Белобородый предок / The White-Bearded Ancestor (рассказ)

Перевод коллектива "Вольные Криптографы" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Вольные Криптографы". Их канал в Telegram находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Белобородый предок / The White-Bearded Ancestor (рассказ)
Автор	Дэвид Гаймер / David Guymer
Переводчик	StacyLR
Редактор	Ли, Mikael Loken
Издательство	Black Library
Серия книг	Громбриндаль / Grombrindal
Входит в сборник	Громбриндаль: Хроники странника / Grombrindal: Chronicles of the Wanderer
Год издания	2021
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

«Для Бога-Короля Хайхейма поймал я Ветра Небесные, и выковал их в грома разряды, дабы держал он их во гневе. Для Зигмара раскопал я Разрушенный Мир, создал Наковальню Апофеоза прежде, чем зажглась она от пламени Дракотиона, и после дал мастерство Шести Кузнецов и знания об обработке зигмарита. Сделал я так, ибо долг мой пред ним не оплатить и не описать. Дал бы я ему и более, попроси он меня, но не просил он, ибо нынче Зигмар мудрее, чем был, и груб в мудрости своей. Пожелал он, чтобы в металл и огонь облачены были его воины, дабы служили они обухом оружия, которым изгнан Хаос из Смертных Владений. И с радостью дал я это. Клятвы мои требуют того. А с пустяками сими просто было мне расстаться.

Ведомо мне, что народ мой из материала покрепче сотворен…»

Творец вдохнул свет в холодную печь. По старым углям рассыпалась золотая пыль, заняв розжиг и растопку. Он поднял к ним руки, грея мозолистые ладони, и улыбнулся, взяв кочергу, чтобы распределить тепло, также качая ручные меха, чтобы напитать пламя. Хорошо было вновь взяться за работу. С тех пор как пала Эликсия, он далеко и долго странствовал, но здесь он отстроит себе новую кузницу.

Сейчас он работал один. Его ученики были переданы Кузне Вечности в счет долга, который невозможно оплатить. Печи — кроме одной — останутся холодными.

Пока что.

Творец взял свои инструменты. Некоторые узнал бы любой смертный кузнец. Молоты. Чеканки. Развертки. Клещи. От прочих он бы остолбенел в раздумьях и попытках понять их назначение. Творец сам спроектировал их и создал не для работы с металлом.

Воспользовавшись набором клещей, он поднял трескучий слиток энергии. В сердце формы его творения будто его собственное воспоминание. Король дуардинов, когда они еще были единой расой. Наставник людей и друг аэльфов. Бич Хаоса. Незавершенные дела и неоплаченные обиды.

— Познаешь ты месть, — пробормотал он. — Когда враги наши будут сильны, вернусь я к моему народу. Когда нечестивые твари мира сего у порога встанут, вновь поднимешь ты свой топор, и гнев твой сотрясет горы.

Он положил силу на наковальню и принялся за работу.

«Кто этот белобородый странник? Из каких он времен, если его узнают и знают о нем все народы дуардинов? И куда он уходит, совершив свое доброе дело?..»

Двумя медленными реками лилась по Скарн Карак кровь. Быстрее магмы, что текла когда-то по этим руслам, и столь же горячая, ибо не земным велением была она жидкой, и не живым теплом наказано ей течь. Остыв, лава эта не создаст камней. Пав в Купоросное море, не выкует она континенты. Нет. Последуй вдоль потоков к их потусторонним истокам — разбитым и усталым окажешься на огромной равнине только что порубленных тел и сломанных щитов, утопая ногами в земле, размягчившейся от расплескавшихся внутренностей и крови, тяжело втягивая легкими воздух, негодный для дыхания из-за густой, железной вони. Для воинов, даже тогда сражавшихся, истекая кровью и умирая на Скарн Карак, дабы не иссякали эти могучие реки, не было разницы между Владением Огня и личным гибельным царством Кровавого Бога.

Творец, оглядывая битву с соседнего пика, мог простить столь глупые искаженные представления.

Но он был осмотрительнее.

