Хороший враг / Good Enemy (рассказ)

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Хороший враг / Good Enemy (рассказ)
Автор	Гай Хейли / Guy Haley
Переводчик	Incarnadine
Редактор	Brenner
Издательство	Black Library
Входит в сборник	Мир в огне / World Ablaze
Год издания	2026
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Из мемуаров хирурга-анатома Древиана Аттеритисте из Обфициум Медикэ Ксенологика Инвестигатус.

В дни напряжённых занятий в академии у меня вошло в привычку выпивать бокал тонизирующего мелалийского биттера в общей комнате персонала. Так было и вчера. Я намеревался просмотреть документы, касавшиеся разновидностей крутоидов, которые попали в мое распоряжение, когда отвлёкся на оживлённую беседу между хирургом-исследователем Ариадной и тем коллегой Бонифацием из расширенной травматологической схолы.

Не стану тратить силы на подробное описание деталей, поскольку уже писал о прелестях общего зала в другом месте. Ариадну можете представлять суровой, с ястребиным лицом, одетой в форму старого XIX-го Фессийского, где она служила в качестве капитана-медикэ. Бонифаций предпочитает мантии академии. У него круглая голова; он перекормлен, а его лицо раскраснелось от уверенности в своих суждениях. Они вдвоём устроились в кожаных креслах перед одним из тринадцати огромных каминов. На Гранкусе X холодно.

Ариадна: Но уж конечно, все формы человечества равны в задаче служения Богу-Императору, да правит Он вечно, независимо от их происхождения.

Я перефразирую, поскольку при мне не было вокс-вора. Обычно я предпочитаю фиксировать речь, но здесь полагаюсь на нацарапанные заметки.

Бонифаций: Ни в коем случае!

Он пренебрежительно рассмеялся над Ариадной. Её брови, узкие и часто плотно сдвинутые, слегка насупились.

Бонифаций: Разве это не просто здравый смысл, что воин, выросший в мире с чётко определёнными законами, в цивилизованном мире, будет гораздо лучше подготовлен к службе, чем какой-нибудь варвар из захолустья? Подумайте об обучении! Эти люди не имеют никакого представления о машинах или путешествиях в пустоте. Им мало что известно об Империуме сверх того, чем их потчуют миссионеры. Усилия, которых требует их интеграция, снижают эффективность. В бою им не хватает дисциплины. Вы этого не понимаете?

Он напыщенно взмахнул рукой, потому что он склонен к напыщенности. Аугметическая рука, которую он с такой гордостью носит без рукава, раздражающе взвизгнула, весьма похоже на голос Бонифация. Ариадна улыбнулась – не весело, признаю. У неё жёсткая улыбка, которая доходит почти до глумливой, когда она имеет дело с теми, кого считает дураками.

Ариадна: Вы неправы.

Бонифаций закатил глаза и подёргал меховую оторочку своей мантии.

Ариадна: Мужчина или женщина, рождённые в варварских условиях, сильны и выносливы. Многие уже убивали, и их мало пугает бой…

Бонифаций (перебивая): Что делает их неуправляемыми! Гораздо лучше задействовать послушных людей, чем орду мускулистых дикарей, которые могут так же легко наброситься на тебя, как и на врага!

Ариадна цокнула языком и поболтала выпивку в круглом бокале; она была неравнодушна к солёному бренди. Я решил, что настал момент вмешаться, пока Бонифаций не успел продолжить свой путь ложной уверенности в собственной правоте.

– Вы позволите? – спросил я, усаживаясь на свободное место.

– Живой Император, это вы, – произнёс Бонифаций. Он побарабанил металлическими пальцами. – Опять явились совать свой любопытный нос. Лучше бы при вас не было этой чёртовой машины!

– Анатом, – приветствовала меня Ариадна с куда большей теплотой.

– Нет, нет, – мягко сказал я. – Никакого вокс-вора. Не сегодня.

– Хорошо! – рявкнул Бонифаций.

– Я подумал, что мог бы помочь разрешить ваш спор. – Я достал свой кисет с триниевым мхом, надеясь убедить их пойти мне навстречу. Гранкус Х, хотя и суров, предлагает утешение в виде изобилия полезной флоры. – Покурите со мной?

– Вы же знаете, я к этому не прикасаюсь. – Бонифаций передёрнулся. – Я исследовал слишком много лёгких, почерневших от лхо.

– А это не оно, – сказал я. – Хотя, по правде говоря, триний вряд ли намного лучше. Но у всех нас свои пороки.

Ариадна взяла щепотку, потом я набил трубку и раскурил её.

– И что же вы можете сказать, анатом? –  спросила Ариадна. – Подозреваю, у вас есть история.

– Конечно, у него есть история, – проворчал Бонифаций. – У него всегда есть чёртова история.

– Что ж, я бы вот с удовольствием послушала какой-нибудь рассказ, – сказала Ариадна.

– У меня действительно есть история, – произнёс я, попыхивая трубкой, пока меня не окутал ароматный дым. – Это произошло около двадцати лет назад, на Армагеддоне, до того, как открылся Разлом и вернулся примарх.

Бонифаций застонал.

– Ну началось.

– И в самом деле, – сказал я.

Вот история, которую я им рассказал. Раньше я не переносил конкретно этот рассказ на бумагу в таком объёме и поэтому был рад возможности вернуться к тому событию.

Я служил атташе при объединённом командовании четырнадцатой зоны боевых действий на Армагеддоне Прим. К тому времени мой интерес к ксенологической анатомии уже был замечен, и меня перевели в обфициум, где я служу до сих пор. Для меня это были головокружительные месяцы, за которые предстояло многому научиться. Наша задача состояла в том, чтобы исследовать образцы оркоидов, полученные с полей сражений экваториального пояса. Хотя Великий Зверь Армагеддона был обращён в бегство усилиями благословенного Яррика, нашествия зеленокожих оставались широко распространены и особенно часто случались в джунглях, так что обфициум присутствовал там, чтобы углубить наше понимание этого крайне пагубного и трудно искореняемого чужеродного вида.

