Ангрон: Красный Ангел / Angron: The Red Angel (роман)

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Ангрон: Красный Ангел / Angron: The Red Angel (роман)
Автор	Дэвид Гаймер / David Guymer
Переводчик	NagashBibliarium, Игорь Майоров
Редактор	Игорь Майоров, Татьяна Суслова, Larda Cheshko
Издательство	Black Library
Год издания	2023
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

АННОТАЦИЯ

Во тьме Империума-Нигилус среди полумиллиона миров, отрезанных от тусклого света Священной Терры, запылал маяк. Красный Ангел возвращается в нестабильную Галактику, и его разрозненные сыновья вняли призыву к резне. На борту флагмана Пожирателей Миров Коссолакс Отрёкшийся, самозваный лорд-регент XII легиона, борется за сохранение былых чаяний Двенадцатого, и возвращение ненавистного отца открывает перед ним новые возможности, но вместе с тем несёт угрозу для хрупкого единства воинов.

Между тем Ортан Лейдис из Ангелов Грааля, застрявший на никчёмной луне вместе с шайкой предателей, таких же презренных, как и он сам, смеет мечтать о чём-то большем.

За полгалактики от них Грауцис Теломейн из Серых Рыцарей готовился к этому дню, и вот наконец планы, которые зрели шесть веков, приведены в действие — планы, что позволят раз и навсегда искоренить величайшую ошибку Императора…

АКТ ПЕРВЫЙ

СЛОМЛЕННЫЙ ЛЕГИОН

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Над горой Анарх шёл дождь. Капли жидкого этана пятнами выступали на высоких окнах из стеклостали. В условиях силы притяжения менее одной пятой от стандартной терранской потоки дождя не столько падали, сколько плавно скользили вниз, словно само время уже покорилось их легионам, победно марширующим к разорённой поверхности Титана.

Грауцис Теломейн посмотрел в отражение и встретил холодный взгляд собственных серых глаз. Он всё никак не мог вспомнить, когда в последний раз выглядел таким молодым, таким наивным, а ведь с прошлого визита на Титан, в этот самый зал, минуло пять сотен лет.

— Нет, — медленно прошептал он. — Не здесь.

— Ты не готов, Теломейн. Не в этот раз. Гроссмейстер Таремар сделал ошибку, попросив меня об этом, и его просьбу я не удовлетворю.

Юстикар Аэлос запомнился ему великаном, коим, в сущности, никогда не был. С годами волосы воина поседели, а его клятвенный щиток покрылся записями о доблестных деяниях. По многим пунктам Грауцис перерос своего бывшего наставника, но с тех пор они ни разу не встречались, и потому он так и остался колоссом в памяти новоиспечённого брата.

— Я готов, — сказал Грауцис.

— То, что ты считаешь себя таковым, доказывает лишь обратное.

— Но гроссмейстер третьего братства думает иначе.

Аэлос покачал седой головой.

— Тому, что Серые Рыцари не закаляют младших братьев в бою, есть причина. Знаешь какая?

— Нет, — ответил Грауцис, нахмурив брови. — Не здесь.

Над горой Анарх шёл дождь. Капли жидкого этана пятнами проступали на высоких окнах из стеклостали. Грауцис Теломейн замер у пустого стола посреди не менее пустой залы. В Сатурналии не было ни души. Капли углеводородного дождя барабанили по стеклу, огромный планетарий, служивший потолком, неторопливо скрежетал наверху, — более ничто не нарушало соборную тишину этого зала. Внутри царил мрак, если не считать дымчатых пятен от нескольких тысяч свечей. Но они и не должны были освещать. С тех самых пор, как человечеству открылось колдовство, свечи служили мостком, переброшенным через завесу. Они были серого цвета — цвета мудрости, познания и защиты от злых сил.

Кольца планетария продолжали вращаться.

Грауцис поднял голову.

Его братья-послушники называли планетарий Часами Деймоса. Согласно легенде, впервые в истории их собрал и привёл в действие генеральный фабрикатор луны-кузницы в память о том дне, когда её переместили с орбиты Марса. В центре вращался Сатурн, серебристый шар размером с шасси «Носорога», его поддерживала целая паутина мистических несущих полей, а кольцами ему служили концентрические хрустальные ободки толщиной не более нанометра. Сам Титан был размером со снаряд для болтера. Его орбита проходила вдоль гладкой стеклянной проволоки радиусом в сто с лишним ярдов — такое расстояние он преодолевал каждые триста восемьдесят два часа. Вся система была настолько безупречно отлажена, что, со слов юстикара Аэлоса, Серый Рыцарь, наделённый достаточно острым умом, терпением и опытом, мог определить точное время и год имперского календаря по одному лишь положению Сатурна и его восьмидесяти двух естественных спутников.

Вот уже восемь с половиной тысяч лет планетарий работает безотказно.

Шёл 444. М41.

— Нет, — сказал Грауцис, чувствуя, как ярость закипает внутри. — Не здесь.

Дождь всё не прекращался. Багровый поток с шипением и брызгами поливал золото и освящённое серебро его боевых доспехов. До него эту броню носил Эйгон из Четвёртого братства, а до него — легендарный паладин Фокс. Теперь она хранилась у Грауциса, но именно тогда перед боем ему предстояло впервые облачиться в неё. В голове мелькнуло щемящее воспоминание.

Юстикар Аэлос был, конечно же, прав, но кто из ста девяти Серых Рыцарей, перенёсшихся в тот день на поймы реки Стикс, был действительно готов встретиться с Кровавой Преторией и повелителем XII легиона?

Не те девяносто шесть, что ушли и не вернулись.

И не те тринадцать, которые всё же выбрались оттуда.

В тот день Грауцис был самым младшим из Серых Рыцарей, вышедших на поле боя. Он не знал, почему выжил, тогда как Димус, Галео и Таремар Золотой сложили свои головы; быть может, в доказательство тому, что законы темпус материум иррациональны.

— Нет! — крикнул он в искажённую маску ненависти, маску из красного мяса, которую носил сын Императора. — Не здесь!

Капли жидкого этана пятнами проступали на высоких окнах из стеклостали. В Сатурналии, Цитадели Титана, он сидел на том же самом месте, где недавно стоял во весь рост. Внутренней стороной ладони он разминал мышцы бедра, словно повредил его. Но никакой боли не было и в помине. Не здесь.

— Почему я снова и снова возвращаюсь сюда?

Нирамар пожал плечами. Он расположился по другую сторону стола, перед доской для игры в регицид.

Грауцис был младше этого Серого Рыцаря всего на год, но, несмотря на узы дружбы, связывающие их, он всегда ощущал пропасть между ними, причём не только во времени. Всё, чего Грауцис добился за годы, проведённые на Титане, Нирамар достиг раньше. Когда он преодолел последние ступени чертогов испытаний, чтобы стать полноправным членом передовых братств Серых Рыцарей, именно Нирамар встретил его в полном боевом облачении. Здесь он выглядел не хуже, чем после смерти. А смерть настигла его очень скоро, через пять недель после партии в регицид.

— Это твои воспоминания, — произнёс Нирамар. — Думаешь, ты отыщешь здесь то, чего пока не знаешь? Или то, чему мог бы полностью доверять?

— Назвать вещь по имени — значит познать её, — возразил Грауцис, озвучив слова из пятьсот восемнадцатого гимна Либер Демоника. — Познать демона — значит овладеть его сущностью. Я знаю, где границы моего разума, брат, и сколь незыблема моя душа.

Нирамар кивнул, разглядывая стол между ними и будто планируя свой следующий ход.

— Тогда слушай, брат. Ответ, что ты ищешь, распростёрт перед тобой. Нужно только увидеть его.

Последовав совету, Грауцис взглянул на доску. В психическом мире даже самые незаметные детали могли обладать смыслом.

Доска была круглой, деревянной, поделённой на равное количество чёрных и белых квадратов. Он играл чёрными. Нирамар — белыми. Партия длилась уже несколько ходов, белые пеоны стояли в начальных позициях Преторианского гамбита. Игроком Нирамар был искусным, хоть и не очень оригинальным. Пешки Грауциса вели себя куда агрессивнее — под стать своему военачальнику, — и потому левая область доски была открыта для наступления экклезиарха. У такой стратегии было множество названий, но для Грауциса и тех, кто принадлежал к его вырождающемуся поколению, она всегда была известна как Армагеддонский манёвр: жертвуешь фигурами среднего класса, окружаешь противника, и император у тебя в руках.

Грауцис чуть не улыбнулся наперекор себе.

— Я помню этот ход.

— Ещё бы.

— Мы так и не закончили ту партию.

— Всё так.

Палец Грауциса застыл на фигурке примарха, выполненной из чёрной слоновой кости, но лишённой отличительных черт кого-то из двадцати. Она служила целостным образом, идеальным представлением о том, каким должен быть примарх: крылья Сангвиния, лавровый венок и лорика Жиллимана. Правда, из-за приглушённого света и некоторой доли самовнушения казалось, будто она застыла в момент яростного рыка. Первое сердце Грауциса вздрогнуло, и он опустил фигурку, вернув руку на колено.

— Всё это в прошлом. Я здесь, чтобы увидеть будущее.

— Время, брат. Ровный ли его поток? Или он так и норовит свернуть в сторону? А может, в сущности, — Нирамар показал на доску, слегка наклонив голову, — время — это круг?

Грауцис кивнул сам себе.

Цикличность истории, повторение ошибок предков — всё это достаточно распространённые мотивы в мифологии Старой Земли, и его подсознанию не нужно быть гениальным, чтобы догадаться о чём-то подобном.

— Тень Ангрона вновь затмевает Галактику. Я видел дурные знаки, читал знамения, слышал его голос, ярившийся за тонкой завесой. Я чувствовал, как кричат низшие хоры, возвещая о его приходе. Все они твердили о воле, которую Великий Зверь не являл со времён Армагеддона. Но куда этой тени предначертано пасть? Если не сюда, то что же это за место?

— Будь осторожен в своих желаниях, брат.

— Древнейший постулат колдунов.

— К которому герои не спешат прислушаться.

Губы Грауциса скривились в улыбке.

— Я не герой.

— Все герои так говорят.

— Последние шестьсот лет, после Армагеддона, я провёл в подготовке, собирая союзников и оттачивая свои навыки. Я готов ко всему, что придёт.

— То, что ты считаешь себя таковым, доказывает лишь обратное.

Грауцис нахмурился, услышав знакомые нотки отеческого осуждения в голосе старого друга. Он почувствовал, как улыбка застыла на лице, как медленно растворилась в гримасе, когда мышцы бедра внезапно заныли от боли. Руки потянулись вниз. Бледно-серая ткань его робы пропиталась кровью.

— Нет, — пробормотал он, сдавив рану, которая так и не затянулась. — Не здесь.

Над горой Анарх шёл дождь. Не переставая. Капли жидкого этана пятнами проступали на высоких окнах из стеклостали. Сатурн, этот водородный монстр, окружённый кольцами, нависал над мёрзлым горизонтом; жёлто-коричневое око космического гиганта глядело вниз, на мёртвый ледяной мир. Ещё неофитом Грауцис Теломейн стоял под этими самыми окнами и медитировал. Юстикар Аэлос не раз бросал вызов своим подопечным: заглянуть в око этого удивительного мира, ощутить его гравитацию, ньютоновскую точность, с которой он повелевает своей армией меньших миров, и понять, что физические законы не властны над такой хаотичной Вселенной.

До этого самого дня он ни разу не ошибался. До этого дня.

— Почему я…

Он отвернулся от окна, и вопрос повис в воздухе. Его внимание привлекла едва заметная дрожь эмпирейного покрова — все миры, раскинувшиеся над ним, влекла масса Сатурна. Свечи в мраморных светильниках на стенах и в серебряных канделябрах на столах уже не были серыми. Они покраснели. Они источали запах серы и шкварчали, словно жир на термоэлементе. Грауцис почувствовал, как по спине пробежало колючее чувство опасности: огни свечей потянулись в сторону, один за другим, пока все они не затрепыхались под неестественно прямым углом к фитилям.

Они тянулись к нему.

Нет, внезапно понял он, не к нему.

Грауцис медленно повернулся, поднял голову и посмотрел наверх, сквозь окна из стеклостали. Мир, нависший над ним, более не был Сатурном. Впрочем, не был он и Армагеддоном, несмотря на его подозрения и пламенные надежды.

Грауцис никогда не видел его раньше, но все детали видимого полушария тут же отложились в его генетически совершенной памяти. Мир был небольшим, гористым, размером примерно с Терру. От и до его покрывали пески. Грауцис отвлёкся, и его взгляд переметнулся к сухой коричневой сфере, которая медленно вращалась вокруг барицентра двух тлеющих красных солнц. Империум Человечества охватывал миллионы людских миров. Если это один из них, Грауцис непременно найдёт его.

Сатурналий всё так же кружился над ним, преобразуя криволинейное движение в отрезки линейного времени, впрочем, как и с самого основания Империума.

— Будь осторожен в своих желаниях, — раздался голос у него за спиной. Слоновая кость заскрипела по деревянной доске, и Грауцис обернулся на звук. Он взглянул на старый стол, где белый примарх, сделав совершенно невозможный ход и протиснувшись мимо своих пешек и пешек Грауциса, предстал перед чёрным императором.

Нирамар осклабился, его голова повисла на свёрнутой шее, а кожа на лице стала трещать и лопаться, открывая взору кости черепа. «Это не Нирамар, — уверил себя Грауцис, — всего лишь плод моего воображения».

— Шах, брат, — произнёс мертвец. — Вот и твой ход.

Киберхерувим Юнец Благочестия MMXIV издал обеспокоенный звук. Он парил в воздухе, прямо над Серым Рыцарем, источая запах формальдегидных препаратов и алоэ-гелей, которые наносил на его обожжённую кожу. Эпистолярий Грауцис Теломейн глядел будто сквозь него, расширенные зрачки его безжизненных глаз искали место, которое было далеко отсюда. Как ни странно, гудение допотопного антиграва и сухой скрип искусственных крыльев успокаивали его. Он осязал разум киберхерувима, застрявшего на фетальной стадии развития, его тонкую, неиспорченную душу, и оттого ему становилось легче.

Грауцис сидел в палате для медитаций, на борту ударного крейсера Серых Рыцарей «Меч Дионы», который висел на высокой орбите Армагеддона.

Он моргнул — ощущение было такое, словно полируешь песчаник. В голову закрался вопрос — сколько же времени он сидит здесь, вглядываясь в варп?

Из покрытой патиной трубки Юнца Благочестия MMXIV, погружённой между его высохшими щеками, вырвался резкий металлический звук. Киберхерувим отпрянул, и Грауцис, схватившись за инкрустированные серебром подлокотники, приподнялся в кресле. Его доспех гудел и скрежетал. Дремота отступала. Сила возвращалась к рукам.

Грауцис тяжело застонал, когда бесчисленные боли и ноющие травмы, позабытые его сознанием, дали о себе знать — словно кровь, разлившаяся по омертвелой конечности. Три четверти всей его кожи, по большей части спрятанной под доспехом, изнывали от рубцов и ожогов. Психических ожогов, которые вспыхивали болью всякий раз, когда он погружался в варп. На Титане апотекарии предостерегли его, что раны могут никогда не зажить, и в этом оказались правы. Со временем он перестал обращать внимание. Были, конечно, и другие боли, рассеянные, непостоянные, возникающие по причине того, что вот уже пять сотен лет минуло с того времени, когда для него всё только начиналось. Но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с раной на ноге.

Грауцис потёр ноющее бедро через толстую керамитовую пластину.

Гиперион, герой, которого Волки прозвали Мечеломом, разбил клинок Ангрона на тысячу нечестивых осколков в ходе битвы на Армагеддоне, и один из них поразил Грауциса. Всего один-единственный осколок осквернённой бронзы. Но он никуда не делся, он всегда напоминал о себе. Порою Грауцис чувствовал жар, порою — мучительное онемение. Бывали дни, когда боль приводила его в ярость, когда несправедливость, с которой космос распределял дары и испытания, вгоняла его в отчаяние. Порою Грауцис пытался нащупать осколок, и тот перекатывался под пальцами, как липома, но стоило поднести его под биосканер, стоило апотекарию полоснуть скальпелем по окружающим тканям, как опухоль принимала психосоматический характер.

В самые мрачные дни, коих накопилось немало за шестьсот с лишним лет безуспешных поисков, Грауцис подумывал о том, чтобы просто-напросто отхватить себе всю ногу и избавиться от Ангроновой скверны, но каждый раз, в самый последний миг, он отказывался от этой затеи.

Он не собирался идти на уступки. И уж тем более признавать своё поражение.

Рана была для него не только испытанием, но ещё и даром.

Его связью с Ангроном.

Грауцис безучастно отвернулся, его замутнённый взор упал на окно, сквозь закалённое стекло которого пробивался холодный свет Тизры, звезды Армагеддона.

«Меч Дионы» бороздил космос под геральдикой капитула либрариуса и флота Титана, но за столетия всё более эзотерических изысканий стал личным флагманом Грауциса — только название не претерпело изменений. Корабль знал его цель. Корабль подчинялся его воле.

«Меч Дионы» участвовал в операции по очищению сектора Бета-Тиракуза, когда первые знамения грядущего кровопролития, предвестия резни галактических масштабов, стали просачиваться в материальный мир сквозь эмпирейную завесу. В ордене Грауцис пользовался высочайшим авторитетом, и потому гроссмейстер Четвёртого братства Кромм даже не потребовал объяснений, когда военный корабль покинул сектор, чтобы вернуться в варп.

А уж здесь психические силы Грауциса были на высоте. Он явственно чувствовал присутствие своего заклятого врага.

— Нет, — пробормотал он. Голос прозвучал сипло и резко, совсем не так, как помнило его психическое «я». — Не здесь.

Если Ангрон вернулся не ради завоевания Армагеддона, как предсказывал Грауцис, то где же он тогда?

Он откинулся в кресле и сощурился. Перед глазами снова мелькнул образ планеты, посетивший его в варпе: пустынный мир, вращающийся вокруг двойного красного гиганта. «Меч Дионы» располагал навигационными архивами последних тысячелетий, но Грауцис не верил, что такие скромные характеристики хоть как-то ускорят поиски. Млечный Путь — это старая, умирающая галактика: три четверти всех её звёзд были медленно угасающими красными гигантами, не меньше половины из которых состояли внутри двойных звёздных систем. Впрочем, одни только размеры самой галактики поражали воображение; посетить хотя бы один процент от всех её миров сродни невыполнимой задаче, даже для такого знаменитого судна, как «Меч Дионы».

Работы предстояло много.

Грауцис вскинул руку и почувствовал, как на другом конце комнаты дрожит психосиловой посох «Немезида». Он поднялся с кресла, и в ту же секунду его хватка сомкнулась на оружии.

— Вызови станцию Навис Империалис в доке Святого Йовена на «багряной» частоте и запроси хор астропатов, — приказал он Юнцу Благочестия MMXIV.

В последнее время сообщения с Титана поступали редко, а распознавать их было непросто. Грауцис знал, что Серые Рыцари выступили бок о бок с Адептус Кустодес во время обороны Императорского дворца. Их численность в Империуме-Санктус значительно сократилась. Разрежённость собственных сил была данностью для Серых Рыцарей, но сейчас чувствовалась особенно остро. Даже несмотря на то, что под их надзором осталась только половина Галактики.

Кому-то предстояло опередить Ангрона и сорвать его планы, и Грауцис заключил, что должен позаботиться об этом.

Киберхерувим воспроизвёл короткий гимн, захлопал факсимильными крыльями и под шипение антиграва унёсся прочь из гулкой камеры, а Грауцис смотрел ему вслед.

Пробил час созывать остальных.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Палец Коссолакса отстукивал по гравированному подлокотнику костяного трона, как будто снова и снова нажимал на спусковой крючок цепного топора, по неведомой причине не лежавшего в руке. Нервный тик проявлялся каждый раз, когда на глазах у Коссолакса Отрёкшегося убийство вершил кто-то другой. И всё же он не поднимался с места, его руки, покрытые массивными перчатками, перетирали подлокотники в мелкую крошку. Самоотречение было давно забытой добродетелью. Поддаться искушению — значит стать его рабом, и Коссолакс понимал это как никто другой. В прошлом он был рабом Императора, рабом Ангрона, рабом легиона и более такого не потерпит. Он стал лучше, чем все они.

Впившись руками в подлокотники, Отрёкшийся наблюдал за пустотным боем, развернувшимся в сангвилите.

Сангвилит представлял собой большую медную купель в центре командной палубы «Завоевателя». Восемь ведьм, заклеймённых руной Кхорна, висели под самым потолком. Они истекали кровью, и чаша, расположенная внизу, грозила вот-вот переполниться. Но сколько бы времени ни прошло, кровь не проливалась через край. Вокруг резервуара стояли низкорослые инкубы с короткими крыльями и зубами-иглами: они без устали бормотали и осыпали друг друга проклятиями на непередаваемом наречии Тёмных богов, а с каждым взмахом погружённых в кровь когтей трёхмерное изображение боевой сферы менялось прямо в воздухе.

Капли крови обращались тучами истребителей, фрегатов, корветов, крейсеров и флагманов всевозможных типов, которые собирались в продолговатые, иззубренные пятна.

Десятки этих багряных игл подчинялись Коссолаксу напрямую. Вдвое большее их число принадлежало к отребью предателей и отступников, после падения Кадии бороздивших космос под началом Отрёкшегося, а не под флагами Разорителя. Крейсеры типа «Стилет» в тёмно-синих цветах Повелителей Ночи кружили по внешней границе боевой сферы в поисках слабой добычи, тогда как линкоры Гвардии Смерти штурмовали орбитальные оборонительные сети: они принимали вражеские снаряды, словно больные киты, влекущие чаек, но умудрялись снова и снова избегать уничтожения.

Все они пренебрегли наступлением Абаддона на Терру и последовали за Коссолаксом в Нигилус, потому что Коссолакс платил им кровью за верность.

Со времён Великого Разлома Трибуна Калкина, похоже, обзавелась куда более серьёзной защитой. Если раньше это был гарнизонный мир Экклезиархии с восемнадцатью прецепториями Адепта Сороритас и не менее чем тремя миллиардами ополченцев Фратерис Милиции, то теперь Трибуна являла собой духовную столицу небольшого межпланетного владения внутри Нигилуса.

На этой стороне Галактики с передвижением и связью не всё было просто, и потому целые области древнего царства Императора погрузились во тьму. Миры, подобные Трибуне Калкина, располагали ресурсной базой и производственными мощностями для содержания собственных флотилий; остальные, кому повезло значительно меньше, безропотно сгинули в забвении Новой Ночи, постигшей человечество, — никто этого не видел, не слышал и о том не вспоминал. На глазах у Отрёкшегося Империум разваливался на части, а мелких вотчин, до которых хватало коротких прыжков или околосветовой скорости, становилось всё больше и больше. Путешествие в реальном пространстве между соседствующими звёздами отнимало целые годы, а то и десятилетия, но даже в такие отчаянные времена не было редкостью. Связь между постимперскими содружествами трещала по швам, их единственной надеждой оставалась эта последняя линия коммуникации.

Выбравшись из властной тени имперских министерств, личности, обладавшие исключительной харизмой и совершенным мастерством в бою, занимали высшие ступени иерархии. Глупцы и слабаки либо продолжали бессмысленное сопротивление и неизбежно шли ко дну, либо преклоняли колени перед новыми покровителями.

Эпоха Отчаяния сделала из них лицемеров, и Коссолакс непременно получит их черепа. Он разрушит бастионы надежды, один за другим, и будет наблюдать, как падальщики лакомятся останками сожжённых государств.

—Вызовите «Гнев Камедона» и «Скользящего в пустоте», — прошипела старуха в призрачных лохмотьях. Намеренно повысив тон, чтобы перекрыть фоновый гул, она едва ли сознавала, что обращается к рогатому скелету, распятому на выцветшем знамени с изображением Ангрона в ходе Улланорского Триумфа. — Они увлеклись. Прикажите корабельным капитанам держать строй, пока остальная часть флота не займёт свои позиции. — Оставив за собой след кровавого тумана, призрачная карга сцепила руки за спиной и неторопливо перелетела на другую станцию. Пустым взглядом она смерила мерцающие экраны, в которых, словно дым в стекле, отразилось её лицо — напрочь лишённое человеческих черт, но покрытое зловещим узором, по которому время от времени удавалось определить её мысли и расположение духа. Существа, ловившие её взгляд, буквально съёживались от страха, первопричина которого была им неясна. — Эскадра прорвала оцепление по правому борту. Четыре судна типа «Кобра» вышли вперёд. Где, во имя примарха, мои эскортники?

Коссолакс, восседая на троне, что время от времени крошился под его весом, наблюдал за призрачной старухой.

Он не знал её имени и откуда она родом, но только то, что она была частью «Завоевателя» после поражения на Армагеддоне, когда Коссолакс впервые принял командование кораблём, — а может, и задолго до этого. Он называл её Хозяйкой, но, хотя она умела говорить, на вопросы никогда не отвечала. Со временем стало ясно, что Коссолакс — единственный, кто её видит и слышит.

При приближении Хозяйки смертные рабы чувствовали дрожь по всему телу и мгновенно убегали «по зову долга». Даже демоны со звериными головами и раздвоенными копытами, то и дело нарушавшие покой палубы, чтобы похитить очередного прислужника и скормить его какой-нибудь жадной машине, невольно расступались перед ней.

— Пускай «Воплощение ярости» поворачивает влево, — пробормотала Хозяйка, подлетев к шипящему пульту управления, переливающемуся кровью. — Они должны прикрыть наш фланг.

— Видишь ли, они даже не подозревают о твоём присутствии, — произнёс Коссолакс, но Хозяйка, не обратив никакого внимания, продолжила суетливый обход палубы. Коссолакс огрызнулся и прорычал приказ: — Утихомирьте «Гнев Камедона» и «Скользящего в пустоте». — На «Завоевателе» царили сера и пепел. Здесь не было строгой иерархии, знакомой корабельным капитанам Империума. Коссолакс не имел ни малейшего представления, кем судно было укомплектовано, как вооружено и каким образом получало топливо. Его исправное функционирование зависело только от преданности и самопожертвования. Но каким-то образом, пока он восседал на командном троне, экипаж исполнял полученные приказы, а судно продолжало свой ход. — Выйдем к поверхности, когда я прикажу, и ни секундой раньше. Что касается «Воплощения ярости»… — Он взглянул на Хозяйку, и уголки его губ поползли вверх. Трибуна Калкина и «Империум Веритас» были не единственными врагами, коих он намеревался сокрушить в этой битве. Его указательный палец вновь забарабанил по подлокотнику. — Пусть придерживается своего курса. И пропустите имперские эсминцы.

Хозяйка медленно повернулась, бросив недовольный взгляд в сторону командной платформы, как если бы впервые заметила гиганта, восседающего на троне.

И будто бы к тому моменту он не испробовал все возможные способы убить её, изгнать или подчинить своей воле.

— Корабль сопротивляется приказу, — доложил варповый кузнец Могривар, его хриплый голос кровоточил мусорным кодом.

— Славно, — ответил Коссолакс, ещё крепче сжав подлокотники и борясь с желанием сорваться с места. — Отследите сигнал. Найдите мне источник сопротивления.

— Да, лорд-регент.

На борту «Завоевателя» оставалось мало Пожирателей Миров. Большинство из них к этому моменту уже перебрались на боевые корабли и штурмовые капсулы «Клешня ужаса», с нетерпением ожидая высадки на поверхность. Коссолакс не считал, что командует ими, он скорее направлял их на битвы по своему усмотрению.

Тех, кто остался, называли Четвёркой. Вместе они представляли собой лучших Пожирателей Миров, собранных из зон боевых действий по всей Галактике, чтобы служить, не всегда добровольно, на его стороне. Могривар воинственно постукивал пальцем по кровоточащей консоли. Охотник за Черепами Шалок одержимо точил лезвие топора, хмурясь, улыбаясь и шепча уголками губ обожжённым черепам, свисавшим с рукояти. Лорехай, прославившийся на весь Империум-Нигилус как самый продуктивный мясник-хирург со времён Генны, когда примарх приказал массово вживлять легиону Гвозди Мясника, стоял на палубе, преклонив колени, словно медитируя, решив не играть никакой роли и не получать никакой радости от этой битвы. Знаменательную цифру завершал Вигиос Ховейн, тёмный апостол, которого все остальные избегали и люто ненавидели за отвратительное влияние его даров на Гвозди Мясника, а также склонность изрекать пророчества словами богов.

Могривар продолжил свой мистический обряд.

Коссолакс был достаточно стар, чтобы помнить времена, когда технологии были инструментом, который можно использовать, а не демонической силой, с которой приходилось бороться. Когда проявления характера машины были источником веселья, а не смертельного вызова. Примером тому стал «Завоеватель». Это был не столько корабль, которым он командовал, сколько бог, которого он заковал в цепи. Он не подчинялся его воле. А Хозяйка была голосом и формой этого неповиновения.

Коссолакс восхищался её воинственностью и даже уважал её. Но с него было довольно. Тысячелетия, прошедшие с момента гибели легиона на Скалатраксе, он потратил на восстановление того, что разрушил Предатель. Флагман Ангрона должен был стать жемчужиной в его короне.

Пришло время «Завоевателю» подчиниться своему новому хозяину.

— Проклятье, — прошептала демоническая фигура, направляясь к грохочущему дифферентному двигателю, над которым трудился нечеловечески массивный сервитор, облаченный в клёпаную латунь. — «Кобры» запустили торпеды. Удар через семь минут. Что случилось с моим сопровождением?

Коссолакс рассмеялся, затем хмыкнул.

В голове нарастала тупая боль.

Гвозди Мясника.

Ангрон при всём желании не мог бы оставить сыновьям, которых презирал при жизни, более мучительное наследство. Коссолакс знал о происхождении Гвоздей немногим больше, чем другие, — только то, что они были реликтами Тёмной эры технологий, разработанными и затем забытыми до возвышения Империума Человечества. На родине примарха, Нуцерии, их продолжали использовать в ямах для гладиаторских боёв рабов. При имплантации устройство неразрывно срасталось с мозгом жертвы, перестраивая его нейронную химию так, чтобы вознаграждать за насилие и наказывать за любую мысль или ощущение, не направленные на достижение этой цели. В каждом мозгу были свои особенности, не существовало двух одинаково опытных хирургов, и никто из оставшихся в живых не знал, как именно должны работать Гвозди Мясника, поэтому каждый воин переносил имплантацию по-своему.

Коссолакс научился ценить боль.

С его точки зрения, это была ещё одна битва, которую нужно выиграть.

Шалок зарычал, слюна потекла по его подбородку, когда субпсихический резонанс когтей Коссолакса повлиял на него. Ховейн с голодным взглядом смотрел на снующих вокруг них рабов. Коссолакс поднял дрожащую руку и крепко сжал кулак, пока желание наброситься не прошло.

— Убить щиты, — приказал он, не обращая внимания на внезапное рычание Ховейна, и повернулся к Могривару. — Все. Пусть торпеды попадут в нас.

— Сопротивление! — рявкнул варповый кузнец.

— Где?

Из глубин герметичного шлема Могривара донёсся недовольный рёв помех.

— Разум корабля сокрыт слишком глубоко.

— Щиты всё ещё подняты, — заметил Ховейн, поднимая глаза к потолку, где сталактиты из застывшей крови тянулись к плитам палубы и сгорбившейся под ними команды. Он дёрнулся, глаза его закатились. — Алфаитха хакстата гадхаб.

Коссолакс вновь воспротивился желанию ударить его. Он презирал дар пророка, но, в отличие от многих отступников и их порабощённых банд, он видел его пользу. Ховейн содрогнулся, уходя в себя и скрежеща окровавленными доспехами.

— Вам стоит поручить это задание мне, лорд-регент. Я бы нашёл, где обитает демоническая сущность Хозяйки.

— Я найду её, — возразил Могривар.

Удовлетворившись тем, что Четвёрка полна энтузиазма, Коссолакс вернулся к битве в пустоте, разворачивающейся в сангвилите.

— «Скользящий в пустоте» ещё не вернулся в строй.

— Он разгоняется для атаки, — подтвердил Могривар, поднимая взгляд от своего пульта и сравнивания показания с трёхмерным дисплеем сангвилита. — И запускает абордажные торпеды по главной орбитальной крепости.

Едва сдерживаемая улыбка появилась на серьёзном лице Коссолакса, когда он просчитывал свои варианты.

Покончить с сопротивлением «Завоевателя» и сопротивлением его власти означало выманить Хозяйку и уничтожить её дух раз и навсегда. Но для этого требовалось найти настоящую Хозяйку, а не ту пустышку, которая бродила по его командной палубе, отдавая приказы вместо него.

А чтобы это сделать, её нужно выманить.

— Открыть огонь по «Скользящему в пустоте».

Хозяйка окинула его взглядом со своего места на палубе. На её лице появилось выражение растерянности, когда реальность Пожирателя Миров в её кресле наконец пробилась к разорванному сознанию, а затем стала ещё более ужасающей. Её гладкая, как расплавленное стекло, бледная кожа расслаивалась, пока Коссолакс не увидел под ней восковые выступы костей. На удлиняющемся черепе появился рот, заполненный рядами блестящих, похожих на рыбьи, зубов.

Коссолакс оставался невозмутимым.

Призрак, способный одурманить смертных рабов, которыми он командовал, вообще не обладал над ним никакой властью.

— Ты хочешь открыть огонь по своему собственному кораблю? — спросил Могривар.

Все они были предателями, в большей или меньшей степени, хотя, пожалуй, ни один из них не был столь же великим, как Коссолакс, сражавшийся и убивавший своих братьев в битвах, которые с тех пор стали легендами или вовсе забылись. Они все были настолько пропитаны кровью, что ни один смертный не мог бы себе представить, и всегда жаждали больше этой алой жидкости, независимо от того, откуда она бралась, но даже для такой испорченной, полумашинной мерзости, как Могривар, хладнокровное уничтожение собственных кораблей в разгар битвы попахивало безумием.

— «Завоеватель» будет моим, и только моим. Я отказываюсь делить его с кем-либо. Отдай его мне, варповый кузнец, или я прикажу Ховейну сделать это вместо тебя.

Могривар склонил голову и прорычал.

— Лорд-регент.

Коссолакс ударил по подлокотнику своего трона и зарычал, когда Гвозди Мясника начали защемлять болевые центры его мозга.

— Уничтожь этот корабль, варповый кузнец.

«Скользящий в пустоте» был тяжёлым крейсером типа «Гадес». Его длина составляла пять миль, а изрезанный шрамами профиль значительно отклонился от марсианского образца за шесть тысяч лет войн и периодических модернизаций на верфях Медренгарда. Его экипаж насчитывал семьдесят тысяч человек, на борту находилось девяносто воинов Пожирателей Миров, и за свою нечестивую жизнь он пролил немало крови по всему Империуму и бесчисленным владениям ксеносов.

Смерть этого корабля длилась меньше минуты.

Коссолакс наблюдал, как его сангвилитовый значок распадается под мощным огнём орудий «Завоевателя». Одна из несчастных безумных ведьм, подвешенных на петле из колючей проволоки над бассейном, дёрнула за конец своей петли.

— Корабль мёртв, — прошептала она, и слёзы навернулись на её пустые глаза. — Корабль мёртв. Корабль мёртв. Корабль мёртв.

С воплем, от которого лопнули стёкла приборов в радиусе пятидесяти ярдов вокруг неё, Хозяйка залетела на командную палубу. Служащие даже не заметили её. Те, кто оказался на её пути, просто рухнули на палубу с выпученными глазами, белыми волосами и остановившимися сердцами. Она мчалась вверх по помосту, как рваное облако, подгоняемое ветром.

Коссолакс не встал.

С воплем, от которого по Гвоздям Мясника пробежала дрожь, она сделала выпад, ударив по его броне, как туман по стене. Коссолакс не почувствовал ничего, кроме, пожалуй, слабого озноба, когда Хозяйка прорвалась сквозь него и рассеялась в воздухоочистителях и общей какофонии палубы, словно её и не было вовсе.

Коссолакс разжал кулак.

— Лорд-регент. — Могривар поднял голову. Линзы его шлема триумфально блестели. — Я знаю, где она находится.

Только тогда Коссолакс согласился подняться.

Заворчав, он обхватил кулаками подлокотники своего трона и поднялся с кресла. Его древний костюм «Катафрактарий» был белым, как прежние доспехи Пожирателей Миров, хотя, по правде говоря, Коссолакс уже потерял счёт векам с момента, когда его свободная воля распространялась только на цвет одежды. Боги хорошо знали сердца тех, кого призвали. При всём своём уродливом непостоянстве, превращая чемпионов в выродков, сводя героев с ума под тяжестью даров, они знали, как мучить воина сокровенными желаниями. И вот, когда Коссолакс Отрёкшийся повёл свой сломленный легион в бой, на нём была белая броня, которую XII носил до своей гибели от рук чудовища. Под воздействием варпа и порчи «Завоевателя» терминаторский доспех превратился в живую, самовосстанавливающуюся кость. Широкая пластитовая грудная пластина представляла собой череп, похожий на акулий.

При каждом шаге корабль слегка сотрясался, а в остальном его живой костюм был удивительно бесшумен, он спускался по ступеням помоста, увлекая за собой Четвёрку, словно собак.

«Завоеватель» долгие годы страдал на поводке Ангрона.

Теперь наконец он наденет на него свой.

Как только Хозяйка будет мертва.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Судя по тому немногому, что Ортан Лейдис успел разглядеть на этой луне — до того, как этот идиот Корво, стремясь быстрее вступить в бой с имперским лёгким крейсером, стоявшим на низкой орбите для пополнения запасов, загнал их корабль в её атмосферу, — она была покрыта льдом от полюса до полюса. Везением, или, как говорил Архор Краснокожий, божьим промыслом, в результате аварии они оказались на том же континенте, что и небольшая вокс-ретрансляционная станция на луне и её драгоценный флот лихтеров «Арвус».

Присев за покрытым инеем противоударным барьером, он выглянул наружу и осмотрел ряд огромных навесов, которые выступали из снега по другую сторону взлётной полосы.

Корво должен был находиться справа среди бочек с прометием, прикрывая полосу своим тяжёлым болтером. Веррот занял позицию позади него, уничтожая имперских защитников на конечной остановке фуникулёра. Военачальник Архор и остальные бойцы пробирались по пермабетонному перрону к лагерю на дальнем конце полосы. Огненный шар, пожирающий ауспик-башню и вокс-ретранслятор, едва видимые сквозь снег, был достаточным доказательством того, что работа военачальника закончена.

Звук взрыва донёсся до Лейдиса с двухсекундной задержкой — грохот, словно что-то где-то, возможно на соседней горе, уничтожалось с орбиты. Куски пеноблока и железобетона, окрасившие снег в грязно-серый, стучали, словно градины, по гофрированным крышам трансорбитальных ангаров.

Однако Корво, равно как и его тяжёлый болтер, нигде не показывался. Лейдис предположил, что кровожадные вопли, раздающиеся в четверти мили к востоку от того места, где должен был располагаться Корво, доносятся от технодесантника и его предполагаемого прикрытия. Судя по всему, Лейдис остался сам по себе.

Он громко выругался, когда снегоуборочный грузовик с гусеницами вместо передних колёс и бронёй на корпусе, раскрашенной камуфляжными пятнами белого и серого цветов, с рёвом выехал из полуоткрытых дверей одного из ближайших ангаров. Лейдис снова выругался, когда не менее четырёх полных отделений смертных гвардейцев выскочили из-за него. Их униформа представляла собой пластинчатые доспехи из белых бронепластин, надетых поверх плащей длиной до щиколоток, с полностью закрытыми шлемами, окаймлёнными ауспик-устройствами ближнего действия и дыхательными аппаратами.

Люди заняли оборонительные позиции вокруг грузовика.

Они действовали умело.

В последние годы в системе Гремулид гремели ожесточённые бои, пираты орков выползали из облака Миноса, желая покорять новые миры, и война не приводила ни к чему, лишь растила лучших солдат. Отряд Архора находился в системе уже несколько месяцев из-за отсутствия корабля с варп-двигателем, который смог бы доставить их в какое-то более подходящее место, и без разбору совершал рейды как на имперские базы, так и на пиратов-орков.

Местные созвездия стали привычным сосредоточением ненависти.

В открытом кузове грузовика стрелок выбил лёд из ствола мультилазера, защёлкнул провода от пары зарядных устройств, похожих на кирпичи, и повернул гудящие стволы в сторону Лейдиса.

Ирония заключалась в том, что до того, как скитания привели их на Гремулид, он бы без малейших сомнений уничтожил этот мультилазер. Он принял бы своей бронёй огонь, сломил стоящего перед ним гвардейца сверхчеловеческой мощью, а затем голыми руками разнёс грузовик на куски. Отчасти именно из-за этого инстинкта он и покинул свой родной мир Эдем. Раб-оруженосец Джинева делала всё возможное, чтобы поддерживать его боевое снаряжение в рабочем состоянии, но существовал предел количеству ритуалов технического обслуживания, которое можно проводить без готовых запчастей или надлежащего святилища.

Ему повезло, что Крайтн погиб при крушении. Иначе на нём бы не оказалось сейчас ни почти полного комплекта боевой брони, ни полного магазина для болтера.

Крик разочарования вырвался из решётки вокс-передатчика его шлема, когда он помчался по снегу к следующему укрытию из блоков. Турель мультилазера преследовала его на каждом шагу, удары и шипение лазерных снарядов, попадающих в снег, перетекли в грозный стук по свинцовому антирадиационному кожуху, когда он укрылся за штабелем ящиков с припасами, направлявшихся к боевому кораблю типа «Неустрашимый», ожидавшему их на орбите. Он абстрагировался от этого, его генетически совершенный слух позволил ему полностью отвлечься и сосредоточиться на отрывистых проклятиях наводчика, за которыми последовал рёв двигателей машины и тяжёлый лязг гусениц.

Грузовик оставлял пехотинцев, которые обходили Лейдиса слева.

Лейдис прикинул их расположение. Беззвучно шевеля губами, он мысленно рисовал себе карту. Каждый штабель с припасами, бочка с горючим, куча снега, достаточно большая, чтобы укрыть человека или остановить лазерный снаряд. Огромные трансорбитальные ангары. Ограждения из пластали с полосами безопасности, разделяющие пермакритовый перрон на упорядоченные квадранты. Он наметил позиции Архора и остальных, прикинул, сколько времени ему понадобится, чтобы уничтожить имперские позиции и преодолеть четверть мили открытой местности.

Он подумал о Корво и его тяжёлом болтере, потом покачал головой и сразу же отбросил эти мысли.

Веррот рухнул в укрытие рядом с ним.

Броня его товарища по отступничеству представляла собой беспорядочное нагромождение жёлтых и зелёных пластин, края которых были заляпаны кровью, ржавчиной и грязью нескольких десятков планет пояса Койпера и малых лун. Изначально он принадлежал к ордену, известному как Изумрудные Змеи. Их кочевые флоты действовали на галактическом северо-западе и в районе Звёзд Гало, пока гибель астрономического маяка не привела к тому, что их корабли оказались в дрейфе и в конечном счёте исчезли. Как и сам Лейдис, он не носил шлема, принеся в жертву его материалы и схемы, чтобы сохранить остальную часть костюма в относительно работоспособном состоянии, а его лицо не переставало удивлять отсутствием чудовищности. У него не выросли рога. Кожа не поросла чешуёй. Глаза не мерцали огнём. Но он смотрел так, будто находящийся перед ним воин был не ценнее снега, на котором стоял.

— Есть гранаты, брат? — Лейдис потратил свои, расчищая фуникулёр. Он протянул руку.

Не говоря ни слова, Веррот отстегнул пару осколочных гранат, прикреплённых к его нагруднику с помощью магнитного замка, и протянул их.

— Иди направо, — сказал Лейдис.

— Когда это Архор успел умереть и назначить тебя командиром? — зашипел Веррот. Его губы были тонкими и бескровными. А язык двойным.

— Двигай.

С тихим звоном кольцо чеки отлетело в сторону, когда Лейдис бросил гранату вслепую через плечо.

Гвардейцы так и не увидели её на снегу.

Запал гранаты сгорел ещё в воздухе, запоздалые крики тревоги оборвал на полуслове приглушённый треск взрыва.

Взрыв сотряс полый ящик, за которым укрылся Лейдис. Попавший в укрытие лазерный заряд разбил его на мелкие осколки, но Лейдис уже двигался. Поднявшись, он зашагал, постепенно переходя на бег. Болт-пистолет Веррота ревел, как дракон, а Лейдис, дрожа от холода и с каждым шагом увязая по колено в снегу, неизбежно отставал.

Снегоуборочный грузовик был именно там, где Лейдис и предполагал.

Он огибал ящики с припасами и заваленные снегом автопогрузчики, за которыми укрывался Лейдис, чтобы обойти его с фланга, а многоствольный лазер прикрывал пехоту, которая, как предполагалось, прижимала его к земле. Лейдис едва выскочил из снега ему навстречу, как наводчик рефлекторно нажал на спусковой крючок.

Тысячи концентрированных лучей прожигали снежную землю вокруг его сабатонов. Большинство прошли мимо. Те, что попали, безвредно отразились от брони. Мультилазер применялся в первую очередь как вспомогательное оружие против пехоты, весьма эффективное против пиратов-орков, тогда как ренегат-космодесантник был танком. В данном случае его угроза заключалась в чудовищной скорострельности, общей непригодности боевого снаряжения Лейдиса и в том, что из сотни или около того лучей, которые он выпустил за последние несколько секунд, лишь одному из них достаточно было угодить в цель.

Лейдис взревел, набирая скорость. Его тело бурлило от избытка адреналина. Его сердца-близнецы забились в яростном предвкушении.

Это было то, ради чего он жил.

Он жил ради этого ещё до того, как свет далёкой Терры померк и безумие охватило Галактику.

Стрелок выкрикнул предупреждение, когда Лейдис бросился под дугу огня мультилазера. Водитель издал запоздалый крик паники, пытаясь выхватить оружие и выскочить через дальнюю боковую дверь, как раз в тот момент, когда Лейдис врезался плечом в дверь со стороны пассажира и толкнул её.

Небольшая разведывательная машина слишком тяжела даже для космодесантника, но инерция была оружием, которое всегда под рукой.

Ближние к Лейдису гусеницы оторвались от скалобетона и неистово хлопали, осыпая его нагрудник солью и снежной пудрой. Траки со стороны водителя вдавились глубже в грунт, в результате чего машину занесло и она внезапно развернулась вокруг своей оси. Стрелок закричал, когда центробежные силы выбросили его из кузова грузовика, а полуоткрытую дверь водителя сорвало с петель, так что она со скрежетом грубо распиленного металла уткнулась в стену ангара в пятидесяти ярдах от него. Вращающаяся гусеница врезалась Лейдису в лицо, а за ней и двухтонный бронированный грузовик.

Удар пришёлся Лейдису в челюсть и отбросил назад.

Прежде чем водитель смог убрать ногу с педали акселератора, грузовик снова развернуло. Он кувыркнулся вверх гусеницами и затих.

Лейдис выплюнул расшатавшийся зуб и перенёс свой вес на переднюю часть тела. Он ухмыльнулся, проведя сухим, как камень, языком по окровавленным дёснам.

Жажда сводила с ума, но он был полон решимости насладиться этим.

Возможно, после того как он убьёт столько же людей ради собственного удовольствия, сколько когда-то убил во славу далёкого Императора, он поймёт, что именно из этого сделало его чудовищем. В смерти была красота, а в кровопролитии — искусство, которые он всегда ценил. Он давно подозревал, что во Вселенной есть нечто большее, чем заученно повторяющийся цикл пустой бойни и торжественного покаяния.

У всех этих смертей должна была существовать какая-то цель.

Сквозь падающий снег раздались крики, когда линейные офицеры подняли своих дисциплинированных гвардейцев и те открыли прицельный огонь по последней позиции Лейдиса у перевёрнутого грузовика и опалённой лазером баррикады Веррота. Его брат-отступник уже отошёл в укрытие и не высовывался. Лазерный огонь окрасил броню снегохода в чёрный цвет, вызвав отчаянные крики водителя, зажатого внутри, но столкновение явно отбросило Лейдиса дальше, чем они предполагали, поскольку все выстрелы, кроме самых неудачных, просвистели над его головой.

Пригибаясь, он сунул руку в снег и вытащил свой болтер. Поставив его на землю, Лейдис прижал щёку к прикладу. Его ушибленная челюсть отозвалась вспышкой боли. Не обращая внимания на боль, он прицелился. Теперь, когда у него остался только один полупустой магазин, каждый выстрел стал таким же драгоценным, как кровь, которую он должен был пролить.

Он нажал на спусковой крючок. Одиночный выстрел.

Болт пробил гвардейца насквозь, его бронежилет с зимним камуфляжем треснул, как необожжённая глина, и осыпал товарищей по отделению содержимым разорванного торса. Лейдис рассмеялся, слизывая снег с губ, как будто чувствовал на них вкус крови, а затем всадил второй болт в шлем другого. Он оторвал подбородок от приклада болтера, приоткрыв рот, поражённый в этот момент чистой эстетикой крови, костей и мозгового вещества, что брызгами разлетались по девственному снегу и блестящей белой броне бывших товарищей мёртвого гвардейца.

Ах, если бы его бывшие братья по Эдему оказались здесь и увидели всё это.

Может быть, тогда они бы поняли.

Отвлёкшись, чего не подобало делать настоящему космодесантнику, Лейдис не заметил сержанта подразделения, который яростно жестикулировал в его сторону, после чего залёг на землю. Оставшиеся гвардейцы сместили прицел, и лазерные разряды посыпались на распростёртое тело Лейдиса, как ползучий шквал, прощупывавший свой путь.

Он растянулся на земле, прикрыв голову бронированным сгибом локтя, и положил болтер поперёк запястья, чтобы стрелять вслепую. Однако прежде, чем он успел нажать на спусковой крючок, раздался громкий хлопок, и один из нападавших разлетелся фонтаном крови.

Звук превратился в рёв.

Люди и снег взрывались на пермакритовой поверхности перрона, подобно скрытым гейзерам. Тяжёлые снаряды пробили искалеченный снегоуборочный грузовик, его беспомощный водитель больше не кричал; разнесли в клочья баррикаду Веррота, ренегат, выругавшись, рухнул на землю; а также пробили дыры размером с кулак в трёх ближайших ангарах.

Лейдис почувствовал пламенный укол гнева.

Корво и его проклятый тяжёлый болтер.

Лейдис не собирался торчать на этой луне, убивая заблудившиеся отряды гвардии до тех пор, пока местное имперское присутствие либо вообще не рухнет под тяжестью атак зеленокожих, либо не перенесёт свою орбитальную станцию снабжения на какую-нибудь более защищённую скалу.

Лейдис хотел большего.

Именно Корво был виноват в их аварийной посадке здесь, и если он будет до того неосторожен, чтобы прострелить болтерным снарядом их главный шанс на спасение, то Лейдис сам убьёт технодесантника.

Лейдис перекатился на спину, пока злые снаряды свистели над его телом, и поднял свой болтер. Среди снегов виднелся силуэт Корво.

Безумно модифицированная броня технодесантника дымилась на морозе. Он сжимал тяжёлый болтер обеими руками, и его отдача била по нагруднику, как зверь, над которым издеваются. Несмотря на то что дух оружия явно намеревался причинить вред своему владельцу, Корво всё время ревел от смеха, а за решёткой его шлема мерцало угольное зарево.

— Прекрати огонь, — крикнул Лейдис.

Корво не ответил. Он продолжал разряжать своё тяжёлое оружие в ангар.

Зарычав, Лейдис тщательно прицелился. Это будет не первый раз, когда ему придётся убить брата. И не последний.

С крайней неохотой он заставил себя прицелиться на два фута выше и левее и выстрелил. Болт разнёс один из пучков антенн, торчавших из рюкзака технодесантника.

Корво отшатнулся назад, из-под его шлема раздался яростный рёв — он был слишком массивным и невосприимчивым к боли, чтобы совершить что-то столь кульминационное, как падение. Однако шквал реактивных снарядов стих, и горстка деморализованных гвардейцев устремилась в укрытие ангаров для шаттлов.

Веррот высунул голову из укрытия и улыбнулся.

— А я уже думал пристрелить Корво, — произнёс он и повернулся, стреляя в спины бегущих солдат.

Лейдис приподнялся, пока Корво топал к нему.

Оставив тяжёлый болтер висеть на ремне, технодесантник повернул голову и посмотрел поверх своего наплечника на уничтоженные антенны. Казалось, что их разбили молотком.

— Ты стрелял в меня, — прорычал он.

— Предупредительный выстрел, — ответил Лейдис. — Если я увижу, что ты повредил один из «Арвусов» внутри, то следующим выстрелом не промахнусь.

Корво опустил руку. Линзы его шлема запотели.

— Я требую, чтобы твой раб-оружейник обслужил меня первым, когда мы поднимемся на борт.

Лейдис хотел было поправить его, что Джинева последовала за ним из Эдема по собственной воле, но остановил себя, поняв, что ему всё равно, как думает Корво.

Из всех них он ценил мнение лишь самого Архора. Стрикид был травмированной развалиной. Лестраад — животным. Веррот обладал хладнокровием, но мог запросто и без всяких причин перерезать им глотки во сне. Архор не был отступником, как остальные. Он был настоящим Пожирателем Миров. И только у него имелись ответы на вопросы, которых так жаждал Лейдис.

— Считай, что она в твоём распоряжении, брат.

— Так и сделаю, — прорычал Корво и зашагал мимо него по красному снегу.

Со скрежетом неправильно настроенных сервоприводов и дрожью протестующих сочленений брони Лейдис встал и повернулся к ближайшему ангару. Двери, через которые проехал грузовик, были приоткрыты, изнутри доносились звуки того, как людей-пехотинцев забивают насмерть тяжёлым болтером.

Он молился о шаттле. Лейдис молился, чтобы лёгкий крейсер типа «Неустрашимый» всё ещё оставался на орбите и забрал его из этой системы. С пятью космодесантниками и эффектом неожиданности они смогли бы лег-ко захватить его.

Он молился богам.

Лейдис сбежал из Ордена, потому что каким-то неосязаемым образом понял, что перерос своих братьев. Их нездоровую одержимость наследственной виной. Их отрицание аппетитов, что определяли их же бытие.

Обещание триллионов звёзд, пропитанных кровью, битвами и скрытой красотой, привлекло его в Гремулид, чувство, которое он не мог ни назвать, ни описать, влекло его в эту компанию отступников. И оно всё ещё не отпускало его. Лейдис ощущал то же самое странное чувство притяжения, что и на Эдеме. Пульсацию в черепе. Словно кровь, бурлящая в его ушах, пыталась ему рассказать о том, чего он не понимал. Он поднял голову, снежинки таяли, касаясь неестественно тёплого лица, а глаза, как бы идеально ни были сконструированы, расфокусировались.

Серое небо, заполненное снегом, колыхалось и расплывалось.

Падающие хлопья стали смещаться. Словно рисуя ему карту.

Проведя языком по пересохшим губам, Лейдис покачал головой и моргнул. Снегопад, как он заметил, возобновил свой обычный неторопливый ход, но ощущение вызова, которое он ненадолго пробудил, оставалось сильным.

Ещё раз тряхнув головой, он поднял болтер дулом к небу и направился в ангар к Верроту и Корво.

Лейдиса больше не интересовала система Гремулид.

Его ждала целая Галактика, и он хотел стать её частью.

ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА

«Завоеватель» множество раз пытался убить Коссолакса.

Он уже потерял счёт случаям, когда палуба, которую ему приходилось пересекать, внезапно разгерметизировалась, теряла энергию или на ней таинственным образом менялась гравитация. Терминалы имели тенденцию воспламеняться, когда он находился поблизости, а его присутствие на любом участке приводило к заметному увеличению количества утечек плазмы, избыточного давления в печах и самоубийств среди низшего обслуживающего персонала.

«Завоеватель» был зверем, который всё время пытался извернуться, чтобы перегрызть свой ошейник. Каждый день приносил очередное восстание из трюмов, демона, побуждавшего обитавшие там племена экипажа к крестовому походу в густонаселённые районы в поисках крови, войны и спасения.

Ублюдочные мутанты, за триста поколений настолько отдалившиеся обликом от первоначального экипажа древнего боевого корабля, что теперь лишь частично напоминали людей, наблюдали из воздуховодов и укромных уголков за проносившимися мимо космодесантниками-предателями, но так и не решались напасть.

В дополнение к Четвёрке Коссолакс вызвал с десантных кораблей пару мутиляторов, а также десять воинов из объединения, которое он считал тактическим отрядом. Два мутилятора бессвязно переговаривались друг с другом, задумчиво следуя позади. Коссолакс не слишком вслушивался в их слова. Техновирус облитератора, поразивший их организмы и покрывший тела липкой плюрипотентной плотью, также лишил обоих воинов рассудка.

Если бы «Завоеватель» решил убить его сегодня, то он бы обнаружил, что Коссолакс хорошо подготовлен.

— Мы близко, — объявил Могривар, переключая своё внимание между портативным инфопланшетом и ауспиком.

Они шли уже несколько часов.

Путь привёл их в заброшенный отсек, один из множества существовавших в недрах корабля и никогда не пересекавшихся с шахтами лифтов и коридорами, которые изгибались вокруг них. Гравитация была слабой. Атмосфера отсутствовала. Все воины надели шлемы.

Перед ними, словно капилляр, изгибался длинный коридор. Всё вокруг было залито свежей кровью. Она покрывала стены переборок, сочилась по заклёпкам в такт какому-то неуловимому импульсу, капала на плиты палубы, несмотря на сильный холод и отсутствие гравитации. Те интерфейсные панели и двери, которые Коссолаксу удалось разглядеть, были попросту незаживающими ранами на металле, зарубцевавшимися и частично скрытыми.

Изредка доносился рокот проходящего поезда с боеприпасами. Чувствовалась вибрация орудий «Завоевателя».

Битва за Трибуну Калкина не прекратилась, когда Отрёкшийся отошёл от своего мостика. Более того, теперь, когда капитаны и военачальники под его командованием уже не чувствовали его руки на своих цепях, она ускорилась.

— Сержант Солакс.

Голос пробился сквозь грубую металлическую оболочку Гвоздей Мясника прямо в его слуховую кору. Его не называли этим именем уже тысячу лет, и он убил воина, который в последний раз это сделал. Во время чистки на Исстване он был простым воином третьей штурмовой роты. За последующие годы войны, в связи с убылью офицерского состава и отсутствием разумных кандидатов на повышение, он дослужился до сержанта, но не выше.

Он посмотрел вниз. Перед ним проплыла Хозяйка в своей полупрозрачной униформе. У неё отсутствовали глаза и лицо, но Коссолакс был уверен, что она смотрит на него снизу вверх.

Знал ли его демон? Знал ли он демона?

Или она, по мановению богов, просто видела в нём ту часть его прошлого, которая всё ещё могла причинить ему самую сильную боль?

— У вас нет допуска на командную палубу. Если вы несогласны с этим приказом, то можете обратиться к Кхарну.

Коссолакс фыркнул. Она соизволила заговорить. Это могло означать лишь одно — он приблизился к какому-то запретному, по её мнению, для себя месту.

— Или же мы можем просто призвать Ангрона.

Коссолакс рассмеялся, чем вызвал недоумённые взгляды тех, кто не видел и не слышал демона, с которым он разговаривал. Она, как и все призраки, говорила о мертвецах и безумцах.

— Мы идём дальше, — прорычал Коссолакс.

— Вы ещё пожалеете о своём неповиновении, сержант.

Не обращая на неё внимания, Коссолакс жестом приказал своим воинам следовать за ним.

Он больше не был Солаксом.

Времена изменились, и он сыграл в этом не последнюю роль. Именно Коссолакс предъявил права на «Завоевателя» при Армагеддоне, именно Коссолакс собрал разрозненные силы Пожирателей Миров для нападения на Кадию и даже удерживал их вместе достаточно долго, чтобы прорвать железный кордон Астартес Презес и вбить клин в Сегментум Солар. Он не боялся Кхарна. И уже тем более Ангрона.

И он больше не был Солаксом.

Если бы Коссолакс Отрёкшийся встретился лицом к лицу со своим отцом сегодня, то, возможно, его поражение не было бы таким очевидным, как когда-то.

Ведь у XII может быть только один повелитель.

— Вы вынуждаете меня принимать меры, сержант.

Выстрел из болтера, ощутимый лишь по вибрации палубных плит, придал угрозе демона вес. Окровавленные поверхности заблестели под треснувшими наплечными фонарями Пожирателей Миров, когда пара вооружённых сервиторов, пошатываясь, вышла на свет.

Они были похожи на трупы, которые только что выбрались из криокамеры морга и где-то подобрали оружие. Открытые поверхности органических компонентов рук и лиц сдавило жёстким вакуумом, и их покрывали лопнувшие капилляры, образовывающие синяки, похожие на цветки. Один из них тащил на плече устаревшую роторную пушку. У другого к обрубку запястья был приварен волкитный каливр.

Весь отсек представлял собой капсулу времён Великого крестового похода. Словно бы эта часть корабля была поглощена «Завоевателем», отгорожена от Пожирателей Миров и их безумия с момента бегства с Терры или даже раньше.

Коридор, по которому шли сервиторы, сузился, а затем внезапно расширился, стены задрожали, словно сообщая Коссолаксу какой-то шифр.

В поле зрения появились пятна, превращающиеся в вытянутые и ухмыляющиеся лица, которые манили его откуда-то из конца коридора. Звали его.

Притягивали его.

Он хмыкнул, стряхивая это наваждение, когда Гвозди Мясника ответили на коварное колдовство очищающим уколом боли, хотя не все его воины перенесли это так же невозмутимо. Шалок и Лорехай одновременно взвыли, поливая узкий коридор болтерным огнём и забрызгивая стены месивом уничтоженных сервиторов.

Хозяйка, как заметил Коссолакс, уже исчезла.

— За мной. — Он двинулся вперёд, сминая своей колоссальной поступью изрешечённый болтами ковёр из мяса. — Сегодня «Завоеватель». Завтра легион.

Вторая пара сервиторов уже шагала с безразличием к своей неминуемой гибели. Пули вылетали из вскинутых пушек, разрывая губчатый слой, покрывавший переборки, и забрызгивая Пожирателей Миров кровью.

Длинная очередь из роторной пушки могла пробить скалобетон, но тяжёлые снаряды отскакивали от терминаторской брони Коссолакса, окутывая его костяной пылью и с грохотом рикошетя мимо Четвёрки.

Они укрылись за его огромной массой и толстой бронёй и открыли ответный огонь. Взрывная волна от мелты Могривара превратила одного из вооружённых сервиторов в дымящуюся кучу стекающей плоти и металлического шлака. Второй продолжал наступать, долбя по переборкам, пока град болтов космодесантников Хаоса не разнёс его на части.

Коридор разветвлялся. Разрыв в слое струпьев дрожал, словно сердечный клапан. Могривар сверился с планшетом, сообщил, что логово хозяйки впереди, и, миновав развилку, они двинулись дальше.

Два тяжеловооружённых сервитора протиснулись из не замеченного ранее коридора и встали позади. Двое других двинулись на отряд спереди. Они напоминали муравьёв, поднявшихся на защиту своего муравейника, но при достаточной численности и вооружении даже муравьи могут оказаться смертельно опасными.

Резко выкрикнув какой-то код, Могривар отступил назад, сменив мелта-ружьё на огнемёт, и залил коридор позади них огнём. Два мутилятора, одного из которых частично охватило пламя, пришли в ярость, из-за того что их лишили возможности самим разорвать конструктов, а Шалок, Лорехай, Ховейн и тактический отряд уничтожили двух появившихся спереди сервиторов нетерпеливыми очередями.

Коридор разветвлялся ещё дважды. Коссолакс подозревал, что «Завоеватель» специально открывает новые проходы.

Им навстречу заковыляли ещё шесть тяжёлых сервиторов, а двое встали на смену тем, кого сжёг Могривар. Мутиляторы агрессивно всхрапнули и устремились им навстречу. Из их липких кулаков уже прорастали странные металлические сросшиеся когти, топоры и пилы.