Проследовал он вдоль тех рек, ступил на ту равнину, взглянул на трон самого Кровавого Бога и обратил безграничное мастерство свое, дабы сокрушить его медную крепость. И потерпел он неудачу. Лишь второй раз за долгую-долгую память, металл воспротивился его воле. Он покачал головой. Из всех сожалений, что собрал он за многие века, это осталось вечно острым.

Медленно подойдя к линии хребта, Творец закутался в свой тяжелый плащ и огляделся. Орды связанных кровью Кхорна вздымались у горы, словно желая схватить ее за магматические волосы и склонить. С разделявшего горы расстояния, огненные убийцы ложи Скарраворн почти не отличались от их врагов. Воины обеих армий были одинаково крепкими и мускулистыми, а дуардины в обороне по ярости не уступали связанным кровью в атаке, крепкие их руки и торсы запятнаны кроваво-красным и золотым, ряды смешались в равно жестоком, почти что радостном забытьи. Несомненно, выдавало присутствие огненных убийц лишь голубое мерцание шпинели и сапфиров — камней редких в других частях Акши, но в достатке добывавшихся в Скарн Карак. Волосы их, выведенные через высокие шлемы в броские алые гребни, качались над покрывшей гору рукопашной схватке, будто распространяющийся пожар.

Творец вздохнул, ощутив знакомый укол старой боли. Он словно смотрел с этого обрыва и видел брата.

В какой-то мере, думал он, так и было, и это приносило некое утешение. Ему нравилось верить, что шло все так, как хотел бы его брат, хоть и не так, как он планировал, ибо брат его никогда ничего не планировал. Но разум бога всегда было сложно постичь. А выраставшие из него верования редко вели себя, как задумано.

Он долго наблюдал за битвой, задумчиво пожевывая бороду.

Ярость столкнулась с яростью. Исступление столкнулось с решимостью.

Многочисленны были связанные кровью. Во имя старших богов с забытыми именами, они были многочисленны. Но огненные убийцы стояли на лучших позициях — укрепленные линии взбирались выше по ландшафту — и у них была решимость удерживать каждый их опаленный квадратный дюйм. Ничто не сдвинет дуардина, едва в голове его угнездиться мысль, что именно эта случайность геологии принадлежит ему. Это верно было для огненных убийц так же, как и для всех прочих дальних линий их древнего рода, и останется так далеко в тусклом и неясном взгляде Творца в будущее его потомков.

Сквозь грохот смог пробиться вой несущей смерть, посвящавший свои убийства Кхорну, отсекая вращающимся топором головы и руки, а затем волнения битвы снова поглотили его. Магмадрот вздыбился на задних ногах, подобных колоннам, подняв кователя рун на боевом троне высоко над рукопашной схваткой. Жестом расплавил он землю под ногами связанных кровью. Тела шипели и краснели, создавая мост через остывающий камень, и завывающие кровавые воины вскоре вновь сокрушили даже великого отпрыска Вулкатрикс.

Творец отвернулся от битвы на близкий шорох щебня и посмотрел вниз. Неподалеку от того места где стоял он, вверх по обрыву взбиралась группа связанных кровью, явно, чтобы использовать высоту так же как он, и ударить по Скарраворн с фланга. Вел их кровавый загонщик. То был гигант в сочащейся броне, лицо его — нечто озверевшее, закованное в шлем, который будто изготовили и подогнали по простой рациональности, вылив воину на голову ковш расплавленной бронзы.

Одно лишь это вызывало жалость у Творца. Эти берсерки некогда были людьми. Не лучше и не хуже других. Ремесленник не обвинит ни дерево, оставленное снаружи для гнили, ни металл, вошедший в Азгоритовую кузню. Но это непростительная, дрянная работа. Не для того провел он века, делясь со Смертными Владениями секретами кузнечества и обработки камня, чтобы его на собственном пороге высмеивали таким намеренно неряшливым изделием.

Возможно, из-за гнева его присутствие заметили, а может этот кровавый загонщик был необычно внимателен для последователя Кхорна. Воин опустил хлыст и посмотрел через крайне мускулистое плечо.