Я дислоцировался на знаменитой базе Цербера. Как, возможно, знают те, кто изучал эту войну, большая её часть была разрушена в разгар боевых действий и ещё не восстановлена, поэтому мы работали в окружении руин, под постоянной угрозой нападения, однако нужно идти туда, где есть образцы. Тогда я был молод, уже миновав годы незрелости, но сохранив юношеские задор и силу. Мои волосы были густыми и каштановыми, а не редкими седыми, как сейчас, и на коже не было морщин. На службе мне всегда везло избежать травм или серьёзных заболеваний, и так было даже в том знойном тропическом месте, которое солдаты окрестили Адским Городком.

Бонифаций прервал моё повествование. Он докучливый человек.

– Полагаю, тут появится какая-то суть? – спросил он. – Мы с добрым хирургом обсуждали людей, а не зелёных монстров, в дикости которых нет сомнений. Какое отношение имеет эта лекция к нашему разговору?

– Ну, самое полное, – сказал я. – Если послушаете, то поймёте.

Я вежливо спросил, следует ли мне продолжать. Бонифаций раздраженно махнул металлической клешнёй, но не потребовал, чтобы я остановился. В сущности, он подозвал официанта и заказал напитки для всех нас. Старый пёс невольно заинтересовался, поэтому я двинулся дальше.

Я изучал особенно прекрасный экземпляр – огромного зверя семи футов ростом и с мощной мускулатурой, явного ветерана множества драк, если следовать теории о влиянии агрессии на рост оркоидов, – когда снаружи палатки послышались приглушённые слова. Мой ординарец, Веррен, стоял на страже, так как я не люблю, когда меня беспокоят во время препарирования. Тем не менее, Веррен откинул полог. Моё раздражение прошло, когда я увидел, что ко мне пришёл комиссар Негсин. Несмотря на его мрачные обязанности, я обнаружил, что Негсин хороший человек, с выверенным юмором и мышлением, а также с тонким подходом к своей роли. Мне было интересно, чего он от меня хочет, поскольку в то время о моих способностях к решению проблем никто не знал.

– Приношу свои извинения за то, что прервал вас. – Негсин с любопытством заглянул внутрь вскрытого торса мёртвого ксеноса.

– Вовсе нет. – Я отложил свои медицинские инструменты. – Полагаю, вы желаете обсудить нечто неотложное?

Негсин отличался от всех остальных в этом месте. Он был необычайно высок, и в то время как большинство из наиболее светлокожих смуглело под неумолимым солнцем, его кожа оставалась мраморно-бледной. Тонкие волосы были белыми, как морская пена. Он не был бесцветным, но близко к тому.

Мы, офицеры, свыклись с его странностями. Бойцы, однако, боялись необычной внешности комиссара и прозвали его «Призраком»: солдатская смесь дерзости и уважения.

– Вообще-то, да, – произнёс комиссар. Он обошёл орка, вглядываясь в огромный труп. – Я хочу, чтобы вы поговорили с одним человеком.

– Человеком?

– Да. – Негсин выражался без изысков, на грани резкости. – У меня на руках небольшой спор.

– Спор?

– Между одним из пиранских драгунов и бойцом полка Охотников на орков. - Он одарил меня взглядом своих тёмно-серых глаз.  – Этот человек словянин. Насколько я понимаю, вы служили с словянами?

– Три года. Это было моё предыдущее назначение в качестве хирурга, до того, как их остатки были переданы в состав Охотников на орков.

Упоминание о словянах заставило меня почувствовать себя немного виноватым. Лёгкая пехота вроде XLV-й Словянского не годилась для войны на пыльных равнинах, и к тому времени, когда ошибка в развёртывании была замечена, и их отправили в джунгли, они успели сильно пострадать. Именно почти полное их уничтожение позволило мне приступить к увлекательной работе анатома.

– Я слышал, вы говорите на их диалекте.

– Это так.

Я объяснил своим коллегам в общем зале, что словянский на самом деле древний язык, а не производное от готика. На войне в джунглях коммуникация была проблематичной, и я полагаю, что так остаётся до сих пор; там так много солдат со стольких миров. Я удосужился овладеть словянским наречием, поскольку языки – это одна из тех вещей, которые меня завораживают, и я должен смиренно признать, что мне легко даётся их изучение.

Бонифаций фыркнул.

– Опять хвастаетесь.

Я ответил укоризненным выражением лица. Бонифаций ничем не лучше меня, когда дело касается перечисления добродетелей, хотя я признаю, что в расцвете сил он был храбрым человеком, если верить его собственным рассказам.

– Есть ли необходимость в неуверенности для таких, как мы, смело служивших нашему Императору? – спросил я. Когда он не ответил, я вернулся к прошлому.

– Возможно, вы знаете этого сержанта, человека по имени Грушек. – Негсин потыкал в сердце орка, выложенное на боковом столике.

Я не знал.

– Поговорите с ним? В качестве одолжения мне?

– Зачем?

– Его послали сопровождать сержанта Гаупта из 13-го Пиранского драгунского полка от линии фронта до Церберы. Вернулись только Гаупт и Грушек. Другие люди, бывшие с Гауптом, мертвы. Пиранец винит его.

– Что говорит словянин?

– Он отказывается говорить, только всё отрицает. Это запутанная проблема: два человека в одном звании, один обвиняет другого, второй отказывается давать показания.

– Разве это не занятие для полковых прокторов?

– Я решил вмешаться сам, – сказал Негсин.

– Тогда я бы считал этот вопрос простым.

Выражение лица Негсина стало резким.

– Я не стану казнить невиновного человека. Влияют и другие факторы. Большинство прокторов здесь пиранцы. Как и большинство людей здесь. Грушек имеет репутацию среди своих соотечественников и весьма уважаем другими Охотниками на орков. Меня не должны обвинить в несправедливости. Как вы, наверное, помните, между Охотниками на орков и пиранцами долгое время существовала напряжённость.