Коссолакс потратил десятилетия, пытаясь составить схему лабиринтов воздуховодов, коридоров и подсобных помещений, которые составляли ужасные и постоянно меняющие внутренности «Завоевателя». В конце концов, такое знание собственного флагмана когда-то считалось обычным делом. «Это не безумие, — повторял он себе, — стремиться понять свой корабль».

Исследовательские группы, вооружённые как боевые патрули, численностью до взвода, проникали на «Завоеватель» и не возвращались. Время от времени они появлялись, иногда спустя столетия, и тогда их внутренности обозначали границы племенных территорий, или они ходили по коридорам в виде духов наподобие Хозяйки, всё ещё одержимые задачей по составлению карты коридоров «Завоевателя» и не имея упокоения даже после смерти.

«Завоеватель» был кораблём смерти, и он не отпускал тех, кого забирал.

Этого участка Коссолакс не видел ни на одной карте.

Сервитор ближнего боя, грудь которого, как у астартес, была расширена с помощью пересадки мышц и заварена щитами из армапласта, впитывал в себя огневую мощь космодесантников Хаоса, даже когда более лёгкие боевые единицы рядом с ним лопались, словно перезрелые тыквы. Охотник за Черепами Шалок пробормотал клятву Владыке Черепов и выбежал вперёд Коссолакса.

Внезапное изменение местной гравитации отбросило его в сторону, прямо в момент замаха, и впечатало в стену переборки.

Сервитор, ничуть не пострадав, пронёсся мимо.

Коссолакс зарычал. «Завоеватель» сопротивлялся ему всеми имеющимися в его распоряжении средствами. «Неужели она заманила меня сюда?» — задался он вопросом. И вообще, находится ли Хозяйка здесь или она лишь очередной дух, заблудившийся в его залах, антропоморфная фигура, на которую Коссолакс мог обрушить ярость, в то время как его истинным врагом был «Завоеватель».

Сервитор принял бой. Каждую его руку венчали силовые когти.

Он нанёс удар правой рукой в грудь Коссолаксу.

Космодесантник поднял перчатку, чтобы блокировать удар. Удар силового когтя оказался столь мощным, что мог пробить заслон Эгиды. Кусочки костей, выбитые из наручей, полетели в голову Коссолакса. Он почти не почувствовал этого. Ответный удар левой перчатки разбил голову сервитора. Сервитор взвизгнул, сопротивляясь смерти, и даже с размозжённой головой, болтающейся на клочке шеи, попытался снизу вверх достать подбородок Коссолакса.

Космодесантник поймал его удар левой ладонью.

Лёгкое сжатие, и силовой коготь рассыпался в хватке. Сквозь пальцы Коссолакса посыпались искры, когда он выдернул из усечённого запястья сервитора крепление для оружия, а затем, подняв визжащий механизм с пола, швырнул его обратно в коридор, словно мяч.

Занятый планированием кампании по завоеванию Трибуны Калкина, Коссолакс уже несколько дней никого не убивал, и прилив сил, вызванный Гвоздями Мясника, был настолько яростным, что космодесантник взревел в потолок, словно амбулл.

С ухмылкой, застывшей на его широких, нечеловеческих чертах лица, он вытащил мерцающий красный силовой топор из застёжки, прикрученной к бедру. Оружие щёлкнуло и загудело, когда его большой палец коснулся руны активации, разрубив густой, отдающий медью вакуум, и вырвалось на свободу.

Он ускорил шаг.

Воин в обычной терминаторской броне не мог бежать, но осквернённая экипировка Коссолакса не создавала таких препятствий.

Вооружённый сервитор прокричал предупреждение на искажённом бинарике и облил его пламенем. Коссолакс не обратил на это внимания, перерубив руку с оружием по локоть и швырнув самого сервитора в стену. Следующему он нанёс удар с такой силой, что его челюсть и все кости, связанные с ней, разлетелись вдребезги, а выбитая из разрушенного лица бионика осыпала осколками приближающихся сзади бойцов. Коссолакс отбросил его в сторону.

Медный пилон обрамлял массивные бронированные двери в конце коридора. Они выглядели точной копией тех, что находились на командной палубе, только были значительно старше и пересекались нитями кровоточащего мяса. Из рядов ниш, находящихся по обе стороны от переборки, продолжали отсоединяться и выходить защитные сервиторы. Они покидали свои капсулы и становились в колонну по двое, чтобы устранить угрозу, которую Коссолакс и его воины представляли тому, что находилось за этой дверью. Теперь их было несколько десятков. Впереди и позади. Автоматические турели «Жнец», вмонтированные в потолок над дверями, упёрлись в струпья, мешающие им вращаться, и открыли огонь.

Коссолакс оскалил зубы и принял огонь на себя, его живая броня сразу же начала исцеляться, в то время как двое его космодесантников пали под шквалом снарядов.

— Оруженосцы, — зашипела Хозяйка, внезапно оказавшись у Коссолакса за спиной. — Сопроводите этих легионеров с моего мостика и поместите их в казармы.

Коссолакс почувствовал, как мороз сильнее холода пустоты пробежал по его шее.

Он повернулся.

Шалок в упор разряжал свой пистолет в сервитора, совершенно не обращая внимания на формирующегося рядом с ним призрака. Хозяйка была одета в накрахмаленную куртку с кроваво-красной отделкой. Здесь её очертания были более плотными, чем когда-либо на командном мостике, но всё же прозрачными — живот клубился и растягивался, из-за чего она выглядела не по-человечески тонкой и в то же время почти равной палачу по росту.

— Ты что, не видишь её? — прорычал Коссолакс, не столько желая предупредить своего магистра казней, сколько доказать собственное здравомыслие.

Шалок наклонил шлем в сторону Коссолакса как раз в тот момент, когда Хозяйка полоснула когтями по его горлу.

Кровь хлынула сквозь разорванные швы на горжете в разгерметизированный коридор: гиперкоагулянты в крови в этот момент не смогли сделать того, для чего были предназначены. Воин прижался к переборке, охватив окровавленной рукой горло, а космодесантники Хаоса с диким криком набросились на то, чего они не могли ни увидеть, ни поразить. Лорехай опустился рядом с Шалоком, громыхая баллончиком с распылителем, и обрызгал разорванное горло палача пузырящимся жидким керамитовым герметиком.

Без всякого заметного перехода Хозяйка уменьшилась до человеческих размеров. Она сцепила за спиной залитые кровью руки.

— Мне всё равно, кто ты. Я не потерплю неуважения на своём мостике.

Демон был безумен.

Кем бы она ни была при жизни, если только не просто симптомом скверны самого «Завоевателя», она не имела чёткого представления о реальности окружающего её мира.

Взяв своей массивной перчаткой болт-пистолет Шалока, Коссолакс выпустил яростную очередь в грудь Хозяйки. Снаряды пробили её насквозь, как туман, и взрывы загрохотали по переборке позади, осыпав шагающих сервиторов стальной стружкой и комьями корки.

— Ховейн!

Не зря он держал под рукой жреца. Тёмный апостол начал читать нараспев.

В ответ Хозяйка начала расти, пока её голова не упёрлась в потолок, а её распухшая, всепожирающая туша заполнила всю ширину коридора.

Однако никто из его воинов не отреагировал на её присутствие.

Шалок продолжал истекать кровью, прижавшись к переборке. Лорехай боролся с ним, стреляя одной рукой в приближающихся сервиторов. Могривар не давал им обоим умереть, меняя оружие быстрее, чем перезаряжал, и поддерживая сокрушительную скорострельность. Космодесантники Хаоса утопили врагов в массреактивных снарядах, а два мутилятора, всё ещё находясь в тылу, яростно разрывали сервиторов на части.

— Примарх узнает об этом… — Хозяйка сжала когти, её очертания исказились, словно какая-то крошечная неуверенность заставила её колебаться. — Примарх… Примарх…

С рычанием Коссолакс послал ещё один залп в удлинившуюся грудь призрака, целясь на этот раз не в саму Хозяйку, а в боевых сервиторов, всё ещё послушно пробирающихся сквозь неё и находящихся в зоне ближнего боя.

И вдруг все остановились.

Сервиторы застыли на месте. Их оружие отключилось. Даже турели автопушек закрутились, повиснув в своих нишах и потемнев от утечки энергии из коридора.

Могривар осмотрелся, из решётки его рогатого шлема вырывались помехи. Шалок корчился и рычал, борясь с хваткой Лорехая на его горле, и их обоих окутывал туман аэрозольного керамита, который висел в вакууме, как удушливое облако. Хозяйка исчезла. Как будто её и не существовало.

Коссолакс почувствовал, как снова вернулась боль от Гвоздей Мясника.

Она стала ещё сильнее, чем раньше.

Скрежеща зубами, полный решимости победить её, как победил всё остальное, он опустил позаимствованный у Шалока пистолет и сделал шаг к дверям. На его пути стоял сервитор. Он толкнул его. Сервитор упал на переборку, будто манекен из мяса и металла, и не сделал ни малейшей попытки встать на ноги.

Коссолакс почувствовал влечение, зов, будто за дверью Хозяйки то, чего он так жаждет, стремится заполучить и его.

— Вперёд, — приказал он и зашагал к дверям.

«Завоеватель» будет принадлежать ему.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Шака уставился в окно.

Там шла война. Небольшая, но он жаждал её. Очень сильно желал. Он чувствовал, как мысли снуют в его голове, словно комары, которые жужжат внутри черепа, и лишь кровь прогоняла их прочь. Он застонал и принялся яростно царапать тыльную сторону ладони сломанными ногтями, но окно было разбито. В нём ничего невозможно было рассмотреть, кроме паутины трещин на ударопрочном стекле.

Повертев головой, Шака уловил тусклое отражение лица, смотревшего на него.

Измученное. Бледное, как у недельного трупа, со впадинами вместо глаз, кусками неправильно расположенных ушей и губ, ртом, похожим на кратер, заполненный сломанными зубами. Он скорчился.

Лицо оскалилось в ответ.

Гвозди Мясника пульсировали в его мозгу.

— Что тебе от меня нужно?

Слова соскользнули с языка. Чтобы связно произнести их, требовалась большая концентрация, чем обычно.

Лицо в разбитом окне исказилось от ненависти.

Боль в голове усилилась.

— Что? — закричал он и ударил головой о стекло.

Осколки ударопрочного стекла разлетелись вокруг его лба. Боль пронзила лицо, но она не шла ни в какое сравнение с пытками Гвоздей. Что-то мокрое попало ему в глаз. Он моргнул, но там ничего не было, оно исчезло, просто обман зрения, и Шака ударил головой по стеклу второй раз. Затем третий. Четвёртый.

Пятый.

Он сбился со счёта, паутина осколков в стекле каждый раз принимала новые очертания, пока его зрение не поплыло и не закружилась голова…

Шака моргнул, приходя в себя.

Он всё ещё лежал лицом на стекле. Со лба свисал лоскут содранной кожи, кровь капала на бровь и стекала по щеке. Шака почувствовал, как его дрожащие губы сложились в кривую нечеловеческую ухмылку.

Нерешительно, сам не зная почему, он прикоснулся пальцами ко лбу.

Шака отдёрнул пальцы и посмотрел на них. Их покрывали шрамы и грязь, на половине отсутствовали ногти, но крови нигде не было. Он снова потянулся к источнику боли, почесал, наблюдая, как лицо в стекле яростно делает то же самое, пуская кровь по лицу.

Он развёл руки перед собой и снова уставился на них.

Шака Бескровный — так его звали.

Он опустил голову, прижав её к разбитому окну. Оно задрожало. Противоударные осколки скрежетали, как и кусочки кости в разбитом колене. Он не обращал внимания на боль. Вся его жизнь состояла из боли. Что она может изменить?

Снаружи шла война.

Он жаждал её.

Где-то в глубинах сознания ему казалось, что он знает, за что и почему она идёт, но память была словно барабан, заполненный битым стеклом. Достать что-либо из неё было невозможно, не изодрав при этом пальцы.

Какова бы ни была причина, она того не стоила.

Лучше не знать.

Повинуясь инстинкту, он истолковывал вибрации, проходящие сквозь стекло и проникающие в его череп. Над его головой сражались истребители. Осадная артиллерия била по каким-то целям вдалеке. Сверхтяжёлая бронетехника грохотала прямо над его окном к какому-то полю боя, которого он не мог видеть.

Шака смотрел в окно.

Там на него смотрело лицо.

Это было несчастное лицо. Бледное, как у недельного трупа, с впадинами вместо глаз, кусками неправильно расположенных ушей и губ, ртом, похожим на кратер с выбитыми зубами.

Он скорчился.

— Хн-н-нг, н-н-нг, н-н-нг.

Приступ миновал.

Он был лёгким. Всё равно что окунуть голову в кислоту. Или же приставить огнемёт к носу и вдавить спусковой крючок на вдохе. Он ударил себя по голове тыльной стороной ладони, сначала медленно, а затем более решительно, и моргал до тех пор, пока мир с хрустом не обрёл хоть какой-то смысл.

Он всё ещё находился у окна, но его лицо было устремлено в противоположную от него сторону. Шака сидел на полу спиной к стеклу и наблюдал, как трое великих владык Пожирателей Миров спорят у стола.

Их звали Горет, Драк Непокорный и Торн.

Теперь он вспомнил.

Ещё час назад этот стол принадлежал командованию сил Астра Милитарум на Турмалине. Драк стоял, поставив на него один массивный бронированный ботинок, Торн расхаживал из стороны в сторону, а Горет, сложив голые мускулистые руки на груди, хмурился. Стулья были разбиты и использовались для распятия командного состава либо валялись по углам, чтобы аколиты и помощники воинов могли поиграть ими или погрызть их.

По странной прихоти Шака поднял глаза от пола. На него смотрели два воина в красных доспехах, усыпанных белыми алмазами. Их глаза были скрыты, но Шака чувствовал ужас.

У него возникло ощущение, что они принадлежат ему.

Он пожал плечами и отвернулся.

— Черви трупа побеждены, — объявил Драк, ударив каблуком по поверхности стола, словно возвещая о возрождении чемпиона Царства Крови и Меди. Его силовые доспехи были древними и обмотаны цепями, словно владельца собирались бросить в море.

Шака вспомнил, что когда-то давно Пожиратели Миров сражались именно так, закованными в цепи, как рабы-гладиаторы из жестокого детства своего генетического отца.

Он энергично потряс головой.

Нет. Нет. Лучше не вспоминать.

— Первые черепа получены, но куда более кровопролитные подвиги ещё впереди, — продолжал Драк.

Горет поджал губы, поднял глаза и покачал головой. Если он и был способен говорить, то Шака никогда этого не слышал. Он общался с помощью ворчания и укоризненных взглядов. Горета покрывали фрагменты силовых доспехов и кожаные ремни, усеянные шипами. Кровь стекала по его телу и непрерывной струйкой просачивалась сквозь сочленения брони. Не все шипы находились снаружи.

Третий повелитель, Торн, больше походил на придворного, чем на военачальника. На его алую боевую броню был накинут плащ, а на непокрытой голове красовался золотой обруч.

— К чему такая спешка? — спросил он. — Небольшая задержка перед окончательной резнёй даст нам время принести в жертву последнего пленника.

Горет снова зарычал и заскрипел зубами.

Торн улыбнулся ему.

— Самый маленький порез кровоточит дольше всего.

— Покончим с этим миром сейчас, — прорычал Драк, — и мы ещё успеем присоединиться к Отрёкшемуся на Трибуне Калкина.

— Если Коссолакс всё ещё будет там, — возразил Торн.

Шака почувствовал, что знает это имя. Ему захотелось расцарапать себе лицо и снова забыть его. Ему не хотелось ничего великолепного и привычного. Он желал бродить по незнакомым местам, окружённым ничего не значащими именами. Именно поэтому он кричал на свою команду, убивая их до тех пор, пока палубы не покраснели, пока они не повернули его корабль в сторону Турмалина, хотя на это и не было причины, поскольку он лежал в противоположном направлении от Трибуны Калкина.

Он проворчал что-то неразборчивое себе под нос, и Торн Придворный продолжил:

— Саванты резни на моём корабле почувствовали прохождение его варп-сигнатуры несколько дней назад.

Драк наклонился вперёд. От его веса по поверхности стола пошли трещины, словно по тонкому чёрному льду.

— Я пропустил битву при Кадии и опоздал на уничтожение Агриппина. Более я не пропущу призыва.

Горет издал задумчивый жевательный звук. Крепче обхватил руками свою огромную грудь.

— Действительно, — согласился Торн. — Он восхваляет Отрёкшегося прямо как нового Разорителя.

Драк сплюнул на стол.

— Око тринадцать раз извергало Абаддона наружу лишь для того, чтобы он заползал обратно. — Он постучал по нагрудной пластине. — А мы никогда не прекращали сражаться.

— В этот раз всё по-другому, — мягко возразил Торн. — Он расколол Галактику на части и выпустил самого Кхорна, чтобы тот напал на Терру.

— И проиграл, — заметил Драк. — Давай, побрей голову, собери волосы на макушке в узел и вступи в Чёрный Легион, если ты так восхищён блеском Разорителя. Оставь пролитие крови и снятие черепов настоящим воинам.

Торн раскинул руки, сбросив чёрный плащ блестящих малиновых доспехов, но ничего не сказал.

— Мы атакуем сейчас, — прорычал Драк, похоже, вспомнив, что они ушли от изначального спора, и, упёршись носком сабатона в стол, выпрямился. — Имперцы на Турмалине повержены. Разбиты. Мои гончие говорят, что они отвлекают своих воинов от возведения укреплений и отправляют их молиться в соборы.

— И какая честь в том, чтобы убивать тех, кто уже считает себя побеждённым?

— Тогда оставайся здесь, и эта честь станет моей.

Шака склонил голову, сжав переносицу пальцами, и зарычал от боли в черепе.

Споры? О сражении? Словами? Произносят такие великие имена, как Отрёкшийся, Разоритель и Кхорн, словно они — Несущие Слово, взывающие к Силам. И никому из этих Сил не было дела до того, кто истекает кровью, кто умирает, чей огонь горит так кратко и ярко для их удовольствия. Никакой из Сил не было дела до того, будет ли предстоящий бой честным. Справедливо ли, что Шака стал этим… этим существом? Выбирал ли он это? Просил ли он о чём-нибудь…

— Хн-н-нг. — По уголку рта скатилась струйка слюны и потекла по подбородку. Он сплюнул её и вздрогнул от боли.

Что такое война, как не сладкое забвение для проигравшего и крушение надежд его предполагаемого победителя? В ней нет чести. Нет славы. Только кровь.

И обещание конца.

Из-за короткого замыкания Гвоздей, соединивших функции мозга, которые в обычных условиях никогда не сочетались, он пережил нечто вроде прозрения.

Драк Непокорный искренне хотел быстрее покончить с этой битвой и присоединиться к более масштабной, по его мнению, войне, идущей в другом месте. Но он не желал выделять воинов и машины, которых не хватает Торну, и рисковать остаться ослабленным. В то время как Горет… Горет, подумал он, был простаком, который пользуется расположением богов.

Он ударил себя по голове. Затем сильнее. Мысли летали словно мухи. Даже при всех открытых окнах им едва удавалось вылететь поодиночке.

Все они жалкие.

И уж тем более Шака Бескровный.

Он поднял голову. Его последняя схватка с Гвоздями привлекла внимание. Торн смотрел на него из-за стола, гордо подняв подбородок и сжав губы, словно в насмешке, а может, просто оценивая. Драк Непокорный рыкнул, будто зверолюд, с кровью на подбородке. Горет прожевал что-то, о чём знал только он, и оскалился.

— Мы можем спорить весь день, — произнёс Торн. — Но самое время узнать, что думает Шака Бескровный…

О чём думал Шака Бескровный?

В этом заключался вопрос.

Думали ли они, что Шака Бескровный знает? Как он мог знать?

Всё менялось в зависимости от дня. От настроения богов. И когда Гвозди сильнее впивались, а целительные системы космодесантника восстанавливали его мозг как могли, то проснувшийся Шака не всегда оставался тем же самым Шакой, который только что умер, истекая кровью и крича, чтобы всё закончилось.

О чём же думал Шака Бескровный?

— Убей их, — вопил голос, который явно принадлежал ему, поскольку раздавался внутри его головы. — Убей, убей, убей, убей.

Напыщенный Торн.

Неряшливый Горет.

Драк, который так высоко ставил себя в глазах сильных мира сего.

— Убей их всех.

Шака думал о том, как вырвет цепь из доспехов военачальника и будет молотить его ей до тех пор, пока не треснет горжет на его шее и не лопнет горло. Его мысли оборвал резкий хруст хрящей, и боль в черепе немного ослабла. Гвозди покалывало, как от дозы знакомого наркотика. Приятная вялость распространялась наружу из скрытых центров вознаграждения, и на несколько мгновений он испытал облегчение. Теперь Торн, подумал он, когда бальзам исчез, а муки возвратились. Торн. Такой набожный. Шака обезглавит его зазубренным краем его же венца. Приятная боль от работы пилы пульсировала от костяшек пальцев до самых плеч. Горета он приберёг напоследок. Он голыми руками раздробит варвару грудную клетку, вскроет её и съест основное сердце, пока второе будет поддерживать в нём жизнь, чтобы он мог яростно сопротивляться. В этой Галактике все воздавали хвалу Кхорну. Хотели они того или нет.

Шака облизнул губы. Между его зубов застряло мясо.

Что-то липкое и мокрое осталось на языке.

О чём думал Шака Бескровный?

О чём думал Шака Бескровный…

— Хн-н-нг, н-н-нг, н-н-нг.

Шака согнулся пополам, упираясь руками в покрытые коркой бронированные колени, и его вырвало куском непереваренного мяса.

Теперь он стоял. Шака не помнил, как встал. Он стоял на деревянных и пластековых обломках стола, который не помнил как разломал.

Он моргнул и огляделся.

Раньше с ним в комнате находилось двадцать Пожирателей Миров.

Теперь их не было.

В какой-то момент между их появлением и исчезновением стены окрасились в красный цвет. Пол покрывал алый потоп. Если бы он стоял босиком, как Горет, жидкость стекала бы между его пальцами. Даже потолок, находящийся на высоте тринадцати футов, покрывала красная краска, оторванная конечность и связка внутренностей свисали с карниза или украшали шею гаргульи.

Он заметил украшенные тёмным орнаментом доспехи Драка Непокорного, что лежали наполовину погребённые под тем, что осталось от стола. Красная жижа вытекала из сочленений доспехов и застывала, прилипая к полу, словно клей.

Словно бы чемпион был заживо зажарен внутри доспехов и вытек через стыки.

— Что?..

Шака посмотрел на свои руки.

Одна из них крепко сжимала измазанный кровью золотой венок, достаточно большой для головы трансчеловека. В остальном руки и доспехи остались чисты.

Он посмотрел вниз.

Даже когда он поднял сабатон из трясины, кровь продолжила стекать с расколотого керамита, как дождевая вода с промасленной простыни.

В этом не было чести. Славы. Только кровь.

Но не для него.

И обещание конца.

Но не для него.

Яростно царапая тыльные стороны своих обнажённых ладоней, тщетно пытаясь заставить их кровоточить, он снова повернулся к окну. Двоих воинов, которые, по-видимому, были с ним, тоже не миновала расправа. Казалось, их доспехи разорвал медведь, а конечности были разбросаны, словно красивая обёртка подарка, оставленного ребёнку от демона Кхорна. Разбитое окно теперь было красным. Никакого вида на зону боевых действий. Никакого дразнящего лица.

Только кровь.

Его губы искривились, и он сильно оцарапал лицо, словно пытаясь разжечь огонь. Быть проклятым — это терпимо. В рядах Пожирателей Миров оказаться сломленным стало практически нормой. Он мог смириться со многим, лишь бы была кровь.

— Кровь… — пробормотал он, наклоняя голову набок, засовывая палец в рот и кусая. Было немного больно, но не сильно. Вкус отсутствовал. Он грыз палец, продираясь сквозь хрящи и хрустя костью, но кровь не шла.

Что-то в уголке его восприятия зарычало.

Шака поднял голову, засунув бескровный палец в рот, как упырь, грызущий червяка, и увидел Ангела, который смотрел на него через разбитый стол.

Он знал его лицо.

Это было лицо, которое он забывал чаще, чем любое другое, лицо, которое Шака любил и презирал, лицо того, кто отвернулся от него и от кого он пытался сбежать десять тысячелетий. Ангел сломленный, но от этого не менее сильный.

Это было его собственное лицо. Или вполне могло быть им.

Ангел обнажил ржавые, похожие на мечи зубы. Его глаза казались кратерами ран, изрытыми вплоть до вулканической души. Из длинного звериного лба выбивалась грива потемневших, электрически извивающихся дредов. Оно зарычало на него, кивнуло и с каким-то словом рассекло воздух губами.

— Идём…

Шака не увидел в этом ничего необычного.

Из-за двери послышалось нерешительные рычание статического разряда аугмиттера. Шака посмотрел в сторону и увидел, что над ним стоит пара Пожирателей Миров. Внешняя дверь была открыта, из неё медленно вытекала кровь и стекала по ступенькам. Оба воина смотрели на эту бойню, ничего не говоря и совершенно не замечая Ангела, который дышал своей ненавистью к ним с середины помещения.

— Битва, — произнесло оно.

— Лорд Шака? — спросил один из воинов.

Шака задумался, к какому отряду они принадлежали. Кому из четырёх военачальников они посвятили свои души.

Он полагал, что это уже не имеет значения.

Теперь они закончили спорить.

Он широко разинул безгубый рот, вытянул обкусанный палец и обнажил выбитые зубы в бескровной улыбке. Гвозди снова запульсировали, боль импульсами возвращалась к голове, но он знал, как заставить её утихнуть.

Хотя бы на время.

— Идём, — приказал он, и его Ангел удовлетворённо зарычал позади.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Армагеддон был одним из величайших миров Империума Человечества и небезопасным для любого корабля. Орки-мародёры ежедневно прилетали сюда из соседних миров Граники, Руиса и Голгофы и совершали внезапные нападения, выманивая флотские патрули из штаб-квартиры сектора в доке Святого Йовена в космические бои по всей системе. Орбитальные кольца мира были завалены обломками, образовавшимися за полтысячелетия вторжений и контрнаступлений. Разбитые корабли. Разрушенные оборонительные платформы. Даже скалистые, похожие на луну куски уничтоженных орочьих булыг, многие из которых превратились в перевалочные пункты, откуда вольные стрелки орков и флотские дезертиры совершали набеги на корабли зеленокожих и имперцев. Весь регион представлял собой слепое пятно на ауспике, едва проходимую астронавигационную опасность, выжженную в темпус материум шестью веками насильственной гибели кораблей и радиоактивных осадков от мегаоружия.

Так было и до Цикатрикс Маледиктум. За прошедшие с тех пор десятилетия хватка Империума на его гиперпромышленной серой жемчужине ослабла ещё больше.

Разлом в эмпиреи, известный как Врата Красного Ангела, блуждал над тропиками планеты ещё с тех пор, как Ангрон потерпел там поражение шестьсот лет назад. Как и в случае со вторичными варп-аномалиями по всей Галактике, разлом Ока Ужаса разорвал его вширь. Он превратился в кипящее багровое солнце, окутанное нитями крови и струями шипящей плазмы, превращая всё полушарие мира внизу в ядовитую корку мира демонов и вселяя безумие в умы людей и орков, которые до сих пор сражались друг с другом за него.

Именно там и был пришвартован «Меч Дионы».

Грауцис Теломейн вышел на командную палубу, и огранённые серебром двери бесшумно закрылись за ним. Десятки ошеломлённых голов отвернулись от светящихся пультов, когда он проходил мимо, и каждый член экипажа жаждал взглянуть на Серого Рыцаря, который командовал ими и их кораблём дольше, чем многие из них могли представить. Большинство смертных членов экипажа родились на корабле, где рассказы о Грауцисе и его деяниях обрели характер основополагающего мифа. Он управлял «Мечом Дионы» на протяжении пятнадцати поколений, и редкие случаи, когда он выходил из своих медитаций и появлялся перед ними, неизменно предвещали грядущие тёмные и славные времена.

Служащие в серой униформе сидели длинными шеренгами, их рабочие места располагались по обе стороны от центрального прохода и под углом к основному оптическому дисплею.

Огромные мультиплексные экраны светились малиновым от яростного света, который излучали Врата Красного Ангела. Частое статичное мерцание таких вещей, что не должны существовать, которые встречали жестокую гибель на острие «Меча Дионы», вырываясь из горизонта случайных аномалий в реальное пространство, нарушало клубящуюся красную однородность. Грауцис не обращал внимания на внешние отвлекающие факторы, его взгляд был прикован к открытой ране Врат. Он уставился на них, а пси-реактивная схема его психического капюшона излучала яростный холод, направляя энергию, проходящую между ним и голодной сингулярностью в сердце Врат. Грауцис ощутил колющую боль в бедре. Он пробормотал заклинание изгнания со страниц «Корпус Экспиратум» и, проигнорировав её, продолжил свой путь по центральному проходу, постукивая посохом по металлическому полу.

Шесть Серых Рыцарей стояли над главным экраном.

— Брат Теломейн, — обратился Геромидас, отходя от группы совещающихся. Он широко улыбался, держа под мышкой шлем-череп капеллана, а другой рукой сжав запястье Грауциса. — Мы прибыли сразу же, как только получили твоё послание.

— Четыре дня варп-путешествия от Монглора — это исключительное время.

— Варп-потоки преследовали нас на протяжении всего пути. Словно бы что-то или кто-то гнал нас сюда.

— Или тянул.

Улыбка капеллана потускнела. Он был седовласым и широкоплечим, громоздкие трансчеловеческие мышцы очень медленно теряли упругость, доживи он до тысячи лет и познай покой, то мог бы ещё и растолстеть. Он был почти вдвое моложе Грауциса.

— Ты уверен в этом?..

Грауцис закрыл глаза.

— Да, брат. Нет сомнений, что владыка Двенадцатого легиона вернулся.

— Но, несмотря ни на что, я всё равно рад тебя видеть. — Капеллан заключил Грауциса в крепкие объятия.

Грауцис бесцеремонно хлопнул капеллана по спине. Серые Рыцари были скрытным орденом, но психические связи и общие испытания в изоляции от большей части Империума создали братство, которое превосходило многих по силе. Грауцису тяжело давались такие долгие разлуки с братьями, но Галактика была огромна, а таких единомышленников, как Геромидас, которыми он командовал на протяжении веков, осталось так мало.

— Наши миссии по всей Галактике слишком долго разделяли нас.

Грауцис вырвался из объятий капеллана.

— Вы добились успеха?

Геромидас кивнул, указывая на различные безделушки и диковинки, украшавшие его серебряные доспехи. Каждая из них была реликвией Серого Рыцаря, сражавшегося и погибшего на Армагеддоне. Такое же множество артефактов украшало доспехи пяти воинов, собравшихся за его спиной. Только Грауцис носил знаки тринадцати выживших. Им потребовались столетия, чтобы отыскать и заполучить их. Павшие космодесантники мало что оставляли после себя.

С учётом того, что Ангрон обманул ожидания и вернулся не на Армагеддон, где способность Грауциса его сдержать была максимальной, такие символы силы стали ещё более важны.

— Как поживает старая рана? — Холодные голубые глаза Геромидаса внезапно стали жёсткими. Капеллан изучал лицо Грауциса на предмет лжи, а его разум делал то же самое в его мыслях.

Грауцис прошёл обе проверки с мастерством, с которым капеллан не мог соперничать.

— Я терплю, брат. И всегда буду терпеть.

+Где же Зверь, если не здесь? И что стало с остальными шестью членами нашего братства?+

Лиминон облокотился на длинную рукоять своего силового топора Омниссии и посмотрел на них обоих сквозь гладкие серебряные диски своих аугметических глаз.

Технодесантник считался сильнейшим псайкером в их роте после него самого, и Грауцис почувствовал проникновение его разума в свой. Технодесантник также был и старше Грауциса на шестьсот лет, если судить по звёздным периодам, но большую часть 41-го тысячелетия он провёл в боях с великим нерождённым, известным на страницах Либер Демоника как Грандиозный Искусник. По его собственным подсчётам, поединок длился считаные часы, но прошло несколько столетий, прежде чем Грауцис, Геромидас и многие другие, включая братьев Эпикрейна и Локара, которые тоже сейчас были с ними, пришли ему на помощь и изгнали Грандиозного. Пережитое лишило его глаз, и, хотя очевидной физической причины на то не было, он больше никогда не разговаривал.

Однако записи о его прошлой жизни были древними и скудными, и Грауцис мало что о нём знал.

— Об Ангроне мне пока ничего не известно, — ответил Грауцис, произнося слова вслух для собравшихся. — Но Диворик и Галлеад находятся там, куда я их отправил, и добраться до них не под силу ни одному астропату.

Он поднял глаза, и его лицо окрасилось в красный из-за бурлящего водоворота, который теперь заполнял главный экран.

— Приготовьтесь, братья, и окутайте себя стихами «Кабулос Люминар». Мы направляемся к Вратам Красного Ангела.

Светящийся туман телепортации развеялся перед глазами Грауциса. Освящённый воздух, который он принёс с собой из телепортария «Меча Дионы», с долгим шипением рассеивался в адской атмосфере Врат Красного Ангела. Как будто святая вода стекает по раскалённому камню.

По обе стороны от него в серебряном свете материализовались Лиминон и Геромидас. Выгравированные кислотой стихи из «Гимнов отпущения», «Кабулос Люминар» и Либер Демоника горели белым пламенем на фоне красного тумана. Священные страницы Либер Демоника, которые каждый Серый Рыцарь носил на нагруднике, яростно дрожали, словно хищные птицы, лишённые возможности летать. Геромидас сжимал в руках свой крозиус, а Лиминон прощупывал землю под туманом рукоятью своего топора Омниссии, непрестанно оглядывая глазами демонический пейзаж.

Члены ударного отделения — Анкрум, Локар, Барис и Эпикрейн — расположились полукругом вокруг них и заняли защитные позиции, сжимая в руках мечи, обработанные маслами, трижды освящёнными в палатах чистоты. Клинки часто оказывались более эффективным средством в битве против ужасов нематериальных миров, чем обычное оружие. Нерождённые являлись злобным отражением человеческой психики. Их нечестивая устойчивость к обычному оружию Империума была лишь ещё одним проявлением человеческих страхов.

Клинок, огонь и колдовство — вот инструменты, которых боялись нерождённые.

— Мы погрузимся во мрак, — провозгласил Грауцис.

— Мы отыщем осквернённых и будем преследовать самое мерзкое зло, — заключили шесть Серых Рыцарей.

Геромидас натянуто улыбнулся.

Лиминон выглянул наружу. Что бы он ни утратил из-за ножей Грандиозного Искусника, это не ослабило его сосредоточенности.

Они телепортировались к Вратам Красного Ангела. Серые Рыцари стояли на самом пороге инфернальных владений Багряной Нечисти. Физические законы и разум более не действовали. «Небо» имело неестественную кривизну, выходящую далеко за пределы естественной точки, где его должен был пересекать горизонт. Оно было неровным, гранёным, кровоточащим — разбитое зеркало, в котором отражались миллионы изображений осквернённой поверхности Армагеддона. «Земля» была скорее ориентиром, чем реалией. Так называлось то, что лежало под шагавшими, а не над ними, и от этого не казалось твёрже, несмотря на то что выдерживало их вес.

Неестественный ландшафт звенел от криков существ, которые были лишены лёгких и не ощущали боли. Стройные краснокожие нерождённые мчались по земле, небу и пространству между ними, словно будучи одним целым. Это напоминало ливень кошмаров. Некоторые были крылаты и вооружены копьями. Другие скакали на грохочущих медных чудовищах, а за ними мчались страшные, одетые в шипастые ошейники чешуйчатые гончие, от которых исходила почти осязаемая боль.

От безумного рельефа местности разум простого смертного раскололся бы сильнее, чем небо над его головой. Даже космодесантник, отправившийся в такое царство неподготовленным, оказался бы искалечен экзистенциальной тошнотой, с которой не в состоянии справиться его генетически совершенная физиология.

Но это было поле боя, ради которого и создавался 666-й орден Адептус Астартес.

— Мы стоим на страже, — продолжал Грауцис, его голос набирал силу, он использовал интонацию песнопения и глубокую связь с братьями, чтобы пропустить свои мысли через их разумы, соединяя психические Эгиды.

Быть частью отряда Серых Рыцарей означало быть единым мыслями, привести само своё существование в гармонию с другими. Некоторые из этих воинов никогда не сражались вместе и даже не встречались лично до сегодняшнего дня, но Грауцис в то или иное время командовал ими всеми. Некоторые, как Лиминон и Геромидас, шли рядом с ним веками. Грауцис был тем стержнем, который удерживал их, делал из них большее, чем сумма и без того могущественных частей.

— Наш вечный дозор не подведёт.

Дар Императора — генетическое наследие, созданное самим Повелителем Человечества, сделало Серых Рыцарей анафемой для нерождённых. Грауцис видел, как волны низших нерождённых просто распадались в его присутствии. Он слышал о том, что даже демоны из великих хоров отступают перед абсолютной святостью генетической чистоты Серого Рыцаря.

— Мы — братья неосквернимые.

По окончании стиха вокруг отряда из шести воинов вспыхнул психический кин-щит.

— Следуйте за мной. — Крепко сжимая в одной руке посох «Немезида», Грауцис пошёл навстречу битве. — Наши братья вряд ли далеко.

Способности каждого из Серых Рыцарей проявлялись по-разному.

Чаще всего встречался пирокинез. Сила огня, способная отгонять тени, настолько глубоко укоренилась в человеческой психике, что часто сохранялась даже после ритуалов очищения сознания, которым подвергались все неофиты, но дар Грауциса всегда проявлялся в виде вспышки. Молния дугой изогнулась из наконечника его силового посоха, испепеляя визжащего нерождённого, и нерушимые слои энергии потрескивали вокруг коллективной Эгиды его братства, словно прутья психической клетки Фарадея. Однако из миллиардов нерождённых, что хлынули через порог Врат Красного Ангела, большинство не обратило на Грауциса и его воинов особого внимания.

Для Багряных Нечестивцев все битвы были равны, и их гнев вызывал лишь более масштабный конфликт на Армагеддоне.

Вторжение семи Серых Рыцарей во владения их повелителя меркло по сравнению с этим.

Грауцис заметил свою цель, она была впереди.

Боевой корабль «Грозовой ворон» выделялся ярким пятном на фоне жестокого адского пейзажа. На его серебристом корпусе красовались эмблемы Четвёртого братства Серых Рыцарей и «Меча Дионы». Пятеро терминаторов братства в сияющих доспехах образовали защитное кольцо вокруг заднего люка корабля, окутанные красным туманом и с полыхающими болтерами наперевес. Вокруг них вихрились волны ментального огня, и время от времени один Серый Рыцарь вбирал в себя часть коллективной Эгиды и посылал её в виде струи пламени или огненного шара, испепеляя целые толпы нерождённых в не-материю, из которой они появились.

Шестой Серый Рыцарь сражался за пределами оборонительного бастиона терминаторов.

Он был облачён в украшенную броню со знамёнами на спине, реликвиями и в великолепном шлеме, увенчанном серебряными крыльями. На его наплечном щитке красовалась геральдика зала чемпионов: меч, диагонально пересекавший красную полосу, а также дюжина вертикально стоящих клинков, символизирующих искусство фехтовальщика, и четыре черепа, три из которых обозначали великого нерождённого, которого он лично победил, а четвёртый был окутан пламенем. За десять тысяч лет истории их капитула этого последнего знака удостаивались лишь тринадцать Серых Рыцарей. Грауцис был одним из них. Он отмечал такой эмблемой принадлежность братьев к элитному отряду, который столкнулся с Ангроном на Армагеддоне и выжил.

— Поддержите юстикара Галлеада и его братьев, — обратился Грауцис к остальным, втягивая психическую энергию в свой посох «Немезида», пока металл его психического капюшона не впился в его затылок, словно игла. — Я помогу паладину Диворику.

— Как прикажешь, брат, — ответил Геромидас, и нуль-снаряды в штурмовых болтерах Серых Рыцарей с воплем устремились сквозь враждебный воздух к штурмовому катеру.

Грауцис ринулся вперёд, к своему сражающемуся брату, и на наконечнике его посоха сверкнула молния. Электрические сполохи впились в бронзовую броню демонического существа в два с половиной раза больше его самого, выпущенные на слишком большом расстоянии, чтобы причинить серьёзный вред, но достаточно болезненные, чтобы привлечь внимание зверя.

Оно отвернулось от паладина и зарычало.

По бокам головы, похожей на голову гаргульи, торчали изогнутые рога. За спиной распахнулись кожистые чёрные крылья, на которых виднелись когти, что ещё больше подчёркивало его внушительные размеры. Из его ноздрей вырывался пар, а глаза горели жёлтым дьявольским цветом. Всё его тело окутывал ореол розоватого пара, а его собственная кровь смешивалась с освящённым серебром там, где оно своим присутствием бросало вызов психической Эгиде тринадцати Серых Рыцарей.

Грауцис знал это существо.

Стовергнев Медный Восьмой.

Не настоящий нерождённый, а нечто гораздо худшее — извращённый союз смертной плоти, эмоций и амбиций с демонической силой.

Князь демонов.

Его ноздри раздулись от неестественной ярости, мышцы налились до размеров мешков со скалобетоном, когда он замахнулся гигантской звёздчатой булавой в шлем Грауциса. Грауцис отразил удар своим посохом «Немезида». Отражающее поле вспыхнуло противодействующей энергией, оружие князя демонов было отброшено в сторону, а по его запястьям поползли психические молнии. Стовергнев взревел от ярости, его пальцы крепче сжали рукоять оружия, готовясь к обратному удару, но он тут же выгнулся назад, опустился на колени и застонал от боли, когда серебряное остриё силового меча «Немезида» Диворика пробило ему грудь, вонзившись в спину. Прежде чем князь демонов успел прийти в себя, Грауцис поднёс левую руку ко лбу Стовергнева и произнёс короткий отрывок из Либер Демоники.

Князь демонов застонал, словно в предсмертной агонии, и из-под руки Грауциса повалил густой дым опалённой плоти.

Он отдёрнул руку.

Чёрный символ Сигиллита, вытравленный кислотой на серебре ладоней его перчаток и вытатуированный на том же месте на его плоти, теперь горел на багровом лбу Стовергнева.

Грауцис отступил назад, вновь взявшись двумя руками за посох, и с удовольствием наблюдал за тем, как князь демонов пытается двинуться.

Покуда знак Сигиллита будет тут, князь демонов не сможет сдвинуться с места.

— Я вижу тебя, — прорычал Стовергнев, несмотря на своё бессилие. — Ту ярость внутри тебя, что ты пытаешься подавить. Теломейн гневный. Теломейн опустошённый. Теперь ты во владениях Кхорна, брат. Покончи со мной. Здесь не место для глупой сдержанности.

Осколок демонического металла, застрявший в бедре, взорвался пульсирующей болью, словно погребённая мина.

Грауцис не мог сказать, что не подвергался искусам, но искушение стало его бременем, и за шестьсот лет он хорошо отработал навык отрицания.

Он хмыкнул и проигнорировал слова демона.

— Почему ты последовал за мной сюда? — спросил Диворик, перекрикивая недовольное ворчание князя демонов и грохот штормовых болтеров Серых Рыцарей. — Охота на эту мерзость была моей миссией.

— Брат, я отправил тебя несколько месяцев назад.

— Месяцев?

Грауцис покачал головой. Даже в физической ткани темпус материум время текло не так равномерно, как полагало большинство имперских граждан. Оно могло искривляться, ускоряться или замедляться из-за аномалий варпа или эманаций Цикатрикс Маледиктум, даже из-за плотности различных звёздных регионов. В таких лиминальных сферах, как эта, оно вообще почти не текло, а двигалось по случайному и постоянно меняющемуся капризу той силы, которая в данный момент главенствовала. И поэтому им следовало действовать как можно быстрее, чтобы, вырвавшись из Врат Красного Ангела, не обнаружить, что за время их отсутствия прошли века и уже слишком поздно.

— Нет времени объяснять, брат. Ангрон вернулся в Галактику, и каждый миг, который остаётся нам сейчас, драгоценен.

Диворик изобразил аквилу на потрёпанной копии Либер Демоники, прикреплённой к его нагруднику, из-за чего Стовергнев скривился от новой боли.

Во время Первой войны за Армагеддон паладин состоял в братстве ветеранов. Он был на двадцать пять лет старше Грауциса, но скрежет веков сократил пропасть опыта, которая когда-то лежала между ними. Диворик, несмотря на все свои почести, никогда не желал нести бремя лидерства и в этом вопросе полностью доверился дальновидности Грауциса.

— Мы собрали сто девять реликвий наших братьев, — продолжал Грауцис. — Остался последний шаг, который нам предстоит сделать, если мы хотим снова встретиться с ним лицом к лицу. — Он снова повернулся к Стовергневу.

Как сосуд для бесконечного гнева Багряной Нечисти, князь демонов был безмерно силён, неизмеримо превосходя Грауциса во всех смыслах, но тот не испытывал страха перед ним. Он уже сталкивался с Повелителем XII легиона на поле боя и никогда впредь не испугается низших подданных Кровавого бога.

— Капитан Стовер из Восьмой роты Пожирателей Миров, — произнёс он, и князь демонов зашипел, словно обожжённый своим смертным именем. Искажённый значок XII легиона на его бронзовом нагруднике превратился в настоящую пасть, которая попыталась вцепиться в руку Грауциса, и между её керамитовыми зубами потекло влажное мясо и кислотная слюна.

Согласно данным, полученным Грауцисом, а он, как старший библиарий Серых Рыцарей, имел доступ к текстам, способным обречь на Экстерминатус целые звёздные системы, если бы Ордо Маллеус узнал об их присутствии там, Стовергнев и его Восьмая рота сражались под предводительством Ангрона в мире под названием Нуцерия.

Об этом мире мало что сохранилось в письменных источниках. Планета была либо заселена под другим названием после Ереси Хоруса, а записи утеряны, либо уничтожена в хаосе тех времён. Однако интригующие выдержки из современных документов в Цитадели Титана указывали, что Нуцерия была местом той самой битвы, в которой Ангрон окончательно отдал свою душу силам варпа.

И вот теперь, благодаря тем же силам, Грауцис нашёл свидетеля этого.

— Увы, у нас нет времени на уловки. — Он снова приложил руку к поднятому лбу Стовергнева, вызвав ещё одно шипение пара и рык боли. Линзы его шлема сверкнули силой Дара Императора. — Покажи мне час падения Ангрона. Назови мне истинное имя Зверя.

Лицо Стовергнева скривилось в агонии, когда Грауцис вогнал свои мысли в нематериальную плоть разума князя демонов…

Плачущее небо истекало кровью, сами небеса протестовали против осквернения, которое приносит его присутствие. Слова песнопения проникают в их агонию, сковывая, и сами страдания становятся проводниками имён нерождённых. Воздух сжимается, словно он тоже испытывает предвкушение. Силы достаточно, чтобы разрушить мир. Достаточно, чтобы переделать бога.

Небеса наконец не выдерживают напряжения и разрываются под пронзительным копьём света, слишком прямым и правильным, чтобы его можно было принять за молнию. Он ударил в покорившуюся, усеянную костями землю с раскатом чистой ярости, и его отголоски пронеслись по опустошённым руинам некогда многолюдного города. В немой и слепой момент оцепенения сражение прекращается, тени, совсем не похожие на воинов, которые их отбрасывают, вспыхивают и бьют когтями по разбитой земле.

Это прозрение.

И там, в самом сердце угасающего света, отбрасывая самую величественную и чудовищную тень, стоит Ангрон. Гигантским сломанным цепным мечом он рубит кобальтово-сине-золотую перчатку, поднятую в защиту кровоточащего лица её владельца.

И всё же, более захватывающее и мощное, чем зрелище того, как один примарх жестоко расправляется с другим, пение продолжается.

Оно было всем.

Оно описывало, раскрывало, предсказывало всё; а постичь эти ужасающие, звучные слова означало узнать истинные имена самих богов. Плоть, кости, тело и разум начинают вибрировать под ритмы Моря Душ, и, завывая от ярости, Ангрон начинает меняться…

Вскрикнув, Грауцис вырвал свой разум из сознания Стовергнева. Он вцепился в посох так, словно тот был единственным реальным объектом во Вселенной: его пси-реактивная схема отреагировала на мечущиеся мысли хозяина случайными, отрывистыми вспышками молний и самопроизвольной активацией встроенных отражающих полей. Рёв штормовых болтеров окружал его со всех сторон, словно последствия какого-то бурного сна.

Прикосновение тяжёлой серебряной перчатки Диворика к плечу окончательно вырвало Грауциса из воспоминания князя демонов.

Он с трудом восстановил дыхание и сглотнул, облизав пересохшие губы.

— Спасибо, брат.

— Скажи мне, что ты видел то, за чем пришёл сюда.

Грауцис вздрогнул — это чистая генетика отреагировала на разложение, в которое он был погружён, — и кивнул.

Да.

Он всё ещё ощущал на языке вкус пыли Нуцерии. Это была ржавчина, кости и разбитые мечты. Грауцис почти ощутил эмоции примарха в момент его проклятия. Это ощущение пылало под кожей, и Грауцис очень хотел надеяться, что со временем боль утихнет. Ангрон не заслуживал жалости, но он не был творцом своей судьбы и не принимал её добровольно. Сквозь агонию превращения Грауцис ощутил ярость примарха. Он был существом, которое должно было стать совершенным, которое чувствовало на уровне, далеко выходящем за пределы человеческого, но над которым так жестоко издевались, оставили таким сломленным, что в его сердце не осталось ничего, кроме ненависти. Сколь жестоки были нуцерийцы, которые его так мучили, куда более варварским было обращение с ним единственного существа в Галактике, которому стоило поступить иначе.

Император оставил своего сына сломленным. Он даровал ему легион, чтобы тот напоминал ему о товарищах, которых тот потерял, о братьях, чтобы показать, как далеко он отступил от идеала и как несправедливо с ним обошлись.

Конечно, для всех было бы лучше, если бы Император просто избавился от своего испорченного XII, как избавился от II и XI.

Скорее всего, сам Ангрон был бы рад этому.

Но Грауцис не испытывал к нему жалости. Лишь презрение. Император дал ему все шансы стать Ангелом, как и суждено, а он их растратил.

Грауцис глубоко вздохнул, заставляя сердце замедлиться, и ослабил хватку на своём посохе. Это стало неожиданным откровением. Ангрон обрёл огромную власть на Нуцерии, но ценой того, что стал подчиняться тем же правилам, что и вся сила, исходящая из варпа.

Назвать вещь — значит узнать её. Познать демона — значить управлять его природой.

Ему понадобится время, чтобы должным образом обдумать увиденное, и это правда, что Ангрон, как и Стовергнев Медный Восьмой, не был настоящим нерождённым. Одни и те же правила не могли применяться везде. Часть его истинного имени и сущности навсегда останется тайной, известной лишь Императору. Грауцис десятилетиями изучал непостижимые письмена Сигиллита, правой руки Повелителя Человечества и основателя капитула Серых Рыцарей, в поисках хоть какого-то намёка на его имя и не нашёл там ответа.

Но даже неполное имя имело силу.

— Да, — прошептал он. — Да, я верю, что это так.

— Грузимся в «Грозового ворона», — крикнул Диворик, вырывая меч из спины Стовергнева и поворачиваясь к остальным. — У нас нет времени.

Один за другим Серые Рыцари прервали бой и отступили. Юстикар Галлеад и терминаторы его братства стали последними, кто поднялся по трапу «Грозового ворона», сдерживая своими огненными Эгидами меньшие хоры Багряной Нечисти.

Тринадцать Серых Рыцарей.

Число небольшое, но благоприятное. Такое же, как то, что уже однажды ушло от Повелителя XII.

Только на этот раз Грауцис был готов. На этот раз он использует его истинное имя и силу павших против него.

— Боги не забывают оскорблений, — прорычал Стовергнев, на коленях проклиная Грауциса. — Твоя душа будет навеки утеряна, пока за неё не заплатят кровью.

Взмахнув двумя руками своим посохом «Немезида» и издав агрессивный рык от стыда за свою сиюминутную слабость, Грауцис ударил Стовергнева в висок и отбросил скованного князя демонов на окутанную туманом землю Врат Красного Ангела.

— Брат, — окликнул его Диворик, уже наполовину поднявшийся по трапу «Грозового ворона» и отступающий под прикрытием орудий терминаторов.

Грауцис кивнул.

На этот раз, поклялся он, ему не будет достаточно простого изгнания Ангрона в бездну, в которой обитают его инфернальные покровители. Он не допустит, чтобы ещё кому-то такому же, как он, пришлось снова сражаться с этим чудовищем через шестьсот лет.

Нет.

Он прикуёт вопящую сущность демонического примарха к осквернённой им земле Армагеддона и навеки заточит его в палатах чистоты.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Могривар из своего мелта-ружья взрезал магнитную печать на взрывозащитной двери, а Лорехай и Шалок, чьё горло всё ещё покрывалось волдырями, походившими на остывающую лаву, растащили створки в стороны. Коссолакс, сжимая ревущий топор, вошёл внутрь. Ховейн неохотно последовал за ним, и багровый огонь, слабо исходящий из его осквернённого крозиуса, с трудом рассеивал мрак.

Зал представлял собой зеркальное отражение его собственной командной палубы. Полное сходство, за исключением того, что здесь находилось настоящее, пусть и давно не используемое оборудование. Можно было даже почти точно опознать станции по их расположению. Вон там находилась ауспектория, а там — вокс-станция, пластековые линии связи, словно лианы, свисали по заброшенным парапетам. Справа от него возвышался бронированный бункер стратегиума, окружённый чёрными экранами. Никаких медных купелей, никаких подвешенных ведьм или полу-демонов, расписывающих кровью происходящее снаружи.

С болью в груди Коссолакс рассматривал её.

Он уже почти забыл, как должна выглядеть командная палуба «Глорианы».

— Что это за место? — спросил Лорехай.

— Это… — Ховейн сделал паузу, словно убеждаясь в правильности языка, на котором говорил. — Похоже на командную палубу.

— Это и есть командная палуба, — огрызнулся Коссолакс.

Он не знал, как такое могло произойти, но это оказалось правдой. Коссолакс служил на борту «Завоевателя» в разгар Великого крестового похода, хотя и не очень долго. Лишь тысячелетия спустя он снова оказался тут, и за это время каждый аспект планировки корабля так или иначе был изменён. «Завоеватель» мог поглотить целый участок, словно опухоль, в любой момент между великим отступлением с Терры и катастрофой Первой войны за Армагеддон, и Коссолакс никогда бы об этом не узнал.

Громыхая намагниченными сабатонами по стальному полу, Могривар, Лорехай и Шалок двинулись к двери, причём варповый кузнец занял позицию слева от него, а палач — справа. Апотекарию он велел оставаться сзади вместе с Ховейном. Взгляд апостола был направлен вперёд.

Там стоял командный трон, возвышавшийся над палубой на стальном помосте. Он стоял к ним спиной, погружённый во всепроникающий мрак, словно бы укутался в плащ с капюшоном и сгорбился, совещаясь со своим полукругом потухших экранов. В отличие от огромного костяного кресла, на которое претендовал Коссолакс, это было из потемневшей стали и матового хрома, украшенное бронзовыми значками и снабжённое портами для прямого нейронного управления. Коссолакс поднял голову, ища взглядом фигуру в кресле или её отражение среди вездесущих экранов.

Ничего подобного не было. Но это неважно. Коссолакс прекрасно знал, что именно он там найдёт.

Оставив десяток космодесантников Хаоса и двух мутиляторов охранять открытую дверь, он повёл за собой Четвёрку.

— Вперёд.

Шесть длинных, тяжёлых шагов, и он оказался у подножия помоста.

Коссолакс чувствовал, как учащается биение его основного сердца, а вторичное оживает, словно в ответ на страх, из-за которого он пережил множество корректирующих генетических операций, чтобы его не чувствовать.

Оставаясь невозмутимым, даже когда его сердца продолжали бешено колотиться, а бископия накачивала кровь гипердреналином, он заметил, как мрак пробирается через заброшенные командные пункты. Окружая их с флангов. Отрезая им путь к отступлению. Даже в незримом воздухе чувствовался горький привкус. Это была смесь ржавчины, серы и высеченной искры. Гвозди Мясника заныли в его черепе, как и всегда в присутствии сильного колдовства. Он стиснул зубы и повернулся к Ховейну, но тёмный апостол трясся в лихорадке. Капли крови сочились из углов линз его шлема и вытекали под действием слабой гравитации, словно слёзы, пролитые вверх. Лорехай был единственной причиной, по которой он оставался в вертикальном положении.

— Мы Пожиратели Миров, — произнёс Коссолакс, не обращая внимания на нотки неуверенности в своём голосе. Он поднял палец и вытер вяло текущую из носа кровь. — Когда-то это что-то значило. — Покрепче сжав взведённый пистолет, который он отобрал у Шалока, он продолжил: — Какое бы колдовство на нас ни действовало, боритесь с ним.

Коссолакс начал подниматься.

Ступеней было восемь, как и от палубы до подножия трона Коссолакса. Он дважды пересчитал их, и, хотя ошибки быть не могло, восемь ступеней спустя он всё ещё продолжал подниматься, не приближаясь к вершине возвышающегося над ним, словно гора, помоста. Мрак клубился под ним, словно верхушки облаков. Коссолакс тряхнул головой, пытаясь развеять иллюзию, но гора не уменьшилась. Его бёдра болели от усилий, затраченных на подъём. Грудь горела. А Гвозди Мясника настойчиво жужжали в его мыслях.

Насчитав восемь раз по восемь шагов, во много раз больше, чем должно было быть, он наконец ступил на вершину помоста.

Какая-то часть его души хотела выпятить грудь и прокричать о своём триумфе, и ему потребовалась вся его выдержка, чтобы подавить это желание.

Темнота здесь была ещё более глубокой и плотной. В её тенях копошилось что-то древнее, таинственное и злое. Его третье лёгкое горело, вдохнув эту тьму. Сердце колотилось так быстро, что он уже не мог различать его удары.

Коссолакс с трудом старался не обращать на это внимания. Он схватился перчаткой за стальную спинку командного трона и наклонился над ней, рассматривая.

Мертвенно-бледная ведьма, лежавшая на спинке кресла, выглядела как чучело в грязно-белом мундире, у впадины на её груди красовался отпечаток Красной Руки из древней крови. У неё не было даже малейшего сходства с тем призраком, который сновал по кораблю Коссолакса. Она была скелетом, прикрытым скудным слоем серой кожи. Или же это были остатки плоти, скреплённые мелкими костями, которые так и не удалось воссоединить. Так или иначе, она притягивала взгляд и удерживала его точно так же, как эффектно разорванный труп или яркая болезнь. Раздался хруст, и голова повернулась к нему. На сухих, лишённых век глазах мелькнули мигательные перепонки. Перепончатые ноздри затрепетали, как у маленького животного в страхе. Она отпрянула от него, но не смогла, так как была полностью прикована к своему трону. Лишь её голова и одна рука сохраняли некоторую подвижность, и то на последней был лишь один костлявый палец, постукивающий по подлокотнику с настойчивостью расчленённого паука.

Коссолакс хотел было рассмеяться, но что-то, какой-то ужас, витавший в воздухе, помешал ему.

В конце концов, после всех битв и долгого пути, он нашёл своего врага.

— Хозяйка, — произнёс он.

— Повелитель, — прохрипела она голосом, который был таким же ветхим, как и её кости. Хрящи опять треснули, и существо снова отвернулось от него. — «Завоеватель» твой.

Коссолакс крепче сжал спинку трона. Наконец-то. «Завоеватель» полностью принадлежал ему. Великая цель по восстановлению XII легиона лежала перед ним. Пожиратели Миров не преклонялись перед символами своих богов или своего прошлого, как другие, но убийственный потенциал и огромная огневая мощь «Завоевателя» станут символами, перед которыми им придётся склониться или погибнуть. Те чемпионы Долгой войны, которые отвергли его или всё ещё считали Пожирателей Миров пушечным мясом в своих войнах, вскоре вспомнят, какой силой был XII легион. Под началом Коссолакса Отрёкшегося Галактика снова запылает. Он добьётся того, что не удалось Восьмеричным Легионам поодиночке, и разрушит своим топором Золотой Трон Императора.

— Я ждала вашего возвращения, — продолжила Хозяйка, и Коссолакс наконец понял, что она обращается не к нему.

Он поднял голову.

Тьма вокруг них зарычала.

Коссолакс взмахнул пистолетом Охотника за Черепами, сопротивляясь белому жару агонии, от которого Могривар, Лорехай, Шалок и Ховейн с воем падали на колени. Словно разорванный занавес, тьма перед ним расступилась и превратилась в пламя. Адское марево, ещё более жаркое и иссушающее, чем водородная печь в сердце солнца, поднялось от пола и потянулось к трону, испепеляя всё вокруг и бесконечно извергая демонов на своём пути. Они были краснокожими и похожими на зверей: сгорбленные тела, увенчанные собачьими головами с грубыми гнёздами чёрных рогов. Каждый сжимал зазубренный чёрный меч длиной с человека и настолько острый, что от его порезов кровоточил даже металл. Боль, которую их невыносимое существование причиняло Гвоздям Мясника, была невыносимой, но Коссолакс отказался последовать примеру Четвёрки и преклонить колени.

И этот отказ за него высказал болт-пистолет.

Тела нерождённых разрывались, забрызгивая палубу шипящим ихором, когда Коссолакс уничтожал их. Они не носили броню и были фактически бесчисленны. Коссолакс не мог промахнуться. Единственной их защитой была демоническая сущность, которую Коссолакс отрицал всеми силами своей воли и каждым нажатием на спусковой крючок пистолета.

— «Завоеватель» — мой! — Он почувствовал, как воины Четвёрки поднимаются — аура его неповиновения не ограничивалась лишь разумом, — занимают оборонительные позиции вокруг помоста и открывают огонь.

Хозяйка издала изумлённый смешок, когда первые демоны пробрались сквозь поток болтерного огня к подножию помоста. Им не было числа. Скольких бы Коссолакс ни убил.

Он крепче сжал топор.

— Ховейн!

Тёмный апостол опустил пистолет, вытянул руку и прошептал проклятие: конусообразный клин демонов превратился в шипящий ихор.

Но это ничего не изменило.

С рычанием Коссолакс бросил сизифов труд по сдерживанию бесконечных орд и поднял топор над Хозяйкой. Гудящее лезвие окрасило её пергаментную кожу алым цветом.

— Останови это. Покуда я не покончил с тобой.

Глаза Хозяйки переместились с кровавой бойни на него, а затем обратно.

— И что тогда, Коссолакс Отрёкшийся? Кто будет кормить команду корабля и поддерживать баланс населения? Кто будет следить за тем, чтобы пушки были заряжены, а печи раскалены? Пожиратели Миров? — Она издала ещё один сухой, отрывистый смешок. На её лице появилось подобие улыбки. — Ты хоть знаешь, когда и где «Завоеватель» в последний раз брал топливо? Или у кого?

Коссолакс фыркнул.

— Я не стану делиться славой.

Госпожа замолчала. Она не отвечала.

— Останови это!

— С чего ты взял, что это я должна остановить это?

Раздался ещё один рык, похожий на тот, что звучал раньше, но теперь громче, ближе, и дыхание напоминало о топке, от жара которой скрипели переборки. Звук шагов твари напоминал шипение сварки, когда она вышла из пламени. Это была стихия и эмоция, медь, огонь и ярость, и разум не мог воспринять их в менее абстрактных терминах. Это был вулкан, ходячее извержение ненависти. Сам воздух пылал вблизи него, словно доведённый до такого состояния ярости, изгнать которое невозможно никаким способом.