Творец не достал оружие, хоть нес его во множестве. И не попытался он восстановить хитроумный набор чар, сквозь которые смог заглянуть кровавый загонщик. Он единожды кивнул, спокойно, словно в приветствии, словно подтверждая увиденное в неожиданно опустившихся мускулистых плечах воина. Кровавый погонщик издал вопль, дабы остановить кровь, а затем развернулся в брызгах щебня и убежал вниз по склону.

Встревоженные поведением своего предводителя, члены его отряда, более здравые, быстро отступили. Прочих: без командира, с меньшей численностью, совершенно не управляемых — со злобной радостью разорвали Скарраворн.

Ни один из них не ощутил присутствия Творца за своими спинами.

— Ты мог бы за час снять осаду эту.

Слова принес далекий ветер, а с ними появилось электричество, наполнившее бороду Творца. Он посмотрел через плечо и заворчал. Подле него трещал едва различимый человеческий силуэт из молниевого ветерка.

— Если бы ты лишь явил себя.

— Забавно это, — сказал Творец. — Особенно произнесенное тобой.

Энергия молчаливо потрескивала. Весьма возможно, приняв обвинения.

— Не посильно мне победить в каждой битве.

— Да, — согласился Творец.

Сквозь густой, кровавый воздух прокатился глубокий вздох. После чего на миг им стало почти что можно дышать. Но лишь на этот краткий миг.

— Если б только брат твой с нами был.

— Оглядись, — указал Творец на битву. — Сражается он все еще, — взглянул он прямо на призрак Азира и прищурился. — И, сдается мне, старательней, чем ты иль я. Если быть строгим.

— Если б мог я топор его направить в Горящие Небеса…

— В проблемах наших мы сами виноваты. И даже ты.

— Винишь ты все еще меня, старинный друг?

Мрачно улыбнулся дуардин. Был в этом юмор, но Эра нынче неподходящая для смеха.

— Всегда обречен он был, с тех пор, как нашел ты нас прикованными к горе этой. Не пожелал бы он иного.

— Что утрачено — восстановить можно.

Кивнул Творец, вновь повернувшись к битве.

— Нет ничего, что восстановить нельзя.

— Так примкни ко мне теперь. Остатки собери народа своего и приведи в укрытие Азира, покуда есть еще открытые врата владений, чтобы принять их.

Пока смотрел Творец издали, вопящая орда связанных кровью медленно теснила Вулкитовые фирды вверх по склону, к подготовленным позициям на высоте. Один юнопламя, из отступления вырванный, сражался с кровавыми воинами, окружившими его со всех сторон, пока родня фирда звала его в нетерпеливом гневе. Ускорилось сердце Творца, всего на миг, будто вспомнив, как бояться за родичей живых. Вулкиты заревели и вновь толкнули свои щиты, но под таким давлением берсерков не добраться было до мальчишки.

— Позволь забрать их, — произнес голос.

Промолчал Творец, все еще наблюдая, как беловолосый старый страж сердца высоко воздел топор свой над толпой, сразил кровавого налетчика и встал на место его. Затем зарубил другого. И еще одного. С каждым ударом двигаясь вперед, оказался он как-то среди рукопашной, сражаясь бок о бок с потерянным парнишкой. Прикрытые мерцающим топором старшего, отступили двое к фирду, приветствуемые песнями и одобрениями родни юнопламени.

Кивнул Творец себе. Порой нет впереди пути. Пока не найден будет он.

Накинув на седую голову свой капюшон, отвернулся он, дабы уйти. Брызнул и распался молниевый ветерок, едва прошел он сквозь него прочь от Скарн Карак. Не видел Творец будущего, лишь мог его создать, но знал он, что сила Скарраворн равна сему испытанию. Прочие падут. Сие есть правда.

Но нет ничего, что восстановить нельзя.

И в этот раз, восстановлено будет не им.

Они мастера камня и металла и создатели замысловатых механизмов.

