собственные веки. Она старалась не терять самообладания, не терять опоры. Однако в груди нарастала жгучая, неотступная и ошеломляющая паника.
— Канонисса?
Она снова открыла глаза. Подавшись вперёд, Селена тревожно коснулась её плеча. — С вами всё в порядке?
— Со мной всё будет хорошо, — произнесла Иринья, подавив подступающую тошноту и заставив себя улыбнуться. — Обязательно. Кроме того… — она помедлила, но тут же продолжила, — сегодня мы хорошо потрудились. Сражались яростно и пустили врагу кровь. Пройдёт немало времени, прежде чем еретики смогут вновь атаковать наши стены такими полчищами. Сейчас мы должны всё обдумать и набраться мужества, ибо война ещё не окончена. Вскоре созовут военный совет, и мы встретимся с другими светилами крестового похода и этого мира. — Она горько рассмеялась. — Во всём, от самого сердца битвы до средоточия канцелярщины, неизменной остаётся одна истина. Император защищает.
— Император защищает, — произнёс кардинал Эрикос и склонил седовласую голову в сторону воинов, что уже собрались у его возвышения из мрамора и золота.
Зал Героев был одной из главных жемчужин Высокой Ризницы Велуа. Каждый сантиметр палаты утопал в позолоте и драгоценных самоцветах, а каменные стены пестрели фресками, точно кожа заключённого — тюремными наколками. Над ними взирал Бог-Император, раскинув руки так, словно хотел заключить Галактику в ладони. Святые и воинства расходились от Него подобно складкам огромного плаща, а среди этого великого множества виднелись Девять благословенных примархов, Себастьян Тор и Алисия Доминика.
Гахерис оглядел собравшуюся группу воинов, принадлежащих самым разным институтам Империума, и все они смотрели на него в ответ с едва скрываемым благоговением. Чемпион стоял по правую руку от кардинала, воплощая собой образ гневной десницы Императора; его шлем оставался на маг-замке у пояса.
Короткие светлые волосы чемпиона лишь подчёркивали бледное лицо с резкими и решительными чертами. Космодесантник напоминал ожившую статую. Каждое его движение, даже вне боя, приводило окружающих в трепет. Гахерис — существо одновременно незыблемо телесное и вместе с тем духовно нуминозное — казался едва ли не ''чуждым'', однако все обращались именно к нему. Он понял это ещё будучи капелланом: какова пропасть между ними и смертными, которых они призваны защищать, и сколь важно неукоснительно блюсти кредо ордена. В те времена он тоже был символом, но для братьев. Теперь же бремя лавров легло на его голову, и чемпион стоял здесь как один из достойнейших отпрысков веры.
На противоположном конце палаты появилась канонисса Сараэль. Несмотря на простую молитвенную робу, аура власти всё равно расходилась от неё незримой волной. Чемпион знал, что она прорвалась дальше всех прочих ударных групп, сражаясь в самом сердце вражеских укреплений. Канонисса противостояла культистам, даже когда титаны шагали ей на помощь и стреляли прямо по её позициям, — и не дрогнула. Подобная находчивость и упорство в обычной смертной не могли не вызвать восхищения.
— Канонисса, — сказал он коротко, когда та остановилась напротив. Женщина склонила голову, и чемпион невольно отметил мириады рубцов на коже, постаравшись оценить их давность. Шрамы говорили о долгой истории священной войны. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.
— Напротив, это честь для меня, чемпион Гахерис, — ответила она и, повернувшись к кардиналу, опустилась перед ним на колено. — Благодарю вас, кардинал Эрикос, за то, что вы пригласили меня в этот военный совет.
— Нет ни одного слуги Императора, которого мы бы отвергли в сей час нужды, — заявил кардинал, многозначительно кивнув. Он перевёл взгляд с Ириньи на остальных собравшихся. Принцепс Легио Арконис Мельпомена смотрела на кардинала с лёгким вызовом, держась прямо и непреклонно. Повернув голову к Гахерису, она широко и жутковато улыбнулась. Лишь через мгновение он понял: Мельпомена не улыбалась, а скалилась — своеобразная попытка показать, кто здесь высший хищник.