Я действительно помнил. Это относилось ко Второй войне, когда вражда между ними переросла в открытое сражение.

– Последнее, что здесь нужно, так это ещё одна драка между союзниками, но этот сержант Гаупт настаивает, что Грушек по некомпетентности навлёк на них погибель. Я должен докопаться до сути.

Негсин отошёл от орка, заложив руки за спину. Он ужасно сутулился. Я предупреждал его о том, какой эффект эта осанка даст в будущие годы, но он не слушал. Странное дело, его форма всегда была безукоризненной, даже в этом грязном месте, и он никогда не снимал шинель, даже в самую беспощадную жару.

– Он говорит, что это «история чести», – продолжал Негсин, – и он станет порочить её своим плохим владением готиком. Простое свидетельство Грушека прояснило бы ситуацию – в рассказе Гаупта полно пробелов – однако Грушек упорствует, что плохое повествование является оскорблением Императора-что-Внизу.

– Истории чести – это их след в мире, список их деяний, по которому Император судит о них. Они рассказываются только определённым образом. Если он плохо владеет готиком, ему может быть слишком стыдно.

– Даже если им грозит казнь?

– В крайних проявлениях, наверное, да, – согласился я. – Они очень гордые.

– Значит, вы встретитесь с ним? У меня не будет другого выбора, кроме как расстрелять словянина, если он не даст показаний. Я хотел бы избежать этого.

Я показал, что согласен.

– Тогда приходите к тюрьме сегодня вечером. – Он великодушно махнул рукой в направлении моего орка. – Конечно, когда закончите анатомировать этот образец.

Негсин вышел, сгорбившись, словно птица-падальщик.

Меня отвели в камеру Грушека, когда на закате раздавался шум дикой природы. Военная тюрьма обладала характерным видом быстровозводимых зданий, установленных в начале реконструкции. Палаток там не было. Имперское правосудие заслуженно стояло в приоритете.

Грушек сидел напротив двери, его руки были прикованы к тяжёлому столу. С ближней стороны ждали три стула. Он смотрел перед собой и как будто не замечал меня. Судя по состоянию его одежды и кровоподтёкам на лице, с ним скверно обращались.

– Хирург-анатом Аттеритисте.

Я обнаружил, что Негсин прислонился в углу позади меня. С ним был ещё один человек, сержант в пиранской форме. Гаупт, решил я.

– Комиссар. Сержант, – сказал я, удивлённый тем, что его тоже не связали.

Гаупт был огромным мужчиной, дородным до карикатурности. Он оглядел меня с ног до головы. Я не произвёл на него впечатления, и он не отсалютовал должным образом.

– Вы говорите на наречии этого варвара?

– Да, – сказал я. – Хотя я бы не назвал их наречие варварским, просто иным.

– Иное вызывает у меня подозрения. На это нет времени. Неэффективно.

– Ничего не забыли, Гаупт? – поинтересовался Негсин.

– Сэр, – угрюмо добавил Гаупт.

– Вы позволяете ему присутствовать при нашем разговоре? – спросил я комиссара.

– Да, – сказал Негсин. Он не стал вдаваться в подробности. Я предположил, что ему хотелось увидеть реакцию Гаупта на рассказ Грушека. Другой причины быть не могло.

– Начнём? – Негсин указал на стулья напротив Грушека. Я сел между ним и Гауптом. – Итак, вот наш человек, Грушек. Чего я хочу от вас, анатом, так это чтобы вы выслушали его историю и сказали мне, правда ли это.

Гаупт был прямолинейнее.

– Он вам соврёт. Он погубил моих людей, а потом сбежал.

Я слегка встревожился.

– Вы хотите, чтобы я судил его? Мне неудобно это делать.

– Нет, это моё бремя, – сказал Негсин. – Мне нужна только его история.

Я оглядел словянина. Тот твёрдо смотрел перед собой.

– И вот что, Гаупт, – произнёс Негсин.

Голубые глаза Гаупта были жёсткими, словно галька.

– Если ещё раз подадите голос, я прикажу заковать вас в цепи. А теперь, Аттеритисте, не могли бы вы начать?

Я бросил взгляд на Гаупта. Было очень странно, что этот человек присутствовал при допросе того, кого он обвинял. Если бы Негсин собрался судить Гаупта, я мог оказаться в опасности. Я выкинул это из головы и сотворил аквилу Грушеку. Тот глянул на меня и отвернулся, но стоило мне заговорить на его родном языке, как его взгляд вернулся к моему лицу и больше не отрывался.

– Я здесь, чтобы поговорить с тобой, – сказал я ему. – Выслушать твою историю чести. Этот человек...

– Призрак, – произнёс Грушек. – Черепоносец.

– Этот комиссар, – сказал я, – желает знать правду.

Грушек повернул свое массивную голову к Гаупту. Выражение его лица оставалось чрезвычайно мрачным. Словяне и в лучшие времена не склонны к веселью.

– Призрак хочет казнить меня, а ты здесь, чтобы обвинить меня, – ответил он.

– Вовсе нет, – сказал я. Словянский удивительно сложен в освоении. Льщу себя надеждой, что у меня получалось хорошо. – Негсин, как ты говоришь, черепоносец, но он хороший человек. – Я подался чуть ближе и понизил голос. – У него есть сомнения в свидетельстве Гаупта, иначе ты был бы уже мёртв.

Грушек смерил меня пристальным взглядом.

– Я не стану рассказывать свою историю чести. Она не для слабых слов.

– Как ты можешь слышать, я говорю на вашем языке. Разве я не понимаю тебя, разве ты не понимаешь меня?

Его глаза сузились.

– Я служил с вашим народом три года, – объяснил я. – Здесь, на Армагеддоне.

– Целитель порезов? – спросил он. Я перевожу термин словян для слова «хирург» напрямую, чтобы вы уяснили их образ мышления.