С отдышкой поднимался Творец по сиарской горе. Хмурился он сам себе, подтягивая хромую ногу вверх по неровному склону, а окованная сталью трость скользила по щебню забытой тропы.

«И почему всегда горы?».

Полагал он, что винить в том мог лишь себя. Никто не принуждал его учить их предков как копать и как обрабатывать металлы, что доставали на свет они. По крайней мере, не думал он, что так было. Воспоминания потускнели, как руны на гробнице древних, и теперь он не мог воспроизвести их полностью. Все равно, что слышанные им некогда хорошие истории. А истории, хорошие особенно, имели силу, которой даже боги могут позавидовать.

Последний раз, когда совершал Творец этот подъем — то было в удобном сидении паровой телеги — к недавно открытым полям самоцветов направлявшейся, с бесстыдной компанией шахтеров из врат Ксинтила. Дорога тогда была широка и выложена мрамором белым, а склоны усыпаны фортами, пивными да деревнями малыми. В обе стороны много шло рабочих и купцов. Нынче же плиты мраморные выглядели так, будто поднятые одна за другой гаргантами, наученными, как кирку держать. Дома дуардинов обратились в развалины. Движение остановилось. Лишь постоянный, торопливый ручей дуардинов, бегущих в другую сторону, с королевствами низведенными до мешков с пожитками на плечах.

Даже не приди Творец, окутанный привычной личиной анонимности, сомневался он, что кто-либо из беженцев этих оторвал бы взгляд от дороги на достаточное время или достаточно бы беспокоился, чтобы заметить его. А если б и заметил, вряд ли имелось у того доброе слово для него.

Видел Творец все горести, что легли на его народ. Ныне скорбь и тяготы не были для него незнакомым зрелищем, если оные вообще когда-то были. Но не нашлось здесь явных признаков сражения. Не сражались за эту гору армии.

Само Владение отвергло их.

На миг оставив тропу, хромая, поднялся Творец по рыхлому склону каменистого уступа, туда где лучше обзор, и вздохнул от увиденного.

Соседние пики вокруг долины осыпались. Вся перспектива словно застряла в состоянии разрушения, едва магия, столь совершенно выстроившая их, стала теперь темной и безумной. Одна из гор треснула, подобно глиняной бутыли, и вдоль линий раскола сверкал белый свет Хиша. Другая повисла в воздухе, и миллионы тонн разбитого камня медлительно распадались. Та вершина, по которой шел он сейчас, выстояла худшие из невзгод Падения Шпилей — характерный эгоцентризм и задор люминеты проявили даже в разрушении цивилизации своей — но то оказалось бедствие, перенести которое не по силам даже крепости упрямого народа.

Бросил он последний печальный взгляд на долину. Была в ней когда-то красота. Порядок и симметрия, что и озадачивали, и восхищали его. А как же наслаждался аэльфский хозяин и коллега его упрямыми попытками раскрыть тайный смысл этого пейзажа.

Со вздохом вернулся он к остаткам дороги. Где ступала нога его, разбитые плиты вновь обретали целостность. Хотя бы на то время, чтобы двинулся он дальше. Как говорила старая пословица: что толку поднимать флаги, не возведя стены. Восстановить эту гору не мог он. Что важнее: мог, но смысла в том не видел.

Люминеты еще и близко не закончили себя разрушать.

Его путь к верхней части Скаррабрин, как называли гору, занял от начала до конца четыре дня, но не обращал Творец внимание на течение времени. Он знал, где и когда желал быть, и посему стремился оказаться в нужном месте в то время, в которое намеревался.

Врата Бринт-а-Брин, свет всего света, престол дуардинских королей Сиара, высотою шестьдесят футов и в высшей степени выгодные для обороны, крепко врезали в гору. Уступ перед ними имел свою дикую и скалистую красоту вырезанной природой лестницы из обнажений пластов и уступов, соединенных каменными мостами и изгибами дороги. Семьи дуардинов сгрудились на каждом свободном участке ровной земли. Ставя палатки. Собирая бородачонков. Заряжая оружие. Еще больше текло через распахнутые