Гахерис проследил за взглядом кардинала к фигуре в чёрном плаще, которая неспешно попивала чай из простой металлической кружки. Мужчина был немолод — хотя и не настолько, как кардинал, — но определённо этого не стеснялся. Его левая рука, которой он подносил кружку ко рту, представляла собой сбоящий аугметический протез из потускневшей стали и пластека — почти что образцовый пример конечности, собранной из металлолома.
Комиссар Игнацио Ругренц обладал сдержанной, но непреклонной властью. Таким и следовало быть тому, кто держал на цепи Савларских Хим-псов. И по сей день Гахерис не мог понять, как они вообще оказались на службе флота Секстус. Оставшиеся защитники укрепились на Велуа, в то время как члены боевой группы «Тор» во главе с маршалом Уртриксом бросились спасать другие бесценные миры на просторах сегментума Ультима. Имперцы представляли собой разношёрстное и плохо слаженное войско, причём дисциплина среди штрафников хромала куда сильнее, чем у измученных осадой Велуанских Гоплитов.
Гахерис покачал головой, наблюдая за комиссаром. Тот невозмутимо наслаждался напитком, будто весь остальной мир его совершенно не заботил. Впрочем, Гахерис никогда не видел, чтобы комиссар выглядел хоть сколько-нибудь встревоженным военной обстановкой. С другой стороны, чемпион не мог отрицать и ту ярость, с которой сражались напичканные химией солдаты как на поверхности, так и под землёй.
Справа от комиссара стоял человек с крайне растерянным видом. Гахерис сразу заметил, что офицер не привык командовать — об этом говорило то, как он без конца крутил в руках бронзовый шлем, словно это могло успокоить его расшатанные нервы.
— Исполняющий обязанности полковника Йитров, — произнёс Гахерис, кивнув на новые офицерские знаки различия. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.
Йитров, румяный и взволнованный, от такого потрясения даже перестал дрожать и кивнул в ответ. Его щетинистые чёрные усы дёргались над губой, когда он силился произнести слова. Голос его звучал сипло.
— Благодарю вас, досточтимый чемпион. Должен признаться, что я не чувствую себя равным стоять среди столь выдающихся людей. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, для меня честь представлять полк на этом… кхм… августейшем совете. — Офицер тяжело сглотнул, после чего утёр ладонью рот и вновь замолчал. Очевидно, дезертирство полковника Драшена, который всё ещё находился в бегах, тяжело отражалось на человеке, избранном занять его место.
— Теперь, когда все в сборе, — вмешался кардинал, — можно приступить к обсуждению насущных дел. — Он забарабанил длинными тонкими пальцами по подлокотникам трона. Вокруг него расстилались белоснежные одеяния, отчего Гахерису он казался ещё более немощным и малым. Словно детская кукла, наряжённая в одежду владельца. Несмотря на физическую хрупкость и худобу, этот человек пылал внутренним огнём. В его ясных глазах читалась сила — кардинал ясно осознавал тот факт, что от каждого его решения зависят человеческие жизни, и нёс эту ответственность не только как от лидер, но и как пастырь людей.
Эрикос вытянул руку, и в воздухе вспыхнул гололитический картограф. Сервочерепа пронеслись сквозь лучи скрытых генераторов и принялись транслировать на карту собственные данные. Вспыхнули рунические метки, указывая на позиции союзных сил, в то время как красные символы пульсировали в местах — подтверждённых или предполагаемых — вражеских или мятежных групп.