– Да. Расскажи мне свою историю чести, пока мы разговариваем. Тебе нет необходимости пытаться сделать это на языке черепоносца.

Он на мгновение задумался.

– Хорошо. Я расскажу тебе.

– Ты клянёшься, что рассказ правдив?

– Клянусь костями обитателей земли и Императором, сотрясающим скалы, – сказал он. – Клянусь.

– Он согласен? – спросил Негсин

– Да, – ответил я.

– Тогда спросите его, бросил ли он Гаупта.

Когда я задал этот вопрос Грушеку, тот покачал головой, едва заметно выражая несогласие.

– Нет, – сказал он на готике.

– Нет? Поясните.

– Эта история – история чести, – сказал он Негсину. – Я говорю всё или ничего.

У него был очень сильный акцент. Неудивительно, что комиссар вызвал меня.

– Тогда давайте, – ответил Негсин.

– Можно записывать? – Я достал вокс-вор, на котором делаю записи о препарировании и вивисекции: привычка, которой я с тех пор придерживался всякий раз, когда происходило что-то интересное.

– Если хотите, – сказал Негсин.

Я переводил то, что говорил Грушек. Всё это время он продолжал смотреть на меня, ни разу не взглянув на Гаупта, который яростно уставился на него. Гаупт напрягался всякий раз, когда Грушек упоминал его имя, но Негсин вскидывал палец, и Гаупт откидывался назад.

Негсин пару раз перебивал, чтобы внести уточнения, но в остальном хранил молчание. Чтобы сделать эту запись в своём дневнике, я достал инфокристалл из своих файлов и составил транскрипт рассказа. О, как же повторное прослушивание вернуло меня в те жаркие дни, когда я сдирал жесткую кожу с орков, чтобы раскрыть их секреты, пока грязный дождь барабанил по брезенту палатки морга. Милая юность, ушедшая навсегда.

Я позволил себе вольность упорядочить слова Грушека, убрав паузы и отступления, хотя их было на удивление мало, поскольку Грушек тщательно обдумывал всё, что говорил.

Грушек [перевод]: Сержант Гаупт и его люди прибыли к нам неделю назад, чтобы осмотреть фронт. Он сказал нам, что их было десять, когда они отправились в путь. Через джунгли к нашим позициям добралось только четверо. Они плохо ориентировались в зелени. Составляли карты. Они задавали много вопросов, а потом, когда закончили, попросили у нашего капитана сопровождение на обратную дорогу. Гаупт знал о своей слабости. Сейчас он её скрывает, но это так.

Гаупт: Этот лжец...

Негсин: Придержите язык, сержант.

[Короткая пауза. Я говорю Грушеку продолжать]

Грушек [перевод]: Он протестует только потому, что я говорю правду.

Я: Историю, пожалуйста.

Грушек [перевод]: Мы вышли, когда тьма вернулась под землю. Я предложил, чтобы мои люди доставили рапорт обратно, а Гаупт дождался эвакуации по воздуху. Так было бы безопаснее. Он настаивал, что у него нет времени, что он должен сам доставить результаты наблюдений на Церберу. Я говорил ему, что это опасно для тех, кто не входит в число Охотников на орков. Он не стал меня слушать. Он боялся, что мы лишим его славы, украдём его честь. Это не мой путь. Я хотел только обезопасить его и его людей, и вот моя расплата. [Грушек переходит на готик, обращаясь напрямую к Гаупту] Лжец ты, а не я.

Негсин: Продолжайте!

Грушек [перевод]: Я выбрал себе в помощь катачанца Мендо, моего лучшего следопыта, и Эндива, который был словянином и воевал на солнце и под землёй. Самый безопасный маршрут от фронта до Церберы занимает три дня пути пешком. Я подумал, что с пиранцами может уйти пять. Гаупт сказал, что это слишком долго, что он хочет пойти другим путём, по Костяной Тропе.

[На моей записи неразборчивый шум. Вероятно, Гаупт]

Грушек [перевод]: Гаупт знал маршрут и сказал, что пойдёт без меня, если я не буду сопровождать его.

[Снова шум]

Негсин: Держите себя в руках, Гаупт, иначе вас свяжут. Аттеритисте, спросите его, насколько опасна Костяная Тропа. Мне она не знакома.

[Я спрашиваю]

Грушек [перевод]: Опасна. Сперва там болото, загрязнённое утечкой из старых выработок, тошнотворными жидкостями, как дома на Слове. За болотом местность поднимается, и путь преграждают овраги, целый лабиринт проходов. Мягкий камень, трудно карабкаться, все пути заросли остролистом, который режет ткань и кожу, много тупиков. Через всё это проходит только один горный хребет, Круча. Высокий обрыв. Дальше менее смертоносные джунгли, но много, много орков. Мои люди могли бы безопасно ею воспользоваться. Такие, как пиранцы - нет. Они ездят в своих танках, они приносят огонь, они выжигают джунгли и делают путь безопасным для себя. Это не наш путь. Гаупту следовало прислушаться! На болоте погиб первый из его людей.

– Наденьте респираторы. Оставайтесь на тропинке, не сбивайтесь с пути, – снова и снова повторял им Мендо. Он говорил за меня и Эндива, нам нелегко даются слова Императора.

Один шаг с тропинки, и он проваливается. Мы пытаемся вытащить его, приносим веревки, но болото жжётся. Газ душит. Верёвка расплавилась. Он скользнул вглубь. Я видел, как он кричал.

Гаупт: Ты смотрел, как с него слезала кожа. Ты мог бы помочь. Его звали Урвиэль! Скажи это, ты, дикарь из захолустья!

Грушек [говорит на готике]: Его смерть – твоя вина. Не моя. Твой выбор пути.