В этот момент сердца Коссолакса должны были разрываться от сотни разных эмоций. Отчаяния от того, что полтысячелетия амбиций превратились в пепел, что было вполне ожидаемо. Ужас, приемлемый даже для космодесантника и отступника Хаоса. Любовь, даже к существу, которое он презирал больше всех остальных, можно было бы оправдать. Но под пристальным взглядом этого чудовища он ощущал лишь ярость.

«Почему здесь? — подумал он. — Почему именно сейчас?»

Почему именно он?

— Повелитель Ангрон, — прохрипела Хозяйка. Её скелетное тело дёрнулось, словно пыталось подняться после длительного сидения, но вместо этого склонило голову так низко, как только позволяло её крепление к спинке кресла. — Мостик ваш. — Меньшие демоны, завопив, с удвоенной быстротой помчались, обгоняя гнев примарха, прямо на стволы Четвёрки.

— Нет, — прорычал Коссолакс, крепко сжимая топор и поднимая болт-пистолет над ордой, к багровому овалу лица монстра.

Нужно отступить.

Этого нельзя было предвидеть. Никто не мог этого предвидеть.

Мудрее всего будет отойти, чтобы оценить ситуацию и составить план. Коссолакс не достиг бы того положения, что занимал сейчас, будучи рабом Гвоздей Мясника, но он более не мог думать, охваченный яростью.

Ему оставалось лишь встать на пути извержения с оружием в руках и кричать:

— Нет!

Он выстрелил.

Время замедлилось, словно бы чистая ненависть каким-то образом искривила его течение. Он слышал взрыв первого снаряда в стволе, затем последующего, когда ракетное топливо воспламенилось и понесло его к цели. Третий снаряд взорвался в пасти демонического примарха, но ничуть его не замедлил. Потому что никто и никогда не убивал богов из болтера. Даже охваченный ненавистью.

И Ангрон зарычал, негодуя перед бессилием своего сына. И убил.

Апотекарий Лорехай вскрикнул, разряжая пистолет в грудь отца. Он закричал, когда меч из чёрной бронзы разрубил его надвое. Руны, начертанные на клинке, вспыхнули, будто пламя во тьме: бессмертная душа Лорехая была втянута внутрь и сожжена. Слишком увлёкшись, чтобы заметить судьбу апотекария, Могривар послал струю из своего огнемёта в плечо примарха. Из решётки его шлема вырвался сладострастный всплеск статического электричества, когда примарх с горящими плечами отделил его ноги от туловища. Шалок Охотник за Черепами взмахнул своим огромным топором палача. Быстрый, словно тень, Ангрон парировал удар. Оружие Шалока разбилось о колоссальный цепной топор, зажатый в правой руке примарха, и взрывы пронеслись по всей длине его рукояти, пока не достигли рук. Сила, с которой Ангрон парировал удар, раздробила все кости в обеих руках воина и отбросила его назад, мгновенно свернув шею. Вигиос Ховейн даже не пытался бороться. Отец зарубил его точно так же.

Ангрон. Это имя вихрем пронеслось в голове Коссолакса, когда все лучшие из лучших, кого он собирал на протяжении веков, сгорали вокруг него, как мухи в огненной ловушке.

Ангрон, Ангрон, Ангрон, Ангрон.

— Нет, нет, нет!

Он сжимал курок пистолета до тех пор, пока взрывы не прекратились, и понял, что отступает назад, лишь когда его нога переступила через край помоста и он упал.

Спуск оказался гораздо короче, чем его мучительный подъём.

Он рухнул на командную палубу, как бочка, которую сбросили с края обрыва.

Четвёрка мертва.

Ангрон расправил крылья и взревел так, словно целый город погрузился в пламя. Заклёпки выскочили из переборок. Стёкла на терминалах разлетелись вдребезги. Металл вопил и гнулся, плавился, стекал. Сгустки разрежённого воздуха вспыхивали, когда реальность вкусила вознесение примарха.

Космодесантники Хаоса и мутиляторы, которых Коссолакс оставил стоять у двери, ворвались внутрь, словно не в силах сопротивляться его натиску. Первые из них разрядили болтеры в нагрудник своего чудовищного отца, в то время как вторые доставали всё более и более мощное оружие по мере сокращения дистанции.

Коссолакс не остановился и не взглянул на их гибель.

Он больше вообще ни о чём не думал. Гвозди Мясника, наконец, отняли у него ту способность. Вместо этого он сделал то, что, по его мнению, должен был сделать в тот момент, когда увидел этого разъярённого колосса, выходящего из огня.

Он развернулся, скребя закованными в бронированную перчатку пальцами по палубе в поисках опоры, и, когда последний из его воинов был убит позади него, подобрал свой топор и побежал.

АКТ ВТОРОЙ

В КРОВИ

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Лейдис и его братья столпились вокруг широкого трапециевидного купола своего шаттла и смотрели на необычайно оживлённое движение в космосе. Доставившая их сюда «Клятва святого Гремулуса», лёгкий крейсер типа «Неустрашимый», отказалась лететь дальше, и поэтому они заменили её челноком. Его более простой машинный дух легче разрушался под гексаматическими пытками Корво, а меньший размер дал Лейдису и остальным достаточно времени, чтобы стереть имперскую символику с его корпуса и велеть Джиневе перекрасить его в красный цвет Пожирателей Миров.

Пока остальные смотрели вперёд, Лейдис оглянулся назад.

«Клятва святого Гремулуса» отстала от них на пол миллиона миль, но всё ещё оставалась массивной — две с половиной мили и двадцать миллионов тонн линейного имперского корабля, тёмно-зелёная с золотом броня, которая была эффективным камуфляжем на фоне черноты космоса. Её орудия сверкнули, когда она пересекла угол падения местной звезды и вышла под лучи солнца. Рассвет, поднимающийся над гигантской аквилой, отпечатался на её остроконечном корпусе.

Он улыбнулся про себя, наблюдая, как корабль умирает.

Смерть в космосе выглядела по-своему завораживающе. Смотреть, как поэтапно выгорали в атмосфере захваченные притяжением части, а излучение придавало пламени абстрактные формы, после чего безвоздушное пространство окружающей пустоты поглощало их, было крайне притягательно. Корабль походил на пойманное в ловушку животное, борющееся с теснотой прозрачного пакета.

Лёгкий крейсер разваливался на части под непрерывными залпами бортовых и носовых орудий боевых кораблей Пожирателей Миров, которые сидели в засаде вокруг главной точки Мандевиля. Лейдис насчитал их не менее пяти. Они ждали любого повода, чтобы разрядить свои орудия, и «Клятва святого Гремулуса», до последнего передававшая коды имперских ретрансляторов, предоставила его. Даже если бы Лейдис и его братья оставили в живых капитана и команду, у корабля не было бы ни единого шанса.

«Клятва святого Гремулуса» была хорошим кораблём, но она сделала то, что от неё требовалось, и теперь могла умереть.

Пламя погасло в вакууме, последние пылающие фрагменты «Клятвы святого Гремулуса» разлетелись, чтобы найти новые пристанища среди газов и обломков, оставшихся после рождения системы, и сбивать с толку будущих историков. Лейдис отвернулся, присоединившись к своим братьям, которые молча смотрели вперёд.

Лейдис был моложе большинства своих новых братьев, но ему уже удалось поучаствовать во многих конфликтах.

Он принимал участие в войнах, охвативших все звёздные системы. По всему сектору участвовал в кампаниях, в которых были задействованы многомиллионные силы всех звеньев имперской военной машины, которые он мог опознать. Ему выпала честь вести войну на Сайленс Анкоридж, когда Крестовый поход Истребления вышел из варпа для пополнения запасов: пятьсот боевых кораблей Имперского флота и десяток орденов Адептус Астартес, миллиард людей и машин направлялись за пределы плоскости галактического диска к шаровому скоплению Мю-4 и инопланетной силе, захватившей эти древние звёзды.

Но он никогда не видел сборища такого масштаба, какое сейчас происходило вокруг Трибуны Калкина.

— Здесь, должно быть, тысяча кораблей, — пробормотала Виа Джинева.

Женщина-оруженосец, единственная среди гигантов-транслюдей, была пристёгнута ремнями к одному из кресел в задней части кабины. Со спинок этих кресел свисали ремни безопасности, а в кормовую переборку были встроены шкафчики для оборудования. Она была вдвое моложе Лейдиса, хронологический возраст — шестьдесят терранских лет, но выглядела старше. Годы брали своё, но лишь отчасти: благодаря хорошей генетике и режиму тренировок, доступному оруженосцу Эдема, она находилась в лучшей форме, чем могло рассчитывать большинство её ровесниц.

— Две тысячи, — прорычал Корво с кресла первого пилота. — Даже, вероятно, больше.

— И где тогда?..

Лейдис облизал губы. Они пересохли даже сильнее, чем обычно.

Как космодесантник, он не испытывал страха, но в присутствии чего-то настолько же ужасающе далёкого от него, как сам он был далёк от обычного человека, Лейдис ощущал благоговейный трепет. Бесконечная болтовня более двух тысяч боевых кораблей шипела из базовой вокс-системы челнока, и благодаря совершенному слуху космодесантника он слышал, о чём они говорили. О причине, почему пришло так много таких, как они.

Он знал, что ждёт их на Трибуне Калкина.

Ангрон.

— Где примарх? — пробормотал он.

Никто не ответил. Если не считать рычания вокса и случайных сигналов оповещения о приближении с панели управления челнока, в кабине царила тишина.

Архор Краснокожий прижался лицом к обзорному щитку, его бионический глаз громко щёлкал, жадно всматриваясь в оживлённый космос. От военачальника разило застарелым потом, немытыми доспехами и расщеплёнными боевыми гормонами. Кожа вокруг его висков вздрагивала в такт Гвоздям Мясника, пульсирующим прямо в мозгу военачальника. Правая сторона его чернокожего лица была безжизненной и дряблой, а изуродованные изнурительными ударами конечности гудели от сложной бионики, но Лейдис завидовал его ощутимой связи с отцом-полубогом.

Всё, что осталось у Лейдиса от его собственного генетического предка, — это изматывающие ночные кошмары и Жажда.

— Вот он, — произнёс Архор, прижимая бионический палец к бронестеклу. — Наш отец.

Армада Пожирателей Миров не была ни упорядоченной, ни статичной. Линкоры боролись за лучшие орбиты вокруг руин Трибуны Калкина, словно хищники, что соперничали за тепло и статус в стае. Обломки, оторванные в результате скользящих столкновений, как случайных, так и преднамеренных, загромождали орбиту планеты, подобно зарождающейся кольцевой системе. Во тьме планетарной тени мерцали перестрелки: боевые корабли размером с город сбрасывали на щиты соперников огневую мощь, способную разрушить континенты.

Лейдис затаил дыхание, чувствуя что-то сродни смертельному ужасу, когда их челнок проходил под огнём боевых кораблей, в тысячу раз превосходящих их по тоннажу. Изуродованный транспондер челнока выкрикнул в пустоту свои искажённые идентификаторы, и Лейдис практически ощущал дыхание этих монстров на своей шее, когда они вдохнули его бинарный запах.

Один за другим огромные корабли армады Пожирателей Миров уступали дорогу, соскальзывая в стороны сверху и снизу, пока Лейдис не увидел то, на что указывал Архор.

Линкор висел в густом нагромождении орбитальных обломков, словно гора, окружённая останками других гор. Вокруг него стояла флотилия сопровождающих кораблей. На первый взгляд они показались ему фрегатами и корабельными тендерами, и только из-за сбивчивых сигналов ауспика челнока Лейдису пришлось посмотреть снова и увидеть, что это большие крейсеры, казавшиеся крошечными из-за невообразимых масштабов их родительского судна.

Лейдис видел звёздные форты, выдолбленные в астероидах базы и орбитальные верфи, которые объективно были более массивными, и всё же, если говорить о кораблях, то ничего из того, что ему приходилось видеть, не смогло бы сравниться с этим. Это был «гладиатор пустоты», двенадцать с половиной миль бронзового корпуса и изъеденной брони, испещрённой по всей длине глубокими, бескрайними шрамами. Он носил их с такой же гордостью, как и любой убийца.

— Что это? — спросил Лейдис.

— Флагман старого легиона, — ответил Архор. В его голосе звучала меланхолия, которой Лейдис никогда раньше не слышал, но он оказался слишком поражён этим могучим кораблём, чтобы удивляться этому. — «Завоеватель».

От волнения у Лейдиса начало покалывать под доспехами.

«Завоеватель».

Он выдохнул это слово по слогам.

Имя из мифа, настоящая легенда.

Услышать его, подумать о нём в тишине собственной головы не могло оказаться существенной причиной, чтобы он стал реальным. На борту этого корабля находился примарх. Это не сказка. Не притча, которую нужно повторять до тошноты, чтобы предупредить о высокомерии, унаследованном низшими душами от совершенных сыновей Императора, и о том, как опасно поддаваться Красной жажде и Чёрной ярости, а настоящий, живой примарх.

Кто ещё, кроме примарха, мог завыть в варпе с такой яростью, что даже навигаторы на борту «Клятвы святого Гремулуса» увидели это, не в силах отвернуться, даже когда их лица расплавились, а варп-глаза закровоточили?

Лейдис всё ещё чувствовал это. Оно тянуло его. Призывая подняться на борт.

— Ещё не поздно повернуть назад, — пробормотала Джинева.

Архор оглянулся через плечо, слюна стекала по его оттопыренной губе и синтетическим пластинам подбородка. На мгновение в его взгляде промелькнуло сочувствие. Однако, как только эта мысль пришла Лейдису в голову, выражение лица военачальника снова изменилось. Лоб Архора опустился, а глаза налились кровью. Металл заскрипел над его головой, когда резкий прилив силы сжал его пальцы на потолочных перекладинах, и Джинева в страхе вжалась в свою аварийную кушетку.

— Было слишком поздно ещё до того, как мы пришли, — прошипел он, явно заставляя себя оставить её в покое и вернуться к созерцанию корабля.

Лейдис вспомнил тот день, когда он бежал из Эдема и крепости-монастыря Ангелов Грааля. Он явно не приказывал Джиневе идти с ним, но и не запрещал ей принять такое решение. Он ушёл, и она последовала за ним. Рабы Эдема считались исключительными во многих отношениях, но если у Джиневы и ей подобных и существовал какой-то недостаток, то он заключался в их склонности к свободе воли.

Такие качества редко пользовались большим уважением.

— Молчи, — прорычал на неё Лейдис.

Как любили напоминать ему братья, они ценили Джиневу больше, чем его, — она поддерживала в исправности их броню и оружие, — но эту женщину они могли убить щелчком пальцев.

Она склонила голову и быстро отвела глаза.

— Ты хорошо служишь мне, Виа, — прошептал он. — Ты всегда служила мне хорошо.

— Ты слишком привязался к ней, — заметил Веррот.

Лейдис хмыкнул, отказываясь вступать в полемику.

— Входим в зону действия радиопередачи, — рявкнул Корво.

Пальцами своей механической руки Архор вытер слюну с подбородка. Маслянистое мерцание ходовых огней по борту «Завоевателя» подсветило металлические леса, загромождавшие его левый борт. Выражение лица Архора оставалось типично непроницаемым, но налитые кровью глаза переполняла ярость.

— Откройте вокс…

— Сигнал, — протянул мутант у вокса. Он находился в бронзовой крепости, сгорбившись над полукругом подсвеченных красным экранов и коммуникационных трубок, окружённый множеством таких же огромных выродков, одетых в обрывки офицерской формы.

С момента возвращения Ангрона прошло много недель, но с тех пор вторжения демонов с нижних палуб уже происходили ежечасно, и экипажу пришлось стремительно адаптироваться к новым условиям. Вокруг самых важных инфраструктур выросли грубые укрепления из кости, термопласта и латуни, а с рудиментарных бастионов злобно взирали мускулистые здоровяки с бронзовыми копьями и потрёпанными автопушками.

—Запишите частотный код и координаты транспондера и поставьте его в очередь для ответа, — прошептала Хозяйка, и, хотя неуклюжий мастер вокса не подал никаких признаков признания её присутствия, он выполнил приказ. — Левые двигатели на полную мощность, — продолжила она, проходя сквозь стены вокс-бастиона и дрейфуя по палубе. —Главный двигатель на одну восьмую. — Словно сработав от её приближения, свинцовые жалюзи на смотровых люках с грохотом опустились вслед за ней. Прямые трансляции с внешнего корпуса отключились. Энергия была позаимствована с астронавигации и главного двигателя, что вызвало среди их деградировавших экипажей несколько стычек, которые были быстро и жестоко подавлены. Тревожный гул генераторов поля Геллера, готовящихся к зарядке, пронзал Коссолакса насквозь, словно бы дух бдительного Ховейна находился у него за плечом, нашёптывая варп-координаты ему на ухо. — Выводите нас с орбиты и полный вперёд к ближайшей безопасной точке перехода на L-два. Отключите все системы для перехода в варп.

Не в силах усидеть, Коссолакс поддался гневному импульсу, вскочил со своего трона и начал расхаживать по залу. Он ненавидел себя за слабость, но и не мог остановиться, с треском разжимая и сжимая кулаки на всё ещё не заживших костяных доспехах.

Остановившись перед троном из черепов, он надавил медную руну вокса в панели на подлокотнике.

— Как скоро «Завоеватель» будет полностью готов к переходу из реального пространства?

Голос из передатчика был заглушён милями внутренних переборок и сдерживающих полей, которые ему пришлось пересечь, чтобы добраться до Коссолакса. Обычная баржа космодесантников использовала стандартные линии связи, но «Завоеватель» был не таким.

— Температура в печах достигнет максимума через час, лорд-регент. По моим оценкам, ещё два-три часа, чтобы достичь координат перехода. — Коссолакс не узнал голос. Судя по глубине и характеру, это оказался один из людей-рабов, чьи генетические линии он отбирал на предмет послушания и мутационной чистоты ещё до того, как заново открыл «Завоеватель».

— Этого времени недостаточно, чтобы отвести всех моих воинов с Трибуны Калкина. Отложи его.

— Лорд регент, я пытался. Корабль отменяет все мои команды.

Коссолакс мгновение прислушивался к фоновым помехам, прежде чем ответить.

— Уберите печников. Плазма сама себя не разожжёт.

— Лорд-регент, со мной здесь только два человека, а их тыся…

— Ты понял приказ.

С этими словами Коссолакс убрал палец с вокс-руны на подлокотнике трона, оборвав связь, прежде чем смог услышать ещё какие-либо оправдания.

Он проклинал своего отца.

Для этого ему нужен Могривар. Даже Ховейн смог бы сделать больше, чем эти смертные техники.

За прошедшие недели у него было достаточно времени, чтобы найти им замену из боевых отрядов, но Ангрон вмешался в планы Коссолакса. Коссолакс пытался заблокировать палубу примарха, перекрыв все возможные пути входа или выхода силовыми полями, затопил их ядовитыми газами, выставил охрану, но Коссолакс мог сдерживать Ангрона не больше, чем свою ненависть к нему.

Примарх спустился на Трибуну Калкина, чтобы присоединиться там к бойне, и превратил давно готовившееся завоевание Коссолакса в фиаско.

Пожиратели Миров массово покидали свои посадочные площадки, чтобы примкнуть к Ангрону. Для многих это стало первой встречей с неистовой яростью своего отца. Коссолакс знал, что это был преобразующий опыт, и неудивительно, что он сломил то немногое здравомыслие, которым ещё обладали его воины. Ангрон и Пожиратели Миров провели последние недели, сокрушая город за городом, неся потери, которых могли бы избежать, если бы нанесли удар по всем городам одновременно, как намеревался Коссолакс.

Тем временем Повелители Ночи, Гвардия Смерти и другие наёмные командиры-ренегаты, находившиеся под его влиянием, тихо вернулись на свои корабли и улизнули, пользуясь всеобщим беспорядком.

Коссолакс ощутил укол ярости, который, впервые за много лет, исходил от него самого.

Он тысячелетиями трудился над восстановлением своего легиона.

Что сделал Ангрон, чтобы заслужить ту мощь, которой обладал?

Всё, чем он когда-либо являлся, навязали ему другие. Всё, чего он когда-либо добился, преподнесли ему другие. И теперь он вернулся, словно имел право забрать всё это обратно. Легион. Флагман.

Коссолакс оскалил зубы и нахмурился.

В этой Вселенной не существовало более похожих друг на друга существ, чем Коссолакс Отрёкшийся и его отец. Коссолакс отказался дрейфовать, подниматься или терпеть неудачи по одному лишь велению варпа. Он обратит это возмущение себе на пользу.

Он сможет использовать возвращение Ангрона на благо своих амбиций.

— Сигнал, — снова протянул мастер вокса.

Это был пятидесятый оклик за эти полчаса.

Его союзники, возможно, и понесли потери, но за недели, прошедшие с возвращения Ангрона, точки Мандевиля системы постоянно извергали из себя вновь пребывающие корабли Пожирателей Миров. Редкое, раз в тысячелетие, объединение Ангрона, «Завоевателя» и резни, которую они устраивали вместе, зажгло маяк в варпе, который увидел каждый Пожиратель Миров по эту сторону Разлома. Флот Коссолакса уже вырос в двенадцать раз, и ещё больше кораблей продолжало прибывать, а воинственное вокс-оборудование «Завоевателя» распирало от требований системных военачальников и пиратских королей поговорить со своим примархом, услышать его голос и погреться в ауре его адского присутствия.

Словно бы Ангрону было не наплевать на них.

Даже когда Ангрон разделял смертность своих сыновей, Коссолакс мог по пальцам одной руки пересчитать Пожирателей Миров, которых он терпел в своём присутствии. Даже спустя десять тысяч лет это оскорбление и презрение отца всё ещё жгло, словно пощёчина.

— Что вам нужно от моего корабля? — пробормотал он себе под нос.

Он не был ни безумным берсерком, ни дураком, как тысячи людей, которые сейчас вливаются в систему, отчаянно желая броситься в любой крестовый поход, в который их поведёт обречённый отец-полубог.

Он был Коссолаксом, отступником Хаоса, и он будет править.

— Мастер вокса, — прорычал Коссолакс.

Уродец в рваном офицерском белом мундире изобразил раздражение, словно бы его донимал голос, который он не мог точно распознать, и поднял голову.

Единственным выстрелом из своего болтера Коссолакс спокойно уничтожил его, беспорядочно размазав неуважение к себе по двухсотсемидесятиградусному массиву считывающих устройств связи.

— Вокс, — повторил он.

Второй коренастый офицер стоял по стойке смирно.

— Лорд-регент?

Коссолакс опустил болт-пистолет к коленям.

Жужжание в голове ослабло.

Так лучше.

— Ответь на последний вызов и соедини меня.

Маленькая коробочка, подвешенная над ним, жужжала и потрескивала, как будто внутри неё находилось насекомое, сердито рвущее бумагу. Шака наблюдал за ней, слишком сильно поглощённый любопытством и неспособный понять, почему он находится внутри одноместной торпеды и как в ней очутился. Он был слишком заворожён, поскольку чёрная сетчатая передняя часть ящика вибрировала в такт шуму, словно кляп во рту человека. Экраны с гипнотически успокаивающими помехами заполнили поле его зрения. Толстая подушка ограничивала его движения, едва давая двигаться от случайных импульсов Гвоздей.

Маленькая коробочка снова задрожала.

— Это Коссолакс Отрёкшийся, «Завоеватель». Отвечай. С кем я говорю?

Шака зарычал, содрогаясь, когда Гвозди болезненно вонзились в покрытую шрамами серую плоть его мозга. Коссолакс. Он знал это имя. Знал его и ненавидел. Шака тряхнул головой, пытаясь заставить голос затихнуть, но защитная набивка абордажной торпеды ограничивала его движения. Подчиняющиеся ему космодесантники предпочитали держать его изолированным и скованным.

Он не знал почему.

— Потому что ты чудовище, созданное чудовищами, — произнёс его Ангел. — Они боятся тебя, и по праву.

Шака кивнул. В этом присутствовала доля правды. Где-то. Он отбросил эту мысль, прежде чем Гвозди смогли наказать за нечто столь глубокое.

При мысли о Коссолаксе ему захотелось развернуться и бежать, хотя он и не знал почему. И по какой причине пока не сделал этого. Как бы сильно Шака того ни желал, он не верил, что сможет. Притяжение Ангела было слишком сильным.

— И что ты будешь делать, когда найдёшь меня?

Шака почувствовал кислый мясной запах отцовского презрения откуда-то из-за своего плеча и улыбнулся.

Сразиться с Ангроном ещё раз?

Или, может быть, просто сразиться с ним и убить, чего всегда жаждала какая-то его часть?

Он размял челюсть и провёл языком по сломанным зубам, напоминая себе, как нужно говорить.

— Я ещё… не решил… пока.

— Это ещё что?

Шака в замешательстве уставился на маленькую дрожащую коробочку.

— Послушай его, — насмехался Ангел. — Гоняясь за мечтами, я убедился, что они умерли тысячи лет назад.

— «Завоеватель» и его флот покинут систему в ближайшие несколько часов. Я приглашаю вас всех подняться на борт и поклясться в верности примарху.

Шака повернул голову, насколько позволяло тесное пространство торпеды, и бросил взгляд через плечо. Вопреки всей вероятности, поскольку для этого там явно не хватало места, его Ангел зарычал на него в ответ. Кровь и ошмётки мяса стекали с ржавого железа его зубов, а глаза тлели, как угли в красной яме.

Шака снова повернулся к коробке.

— Он знает, что я пришёл за ним.

На мгновение в коробке воцарилось молчание.

— Следующего предложения не будет, — донеслось из неё по прошествии нескольких секунд, а затем коробка отключилось.

Торпеда затихла. Стена помех продолжала шипеть, гудеть и плеваться у него над глазами, но это уже не оказывало того успокаивающего эффекта, как раньше.

Коссолакс.

Ему знакомо это имя.

— Убей его и забудь, — сказал Ангел.

Шака подумал об этом ещё немного.

— Да…

Захваченный шаттл пересёк необычайно плотное силовое поле и скользнул на ангарную палубу, которая оказалась достаточно большой, чтобы вместить даже «Клятву святого Гремулуса» целиком.

Сотни боевых кораблей, лихтеров и других лёгких летательных аппаратов нестандартной конструкции уже приземлились перед ними, очевидно, там, где заблагорассудится их пилотам, заполнив всё вокруг каплями своих кроваво-красных корпусов, и ангар был похож на вспоротое брюхо огромного зверя. Воины Архора прибыли не последними, и оболочка силового поля, бурлящая на огромной открытой стене ангара, продолжала вздуваться и выплёвывать космические корабли, словно море — камни. Силовое поле было термодинамическим барьером, достаточно пористым, чтобы беспрепятственно пропускать крупные объекты, такие как шаттл, но в то же время в оболочке «Завоевателя» чувствовалось что-то умышленно извращённое. Она растекалась по корпусу корабля, тянулась, скапливаясь между сегментами брони, подобно вязкой жидкости, и заметно сдирала лакокрасочное покрытие, прежде чем, смирившись, пропустить судно.

На глазах Лейдиса взрыв озарил яркой вспышкой их шаттл, красно-чёрный боевой корабль «Громовой ястреб», который был на полпути через силовое поле, изрыгнул свои пылающие внутренности на палубу.

У Лейдиса похолодело внутри. С таким же успехом на его месте могли быть и они.

— «Завоеватель» счёл наш корабль достойным, — заключил Корво. Теперь он в одиночестве восседал за пультом управления, Архор и остальные удалились в кормовые отсеки, чтобы подготовиться. — Вы можете выразить благодарность в любое удобное для вас время.

Они летели дальше, снижаясь относительно плоскости палубы, и отдельные скопления в толпе стали видны отчётливей. Тех, кто не просто выбежали из своих десантных кораблей и принялись сражаться, казалось, тянуло к дальнему концу ангара. Лейдис увидел там большую возвышенную платформу. Вероятно, она могла служить стоянкой какого-то тяжёлого транспорта, для создания которого Империум давным-давно утратил знания или оборудование, так что она сейчас пустовала, окружённая зубчатым валом из обломков посадочных модулей, сбитых за попытку приземлиться на этом открытом пространстве. Четверо здоровяков, облачённых во влажно блестящие красные доспехи, стояли на страже по углам. Судя по их размерам и силуэту, это были терминаторы, но в их вооружении и очертаниях присутствовало что-то, чего Лейдис раньше не видел и не мог назвать.

Его нервное предвкушение росло.

— Там, — указал он, поднимаясь со своего места и указывая вниз. — Я вижу проход. Он узкий, но…

Скривившись, Корво запустил магна-мелты, подвешенные к тупому носу шаттла, и расширил узкое пространство. Развернув шасси, он опустил их в расплавленную жижу, растекавшуюся по палубе из выпотрошенного «Грозового ворона», стоявшего сбоку. В этом не было острой необходимости, но Корво не терпелось воспользоваться шансом выстрелить из орудий шаттла, вот он и выстрелил. Несмотря на сомнения, бурлившие внутри, Лейдис не мог отрицать, что в воздухе чувствовалось нечто схожее со вседозволенностью, и это всё сильнее будоражило его.

Посадочная ступень шаттла впилась когтями в плиту палубы, а затем вздрогнула, когда судно опустилось на своё место и зафиксировалось.

Лейдис ощутил слабую дрожь внутри, когда корабль подчинился более воинственной гравитации «Завоевателя».

Пока Корво заглушал двигатели и возносил молитву измученному духу шаттла, Лейдис поднял свой болтер и сжал его, как талисман.

Они только что приземлились на «Завоевателе». Корабль типа «Глориана». Построенный для господства над пустотой ещё в те времена, когда Император Человечества ходил среди живых.

Он поймал себя на мысли, насколько иначе всё могло бы сложиться, если бы Он всё ещё был среди них. Если бы Он не пал, защищая Терру. Проложила бы Галактика тот же путь к упадку, свидетелем которого стал Лейдис? Вынудил бы фундаментализм его братьев встать на тот же путь? До этого момента он никогда не задумывался, был ли Империум с самого начала несовершенным проектом или же Императора подвела слабость его преемников.

В конце концов, Лейдис не мог называться истинным сыном Ангрона. Он не унаследовал ересь, но сам выбрал её. Несомненно, он мог задаваться подобными вопросами, хотя, как напомнил Архор его оруженосице, уже было слишком поздно.

Он яростно тряхнул головой, словно отгоняя мысли прочь.

Лейдис всегда считал, что наихудшая разновидность сомнений — это те, на которые нет ответа.

Всё становилось намного проще, когда он просто проглатывал доктрину ордена, вообще ни о чём не думая. Человеческая жизнь прекрасна и драгоценна, по крайней мере так учили капелланы Эдема, люди — это семя, которое Император разбросал по тёмному и враждебному космосу. Отнять жизнь, даже ту, которая позволила растратить себя впустую из-за недостатка Его света, считалось грехом, который необходимо искупить.

Один удар плетью за отнятую жизнь. Полный лунный цикл в Башне Чистилища, наедине с Жаждой, во имя большего зла в наслаждении от убийств.

Лейдис провёл в Башне больше времени, чем с собственными братьями. Всю его спину испещряли шрамы, и на ней практически не осталось нетронутой кожи. Это дало ему много времени, чтобы утолить Жажду и обдумать все изъяны Империума Человечества.

— Вы готовы? — В дверях каюты появился Архор Краснокожий.

За то время, которое потребовалось шаттлу, чтобы перехватить курс «Завоевателя» и пристыковаться, предводитель успел привести себя в полный порядок. Медная окантовка его доспехов снова сияла, как много месяцев назад. Его красный плащ был выглажен и обработан стальной щёткой, на нём обнажились зазубренные символы, которые Лейдис раньше даже не замечал. Броню вновь украшали обрывки пергамента с письменами на неведомом Лейдису языке, а также старые пятна крови, по-видимому, нанесённые повторно. Архор также надел шлем. Лейдис видел его в нём всего один раз. В правой руке предводитель держал топор с тяжёлым лезвием. В левой руке он сжимал плазменный пистолет хитроумной конструкции, украшенный радиаторами и вентиляторами, которые составляли половину огромной массы оружия.

Архор с ног до головы был идеалом Пожирателей Миров.

Веррот, Стрикид и Лестраад собрались позади него.

Их изношенные, грязные и не сочетающиеся друг с другом элементы доспехов были отполированы до такой степени, что Лейдис теперь даже мог разглядеть различные оттенки краски под слоем грязи. Он вгляделся в их лица без шлемов, ожидая увидеть там отражение растущего возбуждения, которое ощущал сам. Стрикид был сломлен. Лестраад безумен. Веррот казался змеёй. Забрало Архора, конечно, не выдавало ничего, кроме блеска его линз.

— Я готов, — ответил Лейдис.

— Готова, — эхом отозвалась Джинева.

Оруженосица переоделась в кроваво-красный комбинезон и кремового оттенка панцирь, представляющий собой верхний слой одеяния слуги ордена. Она вытащила из кобуры ручной работы автопистолет, оснащённый оптическим прицелом, проверив лёгкость извлечения, количество зарядов и чистоту гравированного ствола, прежде чем вложить его обратно в кобуру. Это оружие было драгоценной семейной реликвией, и на её рукояти были высечены фигуры ангелов, предающих мечу еретика, ксеноса и ведьму. На другом бедре она носила меч с крестовиной в виде ангельских крыльев и гранатовым навершием.

Лейдис хмыкнул.

— Выходим, — прорычал Корво.

Здоровой рукой Архор отодвинул панель от стены и набрал короткую последовательность команд. Грузовая рампа начала опускаться, шум и ярость главной штурмовой палубы «Завоевателя» проникли в открывшийся задний отсек шаттла.

— Пришло время встретиться с нашими братьями, — сказал он.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

Лейдис видел толпу при входе и думал, что готов к встрече с ней, но шум, доносившийся со штурмовой палубы, всё равно застал его врасплох. Пространство гудело от воя повреждённых вокс-передатчиков и гула выходящей из строя силовой брони. В воздухе стоял запах ржавчины. Он был спёртым и несвежим, оставлял на губах жирное ощущение, пропитанный оружейным маслом и продуктами химического распада боевых гормонов космодесантников. Сворачиваясь на языке, воздух покалывал нейроглоттис, раскалённый расщепляющим жаром, исходящим от великого множества Пожирателей Миров, намного большего количества, чем, как предполагал Лейдис, существовало в Галактике. Как ему казалось, только в одном этом ангаре находилось десять тысяч человек, и кто знает, сколько их было в других местах, среди экипажей кораблей и на борту собственных судов.

Он инстинктивно пригнул голову, когда откуда-то с другого конца ангара рявкнул болтер. Из другого места донёсся ответный грохот, словно волки рычали друг на друга над полем боя.

Спустившись по трапу, он наткнулся на космодесантника, который выпал из давки. Его линзы горели так, словно отверстия в шлеме прожгли из «адского» ружья, а из-за погнутой решётки забрала раздался агрессивный шум. Лейдис отпихнул его обратно в толпу.

Пожиратели Миров теснились повсюду, большинство из них выглядели так же разношёрстно, как и группа Архора, а в некоторых случаях ещё хуже. По одному или по двое они выбирались из своих боевых кораблей, по виду не лучше орочьих, словно опьянённые враждебностью, витавшей в воздухе. Большинство космодесантников в ангаре принадлежали к ренегатам и пиратам, воины-одиночки с потрескавшимися шлемами или дикими, потерянными взглядами, словно не знающие, кто они такие и что происходит вокруг.

Среди них находились и те, кого Лейдис в глубине души надеялся найти, ибо если не здесь, на «Завоевателе», то где?

Истинные Пожиратели Миров.

Они выделялись, как кастет на окровавленном кулаке, узнаваемые даже среди буйства красок и доспешных знаков. Числом не меньше роты, они собрались вокруг урчащих боевых кораблей, облачённые в огромные хорошо подогнанные доспехи. Техножрецы в капюшонах сновали вокруг них, ухаживая за грохочущими боевыми машинами, и окровавленные боевые штандарты и трофейные шесты развевались в горячем дыхании двигателей.

— С дороги, — прорычал Архор, рубанув в давку плоской стороной своего топора.

Корво развернул свой тяжёлый болтер боком, как силовой щит, в то время как Лестраад оглядывался по сторонам с дикими глазами, а Стрикид просто вытянул одну руку, словно бы ощупывал стены шаттла и удивлялся, почему их там нет. Веррот улыбнулся, предвкушая мучительную смерть с каждым жизнерадостным кивком Пожирателю Миров, рычащему ему в лицо.

Лейдис держал свой болтер наготове, не зная, стрелять в толпу или нет. Это превращалось во что-то больше похожее на абордаж, чем на приём, о котором он думал.

— Держись между нами, — приказал он Джиневе, перенося болтер одной рукой и грубо подталкивая оруженосицу вслед за Верротом и остальными.

По зрелом размышлении, её стоило оставить присматривать за шаттлом. Смертная могла слишком легко погибнуть здесь.

Лейдис оглядел безумное, пенящееся море звериных шлемов и покрытых шрамами лиц, как будто только внешний вид мог подсказать ему, у кого из этих воинов есть Гвозди Мясника, а у кого нет. Архор не хотел или не смог многое рассказать ему о том, что делали имплантаты, как они функционировали и как их можно было получить. Но теперь он находился здесь, и все Пожиратели Миров, которые, как ему казалось, всё ещё находились в Галактике, шумели вокруг него.

Они все казались такими свободными.

Здесь он получит столь желанные ответы на все вопросы.

— Где Ангрон? — взревел Лейдис, внезапно охваченный разочарованием из-за того, как медленно они двигались через ангар.

С воем перенапряжённой гидравлики он направил свой болтер на толпу и открыл огонь, скосив полдюжины ближайших к нему воинов. Неподалёку прогремели ответные залпы. Один из поверженных воинов, булькая, сел и выпрямился, на его груди виднелась череда массреактивных ранений.

Лейдис опустил болтер и прошипел.

— Где он?

— Он был на — хн-н-нг! — планете, — ответил ему Архор, чьи Гвозди Мясника пробудили в нём прилив воинственности, когда он протиснулся в пространство, созданное Лейдисом. Решётка его шлема была залита кровью; он ткнул Пожирателя Миров в лицо обухом топора. — Он вырезает трупопоклонников на Трибуне Калкина до последнего черепа и капли крови.

— Тогда почему мы здесь, а не там? — зарычал в ответ Лейдис.

Корво сплюнул на палубу.

— Чтобы принести клятву на крови Отрёкшемуся, конечно же.

— Коссолакс — хозяин этого корабля, — сказал Архор. — Я знал его когда-то, и с тех пор он стал могущественным. Он командует сильнейшими воинами и пользуется высочайшей благосклонностью богов. Преклоним перед ним колени, и, возможно, он вознесёт и нас тоже. Примарх этого не сделает.

Лейдис хмыкнул, пытаясь удержать Джиневу, но в этот же момент оказался втянут в драку с крупным воином в шипастых доспехах, беспорядочно украшенных белыми ромбовидными узорами. Ещё больше воинов в похожих доспехах, по меньшей мере человек пятьдесят, вываливались из нагромождения рухнувших пластальных балок и остывающей металлической жижи, которая частично погребала под собой небольшую флотилию абордажных торпед со смятыми носами.

Сабатоны Лейдиса заскрипели по палубе, когда более крупный и тяжёлый воин оттолкнул его назад. Он активировал магнитные зажимы и всем телом откинулся назад, пока Пожиратель Миров высвобождал свои руки из захвата Лейдиса и просовывал пальцы под его шлем.

Лейдис чувствовал привкус горелого мозгового вещества в дыхании, вырывающемся через решётку воина. Мощный гормональный каскад, вызванный Гвоздями Мясника, имел знакомый Лейдису химический запах, и он придал другому воину прилив сил, необходимых для противостояния.

Предупреждающие сигналы доносились из систем брони Лейдиса, когда его суставы согнулись в положения, для которых силовая броня типа VIII не была предназначена.

Он не обращал на них внимания.

— Хн-н-нг! — прорычал воин, впиваясь пальцами в перчатках в мягкие волокна, расположенные вокруг горла Лейдиса, словно намеревался оторвать ему голову.

Он увидел, что Веррот был занят тем же самым. Количество воинов, высыпавших из своих абордажных торпед, вбило клин между ними и остальным боевым отрядом. Джинева, находившаяся теперь ближе к Верроту, чем к Лейдису, выхватила свой искусный пистолет из кобуры и бросила взгляд на Лейдиса.

— Стреляй. В этого. Ублюдка, — прошипел он сквозь перчатку, что сдавливала ему трахею.

Она открыла огонь, автоматические пули безвредно застучали по броне Пожирателя Миров.

Враг просто зарычал на него.

Краем глаза он уловил какое-то движение и услышал хруст керамита. Он рискнул отвести взгляд и увидел, что Веррот уже находился не там, где Лейдис видел его в последний раз. Он лежал на земле в десяти ярдах позади, а в его нагруднике зияла пробоина от какого-то рога.

Над ним скрючился гигант, слепленный из алого мяса и кровоточащего керамита.

Лейдис разинул рот.

Его силы утекли, словно вода, и хватка ослабела.

Это существо было космодесантником или когда-то им являлось. Лейдис не мог вообразить, что с ним случилось с тех пор. Оно возвышалось над раскинувшимся вокруг побоищем почти на половину роста Ортана. Лишь некоторые боевые корабли превосходили воина в тучности. Его броня выглядела прочной и толстой, а отдельные пластины стягивались, словно мускулы. Голова же оказалась немного больше, чем у обычного космодесантника, но из-за двух керамитовых гор, составлявших его плечи, выглядела крошечной. Слияние лица и шлема сделало его кожу мертвенно-розовой, а череп — заострённым и лысым. Его зубы представляли собой кривые бронзовые колья, а глаза светились резким радиоактивным зелёным цветом. Пара тяжёлых кожистых крыльев свисала с его спины, словно два подвешенных скелета.

Джинева навела свой автопистолет, когда оно, фыркая, рванулось к ней. Шквал очередей, визжа, устремился к нему, но тварь была так неправдоподобно быстра, что женщина промахнулась. К счастью, он проигнорировал её, вместо этого растоптав Стрикида, словно тот был сделан из соломы, и добрался до Лестраада. У воина-отступника в обеих руках было по топору, но монстр снёс его голову с плеч ещё до того, как тот увидел, что происходит, и почти неуязвимый космодесантник упал замертво, словно для этого и не потребовалось никаких усилий. Кровь хлынула из разорванной шеи Лестраада и свернулась, едва коснувшись брони Пожирателя Миров, обвилась вокруг его огромного тела, как змея, которую отпугнуло прикосновение керамита.

— Господин! — закричала Джинева, поспешно корректируя прицел, когда монстр прорвался прямо сквозь Корво и поравнялся с Архором.

На лице Джиневы отразился неподдельный ужас.

Предводитель выпустил из плазменного пистолета раскалённый добела сгусток, который скользнул по броне нападавшего монстра, после чего тот схватил его за горло и поднял на девять футов над палубой.

Лейдис почувствовал, как горячее, наглое прикосновение величия пробежало по его шее. Сейчас перед ним стоял настоящий чемпион Пожирателей Миров.

Лейдис чувствовал, будто его раздирает на части.

Разве не этого он искал здесь?

Но, несмотря на всё, чем он пожертвовал, чтобы зайти так далеко, он оставался космодесантником — братские узы ещё что-то значили.

Тем временем Пожиратель Миров в боевом снаряжении с ромбовидным рисунком воспользовался моментом, повалив Лейдиса на землю и вытащив бронзовый нож из мешочка плоти, который, по-видимому, был частью его плакарта.

Лейдис, однако, всё ещё держал в руке болтер.

Теперь, когда между ними появилось свободное пространство, а его рука освободилась, он сделал два выстрела в нагрудник воина и ещё один в плакарт, разбив керамит и сбив его с ног, если не убив сразу. Он прицелился в чемпиона.

Лейдис всегда отличался меткой стрельбой.

Сержант Алкайос из Десятой роты однажды похвалил его за острый глаз и способность пускать кровь на любом расстоянии.

Лёжа на спине, он выпустил очередь: пули рикошетом отлетели от непробиваемого черепа чемпиона и взорвались в толпе.

Он отвернулся от бьющегося Архора, затем дёрнул головой, как будто испытал внезапный укол боли изнутри.

— Я не… — прорычал он голосом, похожим на голос колонны «Хищников», что катятся по дороге, усеянной трупами в броне. — Я не… хн-н-нг!

Лейдис выпустил ещё одну очередь по телу зверя, которую тот проигнорировал так же уверенно, как и ту, что попала ему в голову, сосредоточив взгляд на небольшом пространстве между Лейдисом и тем местом, где поднимался Веррот.

— Нет! — взревел он, отбрасывая Архора в сторону и молотя кулаками по пустоте, с которой, казалось, разговаривал.

Лейдис подавил желание выстрелить ещё раз.

Это не принесло бы ему никакой пользы.

Он опустил болтер к груди, наблюдая, как чемпион трансформировался у него на глазах, уменьшаясь до размеров, больше соответствующих размеру его головы, вновь поглощая крылья, а багровые черты его лица смягчались и бледнели. Он превращался в фигуру измождённую, бледную и отвратительно уродливую, крича что-то о своём «Ангеле».

Пожиратели Миров, с которыми боролись Лейдис и Веррот, отступили, огрызаясь и дёргаясь, как бешеные собаки на длинной цепи, отчаянно желая сражаться и убивать, но вместо этого их потянуло подхватить своего сопротивляющегося чемпиона и оттащить его обратно к месту крушения, оставленному их торпедами.

В других местах битва продолжалась без них, каждая банда отступников и убийц-одиночек жаждала пролить кровь своих братьев в этом самом символическом из мест.

Лейдису пришло в голову, что это и есть свобода.

Веррот направил свой болт-пистолет в сторону отступающих Пожирателей Миров, не желая отпускать их так легко.

— Все здесь сумасшедшие, — уверенно произнёс он, но не успел нажать на спусковой крючок, как с центральной платформы, будто вокс-сирена, донёсся шквал огня из тяжёлого оружия. Несколько десятков Пожирателей Миров, ближайших к помосту, упали, их заставила замолчать огневая мощь, а Лейдис, Веррот и Джинева, повторив действия тысяч других, опустили оружие и как один повернулись к помосту.

Явился Коссолакс Отрёкшийся.

Обшитый медью «Лэндрейдер» откатился от края платформы, рыча демоническими двигателями. Его сдвоенные автопушки произвели ещё один предупредительный выстрел, а терминаторы Отрёкшегося и неповоротливые хелбруты, расставленные по всему ангару, с радостью передали это сообщение дальше. Когда эхо рассеялось, нестройный рёв повреждённых вокс-горнов отряда мутиляторов возвестил о появлении на платформе Коссолакса Отрёкшегося.

Платформа была спроектирована так, чтобы вместить тяжеловооружённый боевой корабль Ангрона «Грозовая птица» и выдерживала его «Лэндрейдер» без проблем, но под тяжестью бронированной поступи Коссолакса она заметно содрогнулась. Воздух тоже вздрогнул. Он стал маслянистым и густым, вибрировал от воя сотен работавших на холостом ходу боевых кораблей и посадочных модулей, от ядерного гула тысяч и тысяч бронированных космодесантников.

Коссолакс позволил себе на мгновение насладиться этим.

Целый легион.

Гвозди Мясника покалывало от созерцания того, что Ангрон невольно вывалил ему на колени.

Им было под силу уничтожить любой мир за пределами Терры, и Пожиратели Миров никогда не собирались вместе в таком количестве со времён Терры.

Его не волновало, что это Ангрон, а не он созвал их или что этот одобрительный рёв сейчас предназначался не ему.

Ангрон был настоящей бурей.

Услышав его вой, Пожиратели Миров опускали бронированные ставни и поднимали паруса, мчась сломя голову по ветру и рискуя опрокинуться и разбиться о скалы эмпиреев. Функционально он мог считаться стихийным божеством, которое не терпело никакого поклонения и подношений и не отвечало ни на какие молитвы, кроме тех, которые могли быть вознаграждены кровью. Однако сила, связывающая отца с сыновьями, оказалась настолько глубока, что не подчинялась изменчивым законам расстояния и времени. Коссолаксу не требовалось понимать или любить его. Ангрона и Пожирателей Миров связывала кровь и взаимная ненависть.

Когда он воззвал, Пожиратели Миров не смогли удержаться и откликнулись.

Коссолакс подошёл к трибуне на краю платформы. Мутиляторы старались сдержать толпу. Громилы размером с терминаторов врезались в массу воинов, их оружие жужжало, пилило, щёлкало и скулило, когда они выдавливали всё более смертоносные варианты из своих кулаков в промежутках между ударами.

Ангар раскачивался от силы десятков тысяч человек и сотен отдельных участников ближнего боя. Большинство из них едва могли называться Пожирателями Миров. Их доспехи были представлены во всех вариантах, известных Империуму Человечества и богам Хаоса. Челноки, которые доставили их на «Завоеватель» с их собственных посудин, казались такими же грубыми и поношенными. Но примарх всё равно призвал их, так же как и тех, кто был облачён в красную с медью броню и собрался под потрёпанными знамёнами старого легиона.

Все, кто проливает кровь, восхваляют Кхорна. Хотят они того или нет.

Кто-то однажды произнёс эти слова. Возможно, занудный Несущий Слово, тот питомец Кхарна. Тогда он не понимал их, но теперь знал больше, чем можно забыть.

Независимо от наследия и крови, все эти воины были по духу Пожирателями Миров.

Возвышаясь над шумной ордой с края платформы, Коссолакс обнаружил, что разрывается между противоречивыми побуждениями обратиться к ним так, как он намеревался, или приказать командной палубе отключить когерентное поле и отправить непослушную кучу в пустоту.

Мысль начать заново с первых принципов и чистого генного семени искушала его.

Гвозди Мясника отозвались одобрительным покалыванием, но он подавил слишком краткий всплеск удовольствия.

«Завоеватель» не допустил бы этого.

Корабль никогда особенно не заботился о недолговечном микробиоме, который колонизировал его залы, но, когда команды Коссолакса стояли между ним и битвой или когда лорд-регент активно угрожал ему, он всегда находил средства воспротивиться.

В свете возвращения Ангрона Коссолакс не мог избавиться от убеждения, что «Завоеватель» щадил своих воинов с определённой целью.

Целью Ангрона.

— Я Коссолакс Отрёкшийся, — прокричал он, сделав свой голос глубоким и громким, передавая его через вокс-рупоры отделения мутиляторов и спутниковые усилители, которые его инженеры установили по всему ангару, так что сотни его голосов рычали почти в унисон над каждым очагом беспорядка. — Я лорд-регент Двенадцатого, — продолжал он, хотя его вступительное слово всё ещё разносилось над отдалёнными помещениями палубы. — Я убивал своих братьев на Генне. Я отринул человечество на Исстване. Я стоял рядом с нашим отцом, когда он предавал Нуцерию огню, и я поливал землю Терры кровью миллиардов людей, которые когда-то приветствовали нас как спасителей. Примарх вернулся, чтобы снова вести нас в бой.

Пожиратели Миров отреагировали на его заявление кровожадным воем, стуча цепными топорами по нагрудникам и стреляя в воздух из болт-пистолетов. Когерентное поле колебалось, как будто в конце концов могло выйти из строя само по себе, из-за его нестабильности казалось, что звёздные поля за ним истекают кровью.

— Ангрон не видит никого, кроме меня. Он ни с кем не разговаривает, только со мной. Моё слово — его слово, — взревел Коссолакс, приказывая воинам утихомириться. — В течение часа «Завоеватель» пересечёт точку Мандевиля в этой системе и войдёт в варп.

То, что он не знал конечную точку маршрута, его не волновало. «Завоеватель» явно понимал, что у Ангрона на уме, и этого пока было достаточно. Ангрон никуда бы не отправился, если бы в конце путешествия его не ждала бы резня эпохального масштаба.

— У вас сейчас нет времени возвращаться на свои корабли, поэтому вы останетесь здесь на время нашего перехода.

Он широко раскинул руки, купаясь в восхищении легиона.

Его легиона.

— А потом, братья мои, я дам вам кровь.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

«Завоеватель» и его флот сопровождения направились в великие межзвёздные сумерки. Для стороннего наблюдателя корабль ярко засиял, и на его щитах заиграли переливы самых необыкновенных цветовых оттенков. Черпая силы из напряжённого машинариума, который питали кровь, пот, слёзы и души тысяч людей, трудившихся внутри, он прожёг дыру в ткани реального пространства.

Пламя нереального прорвалось сквозь прореху. Невнятные крики и эхом отдающиеся мольбы проклятых разносились в безвоздушной пустоте, пока корпусы приближающихся кораблей не задрожали в знак сочувствия. Потусторонние когти испытывали барьер на прочность. Моргающие глаза, которые могли бы поглотить целые миры в своих орбитах, открылись и выглянули наружу, но тут же отшатнулись, когда «Завоеватель» вонзил свой шипастый нос в рану.

Устроившись на своём тайном троне посреди скотобойни, окружённое мясом и медью, демоническое существо, называвшееся Хозяйкой, вглядывалось в водоворот эмоций и безумия, который составлял варп.

Она не испытывала страха.

«Завоеватель» стал в равной степени кораблём и варпа, и пустоты, а она, в свою очередь, превратилась в его создание, отбросив то человеческое существо, которым какая-то её часть всё ещё себя порой ощущала. Они вдвоём, эволюционировав, отбросили потребности в таком несовершенном понятии, как навигатор. Глазами без век она могла видеть сверхъестественные потоки варпа, подмечать его водовороты, течения и зыби, определять опасные отмели и предвидеть надвигающиеся штормы.

Те же самые чувства позволяли ей ощутить ориентир, который сиял издалека через бесформенный, не имеющий направления океан.

Это был не Астрономикан, пылающий маяк, который координировал все путешествия в Галактике в сторону Терры, точно как когда-то говорили, что все дороги вели к ромейской столице Старой Земли. Коварством Разорителя свет Астрономикана был скрыт от Империума-Нигилус, но свет сигнала, видимого Хозяйкой, хотя и отличался, горел тем же невыносимым пламенем. Этот свет принадлежал Императору, Анафеме, и для такого существа, как она, смотреть на него было сродни наблюдению поверхности Солнца невооружённым глазом.

Но всё же туда двигался Ангрон, и «Завоеватель» потребовал, чтобы она отправилась той же дорогой.

— Да, господин, — пробормотала она сквозь тонкие, как иглы, зубы.

Мир назывался Малакбаэль. Она могла это интуитивно понять по узорам в варпе. Хозяйка не знала, что ожидало Пожирателей Миров там, но если Император в древние времена поместил в том месте одно из своих великих творений, то это, несомненно, стало достаточной причиной, чтобы Ангрон пожелал увидеть, как оно сгорит.

И это, как всегда, было достаточной причиной и для неё самой.

Шака Бескровный ворочался на твёрдой металлической койке. Камера пустовала. Дверь была заперта с обеих сторон. Его собственные воины боялись его, даже когда он спал. Он совершенно не помнил, как оказался здесь.

Его воины тем временем отступили в соседние коридоры и забаррикадировались, бросив жребий, чтобы решить, кто останется подле него, чтобы усмирить в случае, если он проснётся до окончания полёта. Но он не проснулся, ещё нет, даже когда пробормотал что-то во сне и перевернулся на другой бок, отводя полузакрытые глаза, погружённые во сны, в реальность которых мало кто из ныне живущих мог поверить.

— Нет, — пробормотал он, протягивая руки, чтобы схватиться за что-то, к чему нельзя было прикоснуться. — Нет… Я не буду… Не давай этому… Нет…

Полторы сотни футов стали, адамантия и единственный тонкий, как сон, пузырь реальности отделяли его от ужасов прошлого, но варп в Нигилусе оставался неспокойным, и в этом корабле присутствовало что-то особенное.

Его прошлое никогда не казалось таким близким.

Глаза Коссолакса резко открылись.

Даже если его разум всё ещё находился в полуобморочном состоянии, его древняя плоть была слишком дисциплинирована, чтобы просыпаться с криком, однако панические вопли, которые он услышал внутри своего че-репа, принадлежали ему. Моргая, словно оживший труп, он огляделся. Группа комнат, которые он занимал, дышала вокруг него, словно спящее животное, а шипастая мебель бормотала в такт тяжёлому полёту «Завоевателя» сквозь варп.

Путешествие в варпе было благодатной почвой для дурных снов.

Изначально эти покои предназначались для примарха, когда он ещё считался смертным и, по крайней мере теоретически, нуждался в таких удобствах, хотя даже тогда Ангрон редко ими пользовался.

За годы, предшествовавшие вознесению примарха к демоничеству, это пространство стало использоваться как хранилище многочисленных даров и подношений, которые он накопил за время Великого крестового похода и обращения в Ересь. В этих залах таилось сделанное вручную сокровище с наковален Ноктюрна, подарок, который Магнус с Просперо десятилетиями подбирал специально для своего брата, жемчужина короны потерянной империи ксеносов или другая неучтённая жертва приведения к согласию. Ко всем вещам в своём распоряжении Ангрон относился с одинаковым презрением. Примарх никогда не заботился о материальных благах и едва признавал существование артефактов, редко даже прикасаясь к ним, прежде чем выбросить. Но они принадлежали ему, и любой артефакт, связанный с примархом, давал власть тем, кто наденет его корону.

Вдоль всего зала стояли деревянные манекены выше человеческого роста, облачённые в разнообразные доспехи. На стеллажах тускло поблёскивало затупленное оружие, а другое висело на стенах рядом с трофеями кампаний и штандартами, сорванными с вражеских древков. Их не окружали стазисные поля, и никто не прилагал сознательных усилий по их сохранению, и всё же звук крови, стекающей с обнажённых клинков на пол, не ослабевал в течение десяти тысяч лет. Металлические предметы, которые должны были рассыпаться в пыль тысячелетия назад, каким-то образом продолжали сиять, оставаясь такими же острыми, как и в тот день, когда их заключили под окрашенное в красный свет люменов стекло.

На первый взгляд эта комната напоминала покои любого имперского адмирала или магистра ордена лоялистов, если бы не странная привычка сувениров менять собственное расположение, пока никто не видит.

Когда Коссолакса переполняла ярость, оружие располагалось ближе, словно стремясь оказаться в пределах досягаемости. Когда его охватывало разочарование или отчаяние от того, как низко пал его бывший легион после предательства при Скалатраксе, знамёна былой славы и полузабытых триумфов неизменно попадались ему на глаза.

Мебель практически отсутствовала. Ангрон презирал комфорт и тех, кто в нём нуждался. Коссолакс не мог припомнить, чтобы когда-либо видел его сидящим, и никогда — бездвижным, хотя он и не настолько хорошо знал примарха. Ангрон, как известно, никогда не спал. В редких случаях, когда абсолютная усталость превозмогала бодрость примарха, Гвозди Мясника давали ему не более нескольких секунд, после чего будили, приводя в одурманенную сном ярость.

Неудивительно, что в итоге Ангрон полностью обезумел. Каждая деталь в примархах была продумана до мелочей. И ломались они так, как простые смертные не могли себе и представить.

Коссолакс всё же спал, но в вертикальном положении, окружённый реликвиями легиона. Он более не мог освободиться от своих доспехов, а их масса делала непрактичным возвращение на свою старую койку.

Он научился терпеть это, как научился приспосабливать свои ожидания к новым вызовам эпохи.

Роскошные двери в дальнем конце зала со скрипом приоткрылись, и небольшая когорта рабов, оповещённых о его пробуждении, осторожно заковыляла внутрь. Они носили бежевые халаты, а ноги в сандалиях шаркали по протёртому ковру. Первые, кто добрался до него, несли складные лестницы, которые выдвигались и соединялись в строительные леса вокруг него. Одни рабы установили их, а другие подходили с медными подносами и чистыми полотенцами. Всё это время Коссолакс оставался неподвижным, терпя их внимание, пока визжащие ручные инструменты счищали раковые наросты на его броне, а мыльная вода, тряпки и ароматические масла стирали следы беспокойного ночного сна с его лица.

Коссолакс не всегда был могущественным.

Ещё до возвращения Ангрона на свой корабль он остро осознавал скоротечность власти и никогда не принимал её как должное. Ангрон, раб с Нуцерии, невольно ставший галактическим военачальником, несомненно, знал это так же хорошо. Обладать могуществом — значит создавать образ власти.

Пока сервиторы трудились над своим ритуалом, Коссолакс почувствовал, что возвращается к воспоминаниям, которые пробудили его ото сна.

Он никогда ещё не оказывался настолько близок к смерти, как тогда.

Мстительные ангелы Императора месяцами преследовали корабль Коссолакса, отбирая раненых, барахтающихся и слабых из его эскорта, пока от него ничего не осталось. В тот день «Завоеватель» оставил его умирать. Капитан Шака, его командир в те времена, когда он ещё мог узнавать кого-либо, наконец окончательно лишился разума и сбежал, оставив Коссолакса и разбитые остатки его штурмовой роты на произвол судьбы. Коссолакс честно сражался на протяжении всей Ереси Хоруса, но именно в тот день он поклялся отомстить несправедливой и безразличной Вселенной и сделал свои первые неловкие шаги к тому, чтобы стать чемпионом Тёмных богов.

В тот день он поклялся никогда не отдавать свою судьбу в чужие руки и никогда не подчиняться чужому правлению.

Дрожь разочарования прорвалась сквозь его самоконтроль.

— Я не собираюсь быть пассажиром на собственном корабле, — пробормотал он себе под нос.

Пока «Завоеватель» находился в варпе, оставалось только ждать. Именно это давалось Пожирателям Миров исключительно плохо. Их сны всегда были полны кошмаров, и их спорадические попытки тренироваться нередко заканчивались кровопролитием. Им не хватало терпения или психической устойчивости, чтобы во время долгого путешествия отвлекать себя обязанностями, не связанными с насилием.

Этот перелёт уже длился дольше, чем Коссолакс предпринял бы на корабле Пожирателей миров, и он мысленно смирился с потерей десятой части своих новых воинов в битвах, в результате несчастных случаев или членовредительства к тому времени, когда он наконец узнает об их пункте назначения.

Неохотно он пришёл к выводу, что на борту находилось только одно существо, помимо самого Ангрона, которое могло обладать этой информацией.

Хозяйка.

Пока он размышлял о неприятной идее заключения мира с духом, заявившим права на контроль над его кораблём, в приоткрытые двери вошёл оруженосец, одетый в красный плащ поверх тяжёлых бронзовых доспехов. Трэлл обладал мышечными трансплантатами и громоздкой аугметикой, что приближало его к космодесантнику настолько, насколько это было возможно для человека мужского пола, который миновал подростковый возраст. Коссолакс предпочитал пользоваться услугами таких отморозков для охраны своих личных покоев. Пожиратели миров были ненадёжны и дико непредсказуемы. Те, кто оставался в здравом уме, имели привычку становиться амбициозными.

У подножия строительных лесов воин-раб опустился на одно колено и распростёрся ниц на ковре.

— Простите за вторжение, лорд-регент, — прорычал он, и его голос, благодаря хирургическому вмешательству, звучал глубже обычного человеческого. — Я бы не пришёл, если бы это не было срочно.

— Ты нашёл мне подходящего варпового кузнеца на замену Могривару?

Оруженосец покачал головой.

— Дело не в этом, господин.

— Тогда говори.

— Чемпион, называющий себя Бескровным. — Воин сглотнул, не поднимая лица от пола. — Он на свободе.

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Лейдис, Корво и Веррот по очереди удерживали Архора, чтобы он не покалечил себя или не убил кого-нибудь из них в процессе. Соприкосновение с силами варпа, будь то атаки псайкеров зеленокожих или прямые путешествия в эмпиреи, всегда усугубляли регулярные психические припадки предводителя. Однако это путешествие для него стало особенно болезненным.

Корво нашёл удерживающее кресло в аварийном хранилище под грузовой палубой и установил его в двигательном блоке, где оно могло перекачивать энергию прямо из генератора шаттла. Лейдис предположил, что этот челнок использовался для перевозки особо ценных заключённых, а также экипажа, или, по крайней мере, его полностью оборудовали под это. Электрические ограничители подключались непосредственно к нервной системе заключённого, что показалось Лейдису элегантным решением, но не таким, которое могло обуздать огромные размеры и силу Архора.

Что бы ни делали Гвозди Мясника с мозгом Архора, они на равных противостояли системам кресла, и сломанные сервоприводы и синяки на теле Лейдиса служили тому подтверждением.

Когда наступала смена его братьев, Лейдис расхаживал по десантным палубам, стуча сабатонами по помещениям с пустыми койками, поглощённый мыслями об Архоре и Гвоздях Мясника.

Что и кому он должен доказать, чтобы заполучить такую силу? Он вспомнил, насколько оказался силён Пожиратель Миров банды Бескровного, душивший его. Он жаждал этой силы.

То, что у Гвоздей присутствовали недостатки, причём совершенно очевидные, его не волновало.

Он хотел их.

В тех редких случаях, когда и Веррот, и Корво оставляли кабину без присмотра, он садился в кресло второго пилота и жадно смотрел на корабли Пожирателей Миров, разбросанные по ангару, словно лом из перевёрнутой машины по переработке металла. Он жаждал оказаться там, взять то, что искал, но всё же Лейдис понимал, что сейчас лучше не бродить по «Завоевателю» в одиночку. Каждый знал массу историй о кораблях и их экипажах, погибших в безумии варпа, и каждый имперский солдат знал, насколько эти истории правдивы. Лейдис сам видел подобные события, но никогда — на корабле космодесантников или любом другом корабле такого размера, и уж точно не в такой степени, как он наблюдал из обзорного щитка кабины шаттла. Какой бы пагубный эффект ни оказало путешествие на Архора, остальным Пожирателям Миров было во сто крат хуже.

Лейдис с горечью подумал, и не в первый раз, что он единственный воин на борту «Завоевателя», который не имел Гвоздей Мясника; насмехались ли над ним за его спиной Корво, Веррот и даже Стрикид? Он страдал от желания сорваться на кого-то.

Это лишь усиливало его желание.

Стрикид оставался единственным членом отряда, который не дежурил с Архором. Он не отличался надёжностью, и поэтому ему не доверяли.

Лейдис сомневался, что отряд — это вообще подходящее слово для них. С гибелью Крайтна на Гремулиде, Лестраада, убитого Бескровными, и Архором, выведенным из строя, пусть даже на время их путешествия, они могли считаться не более чем бандой. Корво уже начал открыто рассматривать возможность перейти в более мощный отряд и, несмотря на очевидный риск, всё больше времени проводил на палубе среди Пожирателей Миров.

Когда Стрикид молча сел в кресло первого пилота и уставился в ближайший обзорный портал, Лейдис понял, что его послал за ним Веррот.

Настала очередь Лейдиса.

— Последние несколько часов он не успокаивался, — ухмыльнулся Веррот, усаживая их разъярённого военачальника обратно в кресло, когда Лейдис вошёл, чтобы сменить его.

— Варп сейчас… — Джинева зевнула, покачала головой и наклонилась вперёд, чтобы приложить холодный компресс ко лбу Архора и стереть кровь с его подбородка. — Нестабилен, — закончила она. Она выглядела так, словно дни в пути состарили её. Лицо от усталости покрылось морщинами. Если она когда и считала обязанности слуги ордена обременительными, то оказаться в подчинении у команды отступников стало ещё более суровым испытанием. Она оставалась единственной среди них, кто не спал, потому что никто не позволял ей этого делать.

То, что она сохраняла верность, уже считалось своего рода чудом. Он часто задавался вопросом, было ли это чертой её характера, достойной восхищения, или же говорило о недостатке ума. Он предположил, что предательство приобретает другой оттенок, когда оказывается ближе к дому.

— Если бы я не знала его лучше, то решила бы, что… что… — Ей всё ещё не хотелось произносить это имя вслух. — Это Ангрон каким-то образом воздействует на него.

Хлопнув Лейдиса по спине так, что он похолодел, Веррот поднялся и ушёл, оставив его и его измученного оруженосца наедине.

— Я. Шёл. Искал. «Завоеватель». Однажды. — Попеременные удары тока от нейроразъёмов кресла вынуждали Архора дёргаться, слова срывались с его губ без всякой связи и интонации. Лейдис встал за креслом, обхватив руками высокую спинку и прижав плечи военачальника. — Давно. В прошлом. Но. Ангрон. Тогда. Уже. Ушёл. Я. Никогда… Никогда… — Он начал дёргаться, слёзы стекали с его безумных глаз, прерываясь, когда Гвозди Мясника впивались ему в виски. — Никогда. Не видел. Своего. Отца.

Джинева пробормотала короткую молитву, отступая назад. То ли из невежества, то ли по привычке, то ли в надежде, что её хозяин ещё последует здравому смыслу, она упорно читала те же молитвы Императору и Великому Ангелу, которым её научили на Эдеме.

Это очень забавляло Лейдиса, и он не препятствовал этому.

Она устало опустилась на один из верстаков.

— Где? — Архор начал молотить руками. Лейдис отвернул лицо, чтобы уберечь его от ударов военачальника, и сильнее прижал его плечи. — Где. Сейчас. Ангрон?

Веррот не лгал.

— Почему они делают это с собой? — тихо спросила Джинева, как будто размышляя вслух, а не задавая искренний вопрос.

Архор откинулся на спинку кресла, когда примитивный машинный разум отреагировал на его агрессию ударом, достаточно мощным, чтобы перегрузить его нервную систему.

Это успокоило его на минуту или две.

Лейдис ослабил хватку на шее военачальника и воспользовался короткой передышкой, чтобы расслабить мышцы. Даже в бреду и полубессознательном состоянии Архор был намного сильнее, чем Лейдис мог бы быть без Гвоздей Мясника.

— Они делают это ради силы, — ответил он.

— Ценой этого? — Её взгляд переместился на Архора, обмякшего в кресле и рычащего в полусне от шока. — Деградация тела. Разрушение разума.

Сидя в своём кресле, Архор начал потеть, Гвозди Мясника разгоняли его метаболизм до такой степени, что его бессознательное тело не могло его сжечь.

Лейдис повернулся к Джиневре.

— Ты знаешь, чему меня научил Архор?

— Вы часто жаловались, что он ничему не научил вас.

Он подавил смешок.

— Справедливо, но не совсем. Но он показал мне, что я оказался прав. Что у меня всё ещё есть братья. Как ты думаешь, почему я покинул Эдем? Тебе никогда не было любопытно?

— Говорят, что любопытство — это порождение лени, господин.

— Действительно.

Лейдис вздохнул. Воистину, идеологическая обработка этой женщины погубила её. Тем не менее, вспомнив свои одинокие дни в башне Чистилища на Эдеме и то время, которое он потратил на то, чтобы понять, чего хочет, ему пришлось признать, что женщина оказалась права.

— Возможно, ты действительно права. Насколько я помню, меня не настиг ни один момент откровения. Или прозрения. Иногда мне хочется, чтобы это всё-таки случилось, хотя бы для того, чтобы я смог лучше тебе всё объяснить сейчас. Если бы у меня появилась возможность вернуться в Эдем, чтобы выслушать ещё одну проповедь о благодати сдержанности или милосердия, то я бы сделал это, хотя бы для того, чтобы огреть капеллана Дрео Книгой Сангвиния и убежать с ней в ночь. На Королине IV, когда Чёрная Ярость почти поглотила меня, а братья прижали к земле и потащили кричащего с поля боя, мне хотелось перебить их всех, и я бы ни разу не пожалел об этом.

Он задумчиво взглянул на Джиневу, прищурив глаза, как будто жаждал вызвать отвращение, которого так и не последовало. Он впервые упомянул об Изъяне. На Эдеме это считалось преступлением, которое каралось обескровливанием и смертью для них обоих.

Здесь же это стало интересным развлечением.

— Они были такими глупыми, — продолжал он, — они носили своё лицемерие, словно броню. Они убили миллионы людей ради Императора, который больше не присматривал за ними, а затем наказали себя за то, что считали этот поступок грехом. Они отрицают свою Жажду, даже когда она исходит к ним от Него, хотя это единственный источник силы, который, подобно Гвоздям, может позволить им одержать верх над своими врагами. Вот почему я ушёл, Джинева. Я ушёл, потому что они неправы. Кровь священна, Джинева. Она прекрасна. Её вид, запах и вкус. Даже звуки, которые она издаёт, покидая тело. И я был благословлён видеть это. Я не сломлен. Я возвысился над своими братьями на Эдеме. Это я понял после всех тех лет, когда убивал во имя Его, умоляя Дрео об отпущении грехов, терзая себя кнутом или во время тягостного одиночества, но ничего из этого не утоляло моей жажды. Я пришёл к пониманию, что во Вселенной есть истина, более великая, чем та, которую проповедуют всем в реклюзиаме. Каждый день я ожидал, что меня разоблачат за вероотступничество, растущее в моём сердце, и с каждым днём, когда этого не происходило, я становился всё уверенней в своих убеждениях. Орден не мог дать ответа ни на один вопрос об истинах, которые они, по собственным словам, хранили. И когда я встретил Архора на Гремулиде, я…

Он помедлил, облизывая пересохшие губы.

— Когда я встретил Архора, он научил меня тому, что я всегда знал. Что я был прав. Вот что для меня Гвозди Мясника, Джинева. Они — истина, которую я искал всё это время. Они — смысл, который мне нужен. Сила, которую я заслуживаю.

— Но…

Лейдис покачал головой, прерывая её предупреждающим рычанием. Она устала, но это не считалось поводом для сомнений. Однако он едва сдержал улыбку, когда осознал, что она лишь неуверенно начинает делать то, на что он всегда считал её неспособной, — думать самостоятельно.

Возможно, она простая смертная.

Она не могла поступить правильно.

— Более никаких вопросов, — сказал он, крепче сжимая плечо Архора, когда военачальник снова начал неуверенно сопротивляться. — Иди и отдохни. Здесь ты мне больше не нужна.

Она покачала головой.

— Слишком много нужно сделать.

У Лейдиса возникло ощущение, что она лжёт.

Ему стало интересно, пережили ли её сны те же потрясения в варпе, что и сны Архора, и какие призраки мучают её, если это так. Ересь Лейдиса наверняка многих огорчила.

— Поспи, — сказал он. — Я приказываю.

Она потёрла глаза, как будто не осознавала, насколько устала, пока Лейдис не упомянул об этом.

— Когда Корво вернётся, чтобы заменить вас, господин. Я отдохну, когда вы это сделаете.

— Я не уверен, что Корво вернётся на этот раз.

— Повелитель?

Лейдис раздражённо вздохнул. Обычно не существовало ни достаточно крупной взятки, ни достаточно страшной угрозы, чтобы заставить Веррота держать свой раздвоенный язык за зубами. Так было до тех пор, пока не появилась информация, которой действительно нужно было поделиться.

— Мы перехватили сообщение с командной палубы, что лорду Коссолаксу требуются услуги варпового кузнеца на замену убитого на Трибуне Калкина. Я находился с тобой всё это время, но он сказал Верроту, что намерен выдвинуть свою кандидатуру. — Лейдис сомневался, что они увидят его снова, и не потому, что он будет служить варповым кузнецом у Коссолакса.

— Кто такой варповый кузнец? — спросила Джинева.

— Так Пожиратели Миров называют своих технодесантников.

— Ушёл…

Джинева повернула голову к небольшому круглому смотровому окну с другой стороны двигательного блока. Из него открывался вид на ангар за хвостом шаттла. Она выглядела задумчивой, словно идея покинуть отряд была ей чужда и никогда бы не пришла в голову, даже если бы ей предоставили такую возможность.

Звук выстрелов по внешней броне вывел её из задумчивости. Изначально Лейдис решил не обращать на них внимания. Уже не первый раз, когда враждующие банды ангара стреляли друг в друга и под их перекрёстный огонь попадал шаттл.

— Лейдис, — Веррот заговорил по воксу, подтверждая уверенность Лейдиса в том, что отступник был не способен провести десять минут в одиночестве. — Мы со Стрикидом у грузовой рампы. Тебе нужно спуститься сюда, сейчас же.

Лейдис глубоко вздохнул, прежде чем активировать вокс.

— Не будь дураком, Веррот. Я не могу оставить Джиневу наедине с…

— Возьми человека с собой.

Лейдис нахмурился. По воксу донёсся треск болтерного огня, на долю секунды опередивший звуки ударов по корпусу шаттла. Он услышал что-то похожее на боевые кличи, искажённые помехами, но явно приближающиеся.

— Но давай быстрее.

Помимо особо рискованных манёвров, связанных с переходом в варп-пространство и обратно, не существовало более опасного занятия для судна, чем полное погружение в эмпиреи. В варпе сгинуло намного больше кораблей, которые закончили своё путешествие, превратившись в дрейфующего космического скитальца, чем когда-либо было уничтожено в бою. Для такого фундаментально осквернённого корабля, как «Завоеватель», эти опасности были не столь велики, но ни одно судно не путешествовало по Морю Душ без риска.

Низшие демоны, безмозглые создания с грубыми инстинктами и едва сформировавшимися намерениями, кричали, сгорая в поле Геллера, в то время как высшие сущности, достаточно опасные тем, что имели зачатки интеллекта, следовали в горящем шлейфе корабля, ожидая пикосекундного провала в поле, который позволил бы им оказаться на борту.

Поле Геллера проецировало сияющий мыльный пузырь физической реальности вокруг чудовищного судна, но даже с закрытыми смотровыми порталами и отключёнными прямыми трансляциями корабль в варпе превратился в царство кошмаров. Эпидемии безумия захлёстывали палубы, вспыхивали убийства, самоубийства и попытки саботажа — всё это провоцировали самые настойчивые из голосов в голове восприимчивого смертного. То, что считалось характерным для любого имперского линейного корабля, было втройне верным для корабля, набитого Пожирателями Миров и их рабами.

Хозяйка была связана с «Завоевателем» очень, очень давно и знала своё дело.

Большинство новоприбывших предпочли остаться на своих собственных десантных кораблях и надёжно укрылись в ангаре на время перелёта. Другие, те, что были многочисленнее и обладали большими амбициями, разошлись по соседним палубам и начали сражаться друг с другом за право владычества над ними. Предоставленные самим себе, они поглощали боевые отряды, уже находившиеся в залах «Завоевателя», или же те поглощали их, затем прибывала новая кровь, и цикл повторялся. Хозяйка видела такое снова и снова. С момента падения Ангрона на Терре «Завоеватель» сменил знамёна десятка военачальников.

В конце концов они все погибли. Лишь сам «Завоеватель» оставался вечен.

В попытке защитить свой корабль от пассажиров она отгородила враждующих чемпионов друг от друга переборками, силовыми полями, пустыми пространствами и тяжёлыми огневыми точками.

Несмотря на все меры предосторожности, она чувствовала, как безумие проникает в её корабль снаружи и изнутри.

Не было опаснее занятия для варп-корабля, чем полное погружение в эмпиреи, — разве что когда на его борту находился Ангрон с Нуцерии.

Она могла бы принять и более смертоносные меры, чтобы подавить вспыхнувшее на борту корабля насилие, если бы её внимание не привлекло нечто невозможное.

За «Завоевателем» следили.

Физическое расстояние в эмпиреях было субъективным. Время — нелинейным. Всё вокруг считалось частью бесконечности. Любые события всех времён случались здесь и сейчас. Армада следовала за Ангроном лишь в самом широком смысле, влекомая варп-следом «Завоевателя» и направляемая маяком Малакбаэля, так что существовал, по крайней мере, внешний шанс, что корабли прибудут в нужное место примерно в одно и то же время. Но активно искать и следить за другим кораблём казалось практически невозможным без могущественной демонической помощи или прямой воли богов. Хозяйка считала, что ей самой такое не под силу.

И всё же за «Завоевателем» следили.

Масса второго корабля составляла примерно восьмую часть массы «Завоевателя», и он имел более резкий профиль, лишённый тяжёлой артиллерии и брони линкоров типа «Глориана». Битва в реальном пространстве между двумя судами стала бы столь же односторонней, сколь и короткой, но их преследователь пробивался сквозь водоворот фальшивых красок и мучений как идеально приспособленный хищник. Нос преследователя словно был рассчитан на скорость в море, лишённом всех пространственных реалий. Сгоравшие на щитах демоны обозначали его корпус, и в великом пламени нерождённых Хозяйка отметила очертания носовой башни, носовых батарей и килевых орудий, но ничего, что указывало бы на его принадлежность.

Антропоцентрическое представление о расстоянии между ними сократилось, когда таинственный корабль подошёл к траверсу достаточно близко, чтобы вечно мерцающий косяк огня душ проскочил между их щитами.

Хозяйка уже однажды видела подобный корабль.

Шестьсот лет назад, до поражения Ангрона на Армагеддоне.

Он был серебряным.

Не существовало такого корабля, который смог бы обогнать в варпе боевой корабль Серых Рыцарей. Гексаграммная сеть щита отражала враждебную среду прежде, чем та соприкасалась с освящёнными серебряными доспехами. Если использовать земную метафору, то он считался ледоколом, использующим неизвестные большинству Империума знания, чтобы проложить проходы, на которые корабли были просто не способны.

Покинув Врата Красного Ангела и исследуя варп в поисках источника галактического призыва Ангрона, Грауцис Теломейн и его Братство Тринадцати оказались в тысячах световых лет от нужного им места, на другой стороне Цикатрикс Маледиктум.

Для любого другого корабля Адептус Астартес или Навис Империалис потребовалось бы путешествие длиной в несколько месяцев по одному из стабильных варп-проходов в Разломе.

Но даже Цикатрис Маледиктум не мог бросить вызов «Мечу Дионы».

Разъярённый варп обжигал себе пальцы, тщетно пытаясь пробить защиту, и бесполезно кричал на всех языках, присущих людям, ксеносам и богам, с каждым упущенным световым годом. Вопли нерождённых, брошенных на серебристое пламя её корпуса, пробивались сквозь сплетённые слои экранов, проникали в разум смертных каждый раз, когда слуги корабля прислушивались к помехам в трубке аугмиттера или позволяли своим глазам следить за бегущей линией на мониторе рабочей станции.

После отлёта с Армагеддона из сорока тысяч членов экипажа едва ли дюжина покончила с собой или нуждалась в эвтаназии со стороны бдительного персонала. На обычном корабле астартес уровень потерь оказался бы в сто раз выше.

Стоя в одиночестве в солярии корабля, под освещаемым золотыми лучами потолочным окном, в котором бушевал неспокойный варп, Грауцис вглядывался в имматериум, ища мимолётные проблески пророчества среди его хаотичных узоров, чувствуя, как он, даже удаляясь от носа «Дионы», отшатывается от его взгляда.

Куда бы ни направлялся Ангрон, он имел непреодолимое преимущество перед «Мечом Дионы», но таков был варп. При наличии достаточной воли или благосклонности физическое расстояние могло бы стать всего лишь первым вариантом в бесконечном множестве возможностей.

Древний флагман XII легиона представлял собой чудовищное судно. За долгие века его броня стала толще, затвердела, словно извращённый панцирь, а его орудия, казалось, удлинились и преумножились. Его нос окроплял багровый цвет, словно он совсем недавно наелся плоти какого-то другого судна. Шрамы на его бронзовой обшивке говорили о великих битвах на Терре, Исстване и Арматурии — событиях, которые были Грауцису известны, а также о тех конфликтах, историй о которых не найти даже в архивах Серых Рыцарей, и ещё о войнах, про которые знали лишь тщеславные кости этого чудовища.

Не сводя глаз с линкора Пожирателей Миров, Грауцис возвысил свой древний голос в песнопении. Осколок осквернённой бронзы, застрявший в его ноге, сдвинулся внутри мышцы, поворачиваясь, как стрелка компаса, к северному магнитному полю, реагируя на то же психическое притяжение, которое привлекло всех Пожирателей Миров в Империум-Нигилус на сторону Ангрона.

Грауцис сосредоточился, превозмогая боль, и продолжил петь.

Он мог последовать за примархом куда угодно.

Ангрон не без причины захватил свой прежний флагман. Силы, обитающие в варпе, часто оставались непостижимы, но они не действовали просто так. Ангрон взял реальный, осязаемый курс по причинам, которые Грауцис ещё не успел разгадать. И если он надеялся сделать это до того, как примарх достигнет места назначения, то Грауцису стоило замедлить его.

Он должен добраться туда первым.

К счастью, в варпе существовало много сил, объединённых общей целью.

Приближаясь к кульминации своего заклинания, он высоко поднял свой посох «Немезида», не обращая внимания на спазм боли в повреждённой ноге, и с грохотом опустил его на кафельный пол. Энергия разлилась по солярию, из-за чего переборки содрогнулись, а тяжёлый купол из бронестекла задребезжал в мощной раме. Варп за пределами зашипел и начал обесцвечиваться.

Любой гражданин Империума, участвовавший в таком обряде, который только что совершил Грауцис, осудил бы всё это как низкопробное колдовство, но варп зависел от контекста.

Дар Императора делал божественным всё, к чему прикасался. И ему стоило верить, что любой поступок Серого Рыцаря, направленный на защиту человечества, чист по определению.

В противном случае он утонул бы в сомнениях.

Он поднял глаза и без тени улыбки, тяжело дыша, наблюдал, как свет, падающий через обзорный портал, меняется с кроваво-красного на яркий, кошмарно-розовый.

Лейдис стрелял, спускаясь по грузовому трапу с борта шаттла. Пожиратель Миров в клёпаной броне типа II выскочил из-под крыла боевого корабля «Грозовой орёл» и попал под залп осколочно-фугасных снарядов. Поток болтерного огня расколол нагрудник воина, оторвав ему руку, но он всё равно продолжал двигаться, как дредноут сквозь бурлящую реку, прежде чем выстрел в голову окончательно уложил его.

Лейдис хмыкнул, оценив узор брызг, который жертва оставила на теле «Грозового орла», и уже переключился на другую цель.

Они окружали их. Он выбрал себе цель.

Воин с диагональными чёрными полосами на броне, в шипастых наплечниках, украшенных отрубленными головами и мумифицированными руками, выпрыгнул из-за носа шаттла, оглядываясь по сторонам, словно ища кого-то, кого можно убить. Первый залп Лейдиса пригвоздил его к фюзеляжу, второй пробил тело насквозь и размазал по тридцати квадратным футам корпуса.

Лейдису даже не пришлось целиться, но, чтобы убить космодесантника любого вида, требовались феноменальные усилия.

Лейдис опустил болтер ровно настолько, чтобы рассмотреть матовый металл кольцевого прицела и верхней части ствольной коробки. Вокруг открытого люка шаттла валялись бронированные тела в различном состоянии расчленения, уложенные в виде годичных колец дерева, чётко очерчивая линию прицела и радиус действия болт-пистолета Веррота.

И в этом ангаре оказались заперты тысячи людей.

— Почему они нападают на нас? — крикнул Лейдис.

— Они нападают на всё подряд, — огрызнулся в ответ Веррот.

Одним ботинком он стоял у подножия трапа, а другим — на палубе «Завоевателя», верхняя часть его тела извивалась, словно зачарованная змея, уклоняясь от воющего берсеркера Пожирателей Миров и цепного топора в его кулаке. Увернувшись от впечатляюще дикого выпада, он восемь раз ударил воина ножом сквозь мягкие уплотнения, прикрывавшие горло между горжетом и шлемом, прежде чем тот успел опомниться.

— Я не знаю почему, и, честно говоря, мне всё равно.

Пожиратель Миров рухнул к ногам Веррота и скатился по трапу на палубу. Веррот слизнул кровь со своего ножа.

— Мы не можем сдерживать их здесь, на открытом месте, — заметил Лейдис.

— В самом деле, брат? Ты так думаешь?

— Это ты позвал меня сюда.

Словно для того, чтобы продемонстрировать его точку зрения, ещё один Пожиратель Миров вылетел из-за «Грозового орла», стоявшего прямо напротив боковой рампы шаттла.

Стреляя из болт-пистолета, он зацепил наплечник Веррота, из-за чего воин оступился, оставив Стрикида в одиночестве у подножия трапа. Сбитый с толку, он взмахнул своим полностью заряженным болтером, словно дубинкой. Лейдис услышал, как болтер ударился о голову Пожирателя Миров, но воин, едва замедлив шаг, схватил Стрикида и неустойчиво стоявшего Веррота и повалил обоих на землю. Три космодесантника покатились к полу ангара, и пандус прогнулся под их весом, опасно шатаясь. Лейдис изменил позу, когда земля под ногами покачнулась, Джинева разрядила пистолет с пронзительным, но свирепым звуком «па-па-па-па» менее чем в полуметре от его уха.

— Вернись внутрь, — крикнул ей Лейдис, затем повернулся к Верроту, который яростно вырывался из рук берсерка Пожирателей Миров. — Нам нужно просто закрыть люк, и пусть убивают друг друга.

— Веришь… или… нет… брат… я… не дурак.

Стрикид оттащил разъярённого Пожирателя Миров от Веррота, схватив берсерка сзади, а Веррот поднял болт-пистолет, крайне тщательно прицелился и разнёс лицо воина с расстояния ярда.

Кровь брызнула на всех.

Лейдис стер её с лица и рук. Он чувствовал, как сила пробежала по его мышцам, а в душе разгорается пламя. Заставив себя поднять болтер, а не просто спуститься вниз и ввязаться в рукопашную схватку у подножия трапа, он застрелил ещё одного Пожирателя Миров как раз перед тем, как его цепной топор вонзился в спину Стрикида.

Веррот выпрямился, изрыгая проклятия.

— Они не дают нам времени закрыть двери.

На них набросились ещё двое Пожирателей Миров. Один из них носил боевое снаряжение с бело-алмазным рисунком Бескровных, хотя рисунок явно нанесли недавно, поверх ранее существовавшей геральдики.

Лейдис постарался убить этого воина первым.

Они продолжали прибывать.

Ещё двое вывалились из лихтера «Арвус», стоявшего рядом с «Грозовым орлом», набрасываясь друг на друга, словно звери, хотя они якобы бежали к шаттлу. В то же время семь воинов в цветах четырёх разных отрядов бросились в зону поражения Лейдиса с трёх разных направлений.

Веррот поспешил выбраться из ближнего боя у подножия трапа и оттащить Стрикида обратно в безопасное место.

Если когда-нибудь и существовал самый подходящий момент для Омида Корво и его проклятого тяжёлого болтера, то он настал сейчас. Если не Отрёкшийся, то Лейдис точно убьёт технодесантника собственноручно.

— Ты достаточно хорошо их рассмотрел? — прорычал Веррот через плечо. — Может, уже начнёшь стрелять в них?

Нажав на спусковой крючок, Лейдис открыл прицельный огонь по широкой дуге над головами своих отступающих братьев. Это нисколько не замедлило нападающих.

Пожиратель Миров поистине гигантских размеров, в доспехах, украшенных медными бляхами и черепами, насаженными на шипы, вырвался вперёд стаи и с рёвом бросился вверх по пандусу.

Лейдис выстрелил ему в лицо.

Удар расколол забрало и откинул голову назад, но не смог пробить керамит, чтобы активировать своё масс-реактивное ядро, и поэтому воин неуклюже двинулся дальше, врезавшись плечом в Стрикида, и они оба рухнули через край.

Внезапно оказавшись на открытом пространстве и наполовину высунувшись из укрытия, Веррот получил два выстрела в мягкие сочленения паха и упал с шипением, словно поверженная змея.

— Веррот!

— Не волнуйся, брат. Я не умру от такой мелочи.

Лёжа на спине на склоне пандуса, Веррот крепко держал свой болт-пистолет в вытянутой руке и стрелял в ответ.

Болтерные пули прошили соседний «Грозовой орёл», и стрелок за ним нырнул обратно за фюзеляж. Не все Пожиратели Миров одинаково поддались безумию.

Внезапно заработала хвостовая автопушка шаттла.

Шквал крупнокалиберных снарядов обрушился на посадочную площадку «Грозового орла», где укрывался попавший в Веррота, пробив одну опору насквозь, из-за чего корабль с громким лязгом повалился на одно крыло. Лейдис ухмыльнулся, видя, как Пожиратели Миров, спотыкаясь, разбегались в разные стороны.

Благословенна будь Джинева и её безмозглая преданность.

Похоже, им удастся уцелеть.

Прицелившись, Лейдис приказал Верроту встать и отступить. Стрикид исчез, он упал в кучу тел под пандусом, и ему придётся позаботиться о себе самому. А если не сможет, то и невелика потеря.

— Внутрь, — рявкнул Лейдис. — Быстро.

Веррот недовольно хмыкнул и приподнялся на раненой ноге.

У него так ничего и не получилось.

Внезапно Веррота не стало. Как и пандуса.

Лейдис ощутил во рту привкус кислоты и почувствовал боль в основании мозга там, где смертный человек испытал бы экзистенциальный ужас. На какую-то долю секунды Вселенная перестала существовать, а затем вернулась, переместившись на два ярда влево. Лейдис почувствовал хруст керамита и боль от сломанных костей, осознав, что в какой-то момент между потерей сознания и его резким возобновлением его отбросило к борту шаттла и унесло на десять футов к полу ангара.

Он лежал на палубе лицом вверх, ошеломлённый, пытаясь понять, где он и что произошло. Перед его глазами поплыли странные цветные пятна. Лейдис моргнул, пытаясь избавиться от них, но они не исчезали, и вместо этого он проигнорировал их, уставившись в высокий потолок. Мигающие сигнальные огни окрашивали металл в зловещие оттенки розового, клаксоны вопили предупреждения, которые звучали как срочные, но Лейдис чувствовал себя слишком отстранённо, чтобы прислушиваться.

Воздух заволокло дымом. Он услышал стоны.

Кто-то кричал.

И… смеялся?

Он услышал скрип металла рядом с собой. Шаги. Мягкие, как в тапочках. Лейдис пытался нащупать свой болтер, но его не оказалось рядом. Он потерял его при падении. Тошнотворный, приторный аромат ударил ему в нос, и он поднял глаза.

Лейдис никогда раньше не видел подобного существа. Высокое и худое, одновременно чудовищное и ужасающе элегантное. Его андрогинные изгибы были покрыты зубчатыми пластинами из чёрной кожи. Глаза, которые смотрели на него сверху вниз, казались широкими овалами из чёрного оникса, бесконечными колодцами чувств, но совершенно лишёнными сострадания. Геллер рухнул, его ум взвыл, как будто это означало для него что-то важное. Геллер рухнул!

Лейдис, наполовину поддавшись панике, продолжал шарить вокруг в поисках своего болтера, не сводя глаз с длинного худого лица существа, которое теперь присело на корточки рядом с ним. Наконец он сдался и ахнул. Существо щёлкнуло клешнёй размером со всё его тело и улыбнулось.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Демонетка соблазнительно двигалась по изгибам коридора, маня Коссолакса щелчками своей клешни, а несколько идентичных ей братьев и сестёр хихикали, шипели, надували губы и обнажали свои стеклянные зубы-иглы в завлекательных улыбках.

Взревев с отвращением, Коссолакс пробил грудь манящего демона шипом на острие топора.

Существо варпа восторженно зарычало, его пальцы задымились, оно безуспешно царапало когтями алое силовое поле вокруг окровавленного лезвия топора и продолжало держаться, даже когда Коссолакс поднял его с земли, как мягкую, извивающуюся, смазанную лавандовым маслом рыбу, которую вытащил из красного ручья.

Он почувствовал… что-то.

Они были прекрасны, признал он, эти отражения Слаанеш, но далеко не так прекрасны, как кровь, стекающая из их открытой раны на груди, забрызгавшая его костяно-белые доспехи всеми цветами бесконечной радуги варпа.

Он тяжело вздохнул.

Если когда-нибудь он и нуждался в знаке, ради чего он стал одним из творений Кхорна, то этот момент наступил.

Остальная часть демонеток закричала от возмущения и восторга по поводу гибели своего сородича, быстро закончив игры с убийством смертных, и, приплясывая, понеслась по коридору навстречу ему.

В коридорах между покоями Коссолакса и командной палубой практически отсутствовали смертные рабы, что стало следствием аппетита Пожирателей Миров, которые убивали их при каждом удобном случае, и поэтому он привёл с собой немного людей. Здесь находился его мускулистый оруженосец, Грарн, с горсткой приближённых, которые были вооружены автоматическими винтовками, лаз-ружьями и боевыми дробовиками с ржавыми штыками.

Он также случайно наткнулся на одинокого Пожирателя Миров, разделывающего стаю демонеток в коридоре перед его покоями.

Внешне он напоминал варпового кузнеца. Его доспехи представляли собой сборище металлолома причудливых и хитроумных модификаций, усеянное несущими отверстиями для подвешивания тяжёлого снаряжения и, скорее всего, вооружения. Его блок питания был сильно модернизирован бронзовыми шипами, светящимися значками и достаточным количеством дополнительных портов, чтобы в одиночку управлять небольшим аванпостом.

Коссолакс двигался слишком быстро и не успел спросить, как его зовут.

Лишённое шлема, покрытое швами лицо варпового кузнеца распалось на сотню различных линий, ни одна из которых и близко не походила на улыбку, когда он поднял ручной огнемёт.

Крики боли и смех наполнили коридор, когда варповый кузнец окутал его пламенем. Коссолакс увидел, как одна демонетка обратилась в дым. Другая, пожираемая пламенем, раскинула свои тонкие руки в танце. Грарн прорычал что-то на диалекте, произошедшем от деградировавшей формы награкали, языка мёртвой Нуцерии, и первая шеренга смертных слуг припала на колено.

Красные лазерные лучи и автоматический огонь заполнили пропахший демонами коридор, вынуждая демонеток весело изгибаться, извиваться и прыгать, пробираясь сквозь огонь смертных. Время от времени одна из них останавливалась, чтобы исполнить сольный танец, выхватывая из воздуха изящными движениями гигантских когтей снаряды или дрожа всем телом, когда лучи лазера выжигали круглые ожоги на её идеальной коже.

Низшие демоны были простыми существами, мёртвой кожей, содранной с тел высших сил, однако убить их всегда представлялось делом нелёгким.

Коссолакс стряхнул развалившийся труп с топора, крутанул оружие в руке, а затем направил вперёд, размозжив голову прыгающей демонетке рукоятью. Сложный и постоянно меняющийся набор рун на рукояти и энергетическом лезвии вспыхнул в новой конфигурации, и ошеломлённую демонетку отшвырнуло к варповому кузнецу, где она и встретила экстатический конец под зубьями цепного меча.

Ещё один резкий взмах топора, шаг вперёд в тяжёлой броне, и Коссолакс расчленил ещё одну демонетку. Пока та истекала кровью, верхний шип топора, казалось, удлинился, пробив тварь насквозь с такой силой, что остриё пронзило стоящую за ней демонетку, затем ещё одну, а третье создание практически бросилось на лезвие, словно отчаянно желая разделить с сородичами ощущение смерти.

Коссолаксу стало интересно, не жаждет ли это оружие крови независимо от него, пользуясь благосклонностью собственных демонов, которые наделяли его цветные металлы и обычные энергетические поля некой малой долей разума и ненависти.

В былые времена ему нравилось так думать.

Но он знал наверняка только то, что оно преуспело в убийстве нерождённых.

Вырвав топор из пронзённых тел, Коссолакс вскинул свой болтер и заглушил грохот полудюжины автоматов, выстроившихся по обе стороны от него.

Варповый кузнец взвыл от жажды крови — аугмиттеры, вшитые прямо в его голосовые связки, истошно затрещали — и ещё раз тщательно облил пламенем коридор. Демонетки визжали и корчились, исполняя последний экстатический танец к удовольствию своих мясников, которые разрывали их на части болтерным огнём и испепеляли.

Коссолакс протопал по палубе, топча пузырящиеся, но всё ещё привлекательные останки демонеток, пока в его поле зрения не оказались чудовищно толстые противопожарные двери командной палубы. Турели автопушек «Жнец», вырванные из своих куполов огромными когтями, свисали с потолка на проводах. Сами двери оказались изуродованы так, будто здесь поработал генетически увеличенный краб.

Зная воинственность «Завоевателя» по отношению к себе, Коссолакс ожидал, что придётся прорубать путь через двери, и испытал облегчение пополам с некоторой озабоченностью, когда они открылись перед ним сами. Машина зафиксировала его приближение и привела в действие дверные механизмы: массивные адамантиевые плиты заскрипели на тяжёлых шестерёнках, обдав входящих порывом демонического благовония и звонким смехом.

Скрипя зубами от раздражения, вызванного Гвоздями Мясника, Коссолакс шагнул внутрь.

Соперник оказался настолько дерзким, что решился напасть на флагман XII легиона, да ещё и с самим Ангроном на борту… Это было оскорблением Пожирателей Миров, и, кто бы или что бы ни стояло за этим, Коссолакс позаботится о том, чтобы они провели следующую тысячу лет, расплачиваясь за это кровью. Могло ли возвращение Ангрона побудить соперника реализовать какой-то свой план? Боги знали, что примархи лелеяли мелкую месть так же, как единственный оставшийся в живых боевой брат лелеял свои последние болтерные патроны. Неужели Фулгрим или один из его бессмертных прислужников среди остатков старого III легиона решился посеять хаос на корабле примарха?

Он вгляделся в мерцающие огни и почувствовал запах дыма.

Из-за грубо сваренных бастионов доносилось рявканье автоматов, их вспышки выхватывали в дыму очертания смертных, которые, будто на фресках бронзового века, сражались с демонами за редкие форпосты. Чуть слышно шелестели шелка. С балок доносился смех. Силы Слаанеш достигли полного, хотя и временного, превосходства, но бесстыдное прикосновение Кхорна обратило их в бегство.

К счастью, возвращение Ангрона и демоническая угроза, которую он принёс с собой, заставили палубную команду укрепить свои посты и поддерживать дисциплину. Если бы они этого не сделали, то демонетки наверняка бы уже захватили командную палубу и перебили весь экипаж.

И это сильно разозлило бы Коссолакса.

Рядом с ним появился варповый кузнец. Он влажно сопел, вдыхая сладковатую скверну, и время от времени, с трудом сдерживая ярость, неуклюже вставлял новую канистру жидкого топлива в основание своего ручного огнемёта.

Коссолакс давно пришёл к выводу, что такой вещи, как шанс, не существует. Галактика для такого была слишком несбалансированна. То, что кузнец варпа случайно оказался у него под рукой в момент крайней нужды, произошло потому, что боги увидели его усилия и вознаградили или наказали по своему усмотрению.

— Как твоё имя? — спросил он.

— Омид Корво, лорд-регент. — Варповый кузнец наконец заставил канистру с горючим встать на место и удовлетворённо зарычал. — Технодесантник Архора Краснокожего.

Коссолакс улыбнулся. Ему это понравилось. Давненько он не встречал воина, который мог бы всерьёз называть себя технодесантником, не говоря уже о таком, кто, по-видимому, учился на самом Марсе.

— Больше нет, Корво. С этого момента ты принадлежишь к Отрёкшимся.

Варповый кузнец опустил голову.

— Да, лорд-регент.

Коссолакс повернулся к Грарну, который, ссутулившись, что стало естественным следствием его избыточного телосложения, принял ожидающую позу.

— Отправь половину своих воинов на помощь в астронавигационную. Я хочу знать, где мы находимся и куда направляемся. Остальных возглавь лично и захвати для меня ауспекторию. Я хочу знать, что произошло.

Оруженосец коснулся толстыми пальцами виска в знак подчинения.

— Да, лорд-регент.

Коссолакс повернулся к командному трону, чья центральная крепость была окружена вспомогательными укреплениями, топор дрожал в руке, словно жаждая, чтобы его метнули.

Хозяйка спустилась по ступенькам с помоста.

Даже лишённая эмоций, она выглядела уставшей от войны, словно бы ей пришлось участвовать в борьбе с демоническим нашествием со всей своей командой живых людей. Пряди седых волос, выбившиеся из прозрачной косички-хвоста, упали на её впалую щёку. Несколько разрывов украшали тускло-белую униформу. А на её рукаве — и Коссолакс поймал себя на том, что удивляется этому больше всего, — виднелись несколько пятен чего-то похожего на кровь.

— Лорд Коссолакс, — произнесла она, поразив Коссолакса настолько, что он опустил топор, чтобы не дать ему убить ещё одного демона.

Гвозди Мясника пронзали его мозг в знак протеста против акта самоконтроля, заставляя веки дёргаться, челюсти — дрожать, но он стиснул зубы и совладал с собой. Дух никогда не обращался к нему напрямую, по крайней мере без угроз или дерзости.

Ему стало любопытно.

— Рада видеть, что вы добрались, — сказала она. — Мне нужна ваша помощь.

Улыбающийся ужас расколол керамит, словно панцирь креветки, и радостно вгрызался в трансчеловеческую плоть внутри.

Лейдис восхищённо наблюдал, как существо извлекает и разбрасывает внутренности, создавая из них захватывающее дух произведение искусства, придавая новый смысл всей этой плоти, крови и потрохам.

В этом чувствовалась истина.

Лейдис видел её, даже когда по его лицу и доспехам стекала кровь.

Смысл.

Как бы он хотел глядеть на это пристальней и дольше, прочувствовать это глубже, настроить свой мозг так, чтобы интерпретировать всё должным образом. Тогда, возможно, он поймёт великую истину, которая, как он всегда подозревал, скрывалась под цивилизованным налётом того, что дураки называли реальностью.

В его самых ранних воспоминаниях, когда кричащего ребёнка вырывали из рук суровых, но более или менее любящих родителей, чтобы переделать в ещё одно оружие для неживого Императора, он ощутил его природу.

Теперь, приобщившись к искусству этого существа, он мог буквально почувствовать его вкус своими усовершенствованными органами чувств.

— Да, — прошептала демонетка. Её голос звучал страстно и резко, мягко и с едва уловимой жестокостью… — Ты всегда ценил искусство, не так ли, Лейдис.

Лейдис кивнул, его глаза тонули в очаровании её форм.

— Откуда… откуда ты знаешь моё имя?

Существо одарило его чарующей улыбкой, оскалив зубы, похожие на рыбий гребень.

— Твои невежественные братья выгнали тебя из своего дома не за убийства. Нет. Причиной было удовольствие, которое ты получал.

Лейдис ошеломлённо уставился на неё. Его восторг усилился.

Это стало настолько очевидным теперь, когда ему сказали это с такой ослепительной простотой, что он не мог поверить, как он раньше не рассматривал себя в таком свете.

— Ты ещё ребёнок, — сочувственно и насмешливо произнесла она. — Это не твоя вина, что ты не искал нас по собственному желанию. Лишь нелепая случайность привела тебя в компанию Архора Краснокожего с его грубым преклонением перед кровью. Это он, а не ты, проложил себе путь. Ты мог бы встретить кого-то другого, и ещё не слишком поздно познать истинное наслаждение резни. — Она вытянула бледно-сиреневый коготь, вымазанный в трансчеловеческих потрохах.

Лейдис оторвал взгляд от демонетки. Он посмотрел на протянутую руку.

За ним лежал выпотрошенный труп, настолько тщательно переделанный с учётом потребностей искусства этого существа, что Лейдис не сразу узнал его. Он моргнул, чтобы прояснить зрение и настроить всё ещё дёргающиеся линзы, пошевелил ртом, чтобы оживить совсем пересохший язык.

— С-Стрикид?

Неудивительно, что воин не ответил.

Лейдис никогда не видел более мёртвого космодесантника. Сирена с лавандовой кожей, склонившаяся между ними, окутала себя большей частью его внутренностей, как смертный — мантией.

— Тебя бы приветствовали на карнавалах излишеств, Ортан Лейдис, прославили как вернувшегося блудного сына и яркий пример для всех таких своенравных душ. Тебя бы обняли как брата. Прошу тебя, — произнесло оно, хотя Лейдис не чувствовал, что оно на самом деле спрашивало его разрешения, — позволь нам показать тебе прелести неисповедимых путей. Тёмный Князь знает, что лучше не отказывать своим слугам в ощущениях, которых они жаждут.

Рот Лейдиса открылся и закрылся, не издав ни звука.

Вид Стрикида, лежащего там, осквернённого во имя искусства, затронул что-то глубокое в его душе. Стрикид был младшим из братьев Лейдиса, но он оставался его братом.

Он попытался подобрать слова, чтобы опровергнуть это.

Любые слова.

Лейдис поискал внутри себя знакомый гнев, ярость, которая помогла бы отбросить искушения этого существа обратно в его отвратительно совершенное лицо, но не нашёл ничего.

Что, если существо говорит правду?

Если бы только Архор мог предложить ему Гвозди Мясника.

Что, если он…

Раздался громкий хлопок, и голова его искусительницы лопнула, как пустотелый фрукт.

Даже это, отметил Лейдис, произошло артистично. Слишком поглощённый красотой её смерти, чтобы его могла удивить неожиданность произошедшего, он наблюдал, как кровь, мозг и кости превращаются в абстрактную форму искусства, вызывающую у него желание сунуть дуло болтера себе в рот и подражать ему.

Густые красные брызги превратились в тонкий розовый туман.

Лейдис продолжал наблюдать.

Услышав хриплое рычание сверху, Лейдис повернул голову в этом направлении.

Архор Краснокожий стоял на пандусе, в паре ярдов справа от него. Он был без шлема, каким его видел Лейдис в последний раз, покрытые струпьями раны располагались, подобно созвездиям, на шее и вокруг висков — он, должно быть, освободился от нейронных пут, удерживающих его в кресле. Он тяжело дышал, ссутулив плечи, словно боролся с каким-то более сильным импульсом, побуждавшим его перевести дымящийся ствол плазменного пистолета на полдюйма вниз и влево, туда, где лежал Лейдис, и выстрелить снова. Его цепной топор урчал в кулаке, большой палец включал и выключал руну активации, включал и выключал, включал и выключал.

Голова Архора резко дёрнулась в сильнейшем припадке, стирая неуверенную улыбку узнавания, появившуюся при виде Лейдиса, Гвозди Мясника заметно пульсировали, и кожа на висках вместе с ними. Свирепо взвыв, предводитель развернулся и спрыгнул с грузового трапа, красный плащ развевался за ним, когда он с тяжёлым лязгом приземлился на палубу, а цепной топор с визгом вонзился в благоухающую спину монстра.

Лейдис больше не знал, что должен чувствовать.

К своему ужасу, он обнаружил, что не испытывает по этому поводу ничего, кроме скуки.

Он прижал руки по бокам от головы, словно пытаясь заглушить бушующее возбуждение, и закричал.

Хозяйка привела Коссолакса и Корво в стратегиум.

Низкий частокол из заострённых деревянных кольев окружал большую центральную станцию, а пара сервиторов-мутантов направила на них автовинтовки, перекинув их через разводной мост, сваренный из награбленных бронестеклянных панелей. Коссолаксу потребовалось бы мгновение, чтобы разнести его на части, но по едва уловимому жесту Хозяйки охранникам пришла в голову мысль убрать оружие и опустить мост.

За воротами находился многоярусный двор, состоящий из грубо разделённых ям командной палубы, платформ и лестниц, небрежно обнесённых основными стенами станции. Повсюду, куда бы он ни посмотрел, лежали раненые бойцы. Среди них находились мутанты с остроконечными головами, рудиментарными глазами, удлинёнными кончиками пальцев, которые заканчивались ноздрями и присосками, или с беззубыми ртами, хватающими воздух; были там и существа, лишь в высшей степени приблизительно напоминавшие человека, одетые в броню, сшитую из выбеленных квадратов краденых бронежилетов. Единственной общей чертой, которой они обладали, был цвет их крови.

На стенах продолжались бои.

Коссолакс услышал лязг металла. Грохот мелкокалиберных выстрелов. Восхищённый андрогинный смех демонов и крики их, иногда добровольных, жертв. Всё это лилось вниз по извивающимся коридорам.

Огромная латунная купель сангвилита оказалась пуста, а её чаша изнутри измазана красным. С потолка свисали крюки для мяса, которые звенели на концах длинных ржавых цепей, качавшихся от шума продолжающейся битвы. «Завоевателю» придётся вешать туда новых ведьм. Коссолакс не в первый раз задался вопросом, оказался ли сангвилит хоть в какой-то мере улучшением по сравнению с ауспекторией, изначально установленной на Терре.

Возможно, он был не лучше, но и не хуже. Он уже подвергся изменению, и назад дороги нет. Только это имело значение.

Он выбросил этот вопрос из головы. Он больше подходил для тех, кто уже сошёл с ума.

Хозяйка повернулась, жестом пригласив Коссолакса следовать за ней вверх по пластальной лестнице, а затем остановилась перед терминалом. Его когитационное ядро гудело внутри проржавевшего стального корпуса, из-под оптического интерфейса пробивался мерцающий свет. Похоже, что тот, кому было поручено следить за терминалом, отказался от него в пользу автомата или копья. Она провела тонкими руками по костяным клавишам кремового цвета и вдруг замешкалась, на её бесстрастном лице появилось выражение растерянности.

Недобро усмехнувшись, Коссолакс прошёл сквозь её пустую оболочку и занял место за пультом управления.

— Что ты хотела посмотреть?

— Внутренние авгуры, — пробормотала призрак через некоторое время, как будто оставаться сосредоточенной становилось для неё всё сложнее.

С вынужденной деликатностью великана, вдевающего нитку в иголку, Коссолакс застучал пальцами в латных перчатках по клавишам панели управления. Когитатор загрохотал, брыкаясь, как зарождающийся в металлическом чреве младенец, пока обрабатывал команду, таинственные латунные шестерёнки завращались, будто колёса в грязи. Во время этих тайных процессов Коссолакс через плечо посмотрел на призрака и задал вопрос, на который не мог найти ответа с тех пор, как заявил о своих правах на «Завоеватель».

— Кто ты такая? — спросил Коссолакс.

Казалось, Хозяйка оказалась сбита с толку этим вопросом, но через мгновение-другое, похоже, приняла его.

— Я — «Завоеватель». Я — его воля среди смертной команды.

— Они даже не слышат тебя.

— О, они меня слышат.

— Они тебя не видят.

— Только потому, что в этом нет необходимости. Они знают, что я здесь.

— Но эта женщина… — Коссолакс указал на маленькую хрупкую фигуру рядом с собой резким движением подбородка. — Эта форма. Очевидно, когда-то ты была человеком.

— Да… — Хозяйка, казалось, опустила взгляд на свои нематериальные руки, словно вспоминая нечто оставшееся в слишком далёком прошлом, чтобы досаждать, но всё же вызывавшее тревогу. — Тогда у меня было… отдельное существование. Я… — По её телу пробежала дрожь, она покачала головой и больше ничего не сказала.

— Почему я единственный, кто тебя видит?

— Только ты?

Коссолакс бросил на неё недоумённый взгляд, но прежде, чем он смог задать следующий вопрос, когитатор издал скрежещущий звук и выпустил едкую струю дыма медного цвета.

Оптический экран медленно прояснился, электронно-лучевые трубки проецировали неустойчивый внутренний облик «Завоевателя». Двухмерная схема палубы, на которой он был основан, безнадёжно устарела. Кровоточащие значки, обозначающие подразделения Пожирателей Миров, оказались размазаны по стенам, которые теперь стали коридорами, скапливающимися в бункерах агрипоники и машинных палубах, которых не существовало с тех пор, как корабль под названием «Твёрдая решимость» покинул сухой док Терры.

С тех пор никто не смог должным образом нанести на карту изменения в планировке корабля, и не из-за нехватки жизней и усилий.

— Я рада, что у нас появилась возможность узнать друг друга получше, — пробормотала Хозяйка, отвернувшись от него, чтобы посмотреть на экран. — Возможно, наше первое впечатление о вас стало ошибочным. Возможно, мы сможем… Возможно, мы… возможно… — Невыразительные очертания её лица дрогнули и заколебались, затем она снова опустила глаза, как будто вглядывалась в мерцающий экран, не понимая, что она делает.

— Хозяйка?

— На нас напали, — ответила она, и всё, что она пыталась сказать до этого, испарилось перед более серьёзной проблемой. — Другой корабль.

— Прямо в варпе? Невозможно.

— Чрезвычайно сложно. Опасно. Но не невозможно.

— Чей корабль? — спросил Коссолакс.

— Его профиль походил на профиль ударного крейсера космодесанта.

Коссолакс хмыкнул.

— Какой легион?

— Имперский.

— Невозможно, — повторил он. — У них нет варп-колдовства, а если бы и было, они бы им не воспользовались.

— Он принадлежал Империуму, хотя и не носил знаков ни одного из известных мне орденов. Они смогли выследить нас и приблизиться, а затем нанесли по нам какой-то психический удар, который на долю секунды пробил наше поле Геллера. Я немедленно попыталась вывести нас из варпа, но смогла совершить лишь частичный переход.

— Ты сказала «частичный»?

Хозяйка молча кивнула.

— Нам не удалось полностью вернуться в реальное пространство. Что-то удерживает нас, позволяя демонам наводнить наш корабль на всех палубах, но особенно здесь, здесь и здесь. — Пальцем, который так и не коснулся сильно дребезжащего стекла когитационного дисплея, она указала на машинный зал, главную ангарную палубу и командную палубу. — В тех местах, где смертные рабы более многочисленны. Или были. Насколько я могу судить, обслуга машинариума уже истреблена. Здешняя команда сдерживает их, как вы можете видеть сами, а ваши Пожиратели Миров в главном ангаре всё ещё упорно дерутся. Но атаки не прекратятся, пока я не восстановлю питание варп-двигателей, не разрушу ту силу, которая удерживает нас, и не проделаю остаток пути в реальное пространство.

Коссолакс изучал экран. Одного взгляда было достаточно, чтобы всё понять.

— Я отправлюсь сюда. — Коссолакс постучал пальцем по стеклу над ангарной палубой. Дисплей помутнел от удара, прежде чем восстановиться. — Там тысячи Пожирателей Миров, но они ренегаты без лидера. Я соберу их, чтобы подавить вторжение там, а затем с победой поведу их к машинариуму. — Он кивнул в сторону Корво, который терпеливо стоял в стороне, не обращая внимания на очевидный факт, что его новый господин разговаривал сам с собой. Но, с другой стороны, он был Пожирателем Миров. Варповый кузнец видел и более странное поведение своих лидеров, чем это. — Мы снова пробудим варп-двигатели и выберемся из этой ловушки.

На мгновение показалось, что Хозяйка улыбнулась.

— Подкрепление уже направляется к ангару из других мест. Эти воины получат надлежащее руководство, но, поверь мне, ты не захочешь стоять у них на пути.

Коссолакс указал на экран авгура. На нём появилось большое скопление красных значков, покрывающих ангар.

— Это твоё подкрепление?

Хозяйка несколько долгих секунд смотрела на мерцающий дисплей.

— Это то, с чем тебе нужно разобраться.

Шака Бескровный понятия не имел, где он и что происходит, но никогда не был так близок к удовлетворению: розовая мокрота пенилась у него на губах, и Гвозди вонзались в онемевший мозг. Пустое пространство внутри его черепа раздулось, мысли сгустились, словно газы, одержимые какой-то идиотской потребностью заполнить отведённое им место. Если от скуки присмотреться, в них можно было разглядеть узоры. Случайные формы. Намёки на цель в кажущемся беспорядке. Но ярость поддерживала всё в движении. Стоило ему ухватиться за хвостовые нити мысли, как она уносилась прочь. Он не осознавал причин своей злобы. Лишь радость от неё.

Он с рёвом взмахнул своей тяжёлой силовой кувалдой. Что-то мягкотелое и тонкое шлёпнулось о металлическую стену и умерло. Он высвободил оружие и махнул им в другую сторону, взметнув с палубы что-то гораздо более тяжёлое, и с хрустом впечатал это в противоположную стену. Оно упало на землю со звоном расколотой тарелки и снопом искр. Не обращая на это внимания, Шака двинулся вперёд.

Он хотел большего.

Изворотливое существо с развевающимися на голове косами и острыми когтями сделало пируэт, уклоняясь от града болтерного огня, и ударило по нему раскрытой клешнёй. Шака не потрудился заблокировать его. Мысль о блокировании никогда не приходила ему в голову. Клешня демона сомкнулась на его запястье и сжала с силой, способной расколоть алмаз.

Шака услышал, как согнулись наручи, как они щёлкнули. Он почувствовал сухую, опустошающую боль, с рёвом ударил гибкую тварь лбом, и она заскользила по коридору с размозжённой головой.

Усилив хватку на молоте, Шака скользнул свободной рукой по рукояти.

В пальцах, там, где демонетка пыталась разорвать его запястье, ощущалось лёгкое покалывание. Приятная боль.

Удар двумя руками впечатал ещё одного восхищённого монстра в потолок. Металлическая обшивка развалилась под ударом, выпустив полдюжины струй воды под давлением по заваленному демонами коридору.

Десятки демонеток прыгнули к нему. Их было множество. Поющие, кричащие, бегущие под углом в девяносто градусов вдоль стен и перепрыгивающие через спины друг друга в своём восхитительном желании разорвать его на части.

Они были странно привлекательными созданиями.

В смысле убийства.

Шака запрокинул голову и взвыл в грубом экстазе, вызванном Гвоздями.

Более громоздкое существо, состоящее на этот раз из плоти и костей, а не из демонической эктоплазмы, попыталось обойти их сзади, чтобы добраться до них первым. Оно носило красную броню, украшенную белыми квадратами, символизирующими бесплодные вены их чемпиона, с визжащим цепным топором в одной руке и плюющимся болтером в другой. Шака выбил топор из рукояти с силой, достаточной, чтобы раздробить руку и впечатать его в стену. Броня существа треснула при ударе, и оно соскользнуло на землю, раскинув конечности.

Шака наступил на него, раздавив ногой пах воина. Не со злым умыслом. Воин просто лежал между Шакой и кровью, которую ему предстояло пролить, чтобы купить себе ещё несколько мгновений покоя.

— Капитан Шака.

Седая женщина нахмурилась, глядя на него снизу вверх. Она не обращала внимания на царившую вокруг анархию, а та — на неё. Что-то в ней заставило Гвозди впиться в мозг Шаки с такой силой, что у него задрожали колени и он чуть не закричал от боли.

Он знал эту женщину.

Нет!

Он яростно замотал головой.

Существовала причина, по которой, когда Разоритель призвал всех врагов Бога-Императора в Око Ужаса, Шака проложил свой кровавый путь как можно дальше от Кадии. Причина, по которой он присоединился к таким убогим, как Драк, Горет и Торн, чтобы сражаться за бесполезный камень в глубинах Империума-Нигилус.

Но эта причина…

В чём же заключалась эта причина?

Сможет ли он вспомнить?

— Возвращение домой стало самым трудным испытанием, с которым я когда-либо сталкивался, — сказал его Ангел. — Но в той мести, которую я осуществил, я ощутил своего рода удовлетворение.

Месть?

Да. Возможно. Он думал, что ему понравится месть. Ему нужно лишь найти другого воина, чтобы сокрушить. Потом ещё одного. И ещё одного.

И ещё одного.

Шака мог снова забыться, залить глаза достаточным количеством крови, чтобы более не видеть того, что находилось перед ним, и обрести своего рода покой.

Пока у него не закончатся воины.

— Проклятие убийцы, который не может умереть, — прорычал его Ангел. — Единственная победа, которая имеет значение, — шанс плюнуть в глаза своему обидчику — отвергнута тем, кто сделал тебя таким, какой ты есть.

Серая женщина всё ещё находилась рядом с ним. Как бы сильно он ни давил, она не исчезала, как другие его призраки.

— Куда вы направляетесь, капитан?

— Х-х-х-ангар, — задыхаясь, произнёс он невнятным голосом из-за повреждения мозга, вызванного Гвоздями. Его дары в конце концов всё исправят, но это будет болезненно. — Там больше резни.

— Ты нужен мне внизу, в машинариуме.

Шака покачал головой.

— Н-н-н-нет.

Там ничего нет. Так сказал ему его Ангел.

— Настоящий Ангрон могущественнее призрака, который преследует тебя сейчас.

Он зарычал и ударил её.

— Прекрати.

Гвозди пронзили его мозг болью, перекинувшись из левого полушария на правое и окрасив мир красным цветом. Его ноздри раздувались, как у быка, а Гвозди так глубоко погрузились в его речевые центры, что могли наказать его просто за то, что он услышал слово «прекрати» и понял, что оно означает. Шака взвыл, царапая свой череп, почти ослеплённый внезапной агонией, и замахнулся на неё кувалдой. На её месте не оказалось ничего, кроме другого Бескровного Пожирателя Миров. Силовая кувалда Шаки ударила по шлему воина с такой силой, что мгновенно размозжила ему голову.

Перед смертью воин конвульсивно сдавил спусковой крючок своего болт-пистолета, беспорядочный огонь полыхнул по коридору и по дуге взметнулся к потолку, когда тело упало.

Обломки застучали по броне Шаки, как градины.

— Не обращай на неё внимания.

Шака поднял глаза на своего Ангела, чувствуя, как оба его сердца сжимаются от ненависти.

Фигура промелькнула перед ним и встала в дальнем конце коридора перед массивными дверями — мясник в бронзовых доспехах, кожаной юбке и железных кольцах, с обезумевшим взглядом, причиной которому был тяжёлый день, посвящённый делу смерти. Дреды из почерневшей стали змеились по гигантским плечам. Одна прядь дёрнулась на глазах Шаки. Она сжималась, как механическая гадюка, пульсируя своим электрическим ядом прямо в череп Ангела, заставляя одно веко подёргиваться, губы — растягиваться в оскале, а выражение его лица — меняться каждую секунду от возмущения к ярости и слепой ненависти.

Это было то, что разъярённый Шака считал самым ненавистным, — его отец отказался от всего, лишился всего, но избавился от боли.

Ангрон подозвал его ближе.

Вопящая орда демонеток с лавандовой кожей между ним и его Ангелом внезапно перестала иметь значение.

— Я жду тебя, мой самый несчастный сын. — Ангел одарил его улыбкой, покрытые ржавчиной железные колья в которой говорили о резне. — Ведь ты всегда хотел сразиться вместе со мной? Или же ты хочешь сразиться со мной?

Завопив в слепой ярости, Шака опустил голову и бросился в атаку.

На примарха.

И на двери за его спиной.

По ангару прокатился оглушительный рокот.

Лейдис больше не мог понять, где заканчивается реальность и начинается сон, а что лишь являлось последним симптомом его движения к безумию. Совершенно очевидно, что он сошёл с ума. Если же не он, то сама Вселенная, и Лейдис не знал точно, какое из этих двух противоположных условий нравилось ему меньше всего.

В ангаре началась бойня, тысячи Пожирателей Миров оказались заперты в стальном коридоре, перекрытом двумя огромными дверями титанического размера. Палуба вздымалась вместе с ними. Ещё больше людей карабкались на крыши боевых кораблей. Тяжёлые корабли раскачивались, как деревянные шлюпки во время шторма, изрыгая болтерный огонь и проклятия в адрес крылатых гарпий, которые проносились над головой и пикировали, опустив копья, чтобы схватить своих жертв. Другие боевые корабли пытались взлететь, лопасти бушевали вовсю, распыляя огневую мощь во всех направлениях, но их втягивали обратно на палубу существа с гибкими конечностями и извивающимися щупальцами, жаждущими последнего объятия.

Прекрасные чудовища, подобные тем, которых Лейдис уже видел вблизи, проносились сквозь обезумевшие толпы космодесантников на спинах искажённых скакунов с длинными извилистыми шеями и вывалившимися языками, откусывая головы от шей нежными ударами клешней.

Когерентное поле, отключённое во время подготовки к переходу в пользу огромных адамантиевых дверей, теперь мерцало розоватым цветом, словно наслаждаясь простой радостью стать частью бойни. Лица появлялись и исчезали на поле. Улыбающиеся. Смеющиеся. Насмешливые. Глумящиеся. Адская аристократия, помесь животных, людей и антропоморфных чувств, прижавшихся к мерцающему стеклу, чтобы наблюдать, как смертные гладиаторы проливают кровь ради их развлечения.

Он обезумел. Или таковой являлась Вселенная.

Ещё один тяжёлый удар пришёлся по кормовым дверям.

Этот звук был почти реальным.

Всё ещё сидя под крылом шаттла среди останков осквернённого трупа Стрикида, Лейдис повернул голову в дальнюю часть зала.

В двери появилась вмятина размером с силовой кулак дредноута. Языки пламени лизнули края рамы и поднялись по центральному шву. Искорёженный металл забурлил и потёк. Ужасающий рёв с другой стороны сотряс палубу под ним.

Лейдис ожидал всплеска ясности от боевых гормонов, обостряющих его мысли, уступающих контроль над мышцами внутренней памяти, но вместо этого он почувствовал, как его сердце переполняется от чего-то вроде болезненной, глубоко смущённой гордости. Его пальцы рефлекторно сжимались в кулаки, как будто он не был уверен, пожать ли руку этого новоприбывшего в знак приветствия или отбить её от своего запястья.

Тихое рычание сорвалось с его губ. Он более ничего не смог произнести.

— Лейдис!

Веррот пнул его, и не очень аккуратно, в затылок. Лейдис качнулся вперёд под ударом и обернулся, потрясённый существованием чего-то такого реального, как его ненавистный брат. Отступник стоял над ним, шаттл висел высоко у него за спиной, лунную пыль и грязь, покрывавшие его броню, испещряли свежие порезы, открывавшие яркую жёлто-зелёную краску под ними. Его мёртвые глаза были устремлены вперёд, а лицо бесстрастно взирало на любой кошмар, которому наскучила драка и который пытался вскочить на пандус шаттла.

— Где Архор?

Лейдис покачал головой. Любое слово, казалось, требовало грандиозных усилий.

— Ушёл, — выдавил он, указывая на анархию.

— Стрикид?

Лейдис посмотрел вниз на беспорядок, в котором он сидел.

Веррот выругался.

— Ты можешь стоять?

Лейдис мог только моргать, глядя на него.

— Нам нужно отступить к шаттлу. Внутри мы продержимся дольше. Лейдис! — Веррот снова пнул его, на этот раз в поясницу, и тот растянулся во внутренностях Стрикида, разбрасывая по палубе гильзы и компоненты брони. — Демоны могут сбить с толку слабых умом, особенно тех, кто не привык к их облику. Я видел это собственными глазами, когда армада Изумрудных Змей погибла от холода. Я думал, ты покрепче. В конце концов, у тебя хватило ума бросить своих братьев и найти дорогу сюда.

Ещё один жестокий удар пришёлся по кормовым дверям, от вибрации в груди Лейдиса что-то зажглось.

Он не просто нашёл сюда дорогу.

Он привёл их сюда.

Пальцы его правой руки сжались, продираясь сквозь быстро застывающую жижу внутренностей Стрикида и нащупывая рукоять одного из его топоров. Это был простой инструмент — лезвие из тяжёлого сплава с умеренно острыми краями, соединённое с древком из композитного пластека.

Убийство стало обыденностью, но бесконечно разнообразной. Именно исполнение делало его прекрасным.

Крепко сжав топор, Лейдис глубоко вдохнул запах демонического мускуса вперемешку с кровью космодесантника и поднялся. Ощущение того, что его сердца набухают сильнее, становилось всё более интенсивным, пока ему не показалось, что они давят на грудную клетку и впиваются в горло, пытаясь вырваться наружу в виде безумного воя.

Лейдис знал, кто он такой. Он знал, где его место.

Поднимаясь, он взмахнул топором, издавая яростный вопль, и помчался к своим братьям.

За долгие годы командования Коссолакс ни разу не доверялся телепортаторам «Завоевателя». Корабль столько раз пытался убить его и таким количеством бессердечно изобретательных способов, что он не видел причин облегчать ему задачу.

Каким-то образом умудрившись вспотеть, несмотря на чудовищно толстую броню, облегавшую его кожу, он направился к щели телепортариума. Альков окружил его стенами, будто гробница. Узлы и жилы изолированных медных кабелей пересекали стены. Проводящие серебряные пластины и катушки с латунной проволокой гудели, пропуская невероятные объёмы энергии, необходимые для того, чтобы заставить человека пройти сквозь поры реального пространства. Распылительные форсунки выплёскивали липкую алую жидкость в регулярном повторяющемся цикле, примерно каждые тридцать секунд смазывая нечестивую технику и осквернённое снаряжение Коссолакса демоническими маслами и минеральными спреями, пахнущими медью.

Бормоча под нос молитвы, хмурый жрец Тёмных Механикум проехал по трапу в медной колеснице.

Жрец выдохнул густой красный дым из выхлопных труб, встроенных в заднюю часть его шасси. С ним ехал горбатый демон, размером с руку человека и покрытый сажей; скованное ошейником и цепью существо неустанно загребало свежие потроха прямо в топку живота священника. Размахивая шипастым символом шестерни Механикум перед ухмыляющимися лицами, которые проплывали сквозь механизмы в стенах, он зарычал на них на агрессивном бинарике. Цепкий розовый язычок высунулся из одной из интерфейсных панелей, похотливо пробуя воздух, после чего, отпрянув от благовоний священника, с издевательским чавканьем втянулся обратно в активное стекло.

Коссолакс высунулся из своей ниши, чтобы понаблюдать за грохочущей процессией жрецов, спускающихся по трапу.

Завеса, отделявшая варп от реального пространства, здесь истончалась. Что-то в тайнах технологии телепортации упрощало преодоление барьера. Отсюда и плотно натянутые обереги на переборках, постоянные кровавые жертвоприношения и бдительность Тёмных Механикум с их помощниками, а в отсутствие всего этого чудовищно тяжёлые засовы на дверях.

«Завоеватель» уже был глубоко извращён. Он бы не уступил другой силе с лёгкостью или готовностью, но именно поэтому он и был таким желанным призом для любого, у кого хватит наглости.

Коссолакс откинулся на спинку ниши, подтягивая свой большой топор поближе, так, чтобы он полностью находился в пределах досягаемости. Он вовсе не хотел бы прибыть к месту назначения, оставив большую часть своего вооружения в телепортариуме. Он коротко улыбнулся, забыв о беспокойстве, и быстро проверил, надёжно ли закреплён пакет, доверенный ему слугами Хозяйки. Тот лежал в кожаном мешке, который, в свою очередь, был вбит в его бедро гвоздём. Его броня всё ещё обладала слабым магнитным полем, но оно то появлялось, то исчезало, и Коссолакс больше не мог полагаться на магнитный замок, как раньше. Однако его свойства к самовосстановлению служили почти так же, если не лучше, зафиксировав вросший гвоздь на месте с помощью костного клея, более прочного, чем керамитовый герметик.

Коссолакс не смог бы вытащить его и сам.

— Я готов, — его голос эхом разнёсся среди рычащих машин.

— И я.

Корво неподвижно стоял в алькове напротив, по колено в клубящихся малиновых испарениях. Со своими шипастыми наплечниками и обширными модификациями, которым технодесантник подверг рюкзак и броню, он едва помещался в ячейке, предназначенной для терминаторов. Телепортация считалась редкой, загадочной и энергоёмкой технологией, способной мгновенно распылить на молекулы любого, кто не защищён терминаторской бронёй, но доспехи технодесантника уже далеко ушли от стандартов Кодекса Астартес, и «Завоеватель» не придерживался тех же законов сохранения энергии и физической логики, что его имперские аналоги.

Коссолакс рассудил, что у его нового варпового кузнеца есть по крайней мере половина шансов пережить эксперимент.

Возможно, ему и хотелось бы ещё раз обратиться к Грарну и его рабам-воинам, но если у Корво присутствовали реальные шансы выжить, то у смертных их точно не было. Они гораздо лучше пригодятся для защиты командной палубы от вторжения демонов в его отсутствие.

И вот вместо того, чтобы повести шесть тысяч Пожирателей Миров в кровавые недра «Завоевателя», он обнаружил, что довольствуется одним.

Возможно, «Завоеватель» всё ещё пытался убить его.

Коссолакс глубоко вздохнул, чтобы повторить последовательность телепортации, — старая привычка, сохранившаяся со времён его воспитания на Терре, — и ударил рукоятью своего топора по полу проёма, призывая адепта. Что такое вечная война без редких острых ощущений? Как бы ожесточённо он ни боролся против нисходящего пути, уготованного ему генетикой отца, он всё ещё оставался Пожирателем Миров.

Жрец ударил в медный гонг, а затем потянул огромный рычаг, выступавший из стены.

Энергия пульсировала по медным проводам в ответ на молитвы тёмного адепта, и отзывчивые варп-энергии вибрировали в резонансных тарелках, встроенных в стены алькова. Коссолакс почувствовал, что распадается, и его тело и дух погружаются в загрязнённые воды варпа. Это ощущение длилось где-то между мгновением и вечностью, пока тайна телепортариума Тёмной эпохи не втянула его, задыхающегося, в физическую вселенную таким же, каким он был при инициации цикла, но крещённым в тлетворных потоках энергий богов.

Он оказался в коридоре, липкий послед телепортации прилип к его броне и шипел в той скудной реальности, которая всё ещё существовала на нижних палубах «Завоевателя». Корво появился у него за спиной и уже стрелял, заливая проход горящим прометием и превращая демонеток в визжащие костры.

Коридор напоминал забитую артерию, грациозные демонетки и обезумевшие берсерки Пожирателей Миров с радостной самоотдачей убивали друг друга, пытаясь пробиться через единственный канал. Расчистив пространство вокруг себя и Корво мощными взмахами топора, он огляделся в поисках воина, ради которого его послали сюда.

У него перехватило дыхание, когда он заметил его в конце коридора, шок от узнавания каким-то образом стал ещё сильнее из-за того, до какой степени изменился тот воин.

Жуткий холодок пробежал по телу Коссолакса, вырвавшись из него вместе с горьким смехом.

Шака.

Чемпионом, которого они называли Бескровным, оказался Шака.

Итак, похоже, его бывший капитан, как он тысячелетиями предполагал, всё-таки не был зарезан, как бешеная собака, какой-то давно сгинувшей пешкой Трупа-Императора.

Сначала Ангрон. Теперь Шака Бескровный. Более слабый человек мог бы подумать, что боги насмехаются над ним, подавая ему этих монстров из прошлого одного за другим, но Коссолакс задался вопросом, не преподносят ли они ему подарок.

Никто бы так не возненавидел ублюдочное полуметаллическое чудовище, которое сейчас тянуло к нему свои окровавленные крылья по переборке, как Шака. Это принесло Коссолаксу чувство удовольствия, которого он не испытывал веками.

Бескровный отвернулся от укреплённых дверей, которые он практически проломил, совершенно не обращая внимания на демонеток, роящихся вокруг его пояса. В его глубоко посаженных глазах не отразилось узнавания, когда они остановились на Коссолаксе, но они кипели такой яростью, что невозможно было поверить, будто внутри не осталось ни малейшей частички того Шаки, которого он знал.

«Хорошо», — подумал он.

Гвозди Мясника впивались в его череп, когда он, всё стремительней надвигаясь на своего бывшего капитана, швырял демонеток в переборки.

В течение десяти тысяч лет он поднимался, набирался сил, завоёвывал благосклонность, мечтая наступить сапогом на ухмыляющееся лицо Шаки и показать своему старому капитану, как далеко он продвинулся в реализации своих амбиций. По прошествии стольких веков он полагал, что смерть лишила его этой мечты, но боги, как всегда, хорошо знали сердца тех, на кого претендовали.

Держа оружие двумя руками, он рубанул им по животу Шаки, но его внезапно в том месте уже не оказалось.

Топор врезался в двери, пронзая металл с визгом, словно в знак протеста против того, что его кормят такой холодной, бездушной пищей в сравнении с настоящим пиршеством из демонической плоти. Коссолакс удивлённо моргнул, но прежде, чем успел среагировать, молот Шаки врезался ему в челюсть.

Коссолакс боком впечатался в переборку, и в его глазах вспыхнул свет. Он отдёрнулся от стены, и на него посыпались искры. Шака бросился на него с неистовым воем. Коссолакс держал топор между ними, но не для того, чтобы нанести ответный удар или парировать, а скорее для того, чтобы оттолкнуть монстра. Его бывший капитан нападал будто зверь, размахивая лапами, скрежеща зубами и брызжа едкой слюной, словно позабыв о кувалде в своей руке.

Броня Коссолакса содрогнулась, издавая болезненные щелчки костей, когда он попытался противопоставить силе Шаки свою собственную. Он оскалил зубы и зарычал, отказываясь признать, что даже спустя столько времени он всё ещё может быть слабее.

Как Шака провёл тысячелетия после Терры?

Он сбежал, растворился в Галактике, в то время как Коссолакс восстанавливал легион. Он не станет подчинённым Шаки. Не будет ничьим подчинённым.

Никогда.

Ни за что.

— Ангрон. — Шака брызнул ему в лицо слюной. — Мне нужен Ангрон.

— Ты не нужен Ангрону, — процедил Коссолакс сквозь стиснутые зубы. — Как ты думаешь, почему он превратил тебя в это?

Шака взвыл, прижимая Коссолакса к переборке и удерживая его там одной рукой, в то время как другой рассеянно хватался за собственную голову.

Этого отвлечения было более чем достаточно, чтобы Коссолакс смог ослабить его хватку, взмахнуть рукоятью топора и нанести Шаке яростный удар в челюсть.

Удар разорвал плоть и отбросил Шаку обратно по коридору, но из открытой раны не вытекло ни капли крови.

Коссолакс с ужасом смотрел на бескровную рану, в то время как Шаку распирало от ярости, а его лицо приобрело ещё более багровый оттенок.

— Ангрон! — взревел он, пробегая мимо Коссолакса и снова бросаясь к дверям.

С оглушительным треском распахнулись раздвижные двери. Огонь хлынул через проломленное отверстие, и адамантиевые двери, каждая из которых была высотой, шириной и весом с титана «Владыка войны», рухнули внутрь, раздавив космодесантников, демонов и изрешечённые пулями боевые корабли.

Лейдис вытащил топор из спины извивающейся демонетки и повернулся, чтобы посмотреть поверх рукопашной схватки, когда кровь, огонь и сама ярость хлынули через разрушенные двери.

Он выглядел массивнее дредноута, ужаснее любого демона. В одном кулаке он держал меч из почерневшей от ненависти бронзы, а в другой — воющий цепной топор, и те демонетки, которым повезло не оказаться под падающими дверями, завизжали и разбежались перед этим воплощением ярости. Лейдис с благоговением ощущал, как ужас, к которому он предположительно был невосприимчив, сковал его конечности.

Даже генотехники всеведущего Бога-Императора, казалось, не предвидели этого момента.

Он чувствовал, что должен опустить оружие. Разве не так поступают смертные, боящиеся смерти? Однако всё, на что оказалась способна его рука, — это сжимать оружие крепче, пока его тело не затряслось в унисон топору.

Впервые с момента появления демонов на палубе Лейдис услышал, как демонетка перед ним издала вопль, в котором не чувствовалось ни капли наслаждения.

Он заставил её замолчать ударом по голове, от которого хрупкий череп раскололся и мозги брызнули ему на ботинки.

Он дико ухмыльнулся.

— Ангрон! — заорал он, размахивая топором над головой, и рёв в его голове продолжался, продолжался и продолжался ещё долго после того, как воздух в лёгких закончился.

Он бросился вперёд, одна маленькая часть дикой волны в несколько тысяч человек, отчаянно желающих пролить кровь подле примарха.

Коссолакс схватил Шаку за запястье и оттащил его от дверей.

Бескровный развернулся с ослепительной скоростью и нанёс удар локтем, который скользнул по рукояти поспешно поднятого топора Коссолакса и раскроил ему подбородок. Коссолакс хмыкнул, качая головой, не обращая внимания на боль, ибо он на протяжении сотни жизней терпел много худшее, и потащил Шаку назад за руку, пока воин не потерял равновесие и с лязгом не рухнул на палубу.

Коссолакс потащил его по полу подальше от дверей.

Он ощущал, как кипящая сила агрессии накапливается по ту сторону дверей, словно штормовая волна за плотиной, просачиваясь через стыки в металле в коридор за ними. Даже этой струйки оказалось достаточно, чтобы демонетки испуганно закричали, а Пожиратели Миров набросились на них с новой яростью.

— Теперь ты мой, — прорычал Коссолакс, сам весьма уязвимый. — Пожиратели Миров будут отвечать мной, и только передо мной. То, что Ангрон не преклоняет колени, не значит, что он не служит. — Но бороться с Шакой оказалось всё равно что сражаться с наковальней.

Пожиратель Миров вывернул своё запястье из захвата Коссолакса, схватив его и потянув на себя с такой силой, что Коссолакс упал поверх его бронированного тела. Они находились на земле вместе ровно столько, чтобы Коссолакс успел изрыгнуть проклятие, как вдруг Шака с рёвом вскочил на ноги.

Одна рука прижала запястье Коссолакса к палубе. Другая сдавила его горло. Затем Шака поднял его с земли над головой — они оба были такими массивными, что вместе перегородили коридор, — и впечатал Коссолакса спиной в потолок.

Свободной рукой Коссолакс ударил по запястью руки, которая вдавливала кольцо горжета в его горло.

Это ничего не дало.

Тёмные пятна затуманили ему зрение, и он оставил попытки освободиться, вместо этого потянувшись за пакетом, который приготовила Хозяйка. Сорвав кожаный мешочек со своей набедренной пластины, оставив гвоздь крепко воткнутым в кость, он взял спрятанный предмет будто нож и глубоко вонзил его в голову Шаки.

Его бывший капитан хмыкнул, но никак не отреагировал на удар.

Губы Коссолакса презрительно скривились, медленно синея. Может, Шака и стал сильнее, но также и глупее. Он превратился в такого же раба Гвоздей Мясника, как и Ангрон до него.

— Мне. Нужен. Ангрон, — пробормотал Шака, несмотря на устройство в пакете, торчащее из его черепа.

— Ангрон заберёт сыновей, которых ему дадут. Как и всегда.

Шака взревел, его безумие казалось бездонным, а Коссолакс захрипел, когда воин раздробил толстый хрящ на его шее.

— Хозяйка, — выдавил он, надеясь, что колоссальное давление на его горжет не вывело из строя вокс-датчики, спрятанные там. Его рука оторвалась от Шаки, освобождая от свёртка яростно мигающее устройство телепортации, которое торчало в плотной кости черепа Шаки. — Телепортируй.

Тварь уже уклонялась в сторону, когда Лейдис бросился на неё, уходя от диких взмахов топора с издевательской ухмылкой на очаровательном лице. Выставив плечо, Лейдис пробежал дальше, повалив демона на землю и растоптав его стройное тело своей огромной массой. Раздался звук, будто хитин разбивают на куски молотком. Убийство этих существ теперь потеряло свою значимость. Всё, что сейчас имело значение, — это пробиться поближе к Ангрону.

Примарх, безудержное воплощение божественной ярости, взревел, заставляя металл скручиваться, сердца — биться быстрее, а демонов враждебного мировоззрения — самопроизвольно вспыхивать столбами маслянисто-фиолетового пламени. С рёвом он опрокинул «Грозового ворона». Приземистый многоцелевой самолёт перевернулся на бок, сломав крыло и раздавив демонов и космодесантников. Пожиратели Миров в ангаре ответили на произошедшее ликованием.

Лейдис взвыл так, словно никогда прежде не испытывал такой ясной ярости и боялся, что уже никогда не испытает.

Гибкие демоны роились подле ног Ангрона, вгрызаясь в лязгающую бронзу его доспехов, но не в состоянии пробить извращённый металл. Ангрон, в свою очередь, десятками давил их ногами. Каждый взмах его визжащего цепного топора разбрызгивал по палубе калейдоскопический ихор, который шипел при попадании на керамит и приводил в неистовый восторг тех воинов, на чью плоть попадал.

Лейдис закричал во всю силу своих лёгких, не сумев подобрать слов для той ярости, которую он чувствовал внутри. Единственным способом выразить её в полной мере казалась громкость.

Схватившись за топор, словно желая причинить ему вред, он безумно врезал им по злобному лицу демона, который, даже разваливаясь на части под его ударами, всё ещё кричал с извращённой улыбкой на лице. Пара берсерков Пожирателей Миров в заштрихованных доспехах воспользовались промедлением Лейдиса и опередили его, набросившись на вопящих монстров. Завизжали цепные топоры, взревели болтеры, и повсюду вдруг разлетелись блестящие капли крови и гибкие конечности. Лейдис чувствовал, что его мастерство владением боя, заложенное в гены и глубоко внушённое, изо всех сил борется с головокружительным восторгом. Он различил характерный тон голоса Веррота среди толпы позади него. Всегда хладнокровный воин сейчас взревел так, словно его лёгкие были полны токсина, который требовалось вывести, и щёлкнул затвором уже разряженного болтера, после чего всадил приклад в затылок демона.

Демоны всё не заканчивались, они занимали большую часть ангара, а подкрепления продолжали поступать через какой-то вход, который Лейдис не смог разглядеть, но с прибытием Ангрона ситуация изменилась. Он предоставил Пожирателям Миров точку опоры, чемпиона, вокруг которого можно сплотиться, и повод, по крайней мере на время, стать космодесантниками, объединёнными жестоким братством и безоговорочным поклонением своему ненавистному отцу.

И сам Ангрон казался неудержимым.

Он стал той сингулярностью, вокруг которой всё заканчивалось.

Лейдис поднял свой покрытый кровью топор в приветствии своему неистовому примарху, когда группа демонов нового типа атаковала центр Пожирателей Миров. Они напоминали кентавров со сладострастно изгибающимися торсами, уложенными на скачущие тела гибких рептилий, и с рогатыми многоглазыми головами насекомых.

Одним взмахом клинка в левой руке Ангрон расколол ведущее существо пополам, его гуманоидное туловище и голова отлетели в сторону, и примарх с оглушительным стуком наступил на тело второго. Пожиратели Миров вокруг него ответили ужасающим рёвом. Они бросились в бой, сражаясь за то, чтобы оказаться первыми в контратаке, но оказались растоптаны взбешённым примархом, который сам стремился растерзать сломленных демонов.

— Л-Л-Л…

Лейдис оторвал взгляд от резни, когда одно из растоптанных тел перед ним дёрнулось. Сломленный воин посмотрел на него снизу вверх, поднимая конечность, которая не должна была сгибаться, словно подзывая его ближе, и фокусирующие кольца вокруг его бионического правого глаза щёлкали и жужжали. Лейдису потребовалось мгновение, чтобы избавиться от красного тумана в глазах и узнать лицо воина.

Это был Архор Краснокожий.

Ангрон раздавил его нагрудник своим копытом, но перед этим с него сняли скальп взмахом клешни. Верх его головы отсутствовал. Кровь покрыла неровную чашу из черепа и плоти, мозги медленно растекались по плитам палубы позади него.

— Л-Л… Л-Л… — повторил он, словно отчаянно пытаясь сказать Лейдису несколько прощальных слов.

Лейдис не испытывал ни жалости, ни горя, глядя на своего искалеченного наставника.

Только ярость.

Он собрался идти дальше, присоединиться к примарху и оставить своего истекающего кровью военачальника, но заметил, как что-то мигает внутри разбитой черепной коробки Архора. Нахмурившись и скривив губы от подавляемой жажды крови, он присел на корточки и ткнул пальцем в мягкое мозговое вещество, обнажив зазубренный металлический стержень и сбоящую электронику. Он попытался улыбнуться, но ярость, которой были подчинены даже эти ненасильственные мышцы, превратила улыбку в нечто звериное.

Гвозди Мясника.

Внешне устройства выглядели так же, как и те, что ранее видел Лейдис: тонкие кабели, проходящие через крышку черепа и спускающиеся вниз по шее, тяжёлые скобы, удерживающие всё это на месте, но половина тела военачальника была так тщательно аугментирована, что никак нельзя было разобрать, где заканчивается один имплант и начинается другой.

Но вот, наконец, и они. То, что он искал со времён Эдема.

Этого оказалось достаточно, чтобы подавить ярость.

Архор издал длинное, протяжное «Л», когда Лейдис зажал выступающий кончик имплантатов и вытащил их.

Они появились не совсем чистыми: тонкие, как паутинка, нити нервных проводов и электродов, встроенные в белое вещество с помощью крючков, ослабили свою власть над мозгом хозяина, прихватив сморщенные кусочки мяса.

— Л!.. — невнятно пробормотал Архор, дёрнувшись в последнем приступе, и упал недвижим.

Лейдис сжал пальцы вокруг окровавленных Гвоздей военачальника, и электроды погасли один за другим.

До этого момента Шака дрался в коридоре. Теперь же он находился в другом месте.

Он огляделся по сторонам. Это помещение походило на алтарь собора, но было наполнено нечестивым грохотом вздымающихся поршней и мехов машины, которая забирала свои жертвы живьём. Забрызганные кровью загоны для рабов и ритуальные виселицы окружали центральную печь. Монолитный дымоход поднимался, подобно бронзовому божеству, через бесконечные километры гулких переходов к плазменным выхлопам над позвоночником корабля.

Он находился в корабельном инженерном отсеке, но с потухшей печью и пустыми загонами для рабов. Полы клеток покрывали брызги крови. Узоры брызг на окружающей палубе повторяли расположение прутьев, плоти и обрывков одежды, свисавших с потолка. Каждая поверхность светилась остаточным зарядом. Воздух казался тяжёлым.

На вкус он был как…

— Хн-н-нг!

Он согнулся в коленях, и его вырвало. Кислая желчь со следами крови забрызгала металл и с шипением начала растворять более лёгкие элементы сплава.

Шака уже не первый раз сталкивался с пробелами в своей памяти.

Сколько раз он бывал по локоть в бойне на какой-нибудь безымянной планете, затем с криком просыпался в своей капсуле, словно от кошмара, а потом пробивался сквозь совершенно другого врага в совершенно другом мире? Гвозди избавили его от тягот бесконечного существования. Они придали ему смысл, если не славу. Равновесие, если не покой.

Но сейчас всё казалось по-другому.

Произошёл переход, возникло ощущение, что его поймали, как рыбу в сеть, и поместили в новую банку, думая, что он этого не заметит.

Шака вскинул голову и зарычал. Его мышцы напряглись от остатков агрессии. Во рту пересохло. Его сердца бились в груди, словно бешеные птицы.

Он попытался вспомнить, где находился, но не смог. По какой-то причине ему казалось, что это важно.

— Кто я?..

— Как восхитительно. Партнёр для игр.

Шака обернулся.

Огромное, многорукое божественное существо, гибрид мужчины и женщины, человека и зверя, отвращения и желания, возлежало на окровавленном металле жерла печи, словно искорёженный металл решётки был мягчайшей постелью. С шелестом шелков, скрипом кожи, звоном лезвий — всеми приятными звуками в одном — он протянул свои руки и испустил вздох ошеломляющей скуки и бурного восторга.

— Если бы я знал, что этот корабль внутри окажется таким же унылым, как снаружи, я бы с радостью поручил его разграбление другому. — Хранитель Секретов, поскольку это был именно он, поднёс к своим многоым глазам идеально слепленную руку, как будто изучая остроту смертельно изогнутого когтя. — Где же вызов? Да ведь даже могущественный Ангрон ищет меньших удовольствий, когда он мог бы сражаться со мной за то, чтобы освободить свой драгоценный корабль.

У Шаки отсутствовали понятия о красоте. Но если какая-то его часть таковое когда-то имела, тот воин больше не был тем Шакой, который стоял в машинариуме здесь и сейчас. В этом отношении демон не имел над ним никакой власти.

Но у него остались желания.

Кап. Кап. Кап. Так звучал голос демона в его голове. Кап. Кап. Кап. Не звук, а ощущение: его запястья перерезаны, затем горло, бёдра, кровь вытекает из него на настил вокруг ботинок. Там скапливается лужа. Кап. Кап. Кап. Слёзы навернулись на глаза.

Он ощутил…

— Хн-н-нг, н-н-нг, н-н-нг!

Внезапный, поразительно сильный приступ заставил Шаку опуститься на колени.

Хранитель Секретов был квинтэссенцией наслаждения, и Гвозди, как всегда, сопротивлялись ему, причиняя невыносимую боль, затемняющую каждое скопление клеток мозга, даже отдалённо связанных с обработкой подобных ощущений.

Высший демон зашевелился, лениво поднимаясь со своего кровавого ложа.

— Ты сопротивляешься. Как весело. Возможно, на этом грубом судне всё-таки есть развлечения для меня?

Шака кричал, покуда его дыхание не раскалило стенки горла добела и не исторгло из груди всё, что не имело отношения к ярости. Трясущимися руками он ещё яростнее сжал свой гигантский молот и бросился в атаку.

Хранитель Секретов вздохнул, нанеся ему удар слева, от которого он рухнул на поручни, опоясывающие помост печи. Шака затрясся от ярости, падая, и взревел, когда с треском керамита и разрывом плоти пара огромных, бронзовочешуйных крыльев вырвалась из его плеч. Крылья раздулись позади него, подхватив в тот момент, когда он рухнул в ямы для взбивающих машин, которые составляли основную часть машинариума, и унесли его обратно к главной печи.

Хранитель Секретов хлопал в ладоши от невероятной скуки, сжимая мечи в других своих длинных руках и щёлкая изящными клешнями.

— Занимательно. Очень занимательно. Покажи мне свои пределы, мой восхитительный дикарь.

Шака изогнулся, кружа вокруг помоста, выкрикивая бессловесные звуки, пока кислота в его слюне не выжгла эмаль с зубов, и замахнулся молотом, целясь в усыпанную драгоценностями корону высшего демона. Демон гибко отклонился в сторону, продолжая ободряюще улыбаться, его бездонные зеркальные чёрные глаза ловили пульсирующие разряды энергии кувалды, когда та пронеслась над короной.

Высший демон выгнул спину параллельно палубе, мечи заскрежетали на пути Шаки, словно лезвия мельницы для измельчения трупов.

Уклониться от них не получалось, и поэтому Шака даже не пытался, получив один клинок в бедро, а другой — в спину. Оба удара раскроили его покрытый мускулами керамит, словно это была размокшая глина, и он рухнул на палубу.

— Замечательно, — провозгласил Хранитель Секретов, делая пируэт так стремительно, что руки с лезвиями, руки с когтями и руки без оружия расплывались и менялись местами.

Шака пытался уследить за ними, но у него закружилась голова, и он, хмыкнув, отряхнулся. Он снова поднялся и, покачиваясь, взмахнул своей кувалдой.

— Хн-н-нг! — Из носа у него потекли пузыри. — Хн-н-н-н-н!

— Красноречиво, — ответил Хранитель Секретов. — Твой отец, должно быть, очень гордится тобой.

Ослеплённый яростью Шака снова бросился в атаку, агрессивно скрежеща повреждёнными пластинами, нанося сокрушительный удар, от которого демон уклонился с презрительной лёгкостью. Хранитель Секретов перешёл в контратаку, когти и клинки кружили вокруг космодесантника в танце, слишком стремясь простить добровольному, но неуклюжему партнёру его безрассудные удары и завершать каждое движение ударом в грудь. Шака дрожал, что-то в нём умирало от экстаза каждый раз, когда демонический меч пронзал его органы, а затем снова, в чём-то похожем на безумие, когда его извлекали и всё начиналось сначала. Хранитель Секретов оказался слишком быстр. Шаке ещё ни разу не удалось задеть его, но при каждом насмешливом ударе, который демон наносил, он оказывался в пределах его досягаемости.

Рубанув мечами-близнецами торс Шаки крест-накрест, демон оказался так близко к его раздавленным ноздрям, что те ощутили его аромат, и Шака ударил лбом в подбородок существа. Демон застонал в экстазе, когда его челюсть хрустнула под ударом. Хранитель Секретов обладал нечеловеческой силой и быстро перемещался в тени, но его не сковывала броня, и для демона он оказался на удивление хрупок. Голова же Шаки имела столько же деформированного керамита, сколько и трансчеловеческой плоти. Хранитель Секретов отшатнулся от него, разноцветная и сладко пахнущая кровь потекла по его подбородку, приводя Шаку в ещё большую ярость, и он раскрутил свой молот, описывая одну за другой расширяющиеся восьмёрки. С каждым мощным взмахом и последующим ударом раненый демон отступал, пока не прижался спиной к центральной печи. Резко сменив хватку, Шака ударил рукоятью своего молота в грудь высшего демона. Удар раздробил его грудную клетку, выпущенный разрушительный заряд отбросил тварь назад через ворота печи.

Шака отодвинул прогнувшиеся с визгом перепуганной меди ворота в сторону, следуя за поражённым демоном в печь.

Он сморщил нос.

Внутри печь напоминала пещеру, как у сборной палубы ударного крейсера астартес. Стены покрывала чёрная копоть, пол под ногами хрустел от остатков расщепляющихся стартовых брикетов и человеческого топлива. В воздухе витал пепел. Его броня содрогалась и визжала. Словно в ярости. Возможно, от боли. Почти разумная мускулатура его испорченного тела набухала внутри, напрягаясь, чтобы протолкнуться сквозь неё и сплавить повреждённые пластины в их собственную выпуклую массу.

Хранитель Секретов посмотрел на него снизу вверх, полулёжа среди обугленных костей.

— Да. — Он вздохнул, оценив его грубое телосложение, десятки кровоточащих проколов, проклятие, разрушить которое оказалось не под силу даже демоническому мечу, и наконец на его лице появилось удовлетворение. — Какая грандиозная пытка, превосходящая всё, что я мог бы применить или изобрести. Я вижу, мне здесь больше нечего делать.

Взревев, Шака размозжил голову высшего демона кувалдой, и его безжизненное тело растворилось в ядовитой шипучей массе, которая просочилась в сажу, а его дух вернулся в варп.

По кораблю пробежала вибрация, стенки печи задрожали, как от удара колокола. Шака почувствовал внезапное ослабление напряжения и ощущение движения, как будто огромная и нерушимая сила, что удерживала их, испарилась. Давление, стиснувшее его череп снаружи, медленно начало ослабевать.

Шака был сломленным, но не глупым.

Если именно Хранитель Секретов сковал «Завоевателя», тогда необъяснимое появление Шаки в его логове, несомненно, не могло быть совпадением. Он отмахнулся от этого просветления.

Все люди начинали жизнь как инструменты, которые нужно использовать. Некоторые стали оружием.

И Шака знал, кто он такой.

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

+Помогите…+

+Просим…+

+Остановите…+

+В этом направ…+

+Император защи…+

Варп по это сторону Разлома гудел от голосов. Открыть свой разум для них было равносильно тому, чтобы распахнуть дверь для миллионов кричащих просителей. Они умоляли, вопили, отчаянно пытались донести сообщение, но на загадочном языке, которому Грауцис Теломейн не обучался. Умение вычленить один голос из суматохи поля боя, услышать один крик о помощи из миллиарда не работало, когда голоса звучали неразборчиво и их посыл оставался непонятен.

Упёршись обеими руками в мраморный дверной проём, который его разум создал, чтобы придать этому царству порядок, он склонил голову к шуму, словно к завывающему шторму, и попытался прислушаться.

+Ведьма поёт на крыльях Феникса…Князь пауков плетёт паутину для жреца воронов… Черви ползают под моей кожей, моя кожа умирает, но расцветает новой жизнью… Помоги нам, помоги нам…+

Астротелепатия использовала общепринятый словарь видений и аллегорий, который позволял обученному псайкеру в любой точке Империума посылать свои мысли в варп в обоснованной надежде, что через один или несколько астропатических ретрансляторов его крик будет принят другим разумом и понят. Весь процесс казался равносилен тому, чтобы написать короткую загадку, запечатать её в бутылку и бросить в бесконечный океан, надеясь, что однажды её прочтут.

Грауцис обладал мощным умом, но его не посвятили во все тонкости астротелепатии. Голосов было слишком много. Если бы он прожил ещё шестьсот лет и посвятил этому занятию все оставшиеся мгновения, ему бы едва удалось учесть их все.

Усилием воли Грауцис закрыл метафизическую дверь в эмпиреи и вернул свой разум в собственную голову. Он очнулся в комнате для медитаций на борту «Меча Дионы». Преклонив колени на гладком мраморном полу, он пытался отдышаться после попыток просканировать варп сквозь такую суматоху. Варп-двигатели гудели, агония Моря Душ, обжигающего серебристый корпус «Дионы», отдавалась дрожью в его ногах.

Проход стал не таким бурным, как до его удара по Ангрону и «Завоевателю», но Грауцис всё равно чувствовал волнение варпа. Оно тревожило старые ожоги, полученные на Армагеддоне, и незаживающую рану на бедре. Последняя в этот раз проявлялась в виде ледяного ожога, который сковал усталостью всю ногу до кончиков пальцев.

Грауцис рисковал, отправляя свой разум в варп, пока имматериум находился в таком возбуждённом состоянии, но он не надеялся, что бурление ослабнет по ту сторону Цикатрикс Маледиктум. Лучших условий он не смог бы найти во всём Империуме-Нигилус. Его удар по «Завоевателю» дал небольшое преимущество «Мечу Дионы». Теперь ему стоило им воспользоваться, чтобы узнать, куда направляется Ангрон, привлёкший к себе Пожирателей Миров со всей Галактики.

Куда бы он ни направлялся, Грауцис найдёт его первым.

— Ты разрушаешь себя, брат, — обратился к нему Геромидас, отрываясь от своего дежурства у смотровых порталов. Капеллан всё ещё был облачён в доспехи. Если не считать момента краткого омовения после возвращения из Врат Красного Ангела, призванного смыть любой намёк на запятнанность того царства, Грауцис настоял на том, чтобы Серые Рыцари постоянно оставались в боевой готовности. Нигилус считался враждебной территорией. Сражение могло начаться в любой момент. Геромидас наблюдал за Грауцисом, испытывая беспокойство, граничившее с подозрением, пока Юнец Благочестия MMXIV, киберхерувим, жужжал вокруг него, исполняя свой напряжённый автогимн, после чего сложился обратно в шкатулку-реликварий у входа в комнату и перешёл в спящий режим. — И, что ещё хуже, ты делаешь это без всякой причины. Здесь слишком много страданий и слишком мало надежды на их прекращение. Весь Империум-Нигилус погряз в них, и даже с учётом того, что Разлом теперь позади, сила варпа всё ещё велика.

Грауцис рассеяно потёр бедро, чувствуя, как осколок осквернённой бронзы шевелится под ладонью.

— Я могу победить его.

— Твой разум на такое способен. В этом я не сомневаюсь. Меня больше беспокоит то, как ты нагружаешь своё тело. — Капеллан улыбнулся, но за улыбкой чувствовалось осуждение. — С теми травмами, что ты получил на Армагеддоне, ты мог бы служить в Санктум Санкторум или на Мёртвых Полях, но вместо этого ты решил продолжать… — Он покачал головой, но более ничего не сказал.

Геромидас понимал одержимость Грауциса. То же самое относилось ко всем членам Братства Тринадцати. Какие бы сомнения ни питал каждый из них по отношению к своему командиру, его стремление добиться окончательного поражения Ангрона разделяли все. Но сомнения всё же присутствовали. Грауцис видел это в долгом взгляде брата.

Гнев Ангрона всё ещё пылал в тех, кто столкнулся с ним в тот день. Они нечасто говорили об этом между собой.

Выжившие на Армагеддоне вообще редко собирались вместе, и отчасти намеренно, ибо все они видели друг в друге то, чего не хотели признавать. Паладин Диворик стал единственным выжившим товарищем, с которым Грауцис общался на протяжении столетий, но даже с ним встречи проходили скоротечно и заканчивались раньше, чем начинали досаждать. Ярость, что коснулась их в молодые годы, изменила воинов таким образом, что эти изменения не всегда представлялось легко заметить, и во всех случаях они оказались более незримыми, чем очевидные страдания Грауциса, вынуждающие их идти по пути к совершенству, которого они не могли избежать.

Кроу стал кастеляном палаты чистоты и прославился своей психической стойкостью. Гиперион теперь заведовал авгуриумом. Малхадиил преуспел в изучении марсианских тайн и стал магистром армориума на борту «Апекс Кронус Бастион», великого звёздного форта на орбите Титана. Штерн получил звание капитана в Третьем братстве, а Мордрак возвысился не только до гроссмейстера второго, но и до адмирала всего военного флота Титана, прослужив в обеих должностях дольше, чем любой брат за всю долгую историю их ордена.

Грауцис рассеянно потёр ногу.

— Это нужно сделать, — ответил он. — Ангрона пора изгнать, какую бы цену ни пришлось за это заплатить, и мы единственные в Нигилусе, кто достаточно информирован, чтобы вмешаться.

Геромидас медленно покачал головой, словно подбирая следующие слова.

— Мы уже завоевали часть истинного имени примарха. Это уже само по себе достижение, за которое нам всем полагается статуя в палате чемпионов. Нам следует вернуться на Титан, чтобы вместе с нашей смертью не утратились эти знания для капитула.

— Я думал об этом, — согласился Грауцис. — Но как мы можем принять решение, если ещё не знаем, что задумал Ангрон? Как мы можем отвернуться и уйти в безопасное место на Титане, зная, что падший примарх и мощь его сломленного легиона на свободе?

Капеллан вздохнул.

— Наш ритуал по его сковыванию основан на уверенности, что он вернётся, дабы отомстить Армагеддону.

— Я предусмотрел и это, брат, — ответил Грауцис, снимая с пояса флягу с землёй, которую он теперь носил вместе с другими реликвиями, спасёнными с Армагеддона. Он подобрал её на грязном берегу реки Стикс, где шестьсот лет назад Ангрон пал в битве с Серыми Рыцарями, и необычайно богатая железом почва до сих пор оставалась красной и влажной. — Но сейчас мы должны узнать, куда он направляется, причём быстро.

Геромидас пересёк небольшой круглый зал для медитаций, его сабатоны тяжело застучали по мраморной плитке. Он положил руку в латах на плечо Грауциса.

— Тогда хотя бы отдохни, брат. Позволь мне вместо тебя совершить отправление.

Грауцис поднял руку и положил перчатку на плечо капеллана.

— У тебя нет экстрасенсорных способностей брат. Ни у кого из вас нет, кроме, возможно, Лиминона, но, боюсь, его мучения в подземельях Грандиозного Искусника частично лишили его контроля над собой. Уверяю тебя, для ритуала, который навсегда покончит с Ангроном, понадобитесь все вы, но этот шаг могу сделать лишь я.

Геромидас хмуро смотрел на него. Их связывало то, что мало кому удавалось разделить. Они были ближе, чем братья, но не стали друзьями. Грауцис не заводил друзей. Геромидас, в свою очередь, тоже, и, хотя недоверие проявлялось не по его воле, он по привычке соблюдал бдительность.

«Есть причина, по которой Серые Рыцари не закаляют своих младших братьев в бою. Знаешь ли ты какая?»

Юстикар Аэлос задал ему этот вопрос перед отбытием Серых Рыцарей с Титана. Тогда Грауцис знал ответ, но до сих пор не понимал, о чём идёт речь.

Он был слишком неопытен, чтобы противостоять Багряной Нечисти, и, возможно, именно поэтому, помимо очевидного факта своего ранения, он страдал в течение последних столетий, в то время как Мордрак, Кроу, Диворик и все остальные жили спокойно. Если бы он погиб, как, по законам вероятности, и должно было случиться, цена вышла бы не слишком высокой, но его дух оказался не готов к бремени выживания.

— Твоя сила всегда будет со мной, брат, — сказал он. Геромидас склонил голову в знак согласия и отступил назад, стараясь не потревожить концентрические кольца свечей, расставленные вокруг Грауциса.

— Тогда я направлю все свои мысли на твой успех, брат.

Грауцис посмотрел в сторону, уставившись на свечи, пока гексаграмматические обереги не отпечатались на его сетчатке, глубоко вздохнул и отправился.

Над горой Анарх шёл дождь. Капли жидкого этана пятнами выступали на высоких окнах из стеклостали. В условиях силы притяжения менее одной пятой от стандартной терранской потоки дождя не столько падали, сколько плавно скользили вниз, словно время уже покорилось их легионам, победно марширующим к разорённой поверхности Титана.

Его разум снова находился в Сатурналии, взирая с верхних башен Цитадели на пики малых скал и криовулканов.

Древние механизмы Часов Деймоса тикали в такт изящному маршу дождя. Грауцис поднял голову, рассматривая их.

Сатурн и его луны находились в непонятном положении, по которому нельзя было определить ни даты, ни времени. Свечи, расставленные по мозаичному полу и каменным столам, с точностью повторяли те, что окружали его физическое тело на «Мече Дионы», словно бы отпечаток на сетчатке глаза вновь зажёг их здесь, в психическом царстве.

Эмпиреи, как его учили, считались областью разума. Точно так же, как физический труд и соответствующие инструменты использовались для формирования архитектуры реальности пространства, так и варп может быть изменён с помощью воли.

Это то место, которое разум Грауциса знал лучше всего.

Когда его разум выходил на свободу и мог идти куда угодно, он всегда возвращался именно сюда. На его памяти именно в тот раз перед ним ещё стоял выбор другой судьбы, кроме победы над Ангроном или смерти от рук примарха.

Неопытный молодой воин, переступивший порог этого зала — ведь даже в те редкие моменты возвращения на Титан Грауцис всегда избегал этого места, — вздохнул.

Он выступил против могущественного падшего сына Императора не ради почестей. За шесть столетий Грауцис завоевал их столько, что хватило бы на нескольких тщеславных героев. Он также не завидовал таким, как Малхадиил и Гиперион, которые примирились с травмами своей молодости и искали новых испытаний, соответствующих тёмной эпохе. Он — Серый Рыцарь, непоколебимо стоящий выше людских слабостей.

Он повторил свою цель, полный решимости воплотить её в жизнь.

Грауцис не осуждал своих братьев за то, что они поручили ему эту задачу.

Не обращая внимания на боль в бедре, он зашагал вперёд, к психическим дверям в истинные эмпиреи, и широко распахнул их.

Сатурналий заполнили голоса, лишь только двери приоткрылись, а их серебристые обереги были сломаны. От психической силы его старые ожоги вновь покрылись волдырями, слова наполнили его уши, словно холодная вода, слишком громкие, многочисленные и глубокие, чтобы он мог уловить нечто большее, чем фрагменты.

+Поспеши…+

+Прошу.+

+Надеюсь.+

+Спасите…+

+Конец.+

Грауцис стиснул зубы и укрепил душу.

Тринадцать Серых Рыцарей — это сила, достаточная, чтобы переломить ход любой войны в любом мире. Но для сотни миров? Для ста тысяч, разбросанных по половине Галактики, которая уже погрузилась во тьму?

Грауцис ничего не мог сделать, кроме как выслушать их мольбы и проклясть своим молчанием.

Серые Рыцари сражались за жизнь триллионов, а не за судьбы тысяч. Оставив за спиной спокойствие Сатурналия, он вышел на скалы Титана. Такой резкий переход казался невозможным из-за планировки цитадели, но в варпе не действовали естественные законы. Двери за ним закрылись, и он растворился в водовороте голосов.

Ледяной углеводородный дождь обжёг его шелушащуюся кожу. Огромный жёлтый диск Сатурна нависал над тёмно-серым небом, а стеклянные кольца застыли, словно выставленные напоказ механизмы замысловатых часов.

+Я с тобой до самого конца, брат,+ послал Геромидас с расстояния в шесть футов и миллион световых лет.

+Я тоже,+ раздался голос Диворика из оружейной.

+И я,+ послал Лиминон из машинариума.

+Перед лицом Истинного Зла не может быть никаких сомнений,+ послал юстикар Галлеад, мысленно цитируя «Спиритус Компедиум» даже во время тренировки со своими братьями. +Мы добьёмся успеха или обречём всё человечество на участь Нигилуса своим поражением.+

Грауцис почувствовал, как вокруг него собирается аура из их психических присутствий.

Они облачили его в серебряную броню, чтобы отражать астротелепатические крики, которые могли бы терзать его, и отогнать холодный дождь, прежде чем он успевал ударить по сияющей броне его разума. Подбадриваемый защитой братьев, он ускорил шаг, пока не понёсся по поверхности своего маленького мира, а затем, одним огромным прыжком, покинул его.

Цитадель рассыпалась под ним. Гора Анарх уменьшилась и превратилась в пятнышко, поглощённое ледяными объятиями Титана.

Облака поредели.

Сквозь них пробивался свет.

Грауцис моргнул от внезапного блеска, хотя он и успокаивал, а не ослеплял. Он не мог поверить, как не увидел его раньше.

Ярость Ангрона бросала тень на реальное пространство и варп, заслонив собой всё, что находилось за его пределами. Но теперь «Меч Дионы» наконец-то вырвался вперёд, и место назначения Зверя стало ясно.

Свет. Белый и яркий.

Изначально Грауцис подумал, что по какой-то странной прихоти варпа «Меч Дионы» развернулся и отправился обратно на Терру, но даже Ангрон со своим прежним легионом и всеми союзниками-демонами не смог бы надеяться завоевать в одиночку Престольный мир. Свет приблизился к Ангрону, и Грауцис увидел, что маяк светит не с Терры, а из другого мира.

Хотя он и ощутил укол стыда, его затмило облегчение.

Им ещё предстоит сразиться. Долгие века подготовки не закончатся тем, что он увидит, как примарх падёт у стен Терры.

С высоты своего сознания, мчащегося быстрее света, он наблюдал за происходящим.

Этот мир был на порядок меньше Терры, но оказался не менее испорчен эксплуататорским присутствием человека. В этом мире огромные горы разрушили, чтобы заполнить дно давно осушённых океанов, леса, джунгли и болота перекопали и разровняли под комплексы святынь, города и массивные крепости, а также глубокие лесные долины. Густые облака загрязнений заслоняли всю поверхность, пронзённые лишь вершинами крепостей и величайшими святилищами Бога-Императора. С самых величественных из этих бастионов сиял свет Императора, словно маяк на фоне надвигающейся ночи.

Грауцис не понимал, как такое могло произойти. Если Император восседает на Терре, а весь Империум-Нигилус изолирован от Его света, то такое казалось просто невозможным. Тем не менее Грауцис не сомневался, что свет, окутывающий этот мир, принадлежит Ему.

Воплощённое в астральной проекции, как и он сам, это откровение вызвало у Грауциса лёгкое головокружение.

Астрономикан был проявлением психической сущности Императора, просуществовавший более десяти тысяч лет, но здесь Его свет служил не в качестве путеводителя и маяка.

Такова Его воля, Его оружие.

Именно этот свет Ангрон стремился уничтожить. В своей слепой ярости и всепоглощающей ненависти к отцу примарх-демон уничтожил бы всё независимо от цели.

Грауцис решил, что пожертвует своей жизнью и жизнями всех своих братьев, чтобы не дать Ангрону добиться успеха.

Огибая планету и выходя за пределы её жёлтого солнца, он мысленно запустил себя к Сатурналию и своему физическому воплощению на борту «Меча Дионы», напоследок взглянув на мир с другой стороны. Он узнал его. Это был тот самый мир, который предстал перед ним в видении, когда сущность варпа впервые принесла предупреждение о возвращении Ангрона в реальное пространство. В сознании миллиардов людей, скрытых под его облаками и заключённых в орбитальных городах-платформах, прочно засело имя «Малакбаэль».

И через просторы Моря Душ Красный Ангел прорычал.

Одно-единственное слово.

+Нет!+

Его разбудили капли едкого противоожогового геля.

Он моргнул и открыл глаза.

Юнец Благочестия MMXIV пробудился и теперь неуклюже парил над ним, его мистическое антигравитационное поле оплавляло свечи вокруг. Херувим медленно двигался по кругу, нанося спрей на спину Грауциса, и выражение его мумифицированного лица выглядело одновременно нарочито жизнерадостным и непроизвольно ужасающим. Геромидас тоже опустился на колени. Он держал Грауциса прямо, положив руки ему на плечи. В свете свечей его доспехи ослепляли усталые глаза.

— Ты… — начал Грауцис, но поваливший изо рта дым помешал ему говорить. Он откашлялся и попытался снова. — Ты видел то же, что и я?

— Маяк на Малакбаэле. Свет Императора в Нигилусе. Да, брат, — ответил Геромидас. — Галлеад уже направляется на командную палубу, чтобы сообщить командиру корабля Орену о нашем новом курсе. Прошу простить меня за мои прежние сомнения. Мы, бесспорно, должны приложить все усилия, чтобы защитить это чудо от Владыки Двенадцатого.

— Нет, брат.

— Нет?

Грауцис попытался сесть, но от усилий в психическом мире его тело перестало ему подчиняться. Ему стоило отдохнуть, иначе он окажется бесполезен, когда придёт время добиваться падения Красного Ангела.

— Нельзя позволить Ангрону приблизиться к этому миру. Мир, что я увидел, хорошо защищён, но это не Терра. И даже не Армагеддон. Нет, если позволить Повелителю Двенадцатого продолжить путь в Малакбаэль без сопротивления, то сила, которую он сможет собрать, будет неудержима независимо от нашего присутствия там.

— Тогда что, брат? Он нацелился на Малакбаэль.

Грауцис задумался.

План, который они с Дивориком разработали давным-давно, когда в Братство Тринадцати входило только двое, заключался в том, чтобы противостоять Ангрону на Армагеддоне.

Все прошлые предсказания предвещали его возвращение через Врата Красного Ангела с целью уничтожить мир, который отверг его шесть веков назад. Более того, встреча с ним в этом месте имела прагматический смысл: по каким-то причинам Грауцис всегда чувствовал, что его экстрасенсорные способности там наиболее сильны. Он всегда полагал, что всё дело в его связи с тем миром и примархом, с судьбой, которая связывала его и Армагеддон с тех пор.

Реликвии, которые он поручил собрать своему братству за последние шестьсот лет, принадлежали ста девяти Серым Рыцарям, которые однажды уже победили примарха. С их помощью Грауцис мог бы получить символический резонанс и духовную мощь, а земля того мира, уже однажды окроплённая нечестивой сущностью Ангрона и готовая принять его душу навечно, стала бы идеальным вместилищем для ритуала связывания.

Грауцис уже внёс коррективы в этот план.

Он снова положил руку на флакон с землёй, который носил на бедре. Варп задействовал силу символизма, но он не мог знать, окажется ли он эффективен. Лёгких путей не существовало. Однако Малакбаэль представлял собой не обманку, а возможность изменить ход игры.

Возможно, истинный сын Императора, наследник Его генетического кода с реликвиями ста девяти своих братьев, свидетельствующими о чистых намерениях, смог бы использовать часть Его света, проходящего через варп между Золотым Троном и Малакбаэлем. Иной мог бы счесть ересью даже саму эту идею, но Грауцис был Серым Рыцарем и отвергал подобные ярлыки. Ему лишь требовалось найти мир, один мир, лежащий в прямой связи с Малакбаэлем и Террой.

— Астропатические мольбы, которые мы игнорировали с момента перехода на Нигилус…

— Что с ними, брат?

— Пусть Галлеад сообщит командиру корабля, что одна из них получит ответ.

Когда половина Галактики пылала, всегда существовала возможность, что один из криков будет исходить из мира, находящегося в нужной связке. Найти такой мир — это ещё полдела. Следующей задачей станет отвлечь Ангрона от выбранного им курса и заманить его туда.

Геромидас снова принял озабоченный вид.

— Я знаком с ритуалами, которые применяют для приманки Багряной Нечисти. Но чтобы привлечь сущность, обладающую независимой волей и силой Ангрона, тебе придётся обречь…

— Мир, — закончил Грауцис.

Он рассеянно разминал призрачную боль в бедре, но, как ни странно, она почти исчезла. Он воспринял это как знак.

Как ещё можно подстроить ловушку для Красного Ангела, если не с помощью резни?

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Полковник Таника Яррер из гарнизона Адептус Астра Телепатика Гиады проснулась от звуков тревоги. Всё ещё сонная, погружённая в кровь, которая наполняла её сны в последнее время, она вытащила из-под подушки заряженный пистолет и перевернулась на спину.

Прищурившись, она посмотрела на светящийся радиоактивным светом циферблат прикроватного хронографа. Часы показывали пятнадцать минут первого. С момента её смены прошло чуть меньше трёх часов. Проведя рукой по кирпичной стене за спиной, она нащупала руну переключателя, чтобы включить лампы. Они загорались по очереди, пробуждаясь так же вяло, как и сама Яррер, и окрашивали скудную комнату и её содержимое в желтоватый цвет.

Напрягшись, чувствуя, что мышцы болят от непривычной физической нагрузки, она спустила ноги с жёсткого матраса и сунула их в пару чёрных кожаных ботинок, стоявших на голом металлическом полу. Подавив зевок, который перешёл в дрожь, она натянула бронежилет. Яррер не снимала униформы. Тревоги стали обыденностью, такими же регулярными, как приёмы пищи и молитвы.

Астропаты объекта пребывали в волнении, так же, как и в день Потемнения. Приближалась гибель, и все псайкеры чувствовали это.

Яррер убрала в кобуру свой «адский» пистолет и как можно шире раскрыла глаза, потянув вниз щёки, словно желая впустить больше света в свой измученный мозг.

Приближение чувствовали не только псайкеры. Она даже была благодарна, что её подчинённые так редко давали ей больше нескольких часов сна каждую ночь.

Подняв своё лазружьё с того места, где его оставила, прислонив к краю кровати, она обхватила левой рукой рукоять, а правую подставила под цевьё. Танике пришлось переучиваться с правого хвата на левый, чтобы компенсировать потерю указательного пальца из-за психического инцидента восемнадцатью месяцами ранее, и она всё ещё не могла к этому привыкнуть. Словно она только вышла из зеркала и обнаружила, что всё задом наперёд.

Подавив дрожь, она перевернула оружие и проверила шкалу заряда, вмонтированную в чёрную пластиковую ствольную коробку.

Старые блоки имели тенденцию терять заряд в течение ночи. Это становилось всё более серьёзной проблемой по мере того, как иссякали ограниченные запасы Базиликарум Астропатика, оставшиеся ещё со времён до Потемнения. Она знала об этом, но, увидев цифру в сорок процентов под зависшей стрелкой, едва смогла отбросить мысль о том, что это мучающие её сны могли истощить её. Покачав головой и не обращая внимания на пугающий шёпот, как учили своих учеников боевые академии Схоластика Псайкана, она подошла к двери, отодвинула засов и толкнула её.

В коридоре было немногим светлее, чем в её комнате с включённым освещением, но сигнал тревоги, слышимый сквозь тонкую металлическую дверь, звучал в два раза громче. Двухтональные вопли доносились из блоков аугмиттеров, расположенных на веренице балок. Адепты-писцы в испачканных чернилами мантиях сталкивались с псайкерами в громоздких сдерживающих ошейниках, и все они проносились мимо её двери. Природа пси-работы такова, что большую её часть приходилось выполнять ночью. Яррер не знала почему, но подозревала, что в эти часы варп становился каким-то образом ближе. В случае пси-инцидента Постоянный Эдикт Адептус Астра Телепатика 10014-к требовал эвакуировать весь персонал класса эпсилон и выше в экранированные крылья, но такие события обычно не происходили по ночам.

Яррер не требовались телепатические способности, чтобы почувствовать, как пошаливают нервы, как раздражает очередная неудавшаяся отправка, как срываются эксперименты и не получаются прорицания, как учёные тихо рычат от недовольства.

Ей стало интересно, видят ли они те же сны, что и она.

Слабый отблеск света выхватил из темноты блестящие чёрные доспехи одного из её солдат, сопровождающих рабочих.

Как старший офицер на Гиаде, Яррер командовала пехотным подразделением — тремя отрядами по десять человек в каждом, в задачи которых входила охрана Базиликарум Астропатика. По долгу службы ей приходилось поддерживать связь с планетарными и муниципальными командирами, а также с канониссой миссии Адепта Сороритас в Капитолии Гиады, но её солдаты редко общались с кем-либо за пределами своих отрядов. Яррер знала каждого из тридцати человек лучше, чем собственную семью. Она была уверена, что сможет различить любого из них в кромешной тьме.

— Хедрод, — позвала она, вглядываясь в мрак.

Хедрод имел крупное телосложение, к чему он не приложил никаких усилий. Если бы он не нашёл себе службу в одном из многочисленных подразделений вооружённых сил Императора, то, несомненно, растолстел бы, а так стал крепким и мускулистым, местами одутловатым, с густой светлой бородой, вырывавшейся из-под чёрного забрала.

— Ты дежурный сержант? — спросила она, когда Хедрод отдал ей честь.

— Да, полковник.

— Это пси-инцидент или нападение?

Базиликарум Астропатика ещё не подвергался прямому нападению, но несколько рейдов повстанцев Консорциума на другие объекты Капитолия ударили достаточно близко и даже прорвали защитные ограждения и спровоцировали сигналы тревоги. Учитывая, что тот, кто контролировал Базиликарум Астропатика, по сути, становился голосом Гиады для всего Империума, это казалось упущением со стороны повстанцев.

Какая-то её часть задавалась вопросом, знает ли отдалённое руководство Консорциума о том, что ожидает саму леди-губернатора, даже если ей никогда не говорили об этом прямо.

Связи с Империумом не было.

В последние дни бои за Капитолий усилились. Казалось, что недуг, беспокоящий астропатов, тревожит и менее восприимчивые умы по всему континенту. По крайней мере, так выглядело с крепостной стены и так же звучало сквозь её маленькое окошко в камере.

— Инцидент, — ответил Хедрод. — Я только что из блока Тета.

— Блок Тета. Снова, — простонала Яррер.

— Сколько уже раз?

— На этой неделе? Пять.

— Главе ковена Пирру стоило бы очистить всё крыло.

Яррер знала, почему он этого не сделал, но ей это не нравилось. Без надёжной связи со Схоластика Псайкана и Чёрным Кораблём, без доступа к Городу Зрения и связывающим души ритуалам, которые он проводил, не существовало возможности пополнить хоры. Старость, суровые условия астротелепатии и выстрелы лазружей в голову привели к сокращению их численности. После восьми лет, проведённых вдали от Империума, астропаты заканчивались.

Не то чтобы там было с кем поговорить, но требовалось соблюдать все бюрократические процессы, архивировать формы, и постоянные указы требовали, чтобы попытки продолжались.

Перехватив лазружьё бионической рукой, она повернулась в противоположную сторону от эвакуирующихся адептов и направилась по коридору к изолированным блокам.

— За мной, боец, — приказала она Хедроду.

Пройдя несколько сотен ярдов, они приблизились к запертой двери, установленной в левой стене. Её соорудили из тёмной, непроницаемой для пси-воздействия твёрдой древесины, усиленной защитными символами и несколькими рядами чёрных железных шипов.

Хедрод открыл замок ключом из тяжёлой связки, висевшей на латунном кольце на его поясе, и отворил дверь.

Яррер юркнула внутрь.

В караульной отсутствовала мебель, если не считать одного-единственного стула из металлического сплава. В данный момент он пустовал, поскольку рядовой Сиван нервно расхаживала и не могла усидеть на месте. Она была болезненно худой женщиной с измождённым лицом и коротко остриженными чёрными волосами.

Несмотря на предписания леди-губернатора о нормировании электроэнергии в Капитолии, в этой комнатушке оказалось достаточно светло. В зарешечённое окно проникали мерцающие огни Капитолия Гиады. Яррер слышала, как внизу на песчаных дорожках грохочут танки, звучат голоса ополченцев и стрелков, а над воздушным пространством Капитолия раздаётся гул низколетящих самолётов.

Возможно, там проходил парад.

Или масштабная мобилизация.

Базиликарум Астропатика занимала свой собственный обнесённый стеной квартал на юге Капитолия Гиады. В ясный день с этого наблюдательного пункта виднелось Пыльное море, простирающееся на шестьсот миль, вплоть до Котхской котловины, ближайшего форпоста Консорциума в Квате. Стояла пасмурная погода, как и обычно. Песок, влекомый ветром с морского дна, проносился по плоским крышам Капитолия, скрывая всё, кроме самых смутных очертаний кафедрального собора и особняка имперского губернатора на мысе. Рыжая саранча и красные цикады вылетали из своих укрытий среди суккулентов в горшках, росших вдоль подоконника.

Как сказали Яррер, это дело рук её предшественника. Он, судя по всему, сошёл с ума. На Гиаде ничего не растёт.

Выкинув из головы происходящее снаружи, она пересекла дежурку. Прямо напротив первой двери стояла такая же вторая дверь.

— Идентификационная фраза: правдоподобие, — произнесла она.

Кивнув, Сиван открыла вторую дверь.

Ключ от внутренней двери имел право держать лишь дежурный охранник, а внешнюю мог открыть только сержант на вахте. Правильный пароль знали лишь несколько человек, и он менялся ежедневно. Опасность психического принуждения или ментального подчинения оставалась слишком реальной, поэтому разделение на части пароля и постоянный, властный надзор стали стандартом даже для самых простых процедур.

Яррер открыла дверь.

Из-за порога повеяло холодным спёртым воздухом. До неё донеслись тихие крики, приглушённые дрожащими защитными полями и толстыми каменными стенами, но их было не так много. За последние годы боли и изоляции помещения сильно обезлюдели, а в последнее время особенно сильно опустела Тета.

Яррер крепче сжала ружьё.

Она глубоко вздохнула, чтобы унять волнение, и вошла внутрь. Хедрод последовал за ней более тяжёлой поступью. Сиван закрыла за ними дверь и заперла её на ключ. Скрежет железного ключа в замке эхом отдался в коридоре, вдоль которого тянулись клетки, словно напоминая Яррер, что она всё ещё здесь.

Этот коридор располагался под прямым углом к тому, который она только что покинула. В нём отсутствовали окна. По другую сторону этих стен не было ничего, кроме нескольких ярдов камня. Базиликарум Астропатика служил не столько крепостью, как казалось снаружи, сколько тюрьмой. Его высокие чёрные стены и элитный гарнизон предназначались не для защиты адептов, а для того, чтобы противостоять пагубной силе, которая пожелала бы вырваться на свободу. Командуя гарнизоном Адептус Астра Телепатика в течение двух десятилетий, не избежишь историй о том, что иногда может вырваться на свободу, когда кто-то из астропатов отправляет себя за завесу. Однажды она даже видела такое существо. Яррер не покидала уверенность, что Хедрод тоже. Но все они знали, что лучше об этом не говорить.

Воздух был холодным. Металлические двери камер покрылись изморозью.

Изо рта Яррер шёл пар.

— Налево или направо? — спросила она.

Хедрод пожал плечами.

— Подбросим монетку?

Устало улыбнувшись, она махнула Хедроду рукой.

— Тогда решение за полковником. Тебе налево.

Солдат направился к первой двери слева.

Что-то медленно билось в неё изнутри и стонало. Хедрод погремел задвижкой, проверил замок. Затем отодвинул лючок, открыв узкое окошко на уровне глаз, и заглянул внутрь.

Что бы он ни увидел внутри, его передёрнуло, и он захлопнул люк. Ему потребовалось время, чтобы успокоиться.

— Восемь восемьдесят один, безопасно.

Яррер опустила ружьё.

Она прослужила с этим человеком больше десяти лет, но при малейшем намёке на то, что заключённый как-то повлиял на его разум, без колебаний спустила бы курок. Каждый раз она молилась до и после подобных визитов, но это было необходимо. Он бы совершенно точно сделал для неё то же самое.

Подойдя по коридору к первой камере справа с номером 8-82, она в точности повторила его действия, приподнявшись на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь.

Несчастный сидел прямо на голом каркасе кровати. На него надели смирительную рубашку, кляп и кандалы, прикреплённые к металлическим ножкам. По стенам и потолку тянулись длинные нумерологические уравнения, написанные кровью и фекалиями. Как ему удавалось записывать свои мелкие ереси, несмотря на усыпление и узы, оставалось загадкой, которую сменявшие друг друга командиры гарнизона так и не смогли разгадать. Если бы из-за потери связи с Террой и Чёрными Кораблями обученные астропаты не стали столь ценны и редки, Яррер давно бы его пристрелила.

Воздух внутри казался слишком холодным, чтобы здесь стояло такое сильное зловоние.

Яррер захлопнула люк и повернула ручку, запирая его.

— Восемь восемьдесят два, безопасно.

Хедрод покосился на свою винтовку, коротко ободряюще улыбнулся, звякнув при этом сосульками, что образовались в его бороде, и продолжил.

— Восемь восемьдесят три, безопасно, — объявил он.

— Восемь восемьдесят четыре, — произнесла Яррер мгновение спустя.

— Восемьдесят пять.

— Восемьдесят шесть…

Несмотря на все знания и технологии Адептус Астра Телепатика, несмотря на все камеры, лекарства, дефлекторные поля и сигнализацию, кандалы из серебряного сплава и тщательный распорядок дня, пси-вторжения каким-то образом всё же происходили. Однако они никогда не становились рутинными, даже в самые страшные дни Потемнения, и теперь их регулярность беспокоила Яррер.

Не обращай внимания, говорили ей тренировки. Не обращай внимания и сосредоточься только на своём долге.

— Восемь восемьдесят семь, безопасно, — сказал Хедрод.

Яррер встала у следующей справа.

На латунной табличке красовались готические цифры 8-88. Что-то в этом расположении символов вызвало у неё беспокойство, хотя она и не понимала почему.

Яррер взялась за задвижку и вскрикнула.

Она оказалась ледяной.

Яррер чувствовала, как Хедрод стоит в нескольких ярдах позади неё, держа палец на спусковом крючке своего «адского» ружья. Она попыталась опустить засов, но не смогла двинуть пальцами. Холод прижёг их к металлу. Из-под ладони вырвался пар, она с криком упёрлась носком сапога в дверь и с силой надавила на неё, отнимая руку.

Споткнувшись, она попятилась в коридор и ударилась о противоположную стену.

Кожа на ладони шипела от ледяного ожога.

Выругавшись сквозь стиснутые зубы, она подула на обожжённую ладонь и прижала её к бронированной груди.

Хедрод сжал «адское» ружьё.

— Со мной всё в порядке. Просто холодно, — сказала ему Яррер, поморщившись и неловко сгибая руку. Она не могла позволить себе потерять ещё одну конечность. Бионики не хватало, а у Адептус Астра Телепатика существовали и другие способы, с помощью которых офицеры, получившие инвалидность, могли стать полезны Империуму. — Очень холодно. Я не одержима. — Она кивнула на дверь 8-88. — Что бы ни активировало сигнал тревоги, я полагаю, оно там.

— Стоило бы догадаться, — пробормотал Хедрод, делая шаг назад и прицеливаясь в лючок.

Тем временем Яррер вытянула рукав своей формы, чтобы сделать импровизированную перчатку на раненую руку. Не обращая внимания на боль, она сперва потянула засов, а затем ударила прикладом винтовки, полностью открыв люк.

Хедрод прикрывал её, пока она смотрела внутрь.

Яррер негромко выругалась. Она привыкла к ужасам, которые творили псайкеры, но ни одна здравомыслящая душа не могла бы по-настоящему привыкнуть к ним. А за последние недели она устала от ужасов. Очень, очень устала.

Астропат 88-8, как правильно называли этого санкционированного псайкера, левитировал в двух футах над рамой своей кровати, опутанный паутиной покрытых инеем цепей. Каменные стены дрожали и скрипели, как ледники, а по замёрзшей камере гулял ветер, не имевший никакого материального источника.

— Тринадцать, — закричал псайкер, и, хотя после последнего экстрасенсорного инцидента его голова была закрыта чёрным мешком, Яррер отчётливо услышала его. Звук исходил от ветра. — Тринадцать неукротимых крестовых походов начал сын, но лишь один родил Его сына. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. — От быстрого дыхания псайкера мешочек то втягивался во впадину у рта, то раздувался. Внутрь и наружу. Туда и обратно. Словно варп-видение, каким бы оно ни было, ужасало его до безумия. — Он несёт факел, горящий десять тысяч лет, и приходит за светом, который всё ещё сияет. Восьмикратно возрадуйтесь, ибо Его сын придёт на Гиаду, и скоро эта война закончится! — Он бился в своих цепях, словно пытаясь пробудиться от кошмара. — Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь. Возрадуйтесь…

Из-за раздавшегося за спиной стука Яррер отпрянула от двери.

Она рефлекторно захлопнула люк, и ветер стих, отгороженный от неё металлической решёткой, и так же внезапно угасли слова.

Дрожа всем телом, она повернулась.

Позади неё стояли ещё двое солдат. Яррер потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы узнать их. Ото и Бернесс из отделения сержанта Клио. Как и Хедрод, они стояли в полном боевом облачении, дополненном солнцезащитными забралами и ниспадающими белыми мантиями, которые обычно носят планетарные ополченцы для защиты от двух гигантских красных солнц Гиады. С ними прилетел песок, которым теперь был усыпан весь периметр. Яррер почувствовала его в воздухе, когда они резко отсалютовали.

— Вы почему не на постах? — спросила Яррер.

— Там что-то происходит, полковник, — ответила Бернесс. Она была местной жительницей, призванной из ополчения Гиады, чтобы компенсировать недавнюю волну необъяснимых смертей, несчастных случаев и самоубийств. Она имела тёмно-коричневую кожу и ещё более тёмные волосы, уложенные в локоны кольцами из резной кости. Её лицо и руки покрывали шрамы от многолетней гражданской войны в её мире, как и у всех обитателей Гиады призывного возраста. Её глаза и речь исказили кошмары, которые ей приходилось выносить с тех пор, как она сменила службу на передовой в гарнизоне Адептус Астра Телепатика. — Вам нужно лично увидеть это.

Яррер покачала головой.

— Что бы там ни происходило, оно подождёт.

— Вас вызвали, — возразил Ото, бросив предостерегающий взгляд на Бернесс.

На мгновение удивление настолько завладело Яррер, что она почти забыла о присутствии 88-8 за дверью рядом с ней.

— Глава ковена покинул свои покои?

Ото кивнул.

— Его вызвала планетарный губернатор.

— Ильсеца здесь? — Это было беспрецедентно.

— Её тоже вызвали, — сказал Ото.

— Кто может командовать леди-губернатором?

— Это как раз то, на что вам нужно прийти и посмотреть.

Яррер позволила себе осознать важность сказанного. Она похлопала по карманам своей брони, пока думала, что делать. Трон Терры, как ей сейчас не хватало сигареты, но настоящих листьев чака в Капитолии уже не осталось. С тех самых пор, как Консорциум захватил сельскохозяйственные районы южного полюса с умеренным климатом и усилил контроль над Пыльным морем. Она выдохнула сквозь сжатые губы.

По крайней мере, теперь она могла сказать, что проснулась.

— Бернесс, — пробормотала она наконец. — Оставайся здесь с Хедродом и проследи, чтобы Восемь Восемьдесят восемь находился под защитой, пока здесь не появится адепт для оценки астропата.

— Да, сэр, — хором ответили Хедрод и Бернесс.

— А ты, — она повернулась к Ото, — ты пойдёшь со мной. — Солдат вздохнул с облегчением, когда Яррер прошагала мимо него обратно тем же путём, которым они пришли.

В конце коридора она постучала здоровым кулаком в дверь и позвала рядового Сиван. Спустя, как ей показалось, целую вечность она услышала скрежет ключа в замке, и дверь распахнулась.

Она шагнула внутрь, а затем резко остановилась, и Ото едва не врезался ей в спину. Она удивлённо открыла рот, когда поняла причину задержки Сиван.

Глава ковена Пирр склонил перед ней голову в знак приветствия. Яррер не видела псайкера почти два года, но одиночество не изменило его. Голова оставалась лысой и неестественно выпуклой, а бледную, голубоватую кожу пронизывали провода, из-за которых впадины его глазниц выпирали, словно он видел больше, чем ему хотелось бы. Тонкое тело покрывала бирюзовая мантия, пальцы, унизанные кольцами, сжимали богато украшенный посох, гладко отполированный ладонями бесчисленных прежних хозяев и украшенный выцветшими знаками отличия Адептус Астра Телепатика. На виске поблёскивали хромированные лепестки разъёмов.

Женщина рядом с ним имела более воинственную, но не менее привлекательную фигуру. Она явилась в парадной военной форме, ослепительно белой, с каскадами аксельбантов на плечах. Эмалированный бронежилет удобно сидел поверх. С бедра свисала рапира с корзиночной рукоятью в позолоченных ножнах. На навершии лежали тонкие с дорогим маникюром пальцы, один из которых обхватывала тяжёлая императорская печать.

Яррер никогда лично не видела леди-губернатора Ильсецу IV, хотя невозможно прослужить миру двадцать лет, не признав в ней абсолютного монарха. Говорили, что Ильсеца во всех смыслах компетентна и справедлива. Гражданин не мог просить большего. По общепринятой форме почтения Яррер стоило поклониться.

Вместо этого она упала на одно колено и посмотрела вверх широко раскрытыми глазами.

Двое знатных людей съёжились перед величием третьей фигуры, стоявшей между ними.

Он был богом среди них, гигантом, закованным в гранитно-серые плиты. Символы, выгравированные на его звенящем боевом доспехе, напомнили ей о метках, выбитых по всей крепости, так же, как детская попытка изобразить Императора карандашом могла бы напомнить ей о фреске кафедрального собора. На глазах Яррер они мерцали, создавая почти физический световой барьер вокруг гигантского человека. Одна сторона его лица и тыльные стороны обеих рук, в настоящее время сжимавших богато украшенный серебряный посох, покрывали трещины, словно их недавно обожгли, но сила, сокрытая в них, была неоспорима.

Незнакомец встретился взглядом с Яррер.

Она вздрогнула от вторжения его разума в свой. Схоластика Псайкана обучила её нескольким мантрам, с помощью которых можно распознавать психическое вторжение и противостоять ему, но сами слова вылетели из её сознания прежде, чем она смогла их вспомнить, а заученные упражнения рассеялись в её мыслях, как дым. У неё возникло неприятное, хотя и не слишком угрожающее ощущение, что её личность препарируют, сдирают с неё сомнения, страхи и неуверенность и отбрасывают их слой за слоем, пока для чужака не осталось ничего, кроме неделимого ядра её сущности. Чувство одобрения поднялось изнутри, когда незнакомец удалил свой разум, тщательно заменяя всё, что нарушило его вторжение, восстанавливая её в точности такой, как и ранее.

Великан посмотрел на неё сверху вниз.

— Я Грауцис Теломейн, — сказал он невероятно низким голосом, ставшим тонким из-за преклонного возраста. — Из Шестьсот шестьдесят шестого ордена, Адептус Астартес.

— Я полковник Таника Яррер из гарнизона Гиады Адептус Астра Телепатика.

Космодесантник понимающе улыбнулся. Конечно, он это уже знал.

— Мы с братьями услышали твой призыв.

Яррер почувствовала, что вот-вот упадёт в обморок от облегчения. Восемь лет войны, которые, несомненно, скоро подойдут к концу.

— Вы здесь, чтобы спасти нас, господин?

— В данный момент мои братья высаживаются на планету. Тем временем, однако… — Взгляд серых глаз космодесантника был глубоко печальным. — Мне требуется задействовать вашего астропата.

ПЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Капитолий Гиады тонул в пыли.

Его первоначальный фундамент заложили ещё в древнем вади, где в глубоком геологическом прошлом сезонные дожди сливались в то, что в картографии Гиады теперь зовётся Пыльным морем.

Это был город, построенный на песке: факт, который невольно стал метафорой.

Разросшиеся кварталы поместья правительницы возвышались на гребне северной гряды, откуда открывался вид на высохшие вади. Жилища членов правительства были насыщенно золотисто-коричневыми, сливаясь с естественным цветом неба, и благодаря самоотверженному труду поколений приобрели форму зубцов, минаретов и куполов.

Капитолий Гиады был городом верующих. И оставался таковым даже сейчас.

Церквей Адептус Министорум и бастионов миссии Адепта Сороритас в старом городе было так же много, как и шипов на кустах в пустыне, шпили из песчаника, сверкающие золотой отделкой, соперничали за те же сумеречные небеса, что и дом правительницы.

Внушительная крепостная стена города состояла даже не из камня, а из песка с дюн, который сгребли, спрессовали и запекли под двумя красными солнцами мира, и он стал таким же твёрдым, как гранит. Бастионы выточили вручную, каждый зубец представлял собой уникальное произведение архитектуры с инициалами и молитвой мастера, сокрытыми в постройке.

Но первой линией обороны города всегда была пустыня.

Пыльное море и Котхская котловина считались практически непроходимыми. Торговые караваны и имперские миссионеры, пробирающиеся между государствами Гиады, не оставляли после себя ничего постоянного, похожего на дороги. Самым надёжным способом передвижения считались дирижабли, которых только в одном Капитолии насчитывалось несколько штук, но даже для летательных аппаратов песчаные бури несли потенциально смертельную опасность.

На Гиаде не осталось настоящих облаков. То немногое, что содержало в себе влагу, активно собирали полярные агрокомплексы и хранил Консорциум. Песок, подхваченный огромными планетарными бурями, создавал в небе облакоподобные узоры — полосы жёлтого, кремового и коричневого цветов, которые постоянно менялись и, согласно местным вариантам имперского вероучения, представлялись Его верующим святыми и ангелами.

Грауцис задавался вопросом, что видели верующие Капитолия Гиады за последние восемь лет войны и видят ли они сейчас там что-то другое.

Он не мог сказать, что видел что-то особенное. Просто случайные мазки на фоне атмосферы, купающиеся в солнечных лучах двух гигантских звёзд.

Проекция его разума шагала по грандиозному шоссе, по руслу древнего ручья, который считался сердцем города, его ноги не оставляли отпечатков на песке, его присутствие не привлекало взглядов. Мужчины и женщины в развевающихся белых одеждах толпились в заставленном статуями павильоне, загружая оборудование в крытые брезентом грузовики и транспортники «Химера». Не существовало безопасного и простого способа пересечь Котхскую котловину и напасть на ближайший анклав отступников в Квате. Но это не значит, что такое совершить невозможно или что люди не попытаются этого сделать.

Одна лишь ненависть не может сдвинуть горы или перекинуть мост через пустыню, но она способна подтолкнуть человека рискнуть всем в этой попытке.

Капитолий Гиады стал городом ненависти.

Разум Грауциса несколько раз исследовал эти улицы до его физического прибытия на Гиаду, но с тех пор это случалось не так часто. Он отправил свой разум и в меньшие государства, лояльные как имперскому наместнику, так и мятежному Консорциуму, и лишь подтвердил то, что чувствовал.

Этот мир идеально подходил для его целей.

Как оказалось, заманить бога в ловушку было не так уж и сложно. Требовалась лишь подходящая приманка.

Его разум остановился на погрузочных бригадах, когда он проходил мимо них невесомыми шагами.

Мысли живых существ неизбежно притягивали к себе психический взор намного сильнее, чем самый роскошный редут или позолоченная церковь. То же самое можно сказать и о нечестивых обитателях эмпирей. Их привлекало одушевлённое, манили эмоциональные ощущения, отталкивало механическое и неподвижное. Так считалось, и так написал Малкадор Сигиллит в Либер Демонике. Некоторые умы и эмоции горели ярче, чем другие. Человеческая сущность состояла из бесконечных иерархий — эта черта человеческой природы существовала до открытия Великого Разлома примерно полмиллиона лет назад, но значительно усугубилась под его влиянием. Не существовало объективных правил для измерения неопределимого по своей сути, но Грауцис был уверен, что в Нигилусе эффект выражался вдвойне.

Он позволил своим мыслям дрейфовать, куда им вздумается, и…

…загружает тяжёлый ящик в грузовик. Он скользит по металлическому полу, и его содержимое лязгает. Согласно штампу логистикарума, это партия автоматных патронов, с помощью которых отступники в Квате будут уничтожены, если на то будет воля Императора. С благочестивым ворчанием она упирается плечом в ящик, толкая его до тех пор, пока он не оказывается настолько глубоко, насколько это возможно, и не застревает в песке или в выбоине на изношенном металле. Она не станет грешить против Бога-Императора и Его благословенных солдат, отправляя транспортное средство через долину с неполным грузом.

—Смерть еретикам, — произносит она, сплёвывая на ящик, окропляя его своей драгоценной водой, наполняя ненавистью находящихся внутри машинных духов.

Фахранет слишком стара, чтобы взять в руки винтовку и сражаться. Это её грех. Её труд под высокими солнцами — это её подношение Ему для отмщения.

— Хамиз! Джумар! — Она поворачивается, чтобы погрозить больными артритом костяшками пальцев старикам, которые пьют из фляги восстановленную воду в полумраке под статуей святого Ясимина. — Вы позорите своих внуков и дочерей, которые идут в бой за ангелами Бога-Императора. — Вдоволь наговорившись, мужчины поспешно возвращаются к погрузке, а Фахранет…

…поплыл дальше к воротам Капитолия.

Огромные сооружения из железа и адамантия располагались поперёк устья вади. Это была прогулка длиной в несколько миль, шоссе тянулось по потрескавшейся тропе, оставленной древней рекой, мимо пыльных баррикад и контрольно-пропускных пунктов Милитарум, колонн Муниторума и множества танков, с трудом преодолевающих жару, но Грауцис мысленно перенёсся через это место. Он мог мысленно преодолеть бесконечные просторы имматериума и выйти на орбиту далёкого мира, соприкоснуться с умами миллионов его обитателей и вырвать одну-единственную мысль из массы сознаний.

По сравнению с этим подобные занятия казались простым упражнением, но столь необходимым.

Просто принести жертву недостаточно.

Честь и чувство вины требовали, чтобы он это прочувствовал.

Стены высотой сто футов и толщиной у основания тридцать футов преграждали вход в вади и взбирались по отвесным склонам гор, окружавших их с обеих сторон. Их истерзали ветра, они помутнели от песка и жара пустыни, и им не хватало благословенного единообразия, характерного для большинства имперских построек. Но стены оставались необычайно красивыми, и Грауцис ощутил сожаление из-за того, что скоро с ними случится. Они являлись частью этого мира, созданной из него и им самим, а не навязанной ему в виде типового мусора, как имперская архитектура на большинстве миров.

На верхней площадке лестницы, покрытой песком, он…

…потирает обрубок ноги. Он потерял конечность во время миномётного обстрела, когда служил в гарнизоне Касфана. Теперь его боевые дни закончились. Так сказал ему комиссар, когда он был пойман за попыткой забраться на борт «Химеры» вместе со своими старыми товарищами. Но у него всё ещё остались глаза, не так ли? У него есть руки. Он может прижаться к стене с автоматом и наблюдать за неизбежной контратакой Консорциума.

Он надеялся, что они покажутся.

Он молился об этом.

Он потирает свой обрубок, который зудит под палящим солнцем.

Консорциум задолжал ему за ногу. Они должны ему в десять раз больше за тех людей из его отряда, которые в тот день остались без присмотра Императора. Они в долгу перед ним, и он хочет собственными руками выжать из Консорциума свою долю. Он понимает, что это гордыня — думать, будто он один может что-то изменить. Но если его ненависть к еретикам была ошибочной, то почему священники кричат об этом с кафедр?

Вытерев пот с ладоней о халат, он крепче сжал автомат и опустил взгляд к окуляру оптического прицела, размягчённого жарой.

Если они придут — когда они придут, —то обнаружат, что Пайаз готов их встретить.

В день прибытия Грауциса большая часть многочисленного постоянного гарнизона Капитолия была развёрнута на различных участках фронта, но новые резервы продолжали прибывать через главные ворота.

Колонны механизированной пехоты, сопровождаемые грохочущими боевыми танками «Леман Русс» и сверхтяжёлыми «Гибельными клинками», медленно прокладывали извилистый путь сквозь Котхскую котловину в направлении Квата.

Дирижабли, спешно переоборудованные, мобилизованные и скоординированные с помощью усиленных командно-диспетчерских служб на борту «Меча Дионы», уже сопровождали адептов Милитарум Темпестус и Сестёр Битвы в более отдалённые анклавы повстанцев в Касфане и Шарааде.

«Меч Дионы» стоял на низкой орбите. У Гиады не было собственного флота. Империум слишком разросся, чтобы оберегать каждую планету в своей сфере, как Армагеддон или Кадию. Пустынное захолустье с небольшим количеством ресурсов и слишком скудным населением, чтобы отчислять войска в Астра Милитарум, не стоило даже того, чтобы направлять к нему периодические флотские патрули, которые останавливались у других миров среднего класса раз в десять лет или около того. Принцип имперской военной машины, когда дело доходило до обороны низкосортных миров вроде Гиады, заключался в том, что пострадавшее население посылало просьбу о помощи, а затем полагалось на слабо обученные и плохо оснащённые силы планетарного ополчения, чтобы сдерживать захватчиков в течение месяцев, лет и десятилетий, необходимых для того, чтобы их крик о помощи достиг ближайшей астропатической ретрансляционной станции и был направлен дальше. К тому времени, когда соберётся флот возмездия и придут в готовность полки Астра Милитарум, планета вполне могла пасть, но Империум работал на недопущение разрастания.

Миром можно пожертвовать, но благодаря его стоической самоотверженности и самопожертвованию окружающие системы или подсектор могли быть спасены.

Если у Империума и существовал неисчерпаемый избыточный материал, это была рабочая сила. Мёртвые миры снова заселялись, и цикл начинался заново.

До Нигилуса.

Великий Разлом разрушил всё. Внезапно не стало ни карательных флотов, ни Астра Милитарум, к которым можно было обратиться. Миры теперь бились не для того, чтобы выиграть драгоценное время, пока их соседи смогут укрепиться и однажды отомстить за их жертву, а просто потому, что не существовало другой надежды, кроме как на кровопролитие. И вот они сражались, и отчаивались, и совершали всё новые и новые акты варварства — миллиарды и миллиарды душ, яростно борющихся за умирающий свет, в то время как боги, находящиеся за пределами их понимания, пресыщались раздорами и становились всё сильнее.

На этой арене «Меч Дионы» мог бы уничтожить с орбиты главное поселение Консорциума Банхар и положить конец восстанию на Гиаде за неделю.

Но это было слишком безлично. Слишком быстро.

Слишком бескровно.

Однако тринадцать Серых Рыцарей, хоть и предназначенных для более высокого уровня конфликта, чем этот, могли завоевать один мир даже без орбитальной поддержки. Их хватит, чтобы переломить патовую ситуацию в пользу одной из сторон.

Но Грауцису, чтобы заманить в ловушку полубога, требовалась кровавая бойня, которую тот не смог бы проигнорировать.

Он отошёл от стены и позволил ветру унести себя.

Стены Капитолия Гиады рассыпались, уносясь прочь от него, как…

…снаряды зенитных батарей рикошетят от толстой брони фюзеляжа «Грозового ворона». Снаряды пробили бы обшивку большинства летательных аппаратов, о чём свидетельствуют искорёженные каркасы дирижаблей Гиады, горящих в пустыне, словно костры, но ополченцы Консорциума не могли противостоять броне Адептус Астартес.

Свесившись с борта «Грозового ворона» и держась за верхний поручень, Диворик наблюдал за войсками на земле. Яростный ветер пустыни свистит вокруг его брони, засасываемый в воющие турбовентиляторы «Грозового ворона», а массивные снаряды из тяжёлых пулемётов Консорциума разрываются о бронированный корпус самолёта.

Он рад обнаружить, что прошедшие столетия нисколько не изменили его. Он по-прежнему живёт ради того, чтобы сражаться и служить человечеству через разрешение конфликтов.

Это не тот метод ведения войны, который он бы выбрал, но Диворик понимает доводы Грауциса и доверяет его суждениям. Он тоже сражался с Ангроном на Армагеддоне. Заманить его на выбранное ими поле боя и победить навсегда намного важнее, чем заботы о совести Диворика.

На поле боя под зоной их дислокации войска Консорциума спешно перемещают свои орудия в более надёжные укрытия. «Грозовой ворон» резко делает разворот вокруг своей оси, его штурмовая пушка с грохотом открывает огонь, уничтожая одну из мобильных зенитных батарей.

Он слышит, как с трудом сдерживаются десантники-лоялисты, с которыми он летит в одном отделении, в ожидании того, как их дирижабли пролетят над назначенной зоной высадки, чтобы броситься за борт на архаичных гравипарашютах и прометиевых пламегасителях.

Такое рвение неуместно.

Хуже того, оно опасно для души. Диворик лучше других знает, к чему это приводит.

Но он доверяет своему брату.

Сопротивляясь низменному желанию присоединиться к ним, взвалить бремя этой бойни на свои могучие плечи, он поворачивается к передней части «Грозового ворона» и ударяет мечом по корпусу. Он видит своего брата в кабине, сквозь стеклостальную переборку.

—Доставь нас в город!

Там, в двух милях, через перекрывающие друг друга зенитные батареи, в бункере укрывается десяток миномётчиков Консорциума, которые только что начали сбрасывать снаряды на зону высадки лоялистов. Диворик открывает сознание, чтобы подать сигнал своему брату-ветерану, а затем едва заметно улыбается, узнав слабое покалывание, исходящее из малодоступного уголка его сознания.

+Я вижу, ты опять следишь чужими глазами.+

+Это необходимо.+

+Это подглядывание.+

+Что также необходимо.+

Диворик вздыхает.

Из всех них Грауцис несёт самое тяжёлое бремя.

+Я знаю.+

Присутствие не отвечает.

Диворик ворчит, разочарованный, но не удивлённый, и…

…ветер, что влечёт его мысли ввысь.

Надвигается буря. Планета почувствовала это в медленном, бездумном проявлении своего разума. Гиада оказалась в центре событий, которые без вмешательства Грауциса обошли бы её стороной, и взбунтовалась. Земля содрогалась под маршем танков. Небо потемнело от летящих дирижаблей-бомбардировщиков. По пыльной поверхности проносились электростатические циклоны. Песчаные бури слились в причудливые погодные катаклизмы, которые накрыли всю планету, потрескивая психическим потенциалом бойни, которая была, продолжается и скоро разразится по всему полушарию, заставляя Грауциса…

…бежать по заваленной обломками боковой улице.

Каждый хриплый вздох наполнял его лёгкие, подобно тому как пыльное цунами медленно погребает под собой залы церкви. Крак-ракета, выпущенная из руин, перебила гусеницы «Химеры», так что ему пришлось бросить свой транспорт. Через некоторое время после этого он потерял связь со своим отрядом. Он даже не мог точно сказать, как давно это было. У него нет хронографа. Нет вокса. Единственное снаряжение, которое ему выдали перед отправкой из Капитолия, — это автомат, который он прижимал к груди. Его сандалии порвались. Ноги покрылись ранами, но он не знает, что произойдёт, если перестанет бежать.

Шараад был его домом. Или, точнее, считался им до появления Консорциума.

Он прибыл в Капитолий Гиады с первой волной беженцев. Он стал первым, кто добровольно вступил в священную войну, чтобы отвоевать город. Сражаться за Бога-Императора, правящего с Терры, и за леди-губернатора Ильсецу, которая правит этим миром по своему божественному праву.

Он больше не узнаёт его.

Дни непрерывных обстрелов с обеих сторон превратили некогда знакомые места в барханы из песка и обломков. Церковь, которую он посещал для ежедневных молитв. Базар, где он работал у южного купца, торговавшего чаком. Офисы Администратума, где работала клерком его жена. Маленький домик, где они с семью детьми проживали тяжёлую, но счастливую жизнь.

Теперь всё это исчезло.

Как и его жена и их семеро детей.

Это он сдал их силовикам в обмен на бегство в Капитолий, но именно Консорциум убил их. Именно Консорциум, о еретическом эгалитаризме которого они рассказали ему за скудным ужином в тот день.

Он помнит это так, словно это произошло вчера.

Консорциум заплатит за это. Они все заплатят.

Из полуразрушенного здания муниципалитета доносится приглушённый треск лазружей и автоматов.

Он останавливается, пытаясь уловить звук среди эха. Он прижимает к груди потрёпанный автомат. Это оружие лоялистов или Консорциума? В глубине души он уже не уверен, что это имеет значение. Его семья мертва. Он просто хочет, чтобы кто-то понёс ответственность. Кто-то должен заплатить.

Пролить чью-то кровь.

Крепко сжимая винтовку, он срывается на бег и…

…Грауцис изо всех сил старается…

…кричать до хрипоты, снова и снова вонзая ржавый штык в грудь чёртова лоялиста.

— Почему? — спрашивает он с каждым ударом. — Почему? Почему? Почему? Почему?

Как его соотечественники могут быть так слепо преданны Императору, которого они ненавидят, до такой степени, что отвергают всё, что может предложить Консорциум? Разве в них не течёт одна и таже кровь? Неужели Ильсеца и её безмозглые последователи думают, что их драгоценному Императору есть дело до того, откуда он…

— Хватит!

Грауцис видел достаточно.

Гиада уже более чем готова.

Он потянулся…

…прорывается через укреплённую дверь, срывая её с петель и с грохотом отправляя в бункер с выжившими. Автоматы зарокотали в замкнутом пространстве, словно медведь, прижатый спиной к бетонной стене, но их пули сгорают на психокинетических щитах и безвредно бьются о трижды благословлённые боевые пластины, которые достойны куда большего, чем это.

Оружие рычит, жаждая новых боеприпасов, а Галлеад поднимает свой посеребрённый болтер, изготовленный на Деймосе.

И тут он услышал первые крики.

Он слышит их пятью разными ушами — искажёнными через психическую связь, которую он разделяет со своими братьями. Он слышит их усиленными, очищенными от посторонних шумов духами автосенсоров шлема, так что каждый крик звучит как ясная мольба к нему и только к нему.

Целеуказатель обшаривает помещение, отмечая руководство Консорциума последовательными маркерами в порядке оценки приоритета и угрозы.

В некотором роде это милосердие.

—Во имя Сигиллита и Императора, — бормочет он. —Да простят они нас за…

…Грауцис судорожно вздохнул, пытаясь вернуть свой разум в тело и сосредоточиться на реальном физическом окружении.

Он находился в самой верхней башне Базиликарум Астропатика, высоко над ненавистью и насилием, разливающимися по Капитолию внизу.

Псайкер, обозначенный логистами Адептус Астра Телепатика как астропат 88-8, был встроен в трон из меди и хрусталя в центре зала. Он служил центром круговой мандалы из нелепых механизмов и пси-проводящих кабелей, расходящихся от него подобно ветвям дерева. Под потолком висел серебряный рефрактор — луноподобное блюдо, испещрённое квазипримитивными гравюрами, предназначенными для того, чтобы вызвать в мыслях испытуемого известные астротелепатические шифры сновидений.

Псайкер застонал и заёрзал на троне.

Даже лишённое глаз, его лицо выражало мучение.

Грауцис разузнал о психическом послании, которое этот астропат читал в течение последних нескольких дней.

«Тринадцать неукротимых крестовых походов предпринял сын, но только в одном из них родился Его сын».

Губернатор Ильсеца и глава ковена Адептус Астра Телепатика оставались непреклонны в своём убеждении, что речь идёт о Грауцисе и его братьях.

Немного переосмыслив сказанное и обладая знаниями, которые гиадцам, естественно, не были известны, можно было сделать вывод, что 88-8 мог пророчествовать о приходе крестового флота Индомитус Робаута Гиллимана.

Но Грауцис подозревал обратное.

Каким-то образом 88-8 попал в ловушку того же психического маяка, который заманивал Пожирателей Миров на корабль Ангрона.

Послание не сулило освобождения. Оно предвещало неминуемую гибель.

Поняв это, Грауцис без труда воспользовался уже существующей связью, перенастроив разум псайкера из пассивного приёмника в сфокусированный передатчик. Теперь, когда разум 88-8 сосредоточился на Ангроне и «Завоевателе», а тело его было сковано, он мог впитать каждую кровавую сцену, разыгрывающуюся в его мире, и одновременно ретранслировать её по всем эмпиреям.

По сути, он стал маяком.

Полковник штурмовиков Яррер вместе с отрядом из пяти человек неусыпно следила за своим подопечным, «адские» ружья нацелились на астропата со всех сторон. Лиминон и Эпикрейн, два самых одарённых псайкера братства после самого Грауциса, заняли позиции по периметру зала, их местоположение соответствовало небесному расположению Малакбаэля и Святой Терры соответственно. Астропат 88-8 и его трон, оба созданные в этом мире, представляли собой символическое изображение самой Гиады.

Непрерывные песнопения Серых Рыцарей направляли всё более бессвязные стоны псайкера.

Грауцис на мгновение закрыл глаза, убеждаясь в своей цели, а затем повернул голову к тёмным застеклённым окнам и посмотрел вниз.

С башни открывался вид на впечатляющий комплекс психических и физических укреплений Базиликарума, а за ним на пыльный Капитолий Гиады. Здесь не чувствовалось войны. Мир выглядел почти что мирным.

И всё же отголоски болтерного огня и криков детей продолжали терзать его мысли, словно песок — его душу.

Базиликарум Астропатика продували сквозняки, и его залы полнились шёпотом.

Застонав от боли, Грауцис приложил руку к бедру и невольно улыбнулся.

— Брат, скажи мне, что вся эта бойня необходима, — обратился к нему Геромидас. Он стоял вместе с Грауцисом у окна, и его серебряные доспехи сверкали на границе между солнечным светом снаружи и тьмой внутри. Братья Барис и Локар стояли на страже в коридоре снаружи. Их призовут вместе с Дивориком, Галлеадом и терминаторами юстикара, как только Ангрон приблизится. — Развей мои сомнения, и, клянусь Либер Демоникой, ты больше о них не услышишь.

— Так и есть, брат, — прохрипел он, выдыхая запах гари после своего последнего астрального путешествия по Гиаде, после чего продолжил: — Ты знаешь, что это так. Природа Хаоса в очередной раз насмехается над нашими попытками предсказать события, и у нас есть лишь ничтожно малая возможность, чтобы вступить с ним в бой на территории, которую мы выберем.

— Резня, учинённая на половине планеты, не даёт мне покоя, брат, и меня волнует, что ты не испытываешь подобных сомнений. Зная о твоём ранении, я не могу не удивляться твоей рассудительности в этом отношении.

Грауцис почувствовал, как мысли капеллана переключились на осколок в его ноге.

Он отдёрнул от него руку.

Подобные обвинения больше не должны задевать. Он уже давно привык к всегда завуалированным под заботу сомнениям своих братьев на Титане. Разве может воин, вознесённый Даром Императора, поддаться искушению гнева? Может ли тот, в ком живёт осколок чистого гнева, надеяться на то, что сможет полностью ему противостоять?

Его возмутил этот вопрос.

Страдай он от этого человеческого недостатка, разгневался бы. То, что он до сих пор этого не сделал, служило неопровержимым доказательством его честности, не вызывающей сомнений даже у самых подозрительных представителей палат чистоты. Получив увечье на Армагеддоне, Грауцис активно искал уединения и добивался должности в Библиариуме, чтобы избежать столь постоянного, пусть и благонамеренного внимания. Ему пришлось сделать этот выбор, как и все последующие решения, — продолжать бдить, ожидая возвращения Ангрона, и готовиться к нему, не будучи связанным обязанностями братства.

Но в то же время он признавал, что это даже оказалось удобно.

Уход за моргами Мёртвых Полей или унификация артефактов, поступающих в Либрариум Демоника, давали ему необходимое время и уединение, а также значительно больший доступ к ресурсам Цитадели.

Не окружённому постоянным скептицизмом братьев, ему удавалось верить в чистоту своих побуждений.

А что, если они правы?

Нет.

Нет.

Он отвергал саму суть этой мысли, ибо она основывалась на тщеславном мнении, что Серый Рыцарь не может поддаться скверне, с которой борется. Одна лишь психическая устойчивость наделяла их такой стойкостью или же Дар Императора делал их непогрешимыми? Этот философский вопрос занимал умы наиболее учёных членов Ордо Маллеус примерно столько же времени, сколько существовала Инквизиция, и сейчас не то время, чтобы снова его рассматривать.

Время.

Грауцис с сожалением покачал головой. Он шестьсот лет готовился к этому дню, и теперь времени осталось в обрез.

Не для сомнений.

Всё, что он сделал, он сделал вопреки Ангрону. Приглашение к геноциду целой планеты не принесло ему радости, но это стало необходимостью. Его долг и сущность Серого Рыцаря прямо указывали на это.

— Консорциум сам напросился на гибель, пусть и вслепую. Незнание Хаоса — это защита, но не оправдание.

— Мне жаль не Консорциум, брат, — ответил Геромидас. — Просто, явившись открыто и объявив о нашей миссии в этом мире, ты обрёк на смерть от рук Инквизиции всех, кто выживет в этой войне.

— Милорды?

Полковник Яррер, которая до этого момента, по крайней мере внешне, оставалась погружена в свои мысли, резко посмотрела в их сторону.

Грауцис одарил её слабой улыбкой.

— Даже если бы в Империуме-Нигилус действовал Ордо Маллеус, даже если бы я решил санкционировать подобные паллиативные меры от их имени, все, кто ещё останется в живых на Гиаде, обречены на гибель, как только Ангрон прибудет сюда. — Со сдвигом тяжёлых пластин и воем сервоприводов, отреагировавших с задержкой, Грауцис выразительно пожал плечами. — Скрывать от вас правду о грозящей опасности казалось контрпродуктивным и, в свете фактов, бессмысленным.

Губы Яррер беззвучно зашевелились, пока она послушно переваривала услышанное. Солдаты вокруг неё о чём-то шептались, но, к их и её чести, промолчали.

— Итак… вы здесь не для того, чтобы нас спасти.

— Против мощи павшего примарха и его сломленного легиона? Нет, полковник. Нет. От этого даже мы не сможем вас защитить.

Женщина моргнула. Грауцис почувствовал, как содрогнулась её душа.

Девять примархов, официально признанных Адептус Министорум, считались полубогами, которым поклонялись во всём Империуме как совершенным сыновьям Бога-Императора, уступающим в божественности лишь Ему. Большинство граждан знало лишь о девяти. Примарх не мог пасть, так же как Астрономикан — погрузиться во тьму.

И всё же они находились здесь.

— Почему мы? — просто спросила она.

Грауцис не без сочувствия улыбнулся.

— Справедливый вопрос. Это всё можно назвать простым невезением. Если бы Ангрон вернулся в прошлом году или в следующем, а звёзды расположились бы немного иначе, то это бы оказались не вы. Если бы «Завоеватель» находился на Сен-Туле, а не на Трибуне Калкина, мы могли бы не обратить внимания на крик о беде другого астропата и оставили бы вас на произвол судьбы. Но подумайте вот о чём, полковник, если вы хотите найти утешение: ваш конец наступит быстро и будет иметь значение, выходящее далеко за рамки судьбы одного мира.

— Есть ещё одна вещь. Которую я не понимаю.

— Что вы хотите знать? — спросил Грауцис.

— Если половина Галактики сейчас погрязла в войне, то что же есть такого уникального на Гиаде, что привлечёт сюда вашего врага?

— Он придёт, — ответил Грауцис. — Он придёт, потому что его природа не позволит ему пройти мимо этой бойни.

Тяжёлыми шагами он пересёк пол фокусировочной камеры и направился к астропату 88-8. Измученный псайкер умирал.

То, что он всё ещё оставался жив, уже было чудом и свидетельством живительной силы ярости, которую ему пришлось направить в нужное русло. Плоть сползала с лица астропата, комьями падая на колени и шипя, касаясь подложек трона, превращая линию подбородка в анатомическую смесь красного мяса и сочащихся костей. От него поднималась сладковато-багровая дымка сублимирующейся ткани, что отражалась в посеребрённом рефракторе и превращалась в умопомрачительные фигуры, которые оставались невидимы для обычного глаза: люди, протыкающие штыками других людей, люди, кричащие, когда на их глазах расстреливали тех, кто им дорог, демоны с янтарными глазами и рогатыми лицами, кружащиеся вокруг озёр крови и гор черепов. Тайные механизмы камеры гудели, пытаясь сдержать бурные психические эманации.

Кровь каплями стекала по поверхности камеры и, остывая, превращалась в рубины, которые разбивались под тяжёлыми шагами Грауциса.

Яррер и её солдаты опустили «адские» ружья и быстро отошли в сторону, когда Грауцис прошёл между ними. Он чувствовал страх и тревогу в их умах так же ясно, как и в выражениях их лиц. Геромидас остался у окна. Он знал, что произойдёт дальше.

Всё шло к этому моменту.

— Ангрон уже не может думать как человек, — объяснил Грауцис. — Его мысли даже не похожи на мысли ребёнка. Он зверь, существо инстинктов и эмоций, который по своей природе ближе к истинному нерождённому, чем к полубогу, которым он когда-то был. — Он остановился у астропатического трона, сервоприводы в его броне заскрипели, отключая питание. Громоздкие приборы, встроенные в трон и упакованные в его основание, подняли невидящие глаза 88-8 почти до уровня глаз самого Грауциса. — Запомни это лицо, астропат 88-8, — сказал он. — Пронеси его с собой через варп и передай следующее послание: тринадцать истинных сыновей его отца ждут на Гиаде.

Он поднял штормовой болтер.

— Полковник, вы спрашиваете, почему он придёт. Ангрон явится, потому что, как и любой зверь, он не сможет удержаться.

Осколок, впившийся в бедро, болезненно пульсировал, словно бы каждый нерв в ноге пронзила латунная игла, напоминая о желании убивать.

Найти его не составит труда.

Выстрел единственного снаряда, способного убить астартес, в замкнутом пространстве фокусировочной камеры выбил стёкла, и стальные осколки водопадами разлетелись по зубчатым валам Базиликарум Астропатика. Песок взметнулся внутри, словно разъярённые духи, выпущенные на свободу.

Яррер и её солдаты бросились прочь, пытаясь опустить забрала и защитить глаза от песчаной бури, а последняя, кровавая мысль 88-8 с воем вырвалась из его безголовой оболочки. Между сдерживающими лепестками, встроенными в подлокотники и спинку кресла, возникла электрическая дуга. Начертанные Адептус Астра Телепатика щиты, более грубые, чем те, что использовали Серые Рыцари, но эффективные в своих ограниченных целях, засветились жёлтым и зашипели, осыпав пол камеры искрами.

Лиминон и Эпикрейн возвысили голоса, выкрикивая из «Кабулос Люминар» предписания в психический водоворот и формируя его, слог за слогом, слово за словом, своей волей, направляя его наружу, в варп.

Укрепив разум против нарастающей бури, Грауцис опустил своё дымящееся оружие.

— Он придёт, потому что его позовёт не Гиада, а один из воинов его отца.

ШЕСТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

«Завоеватель» содрогнулся от ярости своего хозяина.

В залитых красным светом и кровью коридорах искажённый кораблём голос вырвался из рупоров аугмиттеров, обдавая одичавшую команду кипящей кровью и острыми, как бритва, осколками разбитого пластека. Колпаки из коричневого стекла, за которыми скрывались сигнализаторы тревоги, разлетелись вдребезги. Потрескавшиеся экраны строка за строкой выводили предупреждающую тарабарщину, фрагменты древнего готика и награкали, сдобренные неразборчивыми надписями на истинном языке богов, прежде чем взорваться над теми, кто рискнул подойти достаточно близко, чтобы посмотреть их предупреждения.

Из секций, давно покинутых разумными и живыми, выходили призраки в измазанных кровью одеждах с древними геральдическими знаками из теней их прошлых жизней, чтобы с криками наброситься на живую команду.

Восседая на командной палубе, Коссолакс Отрёкшийся крепко сжал подлокотники своего трона из черепов, когда огромный линкор в очередной раз сотрясло.

Рабы слетали с зубчатых стен, их затягивало в вентиляционные шахты, разрывало на куски или насаживало на многочисленные кроваво-медные сталагмиты, которые, словно зубы, торчали из палубных плит. Те, кому повезло меньше, просто ломали руки, спины, шеи и разбивали черепа, падая на переборки, и были ещё живы, когда их утаскивали команды ям или мясокожие кровопускатели, которые всё ещё пробивались в эту секцию корабля, чтобы вернуть себе утраченные территории.

— Что, во имя богов, происходит с моим кораблём? — взревел Коссолакс, и Гвозди Мясника пронзили его мысли, вызывая дикое желание подняться со своего трона и нашпиговать болтерными снарядами всех, кто слишком труслив, чтобы ответить. Он стиснул зубы, сопротивляясь этому позыву, его пальцы оставляли всё более глубокие борозды на подлокотниках трона.

Другие Пожиратели Миров на палубе оказались не такими сдержанными.

После демонического вторжения и нападений неизвестных противников Коссолакс потребовал постоянного присутствия двух полных отделений на командной палубе. Грохот их болтерного огня перекликался с воплями систем оповещения и покалеченных смертных. Часть Коссолакса желала лишь одного — разделить их ярость. Жажда крови текла по всем поверхностям. Она вырывалась из каждого вокс-передатчика, доносилась до него с каждой панели аугмиттера и шумно жужжащего экрана. Он продолжал бороться с ней.

Он был Коссолаксом, Отрёкшимся последователем Хаоса, и не подчинялся ничьей воле, кроме собственной.

— Что… — прорычал он сквозь плотно сжатые зубы. — Здесь. Происходит?

Никто не ответил.

Казалось, что никто и не мог ответить. Все члены экипажа изо всех сил старались удержаться на местах, уклоняясь от расправы со стороны своих трансчеловеческих повелителей или ужасной участи, что постигнет их, если не дать ответ.

— Держись! — взревел кто-то.

— Что…

Коссолакс испытал внезапное, тошнотворное ощущение, будто его душа мчится вперёд тела.

Его пальцы рефлекторно сжались, но эффект длился лишь долю секунды, прежде чем новая какофония сирен добавила свои ноты к грохоту, и по палубе покатился резкий звук из-за снижения с неопределённой скорости до ничтожной малой световой. Пожирателей Миров швырнуло вперёд, словно железную стружку к магниту, их сдавленные тела образовали искорёженную кучу дёргающейся и скрипящей брони на переднем конце палубы. Большинство смертных просто разорвало на месте, словно мешки с сырым мясом, по которым ударили молотом или раздавили. Кровь в невообразимых количествах залила сразу все переборки, все консоли, всех выживших с ошеломлёнными и бессознательными глазами.

Вытирая кровь с глаз пальцем перчатки, Коссолакс увидел, что проход в варпе снова закрывается, открывая взору черноту материальной пустоты, усеянную звёздами.

Он выругался.

Они вернулись в реальное пространство.

С последним, сокрушительным усилием он отпустил свой трон и поднялся. Параллельно с этим раздался протестующий скрежет сервоприводов, когда к нему подошли новые члены Четвёрки.

Среди них был и варповый кузнец Корво. Мясник-хирург Доннах. Чемпион его избранных, Луфтос.

Все трое так или иначе впечатлили Коссолакса во время вторжения Слаанеш.

Луфтос в одиночку удерживал главный коридор командной палубы в течение нескольких часов, которые потребовались Коссолаксу и Корво, чтобы пробиться в инженерный отсек и стабилизировать поля Геллера. Он продолжал удерживать его и после этого в течение нескольких часов, уничтожая всех, кто пытался сказать ему, что бой окончен. Доннах же, что ещё более впечатляюще, сохранил самообладание на протяжении всей битвы и спас достаточно генного семени и оборудования, чтобы восстановить хотя бы часть того, что они утратили.

Четвёртую позицию Коссолакс оставил намеренно открытой.

Она предназначалась для Шаки.

Бескровный мог стать убийцей, способным соперничать с самим Кхарном. Коссолакс приручит его или сломит, но в любом случае останется доволен.

Взяв трёх воинов с собой, он пересёк залитую кровью палубу.

На пути ему попался дезориентированный Пожиратель Миров.

С рычанием Коссолакс схватил воина за горло и швырнул его через палубу. Гвозди Мясника судорожно сжались, наградив его повреждённый мозг слабым импульсом удовольствия, который исчез так же быстро, как и появился, оставив в его сознании лишь воспоминания о том, что он чувствовал, и жажду большего. Он проклял потерю контроля.

Это было влияние Ангрона.

Коссолаксу становилось всё труднее сохранять ясность ума.

Решительно скрестив руки на нагруднике и сжав наплечники, он повёл свою всё более воинственную свиту к проходу. Происходящее казалось ему абсурдным, но без возможности пополнить запасы сангвилита и найти новых демонов-провидцев, способных прочесть предзнаменования, единственным способом точно узнать, где они находятся, стало найти окно и посмотреть.

Однако «Завоеватель», казалось, прекрасно знал, что требует от него его хозяин. В дополнение к мгновенному переходу и открыванию створок Коссолакс ощутил дрожь, когда линкор разрядил свои орудия и переключил мощность на двигатели реального пространства и реактивные двигатели, готовясь к открытию штурмовых отсеков, совершенно не заботясь, отступили ли воины внутри к своим штурмовым кораблям или нет.

Коссолакс выглянул наружу. Он увидел внизу пыльный жёлтый мир.

Они находились практически на орбите.

Коссолакс тихо выругался. Опасность выполнения варп-перехода внутри системы была ошеломляющей. Вполне возможно, что «Завоеватель» стал слишком древним и безрассудным, чтобы заботиться о собственном благополучии, но Коссолакс вложил в него слишком много амбиций, чтобы сейчас увидеть, как он разваливается на части из-за неправильно рассчитанного гравитационного поля.

Он наблюдал, как другие корабли, намного слабее и мельче «Завоевателя», вываливались из варпа вслед за флагманом.

Готические крейсеры и их эскорт скользили в стороны, разворачиваясь на дорсовентральных осях, выпуская плазму из двигателей или сбрасывая броню со своих корпусов из-за внезапного, разрушительного сдвига линий гравитационного поля зрелой солнечной системы. Вращающийся на орбите камешек или крупица звёздной пыли могли вывести из строя или даже уничтожить военный корабль — если капитан этого корабля окажется достаточно глуп, чтобы рискнуть задействовать свои регуляторы или приводные блоки в загромождённом орбитальном пространстве. Уродливые, похожие на кактусы вспышки освещали окно в момент гибели кораблей, но на каждое судно, которое погибло на орбите, по несчастливой случайности или по милости капитана, появлялось ещё одно, которое выходило в материальный мир неповреждённым. Сначала Коссолакс насчитал десяток звездолётов, затем десятки, потом сотни, и их число продолжало расти — боевые корабли всех размеров, возрастов и классов выходили на причудливые орбиты, словно обломки древнего космического скитальца, извергающего себя обратно в пустоту.

С разочарованным рычанием, потому что он абсолютно ничего не мог сделать, чтобы сохранить свой флот, он осмотрел поверхность этого пустынного мира в поисках любого намёка на то, где они очутились.

Это ли цель Ангрона?

Была ли эта пустынная дыра его целью с самого начала?

Он не увидел ни космических объектов, ни орбитальных крепостей, лишь горстку городов, достаточно больших, чтобы разглядеть их с орбиты. Мир выглядел слишком незначительным и не казался достойным внимания примарха. Если бы решение принимал Коссолакс, то он направил бы расправиться с ним горстку воинов, а затем двинулся дальше.

Он отвернулся от иллюминатора и посмотрел назад, на палубу, где призрак Хозяйки, продолжал парить среди разлетевшихся в клочья останков экипажа, а затем направился к груде взаимосвязанных когитаторов, которые служили в качестве алтарей, и исчез.

Хозяйка не разговаривала с ним с тех пор, как он покинул командную палубу, чтобы сразиться с Шакой по её приказу. Чего бы ни стоило «Завоевателю» наделить дух достаточным присутствием, чтобы вступить с ним в прямой контакт, теперь он явно не считал это стоящим усилий.

Он бы с радостью послушал совета призрака, но, похоже, его сближение с кораблём уже закончилось.

Коссолакс снова посмотрел в иллюминатор, с нетерпением ожидая хоть какого-нибудь намёка на то, куда и зачем их привезли.

— Нас атакуют? — спросил он. — Это крейсер космодесанта, который устроил нам засаду в варпе?

— Понятия не имею, — прорычал Корво в ответ.

Коссолакс наблюдал за происходящим, когда через корпус «Завоевателя» изверглось что-то похожее на кровь, берущее начало в нескольких милях за кормой и сотней палуб ниже, и безобразно хлынуло на планету.

Демоны. Тысячи демонов.

Они хлынули из разорванных недр «Завоевателя», словно орда, врывающаяся в ворота замка. Они бежали пешком, скакали на спинах громогласных четвероногих из ожившей меди, запряжённых в колесницы. Иллюминатор из бронестекла грохотал, словно бы под их раздвоенными копытами не было ни пустоты, ни вакуума в ушах, ни законов физики, которые стремились нарушить боги.

Даже издалека Коссолакс узнал багровую аватару, парящую впереди своего легиона на кровавых крыльях, окутанную пламенем, которое питалось яростью бессмертного так же, как кислород питал свет небольших ламп.

Коссолакс задрожал, испытывая желание поднять оружие и последовать за ним, то же чувство, которое он ощущал с тех пор, как Ангрон впервые появился над Трибуной Калкина, чтобы объявить свои права на его корабль и своих сыновей.

Тогда он сопротивлялся.

Теперь ему казалось, что это сделать вдвойне труднее.

Ангрон и его демоническая армия вонзились в атмосферу, разлетелись по верхним слоям и сгорели, а его демоническая ярость прорвалась сквозь пламя и вонзилась в жёлто-коричневую кору планеты, словно пылающий меч.

— Собери Отрёкшихся, — прохрипел он, его висок пульсировал в такт Гвоздям Мясника, а боль в голове нарастала с каждым мгновением, что он наблюдал сверху. Он подумал, не это ли постоянно ощущают его братья. — Приготовь моих «Грозовых птиц».

Впервые за много лет Коссолакс Отрёкшийся поведёт свою армию лично.

Полковник Яррер наблюдала за падением красной кометы.

Она пронеслась сквозь ложные облака Гиады, словно метеорит, и за ней потянулся тёмный, болезненный дождь из чего-то, похожего на окровавленное стекло. Мерзкий кровавый дождь барабанил по башням Базиликарум Астропатика, как предвестник апокалипсиса. Небо на востоке покраснело, потом обесцветилось до розового, а затем на нём появилось красновато-жёлтое грибовидное облако, когда метеор достиг дна Котхской котловины.

Яррер ощутила несказанное облегчение: какую бы гибель ни сулила Гиаде эта упавшая звезда, первыми её ощутят на себе армии, мобилизованные в Квате.

Земля содрогнулась, и этого оказалось достаточно, чтобы с паутины потолочных кабелей посыпались застывшие капли крови 88-8, а ковёр из осколков стеклостали вокруг разбитого окна запел, словно хор, фальцетом.

— Падший примарх приземлился в Квате, а не в Капитолии, — едва слышно спросила она. — Почему?

— Это передовая линия битвы с Консорциумом, — ответил воин с черепом-маской, которого лорд Теломейн называл Геромидасом, услышав её слова из дальнего конца камеры, несмотря на то что она говорила едва слышно. — Насколько я понимаю, там находилась основная часть войск и бронетехники, и по настоянию моего брата именно туда направилась большая часть ваших сил. Именно там проходили и сейчас идут самые ожесточённые бои.

«В общей сложности там сейчас воюет около миллиона человек», — подумала Яррер.

Геромидас кивнул, словно прочитав её мысли. Она задумалась, все ли братья Теломейна обладают такими же сильными экстрасенсорными способностями, как и он.

— Есть причина, по которой мои братья не отправились на помощь вашим войскам. Они — приманка.

— Жертва…

Космодесантник склонил голову, словно опечаленный.

— Действительно. В этом мире нет силы, способной противостоять Ангрону и той мощи, которую он собрал вокруг себя. Даже я и мои братья. Если бы он и его нерождённый хозяин высадились здесь и напали на этот комплекс напрямую, то мы бы пали. Даже с нашей помощью вы не смогли бы долго сдерживать его. У нас также не хватило бы сил удержать эти стены, одновременно занимаясь завершением ритуала, который свяжет душу Ангрона.

— Как именно это произойдёт?

Капеллан грустно улыбнулся.

— Трудно объяснить. Достаточно сказать, что этого бы не удалось достичь, если бы не краткая связь Гиады с Террой и Малакбаэлем.

Мысль о том, что у Святой Терры есть хоть какая-то космическая связь с Гиадой, пусть даже и на таком расстоянии, добавила стали в колеблющееся мужество Яррер. Для неё Терра была далёким миром, но не настолько далёким, чтобы считаться мифом. Все её жалкие подопечные отбирались в опорном пункте Адептус Астра Телепатика на Терре. Всем им выжгли зрение в присутствии Бога-Императора, и их души навсегда стали Его рабами. Знание о том, что Терра — реальный мир, населённый реальным физическим воплощением Повелителя Человечества, лишь повышало ценность её святыни. Она никогда не слышала об этом Малакбаэле, но, должно быть, это оказался такой же великий и святой мир, чтобы занимать столь видное место. Она гордилась тем, что Гиада, пусть даже на самое короткое время, объединилась с ними.

— Я понимаю, и мои солдаты сделают всё, что в их силах. Что бы ни произошло. — Яррер повернулась к центру комнаты. Теломейн стоял в той же позе, что и раньше, в течение нескольких часов с момента казни астропата 88-8. Во время этого тревожного ожидания из «Меча Дионы» прибыли техножрецы в длинных одеждах с капюшонами, скрывавшими их серебряную аугметику, — подразделение Культа Машин, за которым Яррер наблюдала с удивлением. Они пришли с оружием, боеприпасами и снаряжением, а также с новыми благословениями на то вооружение, которое уже имелось. Однако, что ещё более примечательно, они привезли с собой узлы какого-то устройства, столь почитаемого и мощного, что потребовалось шесть священников, чтобы нести каждую маленькую деталь, и ещё шесть, чтобы зашифровать гимны и повторно освятить воздух перед ними благовониями из аспергиллумовых палочек и автоаэрозолей. С помощью технодесантника Лиминона, третьего и последнего из космодесантников, который всё это время оставался в зале, они натянули на тело Теломейна то, что оказалось двуногим сервокостюмом. Он терпеливо оставался неподвижным всё это время, даже когда звуки сверления, пайки, сваривания и молитвы заглушили звуки битвы снаружи. Оно называлось «Святость веры», сказал ей Геромидас, рыцарь-дредноут. Его разработали для уничтожения демонов. Глядя на него, Яррер не могла представить ничего, что могло бы противостоять ему. В своём высоком боевом облачении Теломейн выглядел красивым и устрашающим в равной мере, как великан, созданный из забрызганного кровью серебра. От космодесантника поднималось красное марево, которое она могла различить лишь смутно, но которое подсознательно отвергала всю свою жизнь благодаря идеологической обработке.

— Восемь раз возрадуйся, — пробормотал Теломейн, время от времени повторяя последнее послание 88-8, подвешенный на своей гигантской конструкции, как богохульник в клетке для кающихся грешников, закатив глаза и уставившись в никуда сквозь белки. Она знала, что его мысли находятся где-то в другом месте, преодолевая варп между Гиадой и тем, что только что приземлилось в Квате, как это делал ранее мёртвый астропат. — Его сын прибудет на Гиаду, и эта война скоро закончится.

— Мой разум — это Его разум, — пробормотал Хедрод рядом с ней, а массивный сержант повторял заученные фразы, которым обучала Схоластика Псайкана, чтобы очистить разум и укрепить волю против колдовства и ереси. — Моя душа — это Его душа, Его душа — это моя жизнь…

Яррер сотворила аквилу.

На мгновение космодесантник показался ей не менее ужасающим, чем то, что, по его словам, вскоре должно было произойти.

— Возвращайтесь к своим стенам, полковник, и ждите возвращения моих оставшихся братьев, — сказал Геромидас. — Ваш мир уже не спасти, но каждое мгновение, пока Хаос не ворвётся в этот зал, драгоценно.

Яррер отсалютовала.

— Будет сделано.

АКТ ТРЕТИЙ

ТЕ, КТО ПРЕВОЗНОСИТ КХОРНА

СЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Коссолакс выкрикнул боевой клич, и блоки пенокамня и пермабетона размером с кулак разлетелись вдребезги под его ногами, когда он бросился на врага. Автоматные очереди сыпались с обеих сторон разрушенной улицы, рикошетя от его тяжёлой брони, лазерные лучи попадали в него под прямым углом, словно свет, попавший в призму размером с танк. В его кулаке загрохотал болтер.

Воины Отрёкшихся, тысячи их, увешанные цепями и покрытые запёкшейся кровью, бешено стреляли от бедра, устремившись за ним. Коссолакс вспомнил, что старый легион сковывал себя цепями для сражений в гладиаторских ямах и на тренировках: целые отряды связывали друг с другом, словно рабов-гладиаторов из жестокого детства Ангрона, в попытках привить воинам дисциплину и братство, которые они не ценили. Коссолакс воскресил эту практику в своём собственном отряде, хоть и пока не достиг значимого успеха.

Но Коссолакс оставался непреклонным.

Два отделения имперских защитников, экипированных для городских боёв в громоздкие бронекостюмы, рассчитанные на то, чтобы в них возможно было пережить взрыв осколочной мины или выдержать шквал дроби в упор, вышли из здания, открыв огонь из тяжёлых пулемётов и огнемётов, прикрывая отход основных сил.

Коссолакс с ликованием косил смертных солдат, продолжая расстреливать стену за ними даже после того, как последний из людей превратился в кровавое пятно на обочине дороги. Гвозди Мясника яростно впивались в его череп.

Фаланга танков «Хищник», чьи легко приспосабливаемые к условиям местности шасси сделали их незаменимыми ещё до Ереси Хоруса, с грохотом пронеслась по усеянному обломкам проспекту. Лазпушки на их башнях отслеживали движение, осквернённые ауспики обнюхивали всё вокруг в поисках бронированной добычи, но, не найдя ничего достойного их огневой мощи, без разбору палили по огневым точкам смертных среди руин.

Слева от него, далеко, впереди отставшей пехоты Пожирателей Миров, «Носорог», украшенный латунными пластинами, влетел мордой в танковую ловушку и задымил. Его нервный водитель или демонический дух выкрутил обороты двигателя ещё сильнее, разнося в клочья днище машины, когда она начала вскарабкиваться на скалобетонные отроги на шоссе. Он завалился на бок, штурмовая рампа рывком опустилась, но недостаточно быстро для сидящих внутри берсерков с цепными топорами, которые уже прокладывали себе путь наружу.

Из здания, расположенного прямо напротив танковых ловушек, открыла огонь батарея имперских тяжёлых орудий, включая «Леман Русс» типа «Каратель», заваленный обломками и замаскированный под слоем пыли.

Поток огня пробил скалобетонные ловушки и полоснул по толстой броне «Носорога». Танк визжал, его демонический дух, используя свою сверхъестественную силу и ярость, противостоял непреодолимому потоку огня, затягивая раны в своём корпусе по мере их появления, и лишь для того, чтобы с яростным воплем покинуть своего умирающего хозяина. Берсерки, всё ещё выбирающиеся наружу, дёргались, пока их поочерёдно расстреливали, и наваливались на изрешечённые пулями люки.

Одновременно с этой засадой с противоположной стороны улицы развернулось второе подразделение, явно координирующее свои действия с первым.

Пехотный дивизион, тысяча бойцов в пустынном камуфляже и бронежилетах, вооружённые лазвинтовками, развернулся в начале бульвара и начал устанавливать тяжёлое орудие на треногах. Отряды Сестёр Битвы в чёрной силовой броне, покрытой песком, в сопровождении двух десятков щитоносцев и нескольких десятков бронированных шагоходов «Часовой» устремились на передний край атаки Пожирателей Миров.

Ведущий «Хищник» вспыхнул, когда пара «Часовых» рассекла его пополам лучами лазерных пушек. Тяжёлый огнемёт Сестёр Битвы омыл второго струёй прометия.

Затем открыли огонь остальные имперские орудия.

Тысяча алых лучей прочертили улицу слева направо, оставляя дымящиеся чёрные кольца на пыльной кирпичной кладке и броне астартес. Космодесантники Хаоса дёргались и падали под шквальным огнём, обрушившимся на них через баррикады из разбитых машин и обломков; только после первого залпа погибли десятки воинов. Расчёты тяжёлых орудий, наконец-то установленных на треноги и заряженных, с опозданием открыли огонь очередями: залпы тяжёлых болтеров и автопушек заполнили улицу, а миномёты вырывали огромные куски из дороги и засыпали Пожирателей Миров обломками.

Коссолакс завыл так, что его голос прозвучал над всей суматохой боя.

Число погибших за эти несколько секунд почти приблизилось к составу целого ордена, но его это не волновало, потому что в последовавшие за этим суматошные мгновения первые Пожиратели Миров врезались в Сестёр Битвы, а имперская контратака превратилась в безумие лезвий топоров и нечеловеческих криков.

Наступил момент, которого так долго лишали Коссолакса его мечты о славе.

Он застрелил Сестру Битвы, корпус болтера которой был исписан литургическими писаниями, а затем, не сбавляя шага, развернулся и двумя снарядами пробил нагрудник второй. Старшая сестра отряда, широкоплечая женщина с тонзурой на голове, окликнула его: на её чёрно-белых губах застыло осуждение, а раскалённые добела снаряды из её пистолета «Инферно» испепелили куски его брони. Её визжащий цепной меч с грохотом опустился на его наручи, не причинив им вреда. Она смотрела на него со смесью ненависти и потрясения, когда Коссолакс снёс ей голову с плеч яростным ударом своего топора.

Дрожь экстаза пробежала по его телу.

Когда это чувство исчезло, оно оставило после себя пустоту.

— Это всё? — завопил он, ни к кому в частности не обращаясь, потому что вокруг него громоздились тела. — Это всё, ради чего Ангрон призвал нас сюда?

С яростным воем Корво подошёл к нему сзади и выстрелил из тяжёлого болтера. Воздух сотрясли взрывы, фугасные снаряды врезались в скалобетонные блоки и баррикады из мешков с песком, прижимая имперских ополченцев к земле. Луфтос и Доннах бросились вперёд, желая присоединиться к нему и стремясь добавить к атаке свои собственные болт-пистолет и плазмаружьё.

Справа, где попытка имперцев их обойти наткнулась на завал из горящих «Хищников», пара бойцовых дьяволов пробивалась сквозь стоящие машины. Кулаки дьяволов и магматические резаки разрывали легкобронированных «Часовых» на части, словно те были сделаны из лозы. Ответный огонь лазеров рикошетом отскакивал от задубевшей и угловатой латуни их шкур, а силовые хлысты разрубали любую Сестру Битвы, которая пыталась на них напасть.

Тем временем сверху спрыгивали с крыш отряды серафимок и зефиримок, но в воздухе их уже встречали Варповые Когти рапторов Отрёкшихся, чьи мутировавшие прыжковые ранцы превратились в огнедышащие органы для полётов.

— Резня! — прорычал Коссолакс и ударил себя в грудь, пытаясь пробудить собственную ярость. Он махнул рукой, указывая на имперскую линию обороны и улицу за ней. — Следуйте за примархом. Убейте их всех!

Отрёкшиеся считались самым многочисленным и лучше всего оснащённым боевым отрядом под командованием Коссолакса, состоявшим из нескольких тысяч воинов, но ещё столько же подчинялись сотням меньших чемпионов, присягнувших ему на верность.

Его флотилия багрово-золотых боевых кораблей приземлилась в нескольких сотнях ярдов от яростной атаки Ангрона, а дополнительные силы продолжали сыпаться с небес дождём из пылающих десантных капсул и бешено несущихся транспортов, словно зазубренные куски кроваво-красной кометы, сгорающие в небе. Небольшие группы Пожирателей Миров, не участвовавших в наступлении Коссолакса, сами прокладывали себе путь к тому, что осталось от муниципального центра, с близлежащих посадочных площадок. Однако основная часть его сил всё ещё оставалась на орбите, преследуя имперские истребители в жёлтом небе или нанося удары по окружающей пустыне. Столбы пыли и песка отмечали десятки ожесточённых стычек, где отряды одиноких Пожирателей Миров или неистовствующих бойцовых дьяволов сражались со своими ненавистными противниками среди дюн.

По сравнению с ордами, окружавшими таких чемпионов, как Тиф, Эйдолон или даже Кхарн, которых Коссолакс считал равными, даже если они, в свою очередь, игнорировали его, Отрёкшиеся могли в лучшем случае считаться силами среднего размера.

Но в этой Галактике не существовало других Пожирателей Миров, обладающих достаточной дисциплиной, чтобы выбрать зону высадки и придерживаться её, несмотря на искушение боя.

Благодаря этой дисциплине сам Ангрон по-прежнему опережал их не более чем на полмили, а ближе других отрядов не наблюдалось. Он прошёл по улице, которая находилась почти параллельно пути следования Отрёкшихся, до перекрёстка в двух милях впереди. Местная застройка, хотя сейчас и оказалась в большей степени снесена, состояла в основном из одноэтажных домов с плоскими крышами из песчаника, так что влажные крылья Ангрона и его выпуклые плечи виднелись даже сквозь завесу песка и мусора. С каждой оглушительной вспышкой рёва и безумного воя, с каждым сокрушительным ударом Хребтомола или огромного демонического меча Самни’ариуса транспортные средства и даже обломки зданий разлетались в стороны и наполняли криками воздух безликой пустыни.

Коссолакс приостановился, чтобы насладиться величием своего отца, и к тому устремилась колонна раскрашенных в пустынный камуфляж танков «Леман Русс» типа «Разрушитель» и «Адская гончая». С грохотом, от которого затрещали крыши танков, находящихся недалеко от Отрёкшегося, «Разрушители» открыли огонь. Взрывы оторвали куски от брони Ангрона, на мгновение окутав примарха дымом. В этот же момент колонна бронетехники с рёвом двинулась вперёд, и в бой вступили новые орудия.

Пара колоссальных сверхтяжёлых танков «Теневой клинок» выкатилась из-за колонны и направила свои главные орудия, способные убить титана, на окутанного пламенем примарха.

Коссолакс затаил дыхание.

Он почувствовал, как замедлились его сердца.

Возмущённый бессилием своих врагов, Ангрон прорвался сквозь шквал снарядов и разрушительных лучей «Теневых клинков» и наступил на броню головного танка. Ангрон вдавил «Разрушитель» в дорогу, а затем спрыгнул с него и на крыльях понёсся над бронированной колонной, поливающей его из стрелкового оружия. Приземлившись, он раздавил «Адскую гончую». Танк мощно взорвался. Галлоны раскалённого прометия хлынули наружу сквозь ряды танков и подожгли всю улицу. Верхняя часть тела Ангрона горела, окружённая ореолом жара и собственной ярости. Он ударил плечом в бок транспортник «Химера», пробив толстую обшивку и скинув машину с дороги.

Над ним навис первый «Теневой клинок».

Болтеры, установленные на спонсонах и в лобовой броне, украсили нагрудник примарха взрывами мелкокалиберных пушек, пока его главное орудие перезаряжалось, а боевые машины вокруг него пытались перестроиться. С громким возмущённым воплем Хребтомола Ангрон прорубил длинный ствол пушки «Вулкан».

— Он ещё могущественнее, чем я помню, — пробормотал Коссолакс себе под нос. А может, прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз видел своего примарха в бою.

Повреждённый «Теневой меч» с трудом отступал назад, окружённый массой сражающихся солдат и машинами сопровождения. «Адская гончая» выпустила яростную струю пламени, охватив несколько отрядов пустынных ополченцев, которых Коссолакс не мог разглядеть из-за находящихся между ними зданий, но чьи крики он слышал достаточно хорошо, даже несмотря на расстояние в полмили и звуки битвы вокруг, и снова подожгла примарха.

Но теперь Ангрон находился среди них.

Всё превратилось в кровавую баню.

Коссолакс понаблюдал ещё немного. Гвозди Мясника противились этому.

Уцелевшие танки дали задний ход, сминая собственную перепуганную пехоту в последовавшей панике, а болтеры и пушки «Разрушителя» тщетно громыхали, пока танки мчались по улице и удалялись прочь.

Ангрон взревел, его крылья окутывал горящий прометий, а дреды извивались, словно живые существа в огне, и бросился в погоню.

— Впечатляет, что они всё ещё не побежали, — заметил Луфтос, и слюна стекла по его подбородку и собралась на воротнике. Он разрядил свой плазменный пистолет в отступающих Сестёр Битвы. — Не так много есть смертных, кто осмелился бы вообще дать отпор.

Коссолакс кивнул в знак согласия.

Местные войска, надо отдать им должное, оказались весьма преданными солдатами, хорошо окопавшимися и прекрасно организованными. Но даже при всём этом он не ожидал, что они смогут противостоять Отрёкшимся в течение тех нескольких минут, которые уже прошли. Коссолакс задавался вопросом, не потому ли они так упорно сражаются сейчас, что отход к следующему перекрёстку принесёт им не больше, чем встреча с Ангроном.

— С востока приближается ещё одна крупная группа бронетехники, — предупредил Корво, опуская свой, по-видимому, заклинивший тяжёлый болтер и сверяясь с ауспиком, прикреплённым к наручам. Его искажённый шлемом голос больше походил на недовольное рычание, едва слышное из-за беспорядочного болтерного огня.

— Я слышу бой, — произнёс Луфтос, облизывая свою выпирающую верхнюю губу. — Другие отряды задержат их, пока мы будем заканчивать здесь.

— Боевая мощь? — спросил Коссолакс.

Варп-кузнец сердито тряхнул своим ауспиком.

— Ауспику не нравится весь этот песок.

— Тогда предположи, — прорычал Коссолакс.

— Где-то от трёх до пяти сотен машин. Я бы предположил, что это целый механизированный пехотный корпус. Транспортники «Химера» и мобильная артиллерия. Бронетранспортёры «Грифон» и «Василиск». И, по крайней мере, ещё один «Теневой клинок» или что-то эквивалентное ему по размерам и мощи.

— Я слышу их, — снова подал голос Луфтос, с трудом говоря из-за скопившейся слюны.

Коссолакс глубоко вздохнул: последние угольки бешенства тлели в его груди, но не затухали.

Всё это напоминало ловушку.

Примарх на поле боя был эквивалентен по силе титану, и, как гласила древняя поговорка, «Единственный способ убить титана — послать другого титана». Если бы Коссолакс попытался убить своего отца — а какой Пожиратель Миров не задумывался над этим, находясь под воздействием Гвоздей Мясника? — то он делал бы это примерно так же. Окружил его массой пехоты, отвлёк внимание резнёй, а затем уничтожил тяжёлыми орудиями и артиллерией. Возможно, это даже сработает. Ангрон был бессмертен, но не неуязвим. Обладая достаточной боевой мощью, его тело возможно уничтожить, а душу отправить обратно в имматериум, где ей самое место.

Он посмотрел вверх, когда истребители «Адский клинок» и «Адский коготь» с рёвом пронеслись по ярко-жёлтому небу, преследуя эскадрилью имперских самолётов, направляющихся к тому, что выглядело как другое, более крупное поселение за дюнами.

— Что это? — пробормотал Доннах.

Апотекарий смотрел в том же направлении, что и Коссолакс.

Казалось, что на далёкий город падает слабый дождь из звёздной пыли, из-за чего его размытый от жары силуэт мерцал на фоне колышущихся дюн. Над городом, словно маяк, сияла одинокая точка света, словно бы собирающая в себя все падающие молекулы, чтобы усилить свой блеск. Она становилась всё ярче. У Коссолакса уже защипало глаза. Он зашипел и отвернулся. Доннах же продолжал смотреть на него с открытым ртом, слишком одурманенный собственными стимуляторами, чтобы заметить, как из его глаз валит пар.

Коссолакс проклял умершего тёмного апостола, Ховейна, ибо от неё несло колдовством.

Они определённо попали в ловушку.

— Далеко ли до того города?

— Примерно… — Корво уставился на свой ауспик. Устройство зарычало в ответ.

— Как далеко?

Варповый кузнец ударил по повреждённому корпусу прибора и потряс его.

— Двести пятьдесят миль на восток, лорд-регент, и по пересечённой местности. Слишком большая пустыня, чтобы преодолеть её на «Лэндрейдерах» и «Носорогах».

— И возможно, пятьсот танков, которые нужно преодолеть, — заметил Коссолакс.

— Я слышу их… — пробормотал Луфтос.

Коссолакс проигнорировал его. Не каждый воин годился для Четвёрки.

— Соедините меня с «Завоевателем», — приказал он.

Пришло время освободить некоторых воинов, которых он держал на орбите на случай, подобный этому. И он точно знал, кого послать.

ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Пожиратель Миров, назвавшийся Лобазом, в один из кратких моментов просветления начал бить цепным топором по люку шаттла. Адамантиевые зубья затупились от такого грубого обращения, а ремень лопнул, но всё равно при каждом ударе из рампы вылетали куски металла. Бесстрастное лицо воина выражало сосредоточенность. Его разбитая губа подёргивалась в промежутках между ударами, а Гвозди Мясника так обжигали его мышцы, что он покрылся потом. Люк выглядел так, словно на него напал зверь, но шаттл по-прежнему держал курс на вход в атмосферу.

Остальные члены нового отряда Лейдиса рассредоточились по пассажирскому отсеку.

Воины, обвешанные различными боевыми пластинами, на которых кроваво-красные цвета ярко выделялись на фоне белых пластин, готовились к бою, как умели. Они терзали клинки затупившимися от старости точильными камнями, топили зубья топоров в масле, разбирали огнестрельное оружие, чтобы почистить его, а потом, потеряв терпение, разбрасывали запчасти. Веррот сидел у маленького окошка, выходившего на хвостовой отсек, и небрежно проводил своим боевым ножом по костяшкам пальцев, время от времени перебрасывая его из руки в руку.

— Мы должны были спуститься с первой волной, — произнёс он.

— Это не входило в наши приказы.

— Ты проделал весь этот путь, чтобы следовать приказам?

— Я проделал его не для того, чтобы слушать твоё нытьё, — возразил Лейдис. — Мы уже спускаемся.

Веррот хмыкнул, его безмятежная улыбка ни разу не дрогнула, и отвернулся к окну.

Лобаз, оскалившись, продолжал бешено колотить по люку.

— Этого бы не случилось, если бы ты не отдал наш шаттл Бескровному, — пробормотал Веррот.

— Архор мёртв, брат. Стрикид, Лестраад и Крайтн мертвы. Корво больше не с нами. Мы с тобой — всё, что осталось от отряда Краснокожего, и собственный корабль — это излишество, которое мы больше не в состоянии защищать. На «Завоевателе» нет места воинам без покровителя, и это не значит, что Бескровный забрал его у нас.

— Нет, всё ещё хуже. Он заставил нас делить его.

Лейдис стоял в центре отсека, фактический чемпион отряда по амбициям и здравомыслию, держась за поручни на потолке, чтобы защитить себя от случайных толчков при входе в атмосферу. Он мог переносить небольшую турбулентность. Смертный раб отряда, парень с разбитой губой, растрёпанными волосами и в жилете без рукавов с грубыми швами, занимался тем, что рисовал белые квадраты на ярко-красной броне Лейдиса.

Лейдис с гордостью смотрел на его работу.

Впервые с момента своего прибытия он почувствовал себя не просто отступником, облачённым в поношенное пёстрое одеяние, на котором всё ещё красовались бордовые и чёрные пятна отвергнутого им ордена.

Он стал Пожирателем Миров. Воином Бескровного.

Он стал их частью.

Раб поднял кисть, с которой капала краска, к сгибу бедра, где Лейдис закрепил окровавленные Гвозди Архора петлёй из проволоки. Лейдис зарычал, и раб, рассыпаясь в извинениях, начал поспешно рисовать в другом месте.

Времени на поиски хирурга и вживление Гвоздей не было.

Он сражался вместе с Ангроном, и минувшие с тех пор часы, дни или недели — он не мог сказать точно, сколько именно времени прошло, — он жил словно в тумане. Несмотря на то что он объяснил Верроту, почему они одолжили свои клинки и корабль Шаке Бескровному, Лейдис почти ничего не помнил.

Лейдис подумал, не потому ли он до сих пор не выкроил время для операции, что сомневался.

Нет.

Он отбросил сомнения.

Именно этого он и хотел.

Шака Бескровный и Гвозди Мясника стали его шансом разорвать последние связи с Ангелами Грааля и стать тем, кем решил, а не принимать себя в качестве оружия, которым его создали, и отбросить недостатки своего прародителя и принять наследство своего истинного отца.

Он готов.

Спустя полвека после того, как апотекарии Эдема превратили его из человеческого ребёнка в живое оружие, он снова сможет преобразиться.

Лейдис провёл пальцем по покрытому наростами металлу Гвоздей.

Каково это?

Воспоминания о его короткой человеческой жизни уже стали расплывчаты. Кандидаты в Адептус Астартес считались наиболее биологически податливыми в момент физиологических изменений, вызванных половым созреванием, и поэтому он предположил, что в его жизни происходило не так уж много событий, которые ему удалось бы вспомнить. Лейдис задавался вопросом, суждено ли годам службы у Ангелов Грааля и последующим за ними годам отступничества так же померкнуть. Останется ли он тем же воином, что и сейчас, став только свирепее, сильнее, целеустремлённее? Будет ли он смотреть на узор крови на листе металла и так же проникаться его искусностью?

Или он станет чудовищем вроде Шаки? Или же безумцем, как Лобаз?

Пожиратель Миров зарычал, снова и снова вонзая в люк свой повреждённый цепной топор.

Запомнит ли Лейдис эти последние мгновения или же им тоже суждено сгореть в ярости воина, которым он станет?

Лейдис закрыл глаза, словно собираясь пробормотать молитву, но он не знал ни одной. Это ещё одна вещь, которой Архор так и не научил его, и к которой жизнь на Эдеме плохо подготовила.

Он отдёрнул руку от Гвоздей, словно ужаленный ими, и вновь ухватился за поручни.

Ему нужно выбраться отсюда. Двигаться. Физиология астартес не предназначалась для бездействия. Все встроенные пути, которые за миллионы лет выработало человечество для преодоления стресса, были хитроумно переделаны, чтобы направить его инстинкты к повышенной агрессии и превосходству в бою. Именно для этого его создали. Именно в этом он и нуждался. Там шла война, и Лейдис желал окунуться в неё.

Очень сильно желал.

Лейдис зарычал, слюна пузырилась в щелях между кривых зубов, и раб отшатнулся, бормоча извинения за то, что, по его мнению, он мог сделать.

Лейдис с усмешкой посмотрел на него.

Похоже, раб преодолел свой страх, но не тревогу.

Ортан не хотел пропустить этот бой.

— Я вижу его, — произнёс Веррот, от волнения его голос прозвучал выше, чем обычно, и все, за исключением Лобаза, который всё ещё пытался пробить люк своим беззубым топором, столпились у маленького окошка.

Лейдис почувствовал, как покачнулся шаттл, когда пять закованных в броню космодесантников неосторожно переместили свой вес на левое крыло, прежде чем Джинева, сидевшая в кабине, смогла его выровнять.

Он выглянул наружу.

Окно покрывала кровь, но Лейдис всё равно смог различить сквозь пыльные порывы ветра, хлеставшие по крыльям, имперское поселение, находившееся в пятистах футах внизу. В нём шла битва. Гигантские фигуры в красной пыльной броне проталкивались по узким улочкам, а здания рушились под артиллерийским обстрелом, погребая их под песком.

Лейдис прижал руку к бронестеклу. Его дёсны болели. Затем он увидел то, на что указывал Веррот.

Ангрон вёл битву среди заваленных пылью руин одного из внешних пригородов поселения. Толпа Пожирателей Миров и краснокожих демонов сражались с Сёстрами Битвы Эбеновой Чаши и тем, что можно было опознать как рой имперских танков и солдат.

Лейдис почувствовал, как у него пересохло во рту.

Наконец-то ему выпал шанс принять участие в битве в качестве Пожирателя Миров, в битве Ангрона, великой битве, ради которой примарх привёл их всех в это место.

Он посмотрел, как Ангрон поднимает танк «Экзорцист» и швыряет его. Пожиратели Миров, собравшиеся вокруг Лейдиса, одобрительно закричали и забили кулаками в окна, даже когда шаттл скорректировал курс и скрыл примарха из виду.

Лейдис попытался повернуть лицо в окне так, чтобы посмотреть назад. Остальные Пожиратели Миров взвыли в знак протеста.

Веррот вздохнул, покачал головой и снова сосредоточился на своём ноже.

— Нет! — Лейдис постучал в окно. — Нет, верни нас назад!

Бронестекло задрожало в прочной раме, но оно было сконструировано так, чтобы выдержать нагрузки от многократных входов в атмосферу и пережить бой в пустоте, и поэтому кулак Лейдиса ничем ему не угрожал.

— У нас есть координаты от Отрёкшегося, повелитель, — донёсся до него голос Джиневы через вокс. — К востоку отсюда.

Зарычав, Лейдис обернулся к своему отряду.

— Ты и ты. — Он указал на двух ближайших к нему воинов. Он уже забыл их имена, или же вовсе не стал узнавать их. — Помогите Лобазу открыть люк.

— Ты собираешься прыгать? — спросил Веррот, продолжая сидеть на месте.

— Я не знаю. Но я преодолел этот путь, чтобы сражаться подле примарха, а не где-то ещё.

Лейдис повернулся к внутренней переборке отсека.

Внутренний люк состоял из сплава. Не такого прочного, как внешний.

Смертный раб отряда убрался с его пути, расплескав краску и разбросав кисти, когда он протопал мимо, оставляя огромные белые следы на полу. Лейдис вытащил свой цепной топор. Он забрал его с трупа после битвы на десантной палубе.

— Открой люк, Джинева, — прорычал он.

— Простите, господин, но я не могу.

И вот последние узы рухнули. В некотором смысле он даже гордился ею. Наконец-то она добралась до того места, где он был много лет назад.

Он ударил кулаком по рампе.

— Опусти этот шаттл.

— У меня есть приказы от Коссолакса Отрёкшегося.

— Ты не давала обет верности Коссолаксу.

— Нет, господин, но Шака Бескровный — да. Мой долг предельно ясен.

С леденящим кровь воем он потерял терпение и ударил цепным топором в дверь на высоте плеча. Зубья со свистом высекали куски металлического сплава и выплёвывали их обратно в него. Ему потребовалось бы несколько минут, чтобы прорваться. Слишком долго.

— Мы пролетаем над другим поселением, — заметил Веррот, всё ещё сидя у окна. — Я бы сказал, что оно больше предыдущего. Я пока не вижу здесь никаких боёв. Я вообще не вижу никаких признаков присутствия кого-либо.

— Тогда, во имя примарха, что мы…

Он остановился, прерванный звуком тяжёлых пуль, бьющих по внешней части фюзеляжа. Лейдис опустил всё ещё вращающийся топор и посмотрел в сторону. В переборке появилась цепочка отверстий. Они летели не на боевом корабле. Это был модифицированный шаттл «Арвус». У него отсутствовали щиты и оружие. Он даже не обладал достаточной манёвренностью, чтобы уклониться от встречного огня. Его желудок скрутило, но не так неприятно или мучительно, как у смертного, а просто из-за того, что они падают.

Лейдиса осенило, хотя этому стоило случиться раньше, что он спускается с орбиты в очень медленной и очень хрупкой десантной капсуле. Он уставился на продырявленный фюзеляж, охваченный яростью, но в то же время поражённый идеальной геометрией отверстий, прорезавших обшивку. Вторая очередь из спаренного орудия, выпущенная, судя по звукам и повреждениям, зенитной установкой «Гидра», сорвала внешнюю броню корпуса, и Лейдис оказался лицом к лицу с песчаным небом. Разобранные части болтеров и инструменты для покраски поднялись с пола и полетели к зияющей ране в боку шаттла, словно спеша отразить нападение врага. Дыра в корпусе расширилась, когда ветер впился в неё зубами и когтями, словно зверь, почуявший кровь и с воем рвущийся к живой плоти внутри пробитой брони.

Зенитный огонь перед ними усилился.

Лейдис почувствовал, как земля под ними тянет их вниз.

— Держись. Держись. Держись.

Шаттл разорвался вокруг них, но Джинева всё равно вела их вперёд. Лейдис задался вопросом, вызвано это преданностью или она поступала так, как следовало поступить верному слуге Великого Ангела много лет назад и убить себя и его?

Он практически чувствовал, как крыши домов скребут по днищу шаттла.

— Держись!

Лобаз продолжал яростно рубить задний люк, открывая его для песка и дневного света как раз в тот момент, когда удар отбросил его к передней переборке.

Лейдис издал разочарованный рёв, ударившись небронированной головой о металл двери кабины, и погрузился в сокрушительную, грохочущую тьму падающей каменной кладки.

Полковник Яррер проскользнула за стену и перемахнула через парапет. Следом за ней вбежал сержант Хедрод, а за ним спешили остальные члены его отряда, громыхая бронежилетами и задевая высокоэнергетические кабели. Клио и его отделение заняли позиции слева. Зандер повёл свой отряд к одной из сторожевых башен, чтобы перекрыть путь любому, кто попытается атаковать ворота в лоб.

Базиликарум Астропатика была невелика. Это облегчало её оборону небольшими силами, но в то же время ограничивало возможности для отступления и не давало дополнительной линии обороны, на которую они могли отступить в случае падения стены. Если ворота окажутся пробиты, то единственным вариантом станет отступить в хранилище и приготовиться биться за каждый коридор, пока их не оттеснят к дверям фокусировочной камеры.

Призывники, набранные из Адептус, заполнили внутренний двор. Они стали её второй линией обороны. По указу главы ковена защитные блоки были очищены, а астропаты освобождены. Несмотря на слепоту, им выдали автоматы и приказали сражаться бок о бок со своими тюремщиками. С ними стоял сам глава ковена Пирр. Они были астропатами, а не боевыми псайкерами Примарис, но их способности всё равно могли пригодиться в крайнем случае.

Яррер не ожидала, что они смогут долго сдерживать космодесантников Хаоса. Но, по крайней мере, они бы могли шокировать любого, кто верил, что Адептус Астра Телепатика не более чем учёные и посланники.

— У меня тридцать пять процентов, — крикнул Хедрод, чтобы его услышали под непрекращающимся грохотом пяти турелей «Гидр», стоящих на стенах комплекса. Яростные десантные корабли настойчиво пытались перебросить штурмовые отряды за стены Базиликарума, но неизменно оказывались уничтожены огнём автопушек или поражены ракетой серебристого «Грозового ворона», патрулирующего небо. — А у тебя?

Яррер перевернула своё «адское» ружьё и проверила индикатор мощности на его боку.

— Шестьдесят.

Этого достаточно. Это всё, что осталось. Запасные блоки кончились.

Перевалившись через бруствер, она посмотрела в прицел винтовки.

Танки «Носорог», сбитые с толку очередными перекрёстками и танковыми ловушками, эффективно забаррикадировали крутой склон по ходу своего движения, но воины продолжали пробиваться вперёд. Они выглядели как орда варваров, их шипованные одеяния покрывал песок и пыль Гиады, но так казалось лишь на расстоянии. Это были еретики-астартес, каждый из которых мог разорвать на части отряд людей, их численность уже в несколько раз превышала все войска Яррер, и постоянно появлялись новые.

Своими грубыми формами и бронированным профилем они даже немного напоминали Теломейна и его братьев, но если космодесантники излучали божественность и великолепие, то эти выглядели как воплощение разложения. Просто наблюдать за ними, слышать их искажённые голоса, когда они неслись вверх по склону к воротам, отравляло её дух настолько, что его более никогда не удастся полностью очистить.

Теперь она понимала, что Геромидас сказал ей вскользь: просто стать свидетелем этого зла было достаточно, чтобы разделить с ними смертный приговор.

Она также понимала, почему так происходило.

Когда ангел падал, он падал сильнее, чем простые смертные, и это та судьба, которую не должен видеть ни один человек.

— Мощность на максимум, — приказала она. — Я хочу, чтобы вы пробивали их броню каждым выстрелом.

— Есть, мэм.

Раздался вой силовых блоков. Проводящие кабели раскалились.

— Нам бы пригодились космодесантники, — сказал Хедрод.

— Они заняты своим ритуалом. Здесь они нам не помогут.

— А может, Эбеновая Чаша?

— Они отправились на Кват вместе с ополчением. Они оставили лишь небольшой гарнизон в своей миссии в Капитолии.

Яррер вспомнила обещание, данное ей Теломейном, что все они умрут сегодня и, умирая, послужат Богу-Императору так, как многие из них не могли при жизни.

Ни один солдат не смел просить большего.

— Мы удержим эти стены, — крикнула она, тщательно прицеливаясь, чтобы каждый выстрел попал в цель. — Во имя Адептус. За Императора!

Это была машина покаяния, и она отказывалась умирать.

Боевая машина лежала на спине, её руки и ноги утопали в развалинах бункера, через который её только что перебросил Шака Бескровный. Лобовая броня была смята, из неё вылетали искры и вытекали ядовито-щелочные жидкости, обжигавшие пыльную землю в местах падения. Она напоминала дредноут, только труп находился снаружи. Мускулистая женщина в грязном, изодранном в клочья нижнем белье была прикована к открытому саркофагу, установленному на передней части машины так, чтобы он всегда находился на виду. Её тело пристегнули ремнями, а глаза завязали, каждый напряжённый мускул, утыканный капельницами и электродами, сжимался в дикой агонии, которая так хорошо была знакома Шаке. Со звуком забитых пылью колоколов и с хрипами покаяния машина поднялась.

Миссия Сороритас находилась у подножия храма, на окраине жилой зоны, где плохая дорога вела к крепости. Большинство Пожирателей Миров, которых видел Шака, устремились по этой дороге, но он не мог сказать почему. Шака не знал, что он делает. Он и не знал, как сюда попал.

Но всё это было неважно.

Он схватил бронированный шагоход на уровне плеч.

Отражающее поле, защищающее саркофаг, гудело, словно силовое поле, нашпигованное гвоздями, скрывая кричащего кающегося грешника за цветной стеной, пока Шака вдавливал машину в раздробленный скалобетон.

С дороги вокруг него доносились крики солдат. Мясников. Грохот выстрелов.

Болт-снаряд миссии Сороритас угодил ему в скулу, но не разорвался, а отрикошетил в груду мешков с песком, сложенных вокруг украшенных резьбой ворот.

— Свет, — сказал Коссолакс ему на ухо.

Шака повернул голову, но голос не унимался.

С тех пор как он сразился с Хранителем Секретов, в его голове начал звучать голос Отрёкшегося. Чемпион не появлялся, когда он быстро поворачивал голову, как иногда ему удавалось уловить другие голоса, но голос всегда оставался рядом. Жужжанием в ухе. Шипением помех. Голос, приказывающий ему не сражаться, когда ему хотелось лишь сражаться, сесть, не двигаться, не убивать рабов, прежде чем они успеют засунуть его в штурмовую капсулу «Клешня ужаса» и отправят в этот мир. Каким-то образом Отрёкшийся вложил ему в ухо вокс-бусину или заключил какую-то сделку с древним духом его доспехов. Шака резко дёрнулся, вызвав осечку в Гвоздях, которые наполнили его мозги помехами.

Мысли очистились.

А шипение осталось.

— Ты должен уничтожить свет.

Машина покаяния подняла руку.

На ней красовался тяжёлый болтер, встроенный в центральный корпус цепного кулака, с парой электроцепей, свисающих со ствола и дымящихся от сожжённых благовоний.

Шака придавил её запястье ботинком и высоко поднял свою силовую булаву. Его броня вздулась, пластины напряглись, словно мышцы, и он крушил, крушил саркофаг покаяния, пока человек под содрогающимся отражающим полем не превратился в тягучее желе, которое с чавканьем стекало в собственные трубы для удаления твёрдых отходов и выплёскивалось из задней части двигателя.

Машина дёрнулась, словно пытаясь сбросить его в предсмертной агонии, и Шака принялся за шасси. Декоративные металлы крошились под его молотом, сусальное золото и свитки пергамента с замысловатыми письменами отлетали и развевались на ветру, а он разбивал, разбивал, разбивал…

Над головой пронёсся боевой корабль.

Он исчез в дыму и неразберихе. Шака не знал, куда он летит. Не знал, чьей стороне принадлежал. А были ли стороны? И какая из них его? Стая берсерков с кроваво-красными и золотыми пластинами, грубо украшенными белыми и алмазными узорами, устремилась за ним, стреляя из пистолетов в воздух, прежде чем тоже исчезнуть. Где-то неподалёку стрелял тяжёлый болтер. Он слышал его треск в дыму и видел отблески пламени.

Оружие Астартес в руках Астартес. В Галактике не существовало звука, подобного этому.

— Это… хннг!

Он застонал, когда Гвозди послали импульс агонии через его нервную систему.

— Ты не убиваешь, — услышал он крик. — Почему ты не убиваешь?

С рёвом он выдернул из-под сабатона повреждённую руку машины покаяния и, спотыкаясь, попятился назад.

Боевая машина ещё раз дёрнулась.

Шака недоверчиво посмотрел на неё, сузив глаза: мёртвая машина поднялась, только на этот раз она стряхнула с себя разбитую броню, словно гвозди, и стояла перед ним без одежды. Его Ангел возвышался перед ним, выпрямив спину и покачивая медно-рыжими крыльями. Он словно бы перерос костюм, из которого только что вылез. Он смотрел на Шаку с великой яростью, и его глаза казались ранами на расплавленной мантии его души, и гвозди дрожали под их взглядом. Ангел оскалил зубы, похожие на ржавые мечи, и заговорил.

— Следуй за мной. — И затем, взмахнув огромными крыльями, он оставил позади обломки и поднялся в воздух.

Шака не увидел в этом ничего странного.

Отбросив в сторону разбитую машину покаяния, он забрался на разрушенный бункер, и, не обращая внимания на редкий болтерный огонь, который вырывался из бойниц в холле миссии, он расправил свои чешуйчатые крылья и бросился в погоню.

Земля ушла из-под ног, открывая инфернальный вид, в который он не помнил как попал и не хотел запоминать. Воспоминания не сохранялись. Только боль. Всё, что имело значение, — это его Ангел.

Он всегда хотел убить Ангела.

Он ревел над полем боя, размахивая крыльями. Набирая высоту и выпуская огонь из кончиков крыльев, он отклонился влево, едва избежав залпа из автопушек крепости на вершине скалы. Шака пронёсся сквозь зенитный огонь так, словно был рождён для этого, и изо всех сил старался удержаться за огненным шлейфом своего Ангела.

На его пути с рёвом возник чёрный корабль, украшенный ненавистными белыми знаками. Шака нырнул, чтобы уклониться от него. Всё, что имело значение, — это его Ангел. Корабль зашёл ему в хвост и скорректировал огонь, оставаясь рядом с ним и осыпая воздух вокруг него болтерными снарядами. Шака нахмурился, пытаясь избавиться от мысли о нём и не сводя глаз со своего Ангела.

Раздался другой рёв, гораздо более громкий и исходивший из какого-то тёмного места. Хелдрейк, демоническая машина, которая считалась в равной степени атмосферным истребителем и бронзовым драконом, схватил боевой корабль Сороритас своими когтями. Развращённый самолёт вцепился в носовую часть боевого корабля, словно хищник в мышь, с хрустом прогрызая пласталь и адамантий, и отправил оба самолёта в смертельное пике, которое закончилось огненным кратером в поселении внизу.

Шака яростно озирался по сторонам, пока — вот! — он мельком не увидел своего Ангела в вышине.

Он махал крыльями, пытаясь удержаться на одном уровне, воинственно паря над чёрными стенами замка, совершенно не обращая внимания на людей-солдат в чёрных доспехах, которые продолжали сражаться, словно не замечая Ангела у себя над головами. Замок стоял на вершине песчаного мыса среди множества других укреплённых зданий, чёрный и блестящий, в то время как всё вокруг виделось пыльно-жёлтым и странно резало глаза. Пожиратели Миров когтями раздирали железные ворота, а с зубчатых стен на них обрушивался лазерный огонь, но ни Шаку, ни Ангела это не волновало.

— Сражайся! — прорычал он ему.

Сильно взмахивая крыльями, Шака поднимался сквозь дым, нефтехимические испарения и песок.

На этот раз Ангел не сбежал.

— Свет, — напомнил ему Коссолакс. — Каким-то образом имперцы устроили ловушку для нашего отца. Это свет, Шака. Ты должен уничтожить свет.

— Пусть они попробуют прикончить меня, — проревел его Ангел. — Я этому только рад!

— Свет, капитан, — сказал призрак хозяйки корабля, Саррин. Так, кажется, её звали, вспомнил он. Но он не мог понять, что она там делает. — Мне нужно, чтобы вы потушили его. — Разве она не должна находиться на корабле? Да. Его не отпускала уверенность, что она должна находиться на корабле.

— Шака. — Голос Коссолакса прозвучал у него над ухом. — Когда-то ты был чемпионом легиона, — солгал он. — Я сделаю тебя им снова, если это сломает тебя.

Как будто он и так не был сломлен.

— Мой дар тебе, сын, — прорычал его Ангел.

Шака закрыл уши и закричал.

Слишком много голосов. Слишком мало черепов.

Его огромные крылья взвились в воздух, лазерный огонь, а также мощные снаряды из батарей сервиторов и турелей Гиады разрывали его нерушимое тело, когда он устремился к зубчатым стенам замка.

— Уничтожь свет.

Взмахнув крыльями ещё раз, чтобы остановить полёт, Шака с хрустом рухнул на парапет. Он взревел, словно разъярённый карнозавр, смертные с криком разбежались, лазерные лучи и штыки отскакивали от его брони. Он игнорировал всё это. Два его сердца бились так сильно, что казалось, его грудь вот-вот разорвётся. «Боги, прошу вас, пусть так и будет». Его Ангел поднял меч из бронзы, обнажив зубы, из которых сочилось красное железо, и осмелился нанести удар. Взревев, Шака ударил булавой по мечу Ангела. Меч демона зазвенел, словно колокол размером с галактику, но затем его булава прошла сквозь него, словно меча и не существовало, и врезалась в парапет под его ногами.

От удара стена рассыпалась, словно чёрствый хлеб.

А затем земля под ним провалилась.

Яррер отпрыгнула с парапета как раз перед тем, как кувалда чудовища пробила его насквозь. Она перекатилась на спину и распласталась на изрытых ракушками плитах песчаника внутреннего двора, а её лицо покрыла пыль, когда стена рухнула. Она беспомощно наблюдала, как Хедрода и половину его отделения, а также упавшего космодесантника поглотила лавина обломков.

Все надежды на то, что мерзость похоронила себя, оказались вскоре разрублены его молотом, когда она, пошатываясь, выбралась из обломков. Грубо расчистив пролом и откопав чьи-то оторванные руки, ноги или куски кабеля, она расправила свои потрёпанные крылья и снова поднялась в воздух.

Она понеслась к высокому окну фокусировочной камеры.

Шквал снарядов из двух батарей «Гидр», способных прицелиться в неё, сошёлся в воздухе, осыпав его градом снарядов и, казалось, не причинив никакого вреда.

Яррер закричала от ярости.

Она знала, что её сопротивление обречено с самого начала, но не ожидала, что оно оборвётся так скоро. Ей оставалось лишь молиться, что она дала Теломейну и его братьям достаточно времени. Теперь они остались сами по себе. Поднявшись, она села среди обломков, смахнув пыль с наплечников, и подняла на колени своё «адское» ружьё.

Еретики-астартес устремились к ней, прокладывая себе путь через расчищенный пролом, словно песчаная буря с демоническими воплями и мордами.

Она хотела продать свою жизнь подороже и выиграть ещё хоть немного времени.

— Император! — крикнула она, нажимая на спусковой крючок и не отпуская его.

Лейдис пробирался сквозь обломки пробитой стены. После крушения он потерял связь с остальными членами отряда, но это его уже не волновало. Более не существовало ни отрядов, ни рот, лишь воины, каждый из которых считался чемпионом, идущим по одной и той же тонкой тропе к славе. Его броня была повреждена. Из-за периодических сбоев в подаче энергии левая нога волочилась, руку сводило судорогой, а из разорванного провода на боку силового блока, где он сломался при падении, периодически вылетали искры.

Лишь сила воли и ярость заставляли его продолжать атаку, и теперь он практически ощущал вкус крови на своих губах.

Два солдата в потёртых блестящих панцирях набросились на него, вынырнув из тумана, и лазерные лучи, пробив толщу пыли, безвредно отразились от его брони.

Удар прикладом болтера проломил голову первому солдату. Второй закричал, осыпая повреждённый боевой доспех Лейдиса огнём с близкого расстояния, пока не получил удар локтем в грудь. Он отлетел назад, искалеченный на всю жизнь, и врезался под неестественным углом в искорёженные обломки мотоцикла Пожирателей Миров. Он лежал на обломках, шевеля губами и отчаянно пытаясь вздохнуть.

Оставив его тонуть в собственной крови, Лейдис провёл языком по дёснам и окинул взглядом внутренний двор крепости, которую потребовал захватить Коссолакс Отрёкшийся.

Там толпились голодные горожане, набившиеся так тесно, что почти просились под пули.

Лейдис поднял свой болтер, на котором едва виднелись вмятины от того, что его использовали в качестве дубины. Его первый выстрел прошёл мимо. Он ни разу не промахивался, и это почему-то привело его в восторг. Разрядив оставшийся магазин болтера одним нажатием, он отбросил оружие в сторону и набросился на горожан, не имея ничего, кроме цепного топора и тяжести доспехов.

Он смеялся, убивая.

Это была бойня.

Это была свобода.

Небо над крепостью превратилось в уродливый жёлтый водопад, вздувшийся и испещрённый огненными инверсионными следами от турбин и трассерами зениток.

К нему пришло озарение, что Шака Бескровный открыл им доступ к общему действу, и это его удивило и взволновало. Шака никогда не казался ему воином, способным удержать большой отряд. Очевидно, Лейдису ещё многое предстояло узнать о том, как действуют Пожиратели Миров.

Воющие берсерки бросились в бой, не обращая внимания на ранения и убивая десятки людей за каждого своего. Лязгающий «Осквернитель» изверг из себя прометиевый огонь. Безумный рёв разочарования раздался где-то внутри его металлических органов, когда он подхватил сопротивляющегося солдата и изрубил его своими когтями. Имперский псайкер в непрактично тяжёлой мантии и с кожей голубоватого оттенка сделал шаг вперёд. Окутанный мерцающими образами причин и следствий, он выбросил призрачный голубой кулак, который вырвал когтистую конечность «Осквернителя» из корпуса и швырнул на разбитые камни. Лейдис пригнулся, когда оторванная конечность пролетела над его головой и врезалась в землю позади, перекатившись через нескольких поверженных защитников и берсерков Пожирателей Миров, которые так и не заметили её.

Даже сам Шака стоял среди них.

Прославившийся тем, что его невозможно убить, внушающий страх и ненависть одновременно, возвышенный чемпион поднялся в воздух, избегая внимания двух отрядов, вооружённых «адскими» ружьями, и нескольких одиночных защитных турелей, и направился к самой высокой точке замка. Укрепления, через которые прорывались Лейдис и остальные Бескровные, оказались лишь внешним кольцом этой центральной тюрьмы. Ее тёмную башню, совершенно не похожую ни на одно из виденных им до сих пор строений из песчаника, усеивали стальные окна, затонированные в чёрный. Самое больше и высокое из них — то, к которому, судя по всему, направился Шака, — уже было разбито.

Насколько Лейдис мог судить снизу, его разбили изнутри, и сквозь зазубренную рану пробивался яростный блеск. Он не мог на него смотреть. Его разум наполнился яростью.

— Ты… никогда… не победишь… еретическая мразь, — произнесла женщина, которую Лейдис принял за мёртвую. Она побледнела от потери крови. Женщина сидела, прислонившись к куску стены, одна её нога лежала под неправильным углом, а в чёрной панцирной броне зияли пробоины. Вокруг неё лежали гигантские трупы Пожирателей Миров с чёрными кольцами между глаз или ожогами на месте первичных и вторичных сердец. — Император… с нами, — продолжала она. — Он послал нам… своих… сыновей.

Она замолчала и начала петь.

Лейдис хотел сказать что-то колкое в ответ, но не нашёл слов. Вместо этого он просто ударил её цепным топором по черепу, проломив его до ключицы, и с восторгом зарычал, наблюдая, как жужжащие зубья забрызгивают его поножи кровью, мозгами и осколками костей.

Тяжело дыша, слишком разъярённый, чтобы размышлять о том, что это за женщина и что она пыталась сказать, он бросился в бой, а за ним и Шака.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Шака Бескровный с хрустом приземлился на разбитую стеклосталь, которая устилала пространство внутри зала. Он сложил крылья, поморщившись от не удобства, когда выпуклая мускулатура его брони втянула их обратно, а нерушимые стеклостальные пластины раскололись и лопнули под его огромным весом, когда он протиснулся внутрь. Шака оказался в большом круглом помещении, украшенном загадочными механизмами и большим количеством битого стекла. Двенадцать космодесантников в серебристо-золотых доспехах занимали позиции по окружности помещения, чтобы преградить ему дальнейший путь. Один носил шлем-череп капеллана, другой стоял в облачении технодесантника, а третий — с чемпионской осанкой. Шестеро красовались терминаторской бронёй.

Кто они? Зачем они пришли сюда?

Что им нужно от Шаки Бескровного?

Кто такой Шака Бескровный?

— Шака. Свет.

Тринадцатый космодесантник стоял в центре круглого зала.

Он стоял в броне, как и братья, а его боевой доспех оказался заключён в боевую амуницию, которая увеличивала его в размерах. Этот воин и являлся источником света. Белое сияние, которое невозможно было разделить на более простые цвета, исходило из него, сводя очертания воина к атомарной тени, в то время как чистый свет проникал сквозь прутья его клетки.

Шака не мог смотреть на него.

Он узнал этот обжигающий свет. Шака уже испытывал его раньше, а некоторые вещи не представлялось возможным забыть даже такому, как он. Они продолжали существовать, невзирая на недостатки тех, кто обрёк себя на страдания.

Они были вечными.

— Отец… — прорычал его Ангел, но его голос звучал едва слышно, словно бы свет вытеснил его за пределы бытия.

— Останови его, Шака, — приказал Коссолакс. — Останови сейчас же. Пока не стало слишком поздно.

— Я не…

Космодесантники открыли огонь.

Болты вспыхивали псионическим пламенем на полпути, и Шака корчился под обстрелом, каждый выстрел попадал в цель, и каждое попадание стало упрёком разложению его плоти. Он привык к боли, но не извне.

Во что же он превратился?

— Сыновья без отца, зачатые в отчаянии богом, у которого заканчивалось время и надежда, — прорычал его Ангел сквозь поток психического урона. — Стоит ли удивляться тому, что наш вид на грани падения?

— Шака, — прокричал Коссолакс.

— Капитан, — произнесла хозяйка корабля.

— Свет!

— Убей его.

С воем дикого зверя, страдающего от боли, Шака замахнулся силовым молотом над головой, описывая дугу. Молот нанёс одному из закованных в силовую броню космодесантников скользящий удар по наплечнику и с хрустом врезался в нагрудник терминатора, тем самым заставив остальных отступить перед неминуемой гибелью. Закованный в огромную броню терминатор пошатнулся, но сумел продолжить стрельбу, в то время как его более лёгкий собрат кувыркнулся, ударился лицевым щитком об пол, сбил с ног ещё одного воина, и они оба рухнули на плитку.

Теперь интенсивность огня, бьющего в его броню, уменьшилась, и Шака бросился вперёд.

Он врезался плечом в пошатнувшегося терминатора.

Прежде чем воина впечатало в стену позади, он трижды ударил своим силовым мечом по искажённому лицу Шаки сбоку, но рукоятью, тем самым не причинив особого вреда. Из решётки его шлема вырвался стон боли, хотя толстая броня смогла выдержать удар. Он попытался поднять штурмовой болтер, но обнаружил, что его рука крепко зажата в хромированных зубьях машины, в которую его только что впечатали. Воин крикнул предупреждения своим братьям, когда Шака отпрыгнул назад, вращая всем телом и увлекая за собой булаву, за которой тянулись сине-белые когти разрушительной энергии. Затем он поднял булаву и опустил её, сокрушив закованного в силовую броню космодесантника ударом, которым мог бы уничтожить бункер. Пол под ними задрожал, ударная волна отбросила остальных членов отряда воина назад, а из механизмов на потолке посыпался песок.

Маяк в центре комнаты зашипел, когда воин погиб. Из-за внезапно усилившегося сияния Шака отшатнулся, но затем закованный в клетку астартес застонал, вернув свет под контроль.

Град болтерных снарядов заставил Шаку отвлечься от света.

Капеллан уверенно шёл к нему, его штормовой болтер выплёвывал болты, а психическая энергия словно бы прожигала дыры в глазницах его шлема-черепа.

Шака метнулся в сторону и обогнул колонну механизмов как раз в тот момент, когда под ним рухнул растрескавшийся пол.

Убитый им воин сполз в яму. Другой, пытавшийся удержать тело, звал на помощь, то и дело пытаясь ухватиться за арматуру, пробивающуюся сквозь разрушенный пол, и исчез в яме. Шака услышал лязг, который становился всё слабее по мере того, как бронированная фигура космодесантника опускалась в недра крепости.

— Барис! — крикнул кто-то.

— Отступай, Анкрум, — прокричал другой. — Ритуал связывания требует присутствия всех нас.

— Но реликвии…

— Отступайте, я говорю!

Шака развернулся, но в пыли и неразберихе он потерял капеллана из виду.

Огромный топор с зубьями мелькнул перед ним.

Он откинул голову назад, чтобы не почувствовать зубья на шее, и увидел, как топор соскребает кожу с нагрудника, обнажая серую основу девственного керамита. Шака закричал от наслаждения, когда череда пробивающих броню ударов силового топора, кулака и жужжащей серворуки заставила его опуститься на одно колено. Его атаковал технодесантник. Искалеченное лицо Шаки расплылось в безумной улыбке. Он уже не помнил, зачем пришёл сюда, но его мозг гудел от химического возбуждения, вызванного сражением с противником, который, казалось, действительно мог причинить ему вред.

— Свет, Шака, — произнёс Коссолакс.

— Свет… — пробормотал он.

В комнате стало заметно светлее, чем прежде.

Технодесантник нанёс удар по оружию.

Шака поймал его на рукоять своей булавы и пригнул голову, прежде чем серворука смогла вырвать её из его шеи, а затем, резко крутанувшись, благодаря своей огромной силе развернул технодесантника. Он нанёс быстрый удар ногой, чтобы разбить сервопривод, расположенный за коленным суставом, и оставить противника калекой, но технодесантник каким-то образом сумел увидеть удар, даже стоя спиной, и парировал его.

Шака взревел от радости, его броня налилась свежими мышцами, отвечая на его психическую потребность убивать или быть убитым.

Сто лет ему не бросали такого вызова, и он обнаружил, что…

Широкое, мерцающее психической энергией остриё силового меча пронзило его грудь. Ореол серебристого варп-огня наполнил его ноздри ароматом жареного мяса и паяного керамита и мгновенно прижёг демоническую плоть вокруг ужасающе зияющей раны. Шака застонал, чувствуя такую боль, какую он не мог испытать со времён своего преображения. Он медленно опустился на колени.

— Связывание, — прокричал голос позади него, тот же голос, что и раньше. — Займись связыванием.

— Хн-н-нг! — Шака застонал, боль в черепе пересилила боль в груди, и он, обхватив пальцами торчащий меч, начал подниматься.

Грауцис Теломейн лишь смутно осознавал происходящее сражение.

Он не мог уделить этому даже толики внимания, полностью доверившись Диворику и Яррер, но стихии продолжали вторгаться: осколки жестоких мыслей и нечестивых эмоций, смерть, пронизывающая психическую сферу подобно шрапнели, яростные вспышки образов, окрашенных в красный цвет глазами убийц и умами умирающих солдат. Она кипела, огненная мантия, лежавшая под высшим планом, к которому стремился разум Грауциса.

Он ничего не знал о Малакбаэле. Он не слышал ни о его названии, прежде чем отправился в это путешествие, ни о технологии, которая каким-то образом дремала там, не охраняемая с тех пор, как прервался сон Императора. Он знал лишь то, что его разум смог уловить издалека. Свет, который оно излучало, не исходил от него. Он сиял, словно лик луны, отражая лишь тот блеск, который излучала Терра. Серебристая нить космических лей-линий тянулась через яростный водоворот эмпирей, связывая один далёкий мир с другим.

Недосягаемая. Неприкасаемая.

Тем не менее Грауцис потянулся к этой психической лей-линии.

Он коснулся её.

— Ты не готов, Теломейн. Не к этому. — Над ним стоял юстикар Аэлос, закованный в серебряные доспехи и окружённый сияющим нимбом. Это был он, и это был также Он сам. Бог, стоящий со скрещёнными руками и осуждающий Своё творение.

— Я готов.

— То, что ты считаешь себя таким, лишь доказывает, насколько ты не готов.

Грауцис крепче сжал нить, и Аэлос снова впился в него взглядом.

— Хаос всегда найдёт способ посеять хаос. — Этот голос принадлежал верховному гроссмейстеру Калдору Драйго, каким Грауцис запомнил его во время их единственной личной встречи. Грауцис принял приглашение вернуться на Титан с «Мечом Дионы» для вступления в должность. Он получил своевременную возможность свериться с Либер Демоникой и посовещаться с братьями-единомышленниками в палате чистоты и авгуриуме. — Даже если признать, что мы, Серые Рыцари, неподвластны Хаосу, разве наши действия не влекут за собой последствия, затрагивающие не только нас самих?

Драйго тоже погрузился в воспоминания, и на одно сияющее мгновение, которое навсегда обесцветит все подобные воспоминания, Грауцис ощутил силу Императора, когда тот взял его за протянутую руку.

В этом совпадении времени, места и возможностей невероятное стало вероятным. Коллективная воля Его генетических сыновей простёрлась через моря эмпиреев и нашла Его в ожидании. Тринадцать умов, объединённых общим делом. Это единство символизировалось кровью Армагеддона и присутствовавшими здесь духами, а также знаками тринадцати раз по тринадцать, которые они носили с собой.

В этот момент Грауцис не чувствовал ни одной из мыслей своего отца. Если они и пребывали в лей-линии, то где-то за пределами его разума. Ощущались лишь сила и воля, транслируемые через просторы Империума Человечества в виде света для достижения цели, ведомой лишь Ему.

Грауцис не проливал слёз по братьям, погибшим на Армагеддоне. Он ни разу не поддался жалости к себе из-за боли, которую ему приходилось терпеть с тех пор. И всё же он плакал свободно и без стыда, намотав рукой космическую нить и потянув её за собой на Гиаду.

К своему ужасу, Грауцис обнаружил, что не может удержать её. Свет просачивался сквозь пальцы, как бы он ни старался поймать его и отклонить от предначертанной Императором траектории. Хватка слабела. Что-то шло не так.

Вернувшись мыслями к своему физическому телу, надёжно укрытому в «Святости веры» в верных стенах Базиликарум Астропатика, он сразу же ощутил горе своих братьев.

Барис и Локар погибли.

Он ощутил это. Их сознание вырвали из ритуала, а реликвии, которые они несли с собой, оказались утеряны. С расстояния он слышал, как юстикар Галлеад отдаёт телепатические приказы терминаторам братства, как они сражаются вместе с Дивориком и Лиминоном, пытаясь уничтожить искажённого демона, прорвавшегося сквозь внешний периметр защиты. Яррер и её солдаты тоже пали. Он почувствовал это по полному отсутствию их мыслей. Сотни Пожирателей Миров прорвались в замок и уже поднимались по лестнице навстречу последним Серым Рыцарям.

Грауцис содрогнулся, его внимание разрывалось между мысленным противостоянием в варпе и сражением братьев в темпус материум.

У него больше не осталось времени. Больше не осталось сил.

Даже если бы существовал способ завершить ритуал связывания сейчас, без Бариса и Локара, и он смог бы его найти, у него не осталось бы времени завершить его до того, как остальные силы Пожирателей Миров прорвутся достаточно далеко, чтобы пробить дверь и закончить то, что начал их чемпион. С другой стороны, если он полностью вернётся в своё тело, то у него будет достаточно огневой мощи в «Святости веры», чтобы уничтожить всех Пожирателей Миров, находящихся сейчас в крепости, и, возможно, даже довести некоторых из своих братьев до «Меча Дионы». «Святость веры» задумывалась как не более чем мера предосторожности. Если бы всё остальное не помогло, с повелителем XII легиона пришлось бы сражаться так же, как на Армагеддоне, и даже с частью истинного имени, которое Грауцис вырвал у Стовергнева Медного Восьмого, мощь демонического примарха ему бы не удалось сокрушить лишь силой своего посоха.

Но какой ценой?

Он посвятил этому поиску шестьсот лет, и даже при малейшем шансе на успех его жизнь и жизнь его братства ничего не значили. Гиада уже погибла, но если жертва всего Империума-Нигилус стала бы ценой заключения повелителя XII легиона в тюрьму до последнего века человечества, то Грауцис не счёл бы её слишком высокой. Сила маяка представляла собой последнюю возможность, которая казалась слишком великой, чтобы от неё отказываться.

Он всё ещё мог разрушить физическую связь Ангрона с темпус материум.

С криком, эхо которого прокатилось по обеим сферам, он полностью погрузил свой разум в эмпиреи, завладел этой силой и более не желал её отпускать.

Шака уже стоял на ногах, когда боевая машина в центре комнаты взорвалась. Из неё хлынул свет бесконечных оттенков белого, и Шака закричал, уже не чувствуя меча в спине, так как взрывная волна обожгла его глаза, словно кислота, созданная специально для него. Его душа горела. Он закрыл глаза, прикрыл их руками, но свет всё равно проникал в него, мгновенно вспыхивая при соприкосновении с чернотой внутри.

Он в ярости скривил лицо и захрипел: «Хн-н-н… Хн-н-н», — пытаясь вызвать спазм агонии, который бы заставил боль утихнуть, но его не последовало. Впервые за целую вечность Гвозди Мясника не помогли.

— Нет! — Он затряс головой, прищурив глаза, не в силах избежать вида десяти тысяч лет лжи, слетавшей с него, как свет. — Нет, нет, нет. Шаку не очистить.

— Ты забыл? — сказал его Ангел. Голос его звучал приглушённо и горько, затерявшись где-то в пылающей белизне. — Русс верил, что сможет исправить нас, и он был не первым, кто пытался это сделать. — Голос усмехнулся из своей блестящей клетки. — Но мы учили его другому. Не так ли, Шака?

— Я… не… меня там не было. Генна пала до меня.

Бестелесный Ангел жёстко усмехнулся.

— Скажи, в твоём легионе есть хоть один воин, который не хвастался бы тем, как Ангрон растерзал Волка? Вы все горели от гордости. Словно сделали это сами. После Нуцерии всё стало по-другому…

Шака дёргал себя за уши, но это оказалось бесполезно. Теперь внутри него сиял свет. Нет. Он горел. Нет! Все барьеры, воздвигнутые Гвоздями из обломков его личности, рушились в пламени.

Он всё вспомнил.

— Нет!

— Да, — рассмеялся его Ангел. — Я знаю, что ты помнишь Нуцерию, или ты забыл, что я тоже был там?

Шака прижал руки к голове и закричал.

Он присутствовал там в тот день, когда Ангрон вознёсся в демоны.

И это оказался не Магнус с его знаниями, не Лоргар, указавший истинный путь тем, кто пришёл после него, и даже не Хорус, первый среди равных.

Боги решили признать первым именно Ангрона, повелителя XII.

Шака всегда считался гордым и вспыльчивым, и Гвозди лишь усилили эти черты его характера, но после уничтожения Нуцерии он замкнулся в себе, его природная гордость слишком легко превратилась в горечь и депрессию. Восхождение, свидетелем которого он стал на Нуцерии, изменило его. Он увидел силы, лежащие за завесой, а они, в свою очередь, увидели его. За долгие тысячелетия изгнания разложение духа переросло в разложение плоти.

— Ты думаешь, я возвысил тебя до капитана Третьей роты, потому что ты был лучшим среди своих братьев? — Скрытый Ангел разразился издевательским смехом. — Если бы я нуждался в примере для подражания, я бы повысил Коссолакса. Но не в этом состояла моя цель. Я никогда не хотел, чтобы мне напоминали о лучших. Я назначил тебя, чтобы ты опустил своих братьев до моего уровня.

Шака застонал, глядя, как продолжается распад.

Ускоряясь.

Шака увидел того яростного соперника и грамотного легионера, коим он являлся до принятия Гвоздей.

Нет.

Стойкого варвара, который так гордился тем, что его подняли с диких равнин Бодта, чтобы он носил бело-голубые одежды Красного Ангела Императора.

Нет.

Мальчика, борющегося со смеющимся великаном, покрытым густой бородой и тяжёлыми мехами, слишком маленького, чтобы понять, что великан позволяет ему победить.

Нет!

Он замахал кулаками, пытаясь вырваться обратно из света и попасть в комнату, занятую космодесантниками, но все направления казались одинаковыми, и выхода не существовало.

Он видел каждый миг своей долгой жизни, как она вырывалась из его мыслей и сгорала. Каждый приказ. Каждую резню. Каждый совершённый ужас. И, что ещё хуже, великую мечту об апофеозе человечества, которую он помог уничтожить и которую принесли в жертву богам, которых дал им Лоргар, и лишь потому, что Ангрону было всё равно.

Он понял, что именно поэтому провёл тысячелетия после Терры в ярости и одиночестве, избегая общества своих братьев.

Потому что какая-то его часть, как и у Ангрона, всегда помнила, какой он был прежде.

— Мы были сломлены! — кричал он, видя всё слишком ясно, когда в его глазах не осталось ничего, кроме света. — Ты бы мог нас исправить! Ты имел столько возможностей исправить нас, но ты предпочёл оставить нас в муках.

Ответа не последовало.

Даже его Ангел исчез.

Шака задался вопросом, не это ли и есть безумие, но нет, безумие — это то, в чём он находил утешение последние десять тысяч лет. Сейчас он испытывал ощущение абсолютного и неопровержимого здравомыслия после тысячелетий, проведённых в безумии.

У него перехватило дыхание, когда на тыльной стороне его руки появился порез.

Он смотрел на него, словно на маленькое чудо, и с удивлением увидел, как рана разошлась и начала кровоточить. Он вскрикнул от восторга и поднёс руку к свету: на месте первой раны появилась ещё одна. Затем новая, параллельная ей. Удивление перешло в агонию, с его губ сорвался булькающий смех: десять тысяч лет физического наказания настигли его тело за доли секунды. Двигаясь подобно марионетке из сломанных палочек и спутанных проводов, он поднял руки к груди, словно собираясь сотворить аквилу из своих раздробленных пальцев.

— Про. Сти.

Эта мольба вырвалась, не закончившись, из-за алой улыбки, которая, казалось, вот-вот пересечёт его горло.

Он вспомнил тот день, когда получил эту рану.

Это произошло накануне наземного вторжения на Терру, в момент просветления, который более никогда не повторился.

Он сделал её сам.

Шака взвыл, когда вспышка света наконец прошла сквозь него, уничтожив его разложение и не оставив после себя ничего, кроме красного тумана очищенной души.

И взрыв разрастался.

Маяк мигнул лишь раз, на доли секунды, с тысячекратным всплеском ярости, и все Пожиратели Миров, оказавшиеся в зоне видимости, завыли от ярости и боли, прижимая руки к выжженным глазам. А затем, подобно умирающей звезде в конце фазы красного гиганта, он взорвался в своём ядре, сбросив психическую мантию взрывом, который уничтожил замок, пытавшийся его сдержать, и проник глубоко в тонкую скальную породу под его фундаментом. Раскрылись тысячелетние трещины и давно спящие места тектонической активности. Участки Капитолия просто рухнули, когда поддерживающие их вади распались, словно под ударом луча, мгновенно превратившего их в песок. Великая стена рухнула. Готический позолоченный шпиль соборной базилики, гордости Гиады, сорвался с крыши алтаря и разрушил прилегающую миссию Сороритас. Глубоко суеверные жители Гиады восприняли бы это как явный знак того, что их Бог-Император более не благоволит им, если бы в живых осталось больше горстки стариков, детей и раненых, способных увидеть это.

В двухстах милях от них, через пустынную котловину, Коссолакс наблюдал за происходящим, испытывая медленно зарождающийся ужас, почти не замечая жжения в глазах и крови, стекающей по щекам.

— Шака. — Он постучал по вокс-передатчику в кольце на своём горжете, а затем ещё раз, когда Бескровный так и не ответил. — Шака… Шака!

Психический взрыв представлял собой стену света, тонкую, словно электрический провод, и всё ещё расширяющуюся, растекающуюся по разрушенному Капитолию и по пустынной котловине. Он сбивал самолёты, которые сталкивались с ним в небе, подхватывал танки, деревья, куски обломков, швыряя всё это вперёд с грохотом и волнами цунами из песка.

Бой вокруг Коссолакса затих.

Берсерки Пожирателей Миров завыли в агонии, когда повреждённые системы брони затрещали, а обнажённая кожа покраснела, словно под воздействием излучения сверхновой. Младшие демоны массово испарялись с поля боя, и даже их более великим сородичам пришлось тратить свою силу воли на то, чтобы просто удерживать свои формы. У их имперских противников дела обстояли не лучше. Горстка более рьяных Сестёр Битвы воспользовались случаем, чтобы перестрелять Пожирателей Миров, которые внезапно перестали сопротивляться, и занять более выгодные позиции, но большинство просто смотрели на магический взрыв, катящийся по пустыне в их сторону, с такими же пустыми взглядами, как и их враги.

И мало кто из них обладал большей силой, чем сам Коссолакс.

На этом поле боя присутствовало не так уж много людей, возможно, и вовсе один, кто уже однажды ощущал эту силу. Он жил достаточно долго, чтобы однажды познать присутствие Императора. Конечно, он никогда не оказывался настолько близко к нему. До предательства на Исстване он был слишком незначительным. После него им слишком плохо руководили, и он разбил свою роту о стены Дорна и ярость IX, так и не приблизившись к Его трону.

Но тот трепет, который он испытал, разделив с Ним солнечную систему, он не забудет никогда. То ощущение силы, превышающей все остальные, дрожь, которую он иногда ощущал сквозь землю и кости перед появлением бога-машины.

Ужас охватил его. Он вернулся, и каким-то образом, по какой-то причине Он пришёл сюда, в Нигилус. К тому времени, когда логика Коссолакса смогла отбросить эту объективную невозможность, времени на бегство уже не оставалось.

Первым ударило цунами — волна земли, песка и перевернувшихся машин обрушилась на окраины разрушенного поселения, поглотив Пожирателей Миров и Сестёр Битвы, мгновенно уничтожив бойцов имперского ополчения и заживо похоронив их в танках. Воздух превратился в коричневую дымку. Даже тройка избранных Коссолакса, находившаяся всего в нескольких ярдах от него, исчезла в этом тумане.

Лишь примарх остался видим.

Ангрон пылал, как вышедшая из-под контроля печь, за ржаво-жёлтой решёткой бури.

Его лицо представляло собой багровое пятно из крови, пепла и нечеловеческой ярости. Липкие губы сомкнулись над ржавым металлом зубов, и, даже не соизволив сделать вдох, он издал рёв, пронзивший воздух яростной ненавистью бессмертного к своему отцу. Пыль, песок и кровь, которой хватило бы на всю пустыню, взметнулись из тумана, словно вытянувшись в форму ярости примарха, и образовали барьер, охвативший всё поле боя.

Через несколько секунд после цунами появился сам фронт взрыва.

Удар был сокрушительным.

Всё поселение просело. Огромные куски обломков и шестидесятитонные боевые машины сползали к воронке, которая образовалась под ногами примарха. Волна, убивающая богов, обрушилась на щит Ангрона, физическое проявление его гнева, и снесла большую часть города. Даже когда она пробила психический барьер примарха, фронт взрыва снёс броню с его спины, опалив багровую плоть, но всё же примарх устоял на ногах, и самый сильный удар уже прошёл над полем боя, а его ярость пошла на убыль. Коссолакс чувствовал, как буря начинает ослабевать, а фронт всё дальше и дальше уносит свою разрушительную мощь на запад.

Но ярость Ангрона не утихала.

Он чувствовал присутствие своего отца так же, как и Коссолакс, а потом его отняли у него, и теперь весь мир ощутит его ярость.

В небе закрутился зарождающийся циклон размером в тысячи ярдов, в центре воронки которого бушевал раскалённый примарх. Земля под ним начала раскалываться, глубокие трещины пронзили твёрдую корку, из-за чего примарх опустился ещё ниже, и огромные пласты песка обрушились на него, устремившись в чрево земли. Коссолакс едва мог видеть его. Земля поглотила Ангрона. Лишь бушующий шторм из света и ярости, который не могло скрыть даже разрушение мира.

Менее чем в миле от примарха Коссолакс почувствовал, как первые землетрясения разрывают землю под ним.

Сопровождавшие его отряды мутиляторов и терминаторов нарушили строй, когда толчки стали более сильными; они начали махать бронированными конечностями, когда под их ногами захрустел песок.

В ярости Ангрона теперь слышалось страдание.

В каком-то смысле всё стало ещё хуже.

Эта планета расколется прежде, чем его гнев иссякнет.

— Мы должны отступить к боевым кораблям! — крикнул Корво, стараясь, чтобы его услышали над бедствием, которое вот-вот постигнет их.

— Нет времени. — Коссолакс ещё раз постучал пальцем по вокс-передатчику в кольце своего горжета и настроил его на новую частоту. Электромагнитный вой обратной связи, вызванный атмосферными искажениями, отозвался ему по каналу связи. Пришло время поверить, что «Завоеватель» и его Хозяйка более не желают ему смерти.

— «Завоеватель», — произнёс он. — Начинай экстренную телепортацию.

Телепортационный маяк, который он носил в доспехах, начал яростно мигать.

— Повелитель? — переспросил Корво, поворачиваясь к Коссолаксу с выражением знакомой смеси предательства и ярости на лице.

Коссолакс поднял болт-пистолет и выстрелил воину в колено, прежде чем тот успел подойти ближе и, возможно, нарушить сигнал телепорта. Варповый кузнец рухнул на землю, яростно рыча, а Коссолакс отвернулся и посмотрел вверх. Остальные клятвопреступники были вовлечены в битву. Люфт и Доннах находились слишком далеко и слишком увлеклись потрясающим зрелищем того, как их примарх в ярости разрушает мир, чтобы заметить, с кем говорит Коссолакс, или вообще заботиться об этом.

XII легион был сломлен ещё до того, как прибыл Коссолакс, чтобы его восстановить.

Он сможет сделать это снова.

ДВАДЦАТАЯ ГЛАВА

В воздухе висел липкий туман. Он приставал к лицу, обволакивал заднюю стенку горла. Как только облако пыли, поднятое телепортами «Меча Дионы», рассеялось в коридоре, тело Грауциса попыталось втянуть его обратно в лёгкие. Это происходило на подсознательном уровне, и его тело не смогло противостоять. Физиология космодесантника делала его невосприимчивым к большинству токсинов. Он не мог отравиться, не болел и не старел, никогда не подхватывал биологических инфекций. Как следствие, рефлекс, который существовал у людей для защиты от вредных испарений и токсинов, оказался намеренно ослаблен, что позволяло ему и таким, как он, сражаться, не отвлекаясь, в самых вредоносных условиях, известных ранним генам человечества.

Эти знания никогда не распространялись на среду, столь неблагоприятную для рассудка, как недра «Завоевателя».

Его диафрагма сжалась, грудные мышцы бессмысленно напрягались и расслаблялись, когда кислота обожгла горло. Он наклонил голову вперёд, словно его вот-вот вырвет, но облачение рыцаря-дредноута, «Святость веры», удержало его в вертикальном положении. Психически подключённое к его разуму без прямого нервного контроля его плоти, оно оставалось инертным, и за это Грауцис был ему благодарен.

В глубине внутренностей «Завоевателя» бессознательная судорога могла легко покалечить или убить одного из его братьев.

+Ангрон выстоял. Мы потерпели неудачу.+

За мгновение до уничтожения Базиликарум Астропатика и гибели Гиады «Меч Дионы» телепортировал одиннадцать выживших Серых Рыцарей прямо на «Завоеватель». Он оказался единственным кораблём в системе, достаточно прочным, чтобы выдержать неминуемое уничтожение планеты.

Грауцис повернулся к Лиминону, который послал ему эту мысль.

— Он выстоял, но мы не потерпели поражение. И мы не уступим, пока среди братства Тринадцати остался хоть один способный держать в руках болтер или клинок.

Серые Рыцари склонили головы, словно бы молча примиряясь с тем, что он неизбежно потребует от них сейчас.

— Если Ангрону удастся вернуться на этот корабль и покинуть систему, он возобновит курс на Малакбаэль. Там он уничтожит то, что никогда не удастся заменить, и союз Двенадцатого легиона со своим примархом, каким бы анархичным и кратковременным он ни был, станет ударом, который раненый Империум не перенесёт. Нет, братья. Если Ангрона не удастся связать, как мы намеревались, то лучший путь, который всё ещё остался открыт для нас, — это уничтожить «Завоеватель» и сделать так, чтобы он никогда не добрался до истинного объекта своей ненависти.

— Пусть наша неподверженность порче станет абсолютной, — произнёс Геромидас, его голос прозвучал хрипло в испорченном воздухе. — Мы сможем укротить варп.

— И, хотя колдовство будет против нас, никакая магия не принесёт нам погибели, — продолжил Диворик, подхватывая стих, который капеллан выбрал из «Кабулос Люминар».

В это же время Галлеад и терминаторы братства выстроились в Перевёрнутую восьмёрку — боевой строй, наиболее неблагоприятный для сущности Багряной Нечисти: два воина смотрели вперёд, двое — назад, а сам юстикар находился в промежутке между ними.

Как только они заняли позицию, Грауцис почувствовал, что дышать стало легче: застоявшийся запах крови более не всасывался в дыхательные фильтры.

— Пусть нам и противостоят заклинания и заговоры, но мы всё равно предстанем перед Императором победителями, — в унисон произнесли Галлеад и его отряд.

Сила их коллективной Эгиды окружила Серых Рыцарей, словно крепость. Осквернённая кровь закипала в местах соприкосновений с ментальным силовым полем. Изнутри казалось, что миллионы обезумевших насекомых бросились на невидимый барьер, заключив Грауциса и Серых Рыцарей в купол из чёрного дыма и мигающих огней, которые скрывали практически всё. Всё здесь было враждебно человеческому существованию, более смертоносно, чем пустота, более извращено в своём безумии, чем Врата Красного Ангела или поля смерти на Стиксе. Грауцис чувствовал злобное сознание, которое скрывалось за этим, — медный разум и медленно тлеющую ненависть, мысли, проносящиеся по неизолированным медным проводам электрическими импульсами.

— На этом корабле заключена демоническая сила, — сказал Грауцис. — Возможно, это даже разум самого «Завоевателя».

— Куда, брат? — Диворик держал свой силовой меч двумя руками. Серебряные переплёты Либер Демоники звякнули о его нагрудник, словно бы они тоже почувствовали притяжение того, что ждало их впереди.

— Сюда, — указал Грауцис.

Он не мог сказать, откуда ему известно, куда идти.

В природе таких существ, как Ангрон, заключалось умение подстраивать судьбы других людей под себя. Грауцис преследовал примарха веками, через световые годы и за пределами хрупких границ его реальности. Лишь в этом они с «Завоевателем» были очень похожи.

— Я велел командиру Орену телепортировать нас как можно ближе к координатам, которые я смог определить.

— Вечным будет их долг, — пробормотал Геромидас.

Диворик изобразил аквилу на своём нагруднике.

Забрав Серых Рыцарей из Базиликарум Астропатика и телепортировав их на «Завоеватель», «Меч Дионы» подвергся опасности, показав себя всей армаде Пожирателей Миров. Даже если бы у него хватило скорости, чтобы опередить смерть Гиады, он не смог бы укрыться от оружия еретиков-астартес. Большинство Пожирателей Миров, скорее всего, обрадовались возможности сразиться с другим военным кораблём, даже если Гиада погубит их собственные корабли.

Кровь и медь не награждают души, которые спокойно войдут в его цитадель.

Так гласила Либер Демоника, и так оно и есть.

— Et Imperator invocato diabolus daemonica exorcism, — произнёс Грауцис.

Сервоприводы взвыли, когда терминаторы Галлеада крепче сжали свои штурмовые болтеры. Лиминон сделал шаг вперёд, протянул руку к борющейся оболочке между чистотой внутри и всепоглощающей ненавистью Ангрона и «Завоевателя» снаружи, и послал свой разум, чтобы исследовать путь впереди.

— Что видит твой разум, брат? — спросил Грауцис.

+Наше вторжение наконец-то замечено.+

Откуда-то из глубины осквернённого корабля донёсся вопль возмущения. Не заметив никаких очевидных изменений в форме и размерах прохода впереди, Грауцис ощутил, как его скрутило, словно мясник натянул верёвку из кишок, чтобы выдавить что-то нечистое. Одиннадцать Серых Рыцарей, прикреплённых к металлическим пластинам палубы с помощью магнитных зажимов, держались стойко, а Эгида вспыхивала так мощно, что разум Грауциса видел в субгипнотических образах слова.

+Противник,+ закричал Лиминон, всё ещё крепко прикованный магнитами к палубе. Его свободная рука опустилась на рукоять силового топора, и он отступил на полшага назад, чтобы встать между двумя терминаторами, словно приготовившись к атаке.

Коридор в обоих направлениях огласился криками. Огонь в гуманоидной форме рогатого нерождённого расцвёл по всей Эгиде.

— Опустить болтеры, — рявкнул Галлеад, когда барьер содрогнулся от яростных ударов. Каждый удар стал огненной предсмертной агонией одного из низших нерождённых легиона «Завоевателя». Ни один меньший хор, скольких бы он ни насчитывал, не сможет прорвать их Эгиду, а тратить на них боеприпасы, изготовленные вручную из серебра и освящённые в кузницах Деймоса, считалось расточительностью, граничащей с грехом.

+За мной, братья мои,+ послал Грауцис, одновременно обращаясь к разуму каждого из братьев и пробуждая мыслью «Святость веры». Сервоприводы загудели в каскадной последовательности, мощные гидравлические поршни удлинили конечности рыцаря-дредноута и заставили его двигаться вперёд, так что палуба содрогалась с глухим стуком под его когтистыми лапами.

+Теперь это наш курс. Наш единственный курс. Как и для меня, с тех пор как собиратели впервые забрали многих из вас из ваших родных миров. Как тринадцать Серых Рыцарей выжили в бойне на Армагеддоне, так и тринадцать вернутся, чтобы выполнить свою задачу. Во имя Малкадора Сигиллита и Повелителя Человечества, ни один из нас, собравшихся сегодня здесь, не сойдёт с этого пути до его окончания. Силой ста и одного истинного имени, записанного в «Конклаве Диаболус», всё закончится лишь тогда, когда Ангрон сгинет, а последний из нашего братства наконец-то обретёт покой.+

— За Бариса и Локара, — крикнул Диворик.

— За Сигиллита и Императора! — вторил Геромидас, и один за другим оставшиеся воины принесли клятву.

+За Сигиллита и Императора!+

Терминаторы Галлеада стояли спереди и позади строя, а «Святость веры» держала центр. Серые Рыцари продвигались по коридору, выжигая Эгидой тлен на стенах и уничтожая на пути бессильных нерождённых. Те, кто заполнял коридор позади них, шипели от нарастающей ярости, отталкиваемые как психической Эгидой, так и призывом Серых Рыцарей к Тому, кого они знали как Анафему.

Одной мыслью Грауцис зарядил свои пси-пушки священными боеприпасами. Они двигались недостаточно быстро. Эгида считалась нерушимым барьером для низших ужасов нерождённых, но у «Завоевателя» существовали и другие слуги, которых он мог призвать.

Пожиратель Миров с огромным щитом, усыпанным шипами, и ржавой булавой в другой руке пробил себе путь сквозь дрожащее силовое поле Серых Рыцарей. Из поганых сплавов его брони вырывался дым, а раковые мутации извергали кровавый туман лимфы, но его лоботомированное безумие не допускало ни колебаний, ни боли.

Его прикончил поток нуль-снарядов терминаторов Восьмого братства, оказавшийся не менее эффективным против мяса и металла, чем против нерождённых. Ещё больше еретиков-астартес с воем набросились на Эгиду, и Грауцису пришлось присоединиться к стрельбе терминаторов. Психический импульс поднял один из силовых кулаков рыцаря-дредноута, и тяжёлая пси-пушка под его плечами загрохотала, зарядившись из прикреплённого к ней коробчатого магазина. Орудие издало оглушительный рёв, уничтожая как Пожирателей Миров, так и низших нерождённых. Те, кому удалось прорваться сквозь град разрывного пси-реактивного огня и последующие потоки мяса, попадали под точные удары силового меча Диворика и совершенные, гудящие взмахи топора Омниссии, которым орудовал Лиминон.

Первым из них пал технодесантник.

Очередь из автопушки, находящейся в потолочной бойнице, расположенной где-то за пределами их Эгиды и, следовательно, за пределами возможности Грауциса что-либо разглядеть, пробила визор Лиминона и вырвалась из затылка, разбрызгав кровь и керамит. Геромидас закричал, его горе оказалось настолько ощутимым, что металл коридора содрогнулся, а «Завоеватель» нанёс ответный удар новой волной нерождённых, которые в пиротехническом безумии уничтожали себя, набрасываясь на барьер Эгиды.

+За Сигиллита и Императора…+ пронеслась мысль, которая, как мог поклясться Грауцис, принадлежала Лиминону.

Он с трудом удержался, чтобы не повернуться и не посмотреть на тело технодесантника.

— Мы чистота среди нечисти, — прорычал Грауцис, его старческий голос охрип от психических усилий последних часов и горя. — Мы не уступим ни неживым, ни нерождённым.

Меч Диворика рассёк Пожирателя Миров с жужжащими цепными кулаками, приваренными к каждой руке, и уклонился от обезглавливающего удара топора другого. Сокрушительный взмах силового кулака «Немезида» Грауциса уничтожил третьего. Анкрум и Эпикрейн с идеальной точностью безостановочно стреляли сквозь Эгиду, мстя за технодесантника.

Грауцис сомневался, что за последние десять тысяч лет палубы «Завоевателя» слышали более чистый звук, если вообще он когда-либо здесь разносился. Ещё до того, как Ангрон поддался Хаосу, «Завоеватель» только и ждал удобного случая, чтобы пасть.

Грауцис, словно буря из иссушающего серебра, раздавил под ногами полумёртвого еретика, а затем телекинетическим ударом отбросил восвояси ещё троих, которые яростно атаковали Диворика.

Это было… приятно.

Он слишком долго просидел в закрытых библиотеках в погоне за забытыми легендами о демонах. Но его момент настал. Он чувствовал это. Когда психическое эхо этого деяния дойдёт через варп до Прогностикаров Титана, всё, что он сделал для гибели Ангрона, будет явью. Его мемориал в Полях Мёртвых, под мёрзлой корой Титана и под фундаментом Цитадели, наконец-то будет покоиться рядом с его погибшими на Армагеддоне братьями.

Его долгие поиски будут оправданы смертью.

Грауцис уловил движение за пределами Эгиды. Он повернулся к нему.

Раздался треск пламени. Струя прометия прорвалась сквозь эфемерный барьер и сожрала Эпикрейна целиком, испепелив закованного в силовую броню брата-штурмовика до костей за долю секунды, которая потребовалась Галлеаду, чтобы вскинуть руку и прокричать заклинание, по которому пламя вырвалось из него во все стороны и растеклось по стенам, потолку и полу, словно вода. Мастерство юстикара в пиромантии соперничало с мастерством Грауциса в фульминации, и Грауцис даже не ощутил жара пламени, когда оно пронеслось по адамантиевым ногам его конструкции.

Их осталось девять.

И передышка оказалась короткой.

Отряд космодесантников Хаоса, закованный в промасленную терминаторскую броню, пробился сквозь Эгиду, словно её и не существовало. Отступающие языки пламени мерцали на медных украшениях и блестящих наростах их брони, в то время как чемпион, казалось, поглотил тяжёлый огнемёт в руке и заменил его полудюжиной венозных молниевых когтей. Галлеад открыл огонь по остальным членам отряда, мгновение спустя к нему присоединились его терминаторы, но бесконечно мутирующая броня чемпиона отбрасывала их снаряды, словно бы он шёл под дождём. Воин зарычал, неистово ликуя, и парировал удар силового меча Галлеада, а затем пробил молниевыми когтями нагрудник юстикара.

Не обращая внимания на всё ещё бьющегося юстикара, которого он оторвал от пола и поднял над головой, разъярённый космодесантник Хаоса поднял левую руку в сторону остальных Серых Рыцарей.

Костяшки его пальцев превратились в дула болтеров.

Грауцис размозжил череп павшему терминатору одним ударом силового кулака «Немезида» рыцаря-дредноута, впечатав его и Галлеада в переборку позади себя.

Ни один из них не смог подняться.

Эгида Серых Рыцарей пошатнулась, пока братья Галлеада изо всех сил пытались справиться с потрясением, вызванным кончиной их юстикара. Но в тот момент, когда Грауцис опасался, что Эгида может ослабнуть и позволит ненависти демонических легионов «Завоевателя» победить их, он почувствовал, как сила Галлеада вновь поднялась откуда-то изнутри и укрепила её заново.

— Ни один из нас не сойдёт с этого пути, — крикнул Грауцис. — Всё закончится, когда Ангрон сгинет, а последний из нашего братства наконец-то обретёт покой.

Так он сказал, и силой их предсмертных клятв и последними лучами сияния Императора он воплотит это в жизнь.

Его павшие братья всё ещё шли рядом с ним.

Остальные мутировавшие терминаторы перестреливались с выжившими Серыми Рыцарями, и второй громадный чемпион со своими воинами пробился сквозь Эгиду. Он не носил шлема, а выражение его лица оставалось хмурым. Молниевыми когтями, торчащими из каждого силового кулака, он выпотрошил ближайшего из авангарда Галлеада. Серый Рыцарь — терминатор продолжал сражаться, даже не застонав от боли, успев отправить на тот свет ещё троих воющих воинов, прежде чем пал под численно превосходящими силами. Затем чемпион уничтожил второго из авангарда Галлеада, обезглавив последнего брата-штурмовика, Анкрума, тем же ударом, прежде чем Диворик смог забрать голову еретика.

Эгида дрогнула. Меднокожий джаггернаут размером с крупную лошадь, но массой с «Теневой клинок» прорвался сквозь слабеющую Эгиду. Нерождённый на его спине тут же вспыхнул, но сам конь был настолько массивным, что растоптал копытами ещё одного терминатора Галлеада, после чего рухнул под мощью Эгиды. В образовавшуюся брешь в психическом барьере влетела орда низших нерождённых, чёрные мечи поднимались и опускались, слетаясь на павшего терминатора, словно стая ворон.

Грауцис, Диворик, Геромидас и один-единственный терминатор восьмого братства, Орфео, — вот и все, кто остался.

— «Завоеватель» посылает смертные легионы своего хозяина, чтобы противостоять нам, — воззвал к ним Грауцис. — Он уже недалеко, братья мои.

Новые стаи кровопускателей вгрызались в дрожащую Эгиду спереди и сзади. Лающая демоническая гончая с шипастым латунным ошейником сумела прорваться сквозь барьер и укусить Орфео за лодыжку. Терминатор взревел, и нуль-снаряды из его штормового болтера разорвали гончую в клочья. Однако он всё же потерял равновесие и уже через мгновение упал с тяжёлым лязгом, а орды нерождённых с воплями бросились на него.

Геромидас повернулся к ним, освобождая свою душу от скорби по Лиминону, готовясь к смерти, и бросил всю свою ярость обратно по коридору в виде шара психического пламени.

— За Сигиллита… и Императора, — выдохнул он, измождённо оседая на палубу, где вместе с Орфео исчез под неописуемым потоком бронзовых зубов, режущих лезвий и бешеных когтей.

— Брат! — закричал Грауцис.

Остались только он и Диворик.

Но их усилия не пропали даром.

На последнем этапе их путь преградили прочные двери из адамантия. Запорный механизм был повреждён недавним взрывом, но у Грауциса возникло ощущение, что эти двери представляют собой нечто большее, чем просто физический барьер. Пока Диворик и его силовой меч сдерживали орды позади них, он воспользовался моментом, чтобы изучить их. Зыбкое ощущение демонического присутствия с внешностью женщины с красным пятном, заполняющим предполагаемый контур её груди, стояло, раскинув руки, словно намеревалось физически преградить ему путь.

— Ты вторгся в покои Ангрона с Нуцерии, — раздался в его голове голос, одновременно женский и чудовищный. — Только не говори, что тебя не предупреждали. — Грауцис не ответил, и демоническое видение вскоре рассеялось по его воле.

— Прикрой мою спину, брат, — сказал Грауцис.

— Всегда, — ответил Диворик, когда Грауцис поднял кулак «Немезида» и призвал свою силу.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА

Двери с грохот ом рухнули внутрь, сорванные со своих направляющих телекинетическим ударом, сотканным из молний. Две смятые половины ударились о палубы и со скрежетом повалились внутрь, слишком тяжёлые, чтобы отскочить, и не одна из искр не высеклась об металлический пол, подавленные тёмно-красной пеленой, осевшей, словно туман, над омертвевшими терминалами. Грауцис прошёл сквозь проём, и электрические нити поползли по силовому каркасу рыцаря-дредноута, а гулкие шаги возвестили о его прибытии, как последний звон колокола Потерянных Душ.

Он оказался в месте, которое, по всей видимости, когда-то называлось командной палубой, хотя и глубоко погрузившейся в восьмикратное осквернение Багряной Нечисти и с тех пор заброшенной.

Все стандартные командные посты находились на своих местах и узнавались в своих новых формах, вызвавших отвращение у смертного. Рабочие места превратились в столы мясников, измазанные кровью и утыканные латунными шипами, с которых, словно трофеи, неподвижно свисали отрубленные головы и расчленённые тела еретиков-астартес в разнообразной геральдике Пожирателей Миров. В центре палубы возвышался командный трон. На нём неподвижно полулежала мёртвая фигура с посеревшей плотью и редкими волосами, мумифицированная прошедшими тысячелетиями и облачённая в разорванные остатки белой униформы капитана корабля. Меньшие хоры нерождённых, чьи пылающие жёлтые глаза прожигали тонкие дыры в затянувшем всё красном тумане, скребли палубу медными когтями и скулили из своих укрытий — падальщики, заманенные в логово бога-хищника и не желающие убегать, даже когда он обнажил свою мощь.

Со звуком разжимаемого в кулаке хряща Ангрон выпрямился у подножия трона и повернулся к взорванной двери. Всё это действо напоминало оживление статуи первобытного бога войны, измазанного кровью от тысячелетних жертвоприношений.

Грауцис подавил желание сделать шаг назад.

До того как Грауцис прервал его, демонический примарх, по-видимому, ничем не был занят. После разрушения Гиады его кожа стала чёрной и шелушилась, окутываемая красным дымом, по мере исцеления. Казалось, что каждая мысль, каждое внутреннее усилие в этом нечестивом теле стремились сдерживать его ужасающую ярость.

Ангрон был ранен, его настигла кара, но именно в таком состоянии зверь считался наиболее опасным.

За последние шестьсот лет Грауциса почти ежедневно посещали видения с Ангроном. В запретных текстах, которые он собрал и изучил за это время, говорилось об Ангроне с Нуцерии, Ангроне, примархе-демоне XII, и Ангроне, Великом звере Армагеддона. Неудивительно, что именно Ангрон появлялся в его воспоминаниях и преследовал во снах. Когда Грауцис медитировал, то думал о том, как уничтожить полубога войны, и, просыпаясь, он продолжал этот великий труд, пока голос Ангрона звучал в его голове, высмеивая высокомерие верных сыновей Императора.

Но всё же он чувствовал, что не готов к тому, что предстало перед ним сейчас.

Демонический примарх казался крупнее того монстра, который властвовал на полях сражений в его кошмарах. Его широкие мышцы согнулись под тяжестью кровоточащих мускулов. Потускневшая бронза его разрозненных доспехов стала толще и темнее, словно запятнанная шестью столетиями ненависти, в то время как его плоть приобрела более яростный красный цвет, окрашенный каждой каплей крови, пролитой во имя его. Гребень из кибернетических дредов, хоть и почерневший от огня Гиады, обрамлял ореол света, и он сверкал в темноте зала. Ангрон моргнул, и жёлтые глаза без зрачков покрылись кровавой плёнкой. А когда он усмехнулся потому что явно узнал того, кто отдал все силы, чтобы уничтожить его, обожжённые губы растянулись в липком оскале ржавого цвета.

Кулак размером с туловище космодесантника Хаоса сжал рукоять бронзового меча Самни’ариуса. По крайней мере, уничтожение Чёрного меча на Армагеддоне оказалось более продолжительным, чем уничтожение его хозяина. Другой рукой он потянулся, чтобы поднять огромный цепной топор Хребтомол, который лежал на палубе.

Грауцис зашипел, вцепившись в удерживающие планки каркаса рыцаря-дредноута, когда боль в бедре внезапно стала сильнее, чем когда-либо. Струйка слабокислотной слюны стекла по подбородку, пока он пытался вернуть контроль над своим телом и разумом.

Ангрон издал влажный звук, похожий на усмешку. Он не произнёс ни слова. Остался ли разум примарха достаточно ясен, чтобы использовать эту человеческую силу?

Грауцис не знал, да это и не имело значения.

Падший примарх выразил своё намерение красноречивее любого капеллана. В его глазах бушевала ярость, достаточная для того, чтобы сжечь каждое слово во всех библиотеках человеческих цитаделей. От жара на его рельефном, по-звериному вытянутом лбу выступил кровавый пот. Каждый выдох звучал как фырканье разъярённого амбулла, готовящегося к атаке, капли крови и шипящие угольки нескрываемой ненависти брызгали из его приплюснутой морды.

Грауцис ощутил, как участилось сердцебиение, когда боль в бедре перешла не в чистый жар гнева, а в неожиданное, но совсем нежелательное чувство радости.

Серый Рыцарь чувствовал, как в нём разгорается тот же огонь, который он видел в Ангроне, и какой-то его части это нравилось.

Ангрон был отвратителен: самые худшие стороны человеческой натуры, объединённые в яростной плоти и заключённые в бронзу, кожу и кости. То, до чего он опустился, могло бы разорвать Империум на части, если его оставить на свободе. Ангрон сожжёт дотла всё, что осталось от руин человечества, ознаменовав новую эру тьмы, из которой не будет течь ничего, кроме крови и измученного вопля повелителя демонов, которому остались лишь миллиарды безжизненных звёзд и кости его бывших соплеменников.

Все утешительные оправдания чести и цели не помогли Грауцису. Он попробовал ухватиться за проповеди генетической божественности, оправдывающей все грехи, но под жёлтым, почти родным взглядом адских глаз не смог более найти их в себе. С поразительной ясностью глаз, залитых красным, он увидел всё яснее, чем когда-либо мог пожелать. Он ненавидел Ангрона, и это было правильно. Испытывать какие-либо другие чувства или, что ещё хуже, вообще не испытывать никаких эмоций казалось немыслимым. Грешным. Их общий с Ангроном отец никогда не хотел, чтобы подобные мерзости существовали, и в своём всеведении создал Серых Рыцарей как священный инструмент, с помощью которого его ошибка однажды может быть исправлена.

Этот день скоро наступит.

И если на то будет воля Императора — уже сейчас.

Грауцис чувствовал, как по его венам растекается ярость, и он был уверен в этом так же, как и в совершенстве генетического кода, заключённого в каждую вибрирующую клетку его тела. В это время и в этом месте не могло существовать чувства чище.

Грауцис впустил молнию в свои кулаки.

Энергия заструилась по боевой броне рыцаря-дредноута, когда она ощутила ярость своего пилота, преобразуя её в кинетическую энергию для силового щита и пси-оружия.

— Мы хозяева своего разума, — предостерёг его Диворик, всё ещё верный своей клятве сдержать орды нерождённых «Завоевателя». — Наши эмоции всего лишь ветер, нарушающий святость наших мыслей. Не обращай на них внимания, а только игнорируй. Владыку Двенадцатого не одолеть гневом.

— За Сигиллита! — прорычал Грауцис, оставив брата прикрывать проход. — За Императора! — Слова молнией срывались с его губ, когда он устремил в атаку «Святость веры». — Во имя душ ста девяти! — Его боевая конструкция стремительно врезалась в Ангрона. Он протащил примарха вперёд, нанося удары коленями и кулаками.

Рыцаря-дредноута специально разработали для того, чтобы превратить огромную психическую мощь Серого Рыцаря в непосредственную боевую мощь. Облачённый в такой доспех, Серый Рыцарь мог сразиться лицом к лицу с нерождённым из великих хоров, кошмарами, подобными тем, что упоминаются в Либер Демонике и против которых сражался бы полный отряд паладинов братства. Но Ангрон мог стать испытанием серьёзнее, чем даже самые могущественные из нерождённых. Измученный клочок его человечности не стал недостатком. Он скорее приумножал силу. Его душа страдала, а мучения лишь подливали масла в огонь ярости.

Взревев, демонический примарх схватил Грауциса за крепления и швырнул в стоящий неподалёку вокс-терминал.

Рыцарь-дредноут врезался в приборную стойку, но Грауцису усилием воли удалось замедлить своё падение. Психически сгустив воздух над собой больше, чем внизу, он повернул рыцаря-дредноута так, что тот приземлился на ноги, раздавив когитационный массив вокс-станции под своими растопыренными пальцами, сплющив потемневшее стекло и древнюю сталь.

Ангрону не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя.

Примарх-демон яростно налетел на него, расправив крылья, а с его подбородка свисали кровавые струйки слюны.

Грауцис инстинктивно вскинул руку, и кулак «Немезида» рыцаря-дредноута, словно кувалда, врезался в лицо Ангрона. Челюсть примарха-демона хрустнула. Из его рта полетела слюна. Сосредоточившись, Грауцис с искажённым лицом заставил противоположный кулак подняться и направил через него телекинетический удар, который поразил Ангрона в плечо. Кинетический разряд сломал кость демонического примарха, словно сухую древесину, и Ангрон взревел от боли, когда бронзовый наплечник взорвался. Расширяющийся конус пси-волн отлетел от прогнувшейся пластины и смял потолок. Облака химикатов, тысячелетиями кипевших в хлипких трубах, вырвались из пролома, вызвав огненную бурю, пересекающую оборванные электрические кабели и вызвавшую визг десятков низших нерождённых, которые нашли ещё одну причину бежать в более тёмные углы командной палубы.

В рёве пламени Грауцис услышал гневный женский голос, но он не мог уделить ему достаточно внимания.

Ангрон невредимый прошёл сквозь пламя.

Клинок, огонь и магия — вот чего боялись нерождённые, но Ангрон, похоже, стал ещё более могущественным в своём изгнании.

Грауцис отчаянно отразил выпад Самни’ариуса тыльной стороной своего силового кулака. Демонический меч прошёл мимо, но, учитывая колоссальную силу Ангрона, он едва не сбил его с ног. Грауцис раздавил ногой ещё одну часть палубы, едва успев выставить второй кулак, чтобы блокировать дикий удар Хребтомола.

Кровоточащая мускулатура раздулась до невероятных размеров, и примарх-демон обрушил на него оба оружия одновременно. «Святость веры» застонала, когда Грауцис скрестил запястья над головой, до предела напрягая конструкцию, чтобы блокировать удар. Самни’ариус отскочил от усиленного поля Грауциса, но Хребтомол срезал пси-пушку с его запястья, и оружие вонзилось в освящённое серебряное покрытие предплечья рыцаря-дредноута, пробивая защиту за защитой, прежде чем выбить искры из его силового щита.

Грауцис зарычал от облегчения и ярости и ударил всё ещё целым кулаком «Немезида» по рёбрам Ангрона. Примарх взревел в ответ, когда затрещали его доспехи и хрустнули кости. Ангрон сражался со ста девятью самыми могущественными братьями Грауциса на Армагеддоне, убив всех, кроме тринадцати, но он сделал это не в одиночку. Он шёл во главе Кровавой Претории, дюжины самых древних и пропитанных кровью высших не-рождённых, каждый из которых, в свою очередь, командовал восемью легионами Багряной Нечисти.

Но в этот раз он стоял один. Его собственная ярость на Гиаде дала об этом знать.

Грауцис обрушился на примарха с такой силой, что Ангрон слепо ответил ему тем же, и его сила, казалось, росла пропорционально растущему гневу Грауциса. Они пронеслись по командной палубе, а затем вернулись обратно, снося все приборы и рабочие станции, попадавшиеся на пути, независимо от их массивности и размеров. Был ли это рыцарь-дредноут или нет, но в те неистовые минуты Грауцис мог умереть дюжину раз. У него не осталось возможности потратить душевные силы на то, чтобы объяснить, как это произошло, отметив лишь, что каждый раз, когда цепной топор примарха пронзал его защиту и грозил пробить силовые щиты, подле него словно бы оказывался топор Лиминона или крозиус Геромидаса, отклонявшие удар. Всякий раз, когда рыцарь-дредноут натыкался на обломки, грохот болтера Галлеада отдавался в его ушах, и Ангрон отступал назад, отбиваясь от густого красного тумана, окружавшего их обоих, вместо того чтобы добить его. Братья Грауциса сражались с ним.

Их души отправились на поиски Императора, но Он ещё удерживал их здесь, силой клятвы, данной Ему, повелевая им остаться, пока задание не будет завершено и один из их братства всё ещё будет продолжать сражаться.

— Вечным будет их долг, — пробормотал Грауцис, вспомнив строки Геромидаса, прежде чем завершить стих криком. — Et Imperator invocato diabolus daemonica exorcism!

Пока Ангрон отмахивался от полувоображаемого огня, Грауцис навёл оставшуюся пси-пушку и разнёс нагрудник примарха-демона. Из-за ударов, которые рыцарь-дредноут выдержал до этого момента, его прицел сбился от мощной отдачи, и половина залпа вырвала красное мясо из груди примарха, а остальное взорвалось на стенах.

Пригнув голову, Ангрон с рёвом бросился на Грауциса и, своей тушей поглотив заряд подавляющей варп пси-пушки, повалил рыцаря-дредноута на спину. Эпистолярий мысленно приказал костюму подняться, но нога Ангрона под визг сервомоторов опустила его обратно. Серый Рыцарь взмахнул пси-орудием, но Ангрон отбил его в сторону с такой силой, что вывихнул плечо экзоскелета и разорвал пси-проводящий интерфейс, отчего рука безжизненно стукнулась о палубу.

Повелитель XII торжествующе зарычал.

Грауцис, несмотря на свою первозданную генетику и все свои тренировки, не смог удержаться и зарычал в ответ.

— Уймись, мерзость! — раздался крик Диворика откуда-то сзади.

Грауцис повернул голову и посмотрел через плечо рыцаря-дредноута.

Ярость Ангрона и огонь Диворика отбросили меньших нерождённых от входа и оттеснили в коридор даже горстку Пожирателей Миров, поддерживающих их. Случайные сервиторы, запрограммированные на абсолютное следование своим защитным протоколам, пробивались сквозь завалы и огонь, пока не погибли. Наступила короткая передышка, но её хватило, чтобы древний паладин опустил меч и, по крайней мере на мгновение, повернулся к Ангрону.

— In nomine veritas, я приказываю тебе.

Раздался оглушительный треск, когда тяжёлая челюсть Диворика отделилась от черепа, выпустив поток нечеловеческих звуков и оскорблений, хлынувших из его рта. Вместе со словами пришли и психические импульсы. Яростное презрение сына к творениям своего отца. Ярость поверженного ангела. Стыд от того, что его снова сделали рабом чужих замыслов. Словами и мыслями паладин выкрикивал истинное имя Зверя. Он направил бессилие в ярость. Воплотил его в себе.

Диворик не обладал психическим мастерством Грауциса, и имя, полученное им на Армагеддоне, было лишь фрагментом целого, но его воздействие на павшего примарха оказалось мгновенным и драматичным.

Ангрон запрокинул голову.

Из его рта повалил дым, а вены на его мускулах вспыхнули огнём.

Физический удар исходил одновременно звуком и психическим проявлением ярости, обрушившись на Диворика, словно удар кулака, поднял паладина с ног и швырнул его через всю палубу.

Излияние ярости примарха-демона продолжалось.

Грауцис чувствовал, как она бьёт по силовому полю «Святости веры», вырываясь наружу яростным красным шквалом, и её мощь прижимала конструкцию с такой же силой, как мгновение назад — нога Ангрона.

Задыхаясь от гнева примарха, Грауцис застонал и попытался подняться, вложив всю свою силу воли в единственную действующую руку рыцаря-дредноута и оторвав кулак «Немезида» на дюйм от палубы.

Он закричал и сумел поднять его ещё раз.

Ярость, высвобожденная произнесением истинного имени Ангрона, всё сильнее выходила из-под контроля. Она распространялась, словно ураган. Рука рыцаря-дредноута дрожала, Грауцис пытался поднять её достаточно высоко, чтобы сжать кулак и завершить то, что начал Диворик, пока Ангрон оставался ослаблен. Тем временем ярость, превосходившая любые смертные пределы, продолжала вырываться из горла примарха-демона и бушевать на палубе.

Она вырывала плиты из пола и, закручивая их, швыряла к дальним переборкам. Еретические идолы падали перед его гневом. Струи пламени, всё ещё бьющие с потолка, изгибались вокруг эпицентра бури Ангрона, как выбросы корональной массы, падающие в вечно голодную пасть чёрной дыры. Терминалы, сорванные с постаментов, взрывались, разлетаясь на куски в ускоряющемся и всё более яростном вихре.

Лишь командный трон в центре палубы с мумифицированным трупом какого-то мутанта, сгорбившегося в своём кресле, казался неуязвимым. На мгновение Грауцис ощутил, как над плечом трупа возникла седовласая женщина в накрахмаленном белом мундире — её опрятный вид совершенно не соответствовал тому водовороту, в котором она решила появиться.

Грауцис почувствовал, как по телу пробежал холодок беспокойства. Все свои усилия он направил на то, чтобы запечатать или уничтожить Ангрона. Но он не учёл, что у «Завоевателя» есть своя воля.

Прежде чем он успел что-либо сделать, переборка прямо за его спиной разлетелась на куски.

Этому не предшествовал никакой взрыв, который смогли бы уловить сенсоры брони Грауциса, просто внезапная и необъяснимая разгерметизация, словно спящая электрохимическая система кровообращения, проходящая через стену, выбрала именно этот момент для взрыва. Насколько бы невероятно это ни выглядело, но последующие переборки продолжали разрываться таким же образом, пока у «Завоевателя» просто не закончились стены.

Герметично запертому внутри своей боевой брони, подкреплённой «Святостью веры», Грауцису потребовалось на полсекунды больше времени, чем следовало бы, чтобы засечь внезапное исчезновение гравитации или свистящий выход атмосферы из командной палубы. Струи пламени с потолка устремились к пробоине в корпусе, а затем погасли. Блестящие металлические обломки, которые Ангрон закрутил в вихрь вокруг себя, начали вылетать наружу, так как выходящий воздух стремился к притягательной силе ярости примарха-демона.

Грауцис повернулся.

В конце длинного коридора из искорёженных рам переборок мерцали звёзды.

— Трон, — выругался он, когда разгерметизация потащила его повреждённого рыцаря-дредноута на спине в пустоту.

Одной лишь мыслью он прикрепил свою броню магнитными зажимами к палубе.

На мгновение она удержала его на месте, пока сами палубные плиты не оторвались от пола, и человек вместе с рыцарем-дредноутом, перевернувшись, полетел в открывшуюся пустоту. Переборка за переборкой проносились мимо него, а его единственная рабочая рука инстинктивно пыталась ухватиться за что-либо, до чего могла дотянуться, пока он не вывалился в космос.

Он пробил внешнюю обшивку «Завоевателя» и продолжил падение.

Обломки палубы, которые унесло вместе с ним, превратились в мерцающий дождь, сверкающий, как звёздная пыль, в сиянии двух красных солнц Гиады. Он продолжал вращаться вокруг своей оси, пока не оказался лицом к лицу с освещённой стороной «Завоевателя». Видя великий линкор со стороны, не имея ни собственного корабля, ни астрономических расстояний, которые, как правило, скрывают от воина его ничтожные размеры, Грауцис не мог не оценить, какой тот огромный. Двенадцать с лишним миль в длину — буквально гора из латуни, адамантия и покрытых шрамами мышц, намного превосходящая любой природный пик, всё ещё гордо возвышающийся на Терре.

Он выглядел поистине чудовищным. Истинный Пожиратель Миров.

Продолжая медленно вращаться, он мельком увидел Диворика.

Паладин преодолел брешь в корпусе на несколько секунд позже Грауциса, вращаясь в пустоте по совершенно другой траектории.

Глубоко вдохнув воздух из доспехов, Грауцис сконцентрировал свои мысли и направил их, словно нить, к брату. Он почувствовал, как в затылке у него всё сжалось, когда Диворик ухватился за психический спасательный круг, а затем медленно, усилием мысли, вызвавшим прилив давления к глазам и медленное кровотечение из носа, притянул брата к себе. Вектор их взаимных траекторий начал сближаться, а затем и вовсе пересекаться. В условиях дрейфа в пустоте это была сущая мелочь, но, сблизившись, они могли…

С рёвом, потрясшим даже пустоту и ещё долго отдававшимся в черепе Грауциса, Ангрон прорвался сквозь исчезнувшую брешь в корпусе «Завоевателя». Метафизическую природу демонического примарха совершенно не волновало ни опустошение палубы, ни потеря атмосферы, и он на кровоточащих крыльях влетел в пустоту. Не обращая внимания на Диворика, Ангрон направился к Грауцису, который представлял большую психическую угрозу, увеличиваясь с каждым скрипом своих крыльев.

Грауцис напрягся, направив часть психической силы, чтобы удерживать нить связи с Дивориком. Он пожертвовал планетой и всем своим братством ради этой миссии. Он не отдаст ещё одного брата пустоте.

Когда Ангрон с рёвом преодолел немыслимую дистанцию в пустоте и оказался на расстоянии вытянутой руки, Грауцис нанёс удар в красную челюсть примарха-демона. Из-за отсутствия сопротивления воздуха и гула молекул, распадающихся на атомы под воздействием силового поля кулака «Немезида», удар казался очень медленным. Ангрон парировал его с презрительной лёгкостью.

Сила противодействия, которой не требовалось преодолевать трение и гравитацию, вывела Грауциса на совершенно новую траекторию.

Он вращался в пространстве, крутясь вниз головой, в пятьдесят раз быстрее, чем до этого. Картинка сменялась быстрее, чем могла обработать зрительная кора даже трансчеловека, вызывая головокружение, которое ему с трудом удалось сдерживать.

Он видел «Завоеватель».

Черноту.

«Завоеватель».

Черноту.

«Завоеватель».

Ещё более глубокая чернота.

Планету.

За ту долю секунды, что она была пред ним, он увидел повреждения, прочертившие её пыльную поверхность. Трещины раскололи её кору, словно скорлупу разбитого яйца, расщелины длиной в шестьсот миль пересекали полушарие. Из космоса виднелся кратер глубиной до ядра, оставленный Грауцисом после разрушения Базиликарум Астропатика. Газы вырывались вверх через расколовшуюся кору, достигая верхних слоёв атмосферы и выбрасывая на орбиту минералы, содержащиеся в Гиаде. Если бы планета выжила, то, помимо кратера, Гиада унаследовала бы систему тускло-кремниевых колец в память о том дне, когда Грауцис Теломейн не смог сразить полубога.

Но она не выживет.

Гиада уже умерла.

По одному лишь взгляду, брошенному на неё, это невозможно было понять, но каким-то образом Грауцис чувствовал это. Дикие скачки геомагнитного поля уходили далеко в космос, воздействуя на его психику подобно предсмертному крику. Грауцис тряхнул головой, даже этого движения оказалось достаточно, чтобы изменить траекторию его вращения, и быстро воздвиг стену вокруг своих эмоций.

Так много смертей за столь немногое время.

Уничтожение Гиады уничтожило и флот Ангрона, это правда. Примарх не привёл в эту систему ни одного корабля с такой массой и силой, как «Завоеватель», и гибель тысяч еретиков-астартес уже считалась немаловажным триумфом, стоящим жизни его собственных братьев. Но Грауцису следовало бы знать… Если бы он был настолько подготовлен, насколько считал, то понял бы, что Багряной Нечисти всё равно, чья льётся кровь.

Любая кровь подпитывает её одинаково.

Разве Диворик не пытался предупредить его? Разве Геромидас не пытался с самого начала подсказать ему план? Разве он сам не чувствовал, как возросла мощь Ангрона после Армагеддона?

«Повелителя Двенадцатого не победить яростью», — сказал ему Диворик.

Грауцис проклял свою собственную слепоту.

Он сделал это. Своей решимостью, граничащей с яростью, он подпитал дух примарха. Принеся в жертву Гиаду и всех, кто сражался на ней, он сделал его только сильнее. Но ему пришло в голову, что он ещё может всё исправить. Грауцис может отменить невольно сделанный им дар крови и гнева и лишить примарха безоговорочной победы, даже если это будет стоить ему того ничтожного шанса, который ещё оставался, чтобы исполнить свою волю.

Этой победы будет достаточно.

Своей собственной рукой, психически отсоединив её от руки «Святости веры», он прикоснулся пальцами к пластине на бедре и поморщился. Старая рана снова кровоточила под бронёй. Одинокая слеза боли и отчаяния увлажнила его веки, но, несмотря на это, он мрачно улыбнулся.

С алой вспышкой Ангрон сделал вираж в пустоте, расправив крылья, словно ловя небесные потоки, поднимающиеся из умирающего мира, и полетел на него второй раз.

+Отпусти меня, брат.+ Красноватое пятно на доспехах Диворика, освящённое серебро, окрашенное светом двух солнц Гиады, отдалилось, но голос в голове Грауциса был силён как никогда. +Поражение Ангрона — это всё, что имеет значение.+

+Нет, брат,+ отозвался Грауцис. +Нет. Не в том случае, если это будет достигнуто ценой наших собственных душ. Не в том случае, если сама попытка превратит нас в тех, кого мы стремимся уничтожить.+

Теперь он видел это.

Ангрон пал давным-давно.

Он пал на Нуцерии, когда Лоргар Аврелиан пригласил силы варпа поселиться в его плоти и завладеть его душой, а он не смог устоять. Оставшаяся от него оболочка стала худшим проявлением человеческого духа, его идеально сконструированная форма была переделана и переосмыслена, чтобы лучше воплотить тот отвратительный идеал, ради которого его воскресили. Он стал воплощением универсальной истины, а истинам нельзя противостоять.

Их можно только отрицать силой воли.

Грауцис не мог убить того, кто уже мёртв, но, возможно, самое болезненное, что он ещё мог совершить по отношению к богу битвы, — это вообще ничего не делать.

Собрав последние душевные силы, он оттолкнул от себя Диворика, направляя его обратно к «Завоевателю», где тот ещё мог найти убежище от смерти Гиады, и повернул голову к разъярённому примарху.

— Я отвергаю тебя, демон, — прошептал он и опустил кулак «Немезида» рыцаря-дредноута на бок.

Эмпиреи, как его учили, считались областью разума.

Как физические трубы и соответствующие инструменты могут быть использованы для формирования архитектуры реального пространства, так и варп возможно изменить с помощью силы воли.

Закрыв глаза, он отправил свой разум подальше от этого места боли, крови и ярости и позволил ему лететь туда, куда он всегда отправлялся, когда мог идти куда угодно. Из этого далёка он почувствовал, как Самни’ариус пронзил его покинутую плоть: демонический металл жадно впился в осколок своего бывшего собрата, который остался торчать в его теле много лет назад, возможно — только возможно, — заключая себя в ловушку с частичкой бессмертного духа Грауциса Теломейна.

Младшая психическая сущность Грауциса улыбнулась, увидев своего рода победу в совершенно не слышном вопле ярости Ангрона.

Вселенная начала темнеть.

Над горой Анарх всё ещё шёл дождь.

«Да, — подумал он. — Здесь».

ЭПИЛОГ

Ортан Лейдис то приходил в сознание, то снова погружался в сон. О побеге с планеты он помнил лишь отрывки. Он помнил свет — вспышку, настолько яркую, что она разрезала мир пополам и не оставила ни тени. Помнил, как лежал среди обломков, его тело было изуродовано, чёрная душа обуглилась, и он ждал смерти. Помнил женский голос у себя над ухом, маленькие смертные руки, трясущие его за израненное плечо.

— Проснись, Лейдис. Проснись. Проснись, проснись, проснись.

Его веки разлепились и дрогнули, открываясь.

Он находился в небольшом помещении с полированной отделкой и зазубренными углами. Кровавые разводы украшали зеркальные дверцы хирургических шкафов. Они покрывали эмалированные поверхности и всё остальное, кроме блестящих от остроты различных ножей и пил, прикреплённых к магнитной ленте на стене.

Он несколько раз моргнул и закрыл глаза.

Сознание покинуло его, и он задремал.

В наркотическом сне перед ним возникали и исчезали лица. Некоторые знакомые. Некоторые чудовищные. Большинство представляли собой кошмарное слияние того и другого. Он увидел Джиневу. Оруженосица сидела на складном табурете, склонив голову над многократно прочитанным экземпляром «Стихов Ангела», лежащим у неё на коленях. Стихотворение, которое она читала вслух, разозлило его, но, что ещё хуже, оно принесло ему такую боль, какой он не испытывал со времён их бегства из Эдема, и Лейдис не смог сдержать ярости.

Он снова погрузился в сон.

Через некоторое время он очнулся от сна, в котором ангел Сангвиний стоял над ним и судил его, а Джинева читала ему стихи.

Полусонный, он принюхался.

Он находился в апотекариуме.

Все они имели общий запах — имперские технологии подразумевали стандартизацию используемых антисептиков, мазей и препаратов. Воздух пропитался запахом крови и желчи, рвоты и фекалий, воздухоочистители, установленные в ржавых панелях, чавкали, словно в холодном супе. Лейдис сомневался, что их когда-либо чистили. Он почувствовал, как раздуваются его ноздри, как учащается дыхание, когда они вдыхают этот сладковатый воздух. Он вспомнил благовония, которые Ангелы Грааля возжигали в своих апотекариумах, чтобы заглушить запах крови, и понял, что скучает по ним.

Медленно открыв глаза, он окинул взглядом своё тело.

Это был не совсем сон.

Мускулистый Пожиратель Миров в тунике без рукавов, которая когда-то имела белый цвет, но теперь стала коричневой от крови, стоял, сгорбившись, и что-то причитал над правой ногой Лейдиса. От неё не осталось ничего, кроме кровавого фарша и осколков кости ниже колена. Послышался влажный стук, затем скрежет, когда обрубок свалился со стола в ведро.

Мясник-хирург перешёл к другой ноге.

Лейдис ничего не почувствовал.

Он пробормотал какой-то вопрос и снова погрузился в сон.

Его вернул в сознание пронзительный писк сверла для костей.

Апотекария уже не было.

Как и его ног.

Из прижжённых культей, словно вилки, торчали рудиментарные металлические штыри, готовые принять бионические имплантаты, которые мог предоставить такой полудикий корабль, как «Завоеватель». Он ощутил глухую вибрацию в костях черепа и шеи, в голове нарастало ужасающее давление, пока через минуту или две сверление не прекратилось. Сверло вышло из черепа. Вибрация прекратилась.

Внезапный приступ боли привёл его в чувство.

Он никогда не испытывал ничего подобного. По его телу прошла пульсирующая боль, которую не могла полностью заглушить или игнорировать физиология астартес. Нервные спазмы, пробегающие по его мышцам под наркозом, заставляли его руки и ноги биться о хирургический стол, к которому он был привязан. Из его рта пошла пена, когда он пытался освободиться, вырвать боль из черепа, выцарапать себе глаза и вонзить пальцы в мозг, если бы это было возможно. Он дёрнулся, сжавшись так, как это делал Архор, сотрясая весь стол под собой, и слезы от раскалённой добела агонии потекли по его лицу.

Джинева сидела на том же табурете, где он видел её последний раз, на коленях у неё всё ещё лежали «Стихи Ангела». Казалось, она вообще не сходила с места.

— Милорд, — мягко произнесла она, неуверенно протянув руку к нему, только чтобы поспешно убрать её обратно, когда он заметно отпрянул от её прикосновения.

Он оскалил зубы в стоне.

— Т-Т-Т…

Лейдис попытался сформировать слова, но, казалось, что-то замкнуло цепь между ртом и мозгом, а боль в голове лишь усиливалась. Казалось, что его череп вот-вот лопнет. Слюна стекала у него по подбородку, словно для того, чтобы хоть немного ослабить давление в голове.

И его посетила внезапная мысль, ужасающая по своему масштабу.

Он посмотрел вниз.

Гвозди Архора, прикреплённые проволокой к сгибу бедра, исчезли.

— Теперь вы в порядке, милорд, — прошептала Джинева, словно стараясь не вызвать приступ головной боли. — Вы снова на борту «Завоевателя», и, как только ваше состояние стабилизировалось, я позаботилась о том, чтобы вам сделали операцию. — Она наклонилась вперёд, её глаза блестели, и она поразила его своей преданностью. — Теперь вы Пожиратель Миров, мой господин. У вас есть всё, чего вы когда-либо желали. И с падением Бескровного на планете вы…

Для Лейдиса навсегда останется загадкой, как, по мнению оруженосца, смерть Шаки повлияла на его статус.

Джинева поперхнулась.

«Стихи Ангела» упали с её колен, металлический табурет с грохотом упал на пол, когда рука, в которой Лейдис лишь отдалённо узнал свою собственную, подняла её с земли.

Каким-то образом он освободился от наручников, преодолев действие анестетиков, которые всё ещё мешали полностью прочувствовать это.

— Н… — сказал Лейдис, зажмурившись от разочарования. Приложив все сознательные усилия, которые его измученный разум всё ещё мог направить на решение одной задачи, он сконцентрировался на своих губах, заставляя их произносить слова, которые он хотел, чтобы они произнесли. — Н-н-нет… — Он раздражённо встряхнул женщину, словно Джинева была виновата в том, что не смогла понять. — Н-н-нет, — произнёс он, но его мучения оказались слишком сильны, чтобы гордиться столь ничтожным достижением, как произнесение слова.

Он выжидающе посмотрел на оруженосицу.

Она посмотрела в ответ остекленевшим взглядом, её голова безвольно повисла на пальце его руки, обхватившей тонкую, сломанную человеческую шею.

Она умерла.

В этот момент он испытал такой прилив облегчения от боли, что чувство вины ушло на второй план, и он задыхался на операционном столе, стараясь сдержать смех.

Это продолжалось целую секунду.

И каким-то образом он понял, что более никогда не познает такого продолжительного блаженства.

Он уже жаждал большего.

— Хн-н-нг! — проворчал Лейдис, отбрасывая тело своего последнего и самого верного товарища, о котором он уже забыл, сосредоточившись на том, чтобы освободиться от оставшихся пут.

Теперь он Пожиратель Миров.

ОБ АВТОРЕ

Дэвид Гаймер — автор романов «Крагнос. Аватар разрушения» (Kragnos: Avatar of Destruction), «Гамилькар. Чемпион Богов» и «Двор слепого короля», новеллы «Костяные Жнецы» (Bonereapers) из цикла Warhammer Age of Sigmar и нескольких аудиопостановок, в том числе «Истребитель миров» (Realmslayer) и «Истребитель миров. Кровь Старого света» (Realmslayer: Blood of the Old World). Также его перу принадлежат романы «Истребитель» (Slayer), «Убийца родичей» (Kinslayer) и «Город проклятых» (City of the Damned) из серии «Готрек и Феликс». В рамках цикла «Ересь Хоруса» он написал повесть «Крыло ужаса» (Dreadwing) и роман «Примархи» (Primarchs), а также романы «Феррус Манус. Горгон Медузы» и «Лев Эль’Джонсон. Повелитель первого». В Warhammer 40,000 к его работам относятся романы «Око Медузы» (The Eye of Medusa), «Голос Марса» (The Voice of Mars) и два романа в серии «Пришествие Зверя»: «Отголоски долгой войны» и «Последний сын Дорна». Дэвид свободный писатель и периодически занимается научной деятельностью в Ист-Райдинге.