— Самые дальние святилища и монастырские владения отныне считаются потерянными, — сказал Йитров, склонившись над картой и рассматривая расположение сил культа. — Скоординированное наступление могло бы, разумеется, вернуть эти территории, однако учитывая природу врага, они уже осквернены и наверняка усеяны ловушками. Тем не менее мы не оставляем попыток вернуть утраченное. Натиск на Висячие Сады не только нанёс значительный урон вражеским силам, но и выиграл нам время для укрепления позиций. В дальнейшем мы расширим наши рубежи за пределы самих Садов, чтобы отбить поруганные святыни и оценить масштаб потерь. Я бы посоветовал…
— При других обстоятельствах ваша осторожность оказалась бы мудростью, — вставила Иринья. Гахерис бесстрастно наблюдал за тем, как воительница подошла к карте и провела рукой от призрачных шпилей Высокой Ризницы до того места, где некогда стройные ряды храмов и культовых построек превратились в стилизованное изображение руин и сети траншей. — Но здесь наша святая земля. Наши места поклонения. Здесь покоятся останки святых, мучеников и героев, посвятивших себя прославлению Империума. И как оценить эту потерю? В клочках земли? Подсчитав кости? Или мы должны исчислить её ранами, нанесёнными самой душе Империума? Разве вы не понимаете, что эти богохульства причиняют Ему ещё большие страдания в Его вечной агонии?
— Если нужно работать в канавах, то Савларские Хим-псы с готовностью туда окунутся, — безмятежно вставил Ругренц. — Поговаривают, что они чуют поживу в смрадных местах и выходят за рамки дозволенного касательно… — Мужчина умолк и с громким щелчком взмахнул аугментированной рукой. — Касательно законной реквизиции.
— Я не допущу разграбления священных мест, — презрительно фыркнул Эрикос.
— Как и я, — подтвердил Гахерис. Выхватив Чёрный меч, он направил его в другой конец зала. Острие задело голограмму — изображение исказилось на мгновение, пока чемпион смотрел на Ругренца. — Комиссар, с вашим опытом управления штрафными войсками вы, безусловно, знаете, как лучше держать в узде своих солдат. Я не потерплю от них никакого богохульства и без колебаний казню любого, кто предаст защитников этого мира. Как и тех, кто подвергнет себя скверне еретических артефактов.
Комиссар, к его чести, спокойно посмотрел на клинок, а затем просто улыбнулся Гахерису. Сделав глоток чая, он наклонился и поставил металлическую кружку на пол.
— Разумеется, чемпион. Поверьте — никто не любит наказывать савларцев больше, чем я сам. Будь то болт в череп или простая отправка в ненавистную им яму. Можете не сомневаться, мы заставим их делать свою работу. — Он похлопал по болт-пистолету на бедре. — Тем или иным способом.
— Пожалуй, это наш шанс, — заметила Иринья. — Возможность для ваших бойцов заслужить благосклонность и прощение Бога-Императора в священной войне. Искупление или, по крайней мере, толика милости, купленная кровью и страданиями.
— Конечно же, канонисса, я с радостью сообщу им эту точку зрения, — ответил Ругренц с тихим смешком.
— Всё это прекрасно и замечательно, — вмешалась Мельпомена. — Мы готовы сколько угодно спорить о том, кому куда идти и кому что нельзя трогать, но вы по-прежнему не даёте моим машинам действовать в полную силу. Нам даже пришлось вмешаться, когда вражеские орудия подобрались слишком близко к вашим прелестным стенам.
— Во имя Бога-Императора я готов простить подобное пренебрежение, принцепс. Готов даже не замечать ущерба, нанесённого вашими машинами архитектурным объектам и священным садам. — Подавшись вперёд на троне, Эрикос навис над принцепсом, но та посмотрела на него с невозмутимым спокойствием.
— Бог-Машина щедр к тем, кто ему служит. Омниссия защищает всех, кто способен защитить себя сам. Ваши скверики можно благоустроить заново. Ваши постройки можно восстановить. Но куда сложнее вернуть святость тому, что было осквернено. Не забывайте, что я с Сарема. Мы не понаслышке знаем о разрушительных действиях Архиврага и о скверне, которую они несут столь же верно, как мы дышим. Не прячьте мои пушки, когда они ещё могут выжечь предателей из их нечестивых обиталищ!