[Гаупт бросился на Грушека. Негсин, насколько я помню, ударил его по голове рукояткой пистолета. Раздаются крики. Входят люди. Вспыхивает драка. Гаупт усмирён и связан, а медикэ осматривает его голову. Всё это занимает несколько минут. По завершении Негсин ругает Гаупта, а затем мы продолжаем]

Грушек [перевод]: Мы встали лагерем. Ночь здесь наступает быстро. В джунглях ещё быстрее. Гаупту хватает ума не спорить со мной об остановке. Мы караулим поочерёдно, однако я не сплю. Я уже не доверяю ему, и когда приходит моя очередь отдыхать, я наблюдаю за ним. Он не выпускает из рук свою сумку. Интересно, что же в этом рапорте?

Мы не разводим костров. Свет привлекает кусачих тварей. В том месте их много. На рассвете мы снова выходим. В темноте Маннунга, одного из последних людей Гаупта, укусили пиявки-бурильщики. Они свисают с его руки, семь штук. Они уже втягиваются в его плоть, и ему больно. Мы оказали ему помощь, но нужно быстро возвращаться на базу, пока они не попали в его кровоток и не отложили яйца.

Маннунг напуган. Он знает, что это означает.

– Вытащите их из меня! Вытащите!

Он постоянно тычет в них пальцем. Я говорю ему, чтобы не делал так, что они сломаются и загноятся, что их внутренности попадут в его сердце. Он меня не понимает.

Мендо заговорил за меня.

– Будешь так делать, проклятый Императором дурак, умрёшь прямо сейчас, тебе нахрен ясно? Токсический шок.

Болото там небольшое. Мы быстро добрались до лабиринта. Страх Маннунга подгонял его, а Гаупт нервничал. Он не хотел терять ещё одного человека, а может, этот рапорт… [Грушек делает паузу.] Время было против него.

Овраги начинаются без предупреждения. Они будто стена в лесу. Продираешься сквозь кусты и последние деревья, и вот они, зелёная стена, верхушки из бледно-желтого камня, зубы в зелёных дёснах. Овраги спускаются в лабиринт. Гаупт направился к одному из них. Я удержал его.

– Не туда. Там, внизу, камень, похожий на нож. Плохие животные. Орки. Сюда. Я повёл их дальше, к месту подъёма. Если не знать дорогу, её не отыщешь. Мы отмечаем её орочьим черепом. Маршрут проходит очень высоко. Первая часть не такая уж сложная. Круто, но можно идти. Дальше возможно только карабкаться, затем начинается гребень.

– Сюда, – показывает Мендо. Он объясняет, что это трудный подъём. Камень мягкий и подаётся под ногами и руками. Оказавшись на утесе, единственный путь – наверх.

Я пошёл первым, потому что я лучший скалолаз. Затем Маннунг, Эндив, Гаупт, последний из его людей, Брейзен, а затем на нижнюю позицию я ставлю Мендо. Я чередовал пиранцев со своими бойцами на случай, если они застрянут. Скальный ступор. Если не поднимаешься, страх парализует тебя...

[В задней части комнаты красочно протестует Гаупт]

Негсин: Молчать, иначе я решу, что вы солгали, и казню вас прямо сейчас! [Обращаясь ко мне] Пусть продолжает, Древиан.

Грушек [перевод]: Вцепляешься в скалу. Не можешь двигаться дальше. Рискуешь всеми. В моём мире много пещер, много утёсов, много крутых мест. Мы учимся лазать смолоду. Я ожидал от пиранцев меньшего, возможно, даже слишком малого, ведь они взбирались хорошо, даже Маннунг, хотя в этом, наверное, нет ничего удивительного. На нём была метка смерти, и он спешил. Мы достигли вершины вскоре после полудня. Я сказал Гаупту, что мы совершим переход ночью, а спуск ранним утром, и если незамеченными пройдём через орочьи патрули, то будем в Цербере до наступления темноты.

Но сперва хребет. Круча длинная, шесть миль, и местами настолько узкая, что два человека не смогут безопасно пройти. С обеих сторон пропасть. Так не везде, но опасность пути становится очевидной сразу же, как его видишь. Смотришь вдаль, и во всех направлениях верхушки деревьев. По бокам от хребта лес смят, глубокие каньоны, множество извилистых дорог, которые никуда не ведут. Лабиринт. Хребет змеится над лабиринтом, словно позвоночник. По правде говоря, это всего лишь самый высокий из многих хребтов, то есть овраги – это просто промежутки между хребтами, но Круча настолько выше, и обнажено так много бледного камня, костей земли. Риск впереди очевиден с самого начала. Крутые спуски, высокие подъёмы, узкие тропинки и утёсы, уходящие в дымку дыхания джунглей.

– Зубы Императора, – говорит Брейзен. Другой, Маннунг, уже бледен и дрожит. У него пиявочная лихорадка. Оба напуганы.

– Назад не идти, – говорю я. Брейзен хочет уйти. Гаупт пихает его в плечо.

– Вперёд, только вперёд, – говорит он, а затем произносит слова, которых я не знаю. Его люди неохотно сворачивают на тропу.

Мы с Мендо связываем всех попарно. Мендо с Маннунгом, Эндив с Брейзеном, я с Гауптом.

– Один падает, – говорю я им, – другой прыгает, ясно?

Я указал вниз по обе стороны тропинки и сделал жест руками, махнув ими вниз и вбок, как будто они прыгали с гребня, передавая смысл там, где этого не могли сделать мои слова.

– Он имеет в виду, что если кто-то упадёт, прыгайте на другую сторону. Вы оба повиснете, тогда мы сможем вытащить вас обратно.

Я был благодарен Мендо. Хороший человек, а теперь он мёртв из-за Гаупта.

Пиранцы были храбры. Это не их вина, ненависть между нашими полками. Другие Охотники на орков, катачанцы, зорбианцы, дельты и сквины, они этого не видят. Мы, словяне, благородны. Мы видим наших врагов такими, какие они есть, видим слабости наших друзей. Мы знаем, что ненависть скрывает добродетель. Они оказались не в том месте для своей храбрости, как и мы, словяне, были не в том месте, когда сражались и умирали на великих серых песках.