— Ни одно оружие не остаётся без нашего внимания, — произнёс Гахерис. Сам того не ожидая, он понял, что принцепс ему по душе. У неё был бесхитростный нрав. Напористая, воинственная, неустрашимая. Она во многом напоминала ему братьев.
— Так и есть, — согласилась Иринья. — Мы с чемпионом едины во мнении. Сколь бы ни было важно сохранить религиозную инфраструктуру, но выживание мира — вопрос более насущный. — Канонисса сглотнула и, собравшись с духом, продолжила. — Враг разорил уже шесть миров Золотой Цепи. И я даже не учитываю бесчисленные призывы о помощи, которые оттянули другие силы крестового похода. Суровые нынче времена. Скудные годы. — Она обернулась на Гахериса. — Есть ли какие вести от маршала Уртрикса?
Гахерис покачал головой и стал расхаживать вокруг гололита, стараясь отвлечься на сверку и перепроверку тактических данных и расположения войск.
— Ничего, канонисса. Астропаты отправили послания, вознесли свои гимны во тьму, но никакого ответа мы так и не получили. Приходят лишь вопли отчаяния, предсмертные стоны умирающих миров и разговоры о железном королевстве, обращённом в руины.
— Дурное знамение, — устало покачал головой Эрикос. — Впрочем, стоит ли ждать другого в такие тёмные ночи. Благодарю вас всех за ваши суждения и советы. Мы соберёмся вновь утром и как следует обсудим планы нового наступления. Я молился Богу-Императору… — кардинал замолчал и сложил перед собой руки, словно желая показать собравшимся, что такое молитва, — и Он приведёт нас к победе. Любая буря рано или поздно стихает. Любые раны со временем затягиваются. Мы выдержим это испытание и станем сильнее. Даю вам слово.
— Прекрасные слова, — поклонилась Иринья. — К утру мы подготовим войска и совершим вылазку. Обезопасим всё, что сможем, и убедимся, что близ наших стен не осталось ни одного лазутчика. В арсенале врага предостаточно сапёров и диверсантов. — Она взмахнула рукой. — Именем Его они будут изгнаны и уничтожены.
— Хвала Ему, — просто ответил Гахерис и перекрестил руки в знамении аквилы. — Канонисса права. А до тех пор я встану на стены и буду нести ночную стражу.
С этими словами Гахерис поклонился и покинул большой зал, уходя от величия и великолепия обратно к ожидающей войне.
Чемпион в одиночестве обходил крепостные стены и наблюдал, как умирает день.
Разумеется, он не был по-настоящему один — во время войны ни одна стена не остаётся без охраны. Гахерис проходил мимо простых солдат, которые всматривались вдаль с парапетов, и видел, как те чуть крепче сжимали свои лазружья. Бойцы выпрямлялись в его тени, словно само присутствие одного из Ангелов Императора могло укрепить их решимость и защитить от наступающей тьмы. Некоторые возносили молитвы и складывали руки в знамении аквилы, провожая чемпиона взглядом.
Простые жесты. ''Человечные'' жесты.
Гахерис мог слышать биение каждого сердца в отдельности, способен был двигаться и убивать быстрее, чем люди успевали моргнуть — и всё же смертные представлялись ему тайной и чудом. Адептус Астартес создавались как клинки для вечной войны, щиты для подобных миров и их обитателей, однако всё чаще простые люди Империума держались на одной лишь собственной стойкости. Они сражались до последнего вдоха, до последней капли крови, пока смерть наконец не возносила их прямо к Богу-Императору. Им не даровали роскоши священного геносемени, что могло бы продолжить их наследие — однако у них были жизни, которые они сами построили; земли, которые они защитили, и дети, которых они вырастили.
Города вроде этого, миры наподобие Велуа — они вырастали из людей и их историй. Человечество останется здесь надолго, даже когда камни этого места превратятся в пыль. Истории этих дней переживут любые пометки на картах, где они когда-то происходили.