Мы выдвинулись в путь. Первый участок не так уж плох, тропа широкая. Затем начинается первый из трёх горбов. На первый трудно взбираться. Маннунгу было тяжело. Когда мы достигли вершины, но уже замедлялся.

– Ему нужен отдых, – сказал я Гаупту. Но тот не согласился.

– Отдых нет. – Он говорил со мной, будто с дураком, из-за моего ломаного готика, подражая моему скверному выговору. – Мы идти.

Эндив встретился со мной взглядом. Это была плохая идея. У меня не было выбора. Я был связан честью.

Вскоре после этого произошло падение. Маннунг споткнулся и зацепил Мендо в самой узкой части второго гребня. Тот упал. Маннунг распростёрся. Он не спрыгнул.

– Прыгай! – крикнул я. – Прыгай, ты!

Чтобы среагировать, есть всего полсекунды. Маннунг не среагировал. Мендо упал ничком. Он не пошевелился. Веревка дёрнулась, Маннунга рвануло назад. Тогда он начал двигаться, распластавшись и впиваясь пальцами в мягкий камень, но его утянуло за край гребня, и он повис там. Я поспешил к нему. Маннунг соскальзывал. Мендо болтался, пытаясь упереться ногами в скалу, но та крошилась, словно размокший крахмальный паёк, и не давалась ботинкам. С каждым качанием Мендо Маннунг съезжал всё дальше, скребя руками камень, который был немногим твёрже глины.

– Сделай что-нибудь, мы потеряем их обоих, – крикнул мне Гаупт. Он часто кричал, как будто я был слабым, а он сильным.

Мендо поднял на меня глаза. Он отсалютовал мне и вытащил большой нож, который мы, охотники, называем скальпером. Мендо был храбрым человеком, хорошим воином, стоившим троих Гауптов. Он полоснул по верёвке и беззвучно упал, провалившись в туман внизу.

На этом этапе допроса наступила продолжительная пауза. Негсин вызвал охранника и приказал ему принести прохладительные напитки, воду для Гаупта и Грушека, немного вина для меня и комиссара. Грушек был потрясён гибелью своего бойца, это ясно видели мы оба. Даже Гаупту нечего было сказать. Мы продолжили.

Грушек [перевод]: Мы вытянули Маннунга, но это была пустая трата времени. Пиявки быстро пробирались. Скоро его ждала смерть, и он тормозил нас. Мы двинулись дальше. Настала ночь. Мы зажгли фонари, уверенные, что орков не будет. Я никогда не видел ни одного на тропе. Они избегают этого места.

К тому времени, как мы добрались до дальнего конца, уже наступал рассвет, а Маннунг стал говорить бессвязно. Нам пришлось спускать его большую часть обратного пути вниз.

– Теперь тихо, – сказал я им внизу. – Страна орков.

Я забрал много орочьих голов в тех лесах. Почва там бугристая и более сухая, лес неровный. Орки любят такое. Здесь много их молодняка. Много больших грибов. Хорошее место, чтобы охотиться и проредить их ряды.

[Примечание: Такие грибы составляют часть причудливого репродуктивного цикла орков. Окончательным текстом по таким вопросам является «Веридика Анатомика» магоса биологис Икс Кренга]

Мы увидели следы орков. Кустарник прорезали свежие тропы. Зеленокожие всё ломают, никто из них, кроме самых хитрых, даже не пытается скрываться.

Орки были одной из проблем. Другой был Маннунг. На финальной стадии пиявки-бурильщики вызывают манию, которую невозможно унять, и он приближался к ней, бормоча, всхлипывая, умоляя кого-то, кого никто из нас не видел.

– Заставь его замолчать, – сказал я Гаупту.

– Каким образом?

– Может, убей его, – сказал я. – Или придут зеленокожие.

– Свет Императора отвернулся от тебя, дикарь. Это мой человек. Мы доставим его назад.

– Плохая идея.

– Мы рядом. Только тронь его, и я убью тебя своими руками.

Стенания Маннунга стали громче. Вскоре появились орки, вопившие нам вслед. Они ревели и кричали что-то на своем зверином языке.

– Бежим, – сказал я.

Маннунг с воем споткнулся, лишившись рассудка. Из его предплечья торчали только кончики пиявок. Скоро они уже должны были отложить яйца. Брейзен дёргал его, но Маннунг свернулся клубком на земле.

– Маннунг не может. – Брейзен обращался ко мне, не к Гаупту. Брейзен понимал, чем мы рискуем. – Они будут мучить его. Съедят живьём!

Кивок Эндиву, блеск ножа. Вот и всё. Маннунг был мёртв. Гаупт уставился на меня.

– Ты заплатишь за это.

Но он не убил меня. Он тоже знал, что я был прав.

Так оно и продолжалось: мы бежали, орки топали следом, иногда дальше, иногда ближе. Они хороши в спринте, но слишком тяжёлые и кривоногие, чтобы держать темп людей на дальней дистанции, и мы опережали их.

– Уже недалеко, десять миль, – сказал я немногим оставшимся. Шум от орков затихал всё дальше, но я был настороже. Орки не глупы, что бы ни говорили офицеры. Я не сводил глаз с тропы, ища ловушки.

Мы поднялись на холм, тот, что к югу отсюда. На дне долины мы увидели широкую полосу шоссе в джунглях и раскинувшуюся базу Цербера.

– Мы почти на месте! – крикнул Брейзен и рассмеялся.

Я увидел растяжку в тот миг, когда он на неё наступил. У меня не было времени предупредить его. Два тяжёлых бревна, утыканных кольями, с размаху вылетели с обеих сторон тропы, пронзив Брейзена и раздавив его.

– Брейзен! – Гаупт резко остановился.

– Не стоять! – У меня не нашлось слов, чтобы объяснить, что орочьи следопыты остаются у своих ловушек. Я услышал приближающийся звук. Он был очень близко. Эндив открыл огонь из лазружья по кустам, прожигая дыры в листьях. Мы бросились вниз по склону. Я отстреливался, Эндив тоже. Гаупт только бежал.

Мы достигли подножия склона, места, где деревья редеют, когда сквозь кусты прорвался наш охотник, самый большой орк, какого мне доводилось видеть за последние месяцы. Сутулясь, он всё равно был выше меня. Когда он выпрямился и запрокинул голову, чтобы прорычать вызов, в нём оказалось почти восемь футов роста. Его мускулы напоминали скрученные ветви, на шее висела связка человеческих черепов, а кожа была тёмно-зелёной от возраста и шишковатой от шрамов. Эндив выстрелил ему в плечо. Лазружьё пробило в его шкуре чёрную дыру, но орк только рассмеялся. Он вытащил из-за пояса пистолет размером с человеческий торс, и я подумал, что он собирается выстрелить, но он показал его каждому из нас и отбросил в сторону, издав глубокий, насмешливый звук, зарокотавший в его груди, не оставляя сомнений в том, что он намеревался убить нас в ближнем бою. Говорят, что орки – чуждый вид, совершенно не похожий на нас, но он смеялся. Своей гигантской рукой он выхватил топор и присел передо мной, Гауптом и Эндивом.

Гаупт колебался. Думаю, он хотел драться. Ему было приказано вернуться с сообщением, мне – защитить его.

– Беги, – сказал я.

Гаупт выругался и бросился наутёк. Я припал на колени, прицелился в голову твари. Единственный способ наверняка свалить такого зверя из лазружья – попасть прямо в глаз. Я зацепил его голову, не более того, выжег новый шрам возле массивного лба. Он повернулся ко мне. Уверен, он был возмущён, что я решил выстрелить в него, а не встретить с ножом. У них есть свое собственное понятие чести. Он бежал к нам. Эндив трижды попал ему в бок, треск лазеров отчётливо прозвучал в сыром воздухе. Орк даже не споткнулся.

Я не отступил. Каждая частичка меня хотела сбежать. Орк безжалостен, несравненно свиреп. Побежишь перед ним, и он убьёт тебя. Я был в ужасе. Честный человек не отрицает свой страх, он справляется с ним. Я бросил своё лазружьё. Оно бы мне не помогло.

В последний момент я откатился в сторону. Топор просвистел мимо меня. По инерции орк улетел на дюжину ярдов дальше. Чтобы остановиться, он ударил огромной рукой по молодому деревцу, наполовину выкорчевав его. Эндив ещё дважды выстрелил ему в спину, и это заставило его зарычать. Я обнажил скальпер. Эндив отбросил оружие и тоже выхватил свой.

Ни один человек не может сравниться по силе с орком. Они крепче, более устойчивы к боли и хотя иногда проявляют трусость, но чаще ими овладевает жажда войны, и они не убегают. Чтобы превзойти их, нужно быть быстрым, потому что они неуклюжи. Ты должен быть умелым. Не в тех приёмах, которыми сражаются офицеры в поединках. Они не сработают. [Взгляд, который Грушек бросил на Негсина, был одним из немногих случаев, когда он отвёл от меня глаза]. Встретив их клинок своим, лишишься конечности. Бой с ними – это вопрос выбора времени, правильного момента для нанесения удара, и удар должен быть сильным.

Эндив издал боевой клич своего племени. Он бросился в атаку. Я последовал за ним.

У меня никогда не было такой тяжёлой схватки. Эндив увернулся от топора орка. Существо предугадало это и заранее приготовило удар наотмашь, который переломал Эндиву рёбра и подкинул его в воздух. Эндив был хорошим воином. Он убил много орков. Один-единственный неверный шаг может погубить и героя.

Взревев, огромный зелёный зверь развернулся ко мне. Он с размаху обрушил свой топор. Я отступил вбок, ловя его клинок своим, но лишь слегка, толчком, не пытаясь остановить огромный вес, а отводя в сторону. Лишая его мощи, чтобы он потерял равновесие и провалился мимо меня. Мне хватило времени на быстрый удар, но угол был неудачным, и порез оказался неглубоким, оторвав лоскут плотной зеленой кожи с руки, что привело к сильному кровотечению, но мало замедлило орка.

Так и продолжалось. Вы мужчины, вы все сражались. Вы знаете, что такое битва. В этот момент вы полностью сосредоточены, время замедляется, ваше тело поёт. Боль блекнет. Страх изгнан. Бой несёт восторг, а после него детали забываются.

Вот что значит быть воином. Может быть, ты, целитель порезов, сможешь рассказать об этом Гаупту.

Мы обменивались ударами, пока мои глаза не стало жечь от пота, а он не начал тяжело дышать. Он оскалил на меня зубы. Схватка длилась самое большее семь минут. Я прожил за неё полжизни.

Орк прыгнул на меня. Несмотря на усталость, я бешено отмахнулся. Глубоко порезал ему бок. Я услышал, как он зашипел от боли. Но он подобрался ко мне совсем близко. Задел меня плечом, швырнув на землю.

Если и есть что-то, чего никогда нельзя делать в бою с орком, так это подпускать его близко.

Его рука сгребла меня за грудь, легко обхватив её. Он оторвал меня от земли и впечатал в дерево, вышибив дух. Он приподнимал меня всё выше и выше, царапая спиной о дерево и попутно распрямляясь и приближая своё лицо к моему.

Жёлтые клыки воина были в дюйме от моего лица, с них капала слюна. Я видел крошечных белых клещей, которые кишели на его коже, и я заглянул вглубь его глаз, рассмотрев в кроваво-красном взгляде намёк на зрачки. Он фыркнул на меня, обнюхал. Его дыхание разило старым мясом.

Я неотрывно смотрел на него. Я собирался умереть с честью. Я бы не стал бормотать молитвы. Возможно, именно это и спасло меня.

– Хороший бой, – проворчал он, и я клянусь, что эта тварь говорила на готике, клянусь самому Императору. – Хороший враг.

Потом он уронил меня и зашагал прочь, зажимая рану, которую я ему нанёс. Он поднял свой пистолет и ушёл, ни разу не взглянув на меня, как будто знал, что я не выстрелю ему в спину, потому что мы разделили честь.

Негсин: Затем вы вернулись на базу?

Грушек [перевод]: Сначала я проверил Эндива. Он был мёртв. Когда я вернулся, то получил эти обвинения в том, что бросил Гаупта и опозорил своё командование, а он выжил только благодаря собственному уму.

Негсин: Почему, по-вашему, он обвинил вас?

Грушек [перевод]: Не могу сказать. Возможно, его рапорт. Я не знаю, что там. Может быть, именно поэтому он так сильно рисковал, чтобы быстрее добраться сюда. Но именно риски, на которые он пошёл и заставил пойти меня, привели ко всему этому. Я думаю, он прикрывает собственное безрассудство, обвиняя человека, которого считал мертвым. У него нет чести.

На этом Грушек замолчал и больше ничего не хотел говорить.

– Теперь у нас проблема, – сказал Негсин. Он поднялся и встал над Гауптом. – С одной стороны, многое из этого вполне правдоподобно. С другой, в часть этой истории трудно поверить. Орки – животные, они не умеют думать, у них нет понятия о чести. Они определённо не говорят на готике.

Я подошёл и встал рядом с ним. Гаупт уставился на меня. Тогда я понял, что Негсин оставил место для моего мнения, и именно в этом месте судьба двух мужчин ждала, какое решение я приму.

– Это не что-то неслыханное, – сказал я наконец. – Чтобы орк нашёл себе излюбленного врага.

– Нет? – переспросил Негсин. Он свысока посмотрел на Гаупта.

– Как со святым Ярриком и Великим Зверем. Они не единственные, между кем сложились взаимоотношения такого рода. Орки уважают мастерство в бою.

– Вот как.

– И... – Известно, что они говорят на нашем языке, – рискнул я, опасаясь противоречить Негсину.

Негсин одарил меня устрашающим взглядом, похожим на лазерные лучи.

– Правда, это широко задокументировано.

Он милосердно отвёл глаза от меня.

– Ясно.

Негсин вперил в Гаупта долгий, тяжёлый взгляд. Формулировались решения. Внезапно он повернулся ко мне.

– Благодарю вас, Древиан, за вашу помощь. На этом всё.

Его тон ясно давал понять, что он не станет отвечать на мои вопросы. Хотя я и хотел узнать больше, с комиссарами нужно быть осторожным.

– Всегда пожалуйста, комиссар.

Я удалился, подумав, что, возможно, смогу вытянуть из Негсина выводы по этому вопросу попозже.

Бонифаций выглядел необычно задумчивым. Это Ариадна нарушила моё намеренно драматическое молчание. Мне нравится рассказывать истории не меньше, чем слушать их. В этом есть приятное искусство.

– И вы вытянули из него правду?

– Нет, – ответил я с улыбкой.

– Конечно же, нет, – произнёс Бонифаций, очнувшись от собственных размышлений. – Такие, как Древиан, любят плести неудовлетворительные истории и оставлять нас размышлять о моральных подтекстах. Он хуже теолога.

– А! – сказал я. – Но я же не говорил, что не выяснил, что произошло, верно? Только что мне этого не сказал Негсин. Видите ли, несколько недель спустя с фронта привезли свежую партию орочьих трупов. Я вышел из палатки подышать свежим воздухом, пока мои помощники укладывали их на каталки. Когда я шагнул наружу, мимо проехал транспорт, доставивший образцы. Это был простой грузовик с открытой платформой. Сзади с дюжиной Охотников на орков сидел Грушек, со знаками отличия, оружием и всем прочим, не заключённый, всё так же на службе. Его глаза встретились с моими, и мы обменялись кивками. Больше я его никогда не видел. Позже я услышал, что Гаупта казнили.

– По-прежнему… неудовлетворительно, – отозвался Бонифаций.

– Вовсе нет, вовсе нет! – сказала Ариадна, для убедительности хлопнув по подлокотнику кресла. – Мы легко можем догадаться, что произошло. Вы что, намеренно не видите, Бонифаций?

Бонифаций хмыкнул.

– Действительно. – Я глубоко затянулся трубкой. – Гаупт жаждал славы и хотел побыстрее представить свой рапорт по причинам, известным только ему одному. Он рисковал жизнями своих людей безо всякого уважительного повода, кроме собственной карьеры, и когда он решил, что словянин погиб, выполняя свои обязанности, то попытался извлечь ещё большую выгоду, преувеличив свою роль в этом приключении. Это привело к весьма неприятным последствиям, когда Грушек пришёл в лагерь через несколько часов после Гаупта, вынуждая того либо признать, что он представил ложную информацию, либо удвоить свою ложь. Оба варианта были неудачными. Тем не менее, я полагаю, ему просто сильно не повезло, что я знал словянский, иначе всё вполне могло сойти с рук.

Бонифаций фыркнул.

– Как это связано с нашей дискуссией? Похоже, вся эта история только возвеличивает вас.

– Это имеет отношение к делу, потому что Грушек был из так называемых варваров, которых вы порицали всего полчаса назад, Бонифаций, тогда как Гаупт служил в более цивилизованном полку. И всё же, кто был героем в этой истории? Думаю, это вполне очевидно.

– Вы? – съязвил Бонифаций. Я проигнорировал шпильку.

– Я хочу сказать, мои дорогие коллеги, что ваш спор с самого начала был ошибочным. Грушек происходил c менее цивилизованного мира, это правда. Однако сказать, что вы были неправы, – это слишком простой вывод. Я также привожу поведение Негсина, который тоже поступил образцово. Вы спорили не о том. Видите ли, важен характер, а не относительный уровень цивилизации. Любой человек с характером ценен для Императора. – Я улыбнулся сквозь мундштук трубки. – Возможно, даже вы, Бонифаций.

<Запись заканчивается>