Он восхищался людьми, но не завидовал.
Из того, что он помнил о собственном наборе, его вызволили с мира густых лесов, которые прорастали сквозь фундаменты древних разрушенных мегаполисов. Природа отвоевала многое из того, что человечество построило в минувшую эпоху, и до прихода Империума обитатели его родной планеты вели незатейливую жизнь.
Затем Экклезиархия возвела часовни из кирпичей старых городов и освятила их во славу истинной веры. В юности Гахерис служил в одном из таких храмов — сначала послушником, а после и защитником веры. Когда с небес явились Чёрные Храмовники, Гахерис оказался одним из немногих, кто прошёл все испытания. Мир простых людей; писарей и просителей, среди которых было мало истинных воинов. Он помнил…
''Гахерис стоял на коленях перед череполикой фигурой, облачённой в священный чёрный. Незнакомец нависал над ним, сжимая его подбородок. Юноша ощутил грубость керамитовых перчаток и заключённую в них мощь, проявлявшуюся даже в самых незначительных движениях.''
''— Этот подойдёт. Вылитый крестоносец.''
Но он стал куда большим. Большим, чем когда бы то ни было. Он взошёл в ряды капелланства, заслужив доверие и честь, недоступные простым воинам. Теперь он стал чемпионом, благословлённым воплощённой милостью Бога-Императора. Он служил так же, как некогда служил Сигизмунд. Неутомимое орудие, пылающее на небосводе.
— Я не подведу. Это единственная анафема для моей души, — произнёс он в пустоту.
За пустотными щитами небо пылало багрянцем и золотом. Заходящее солнце Велуа разливало по небесам волны ослепительного света, и казалось, будто весь мир коронован пламенем. Гахерис наслаждался красотой этого места, не тронутого артиллерией, ракетами и дымом. На одно мгновение война словно отступила далеко-далеко — куда-то за небеса и звёзды, где ещё сражались его братья.
— А я ведь говорил им, что моё место здесь, — выдохнул чемпион, исповедуясь холоду и сгущающейся тьме. Солнце продолжало свой путь за горизонт. — Этот мир горел Его светом, и я полагал, что у Него на меня особый план. Быть Его стражем. Его чемпионом. Биться у стен и рубить головы исключительных врагов. Как некогда делал сам Сигизмунд.
«Недостаточно лишь подражать. Теперь я сам должен стать примером».
Гахерис заметил движение у стены и сразу направился туда. Даже без шлема он легко отследил источник, но это оказалось излишне. Оно перемещалось в мире незаметно и совсем не скрываясь — словно знамение или примета.
Волк, сотканный из золотого огня и пепельно-серых теней. Он что-то чуял и продолжал идти вперёд, обнюхивая землю и поднимая голову, чтобы прорычать вслед убегающему рассвету. Порой его образ мерцал, как на вид-экране с помехами, а затем вновь обретал абсолютную чёткость. По повадкам животного Гахерис понял, что это волчица. Она обернулась и посмотрела на чемпиона — её голубые глаза сверкали во мраке. По всей её шкуре тянулись старые шрамы, словно волчица билась и страдала бесконечно долго, пока судьба не занесла её в это место.
Затем она исчезла. Растворилась во тьме, и только слабый огненный отблеск напоминал о её присутствии.
Гахерис моргнул и двинулся вперёд, словно собираясь последовать за ней. Мгновение спустя его охватил страх — что он тоже исчезнет, что вражеские ухищрения затянут его прямо в имматериум. Чемпион протянул руку в пустоту и позволил себе опуститься на колени, чтобы обдумать увиденное.
— Что это значит? — спросил он, словно небеса могли открыть ему истину. — Мой господин, мой Бог-Император, что ты мне уготовил?
Гахерис возложил на себя всю тяжесть грядущей бури и открыл душу её зловещим знамениям.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Империум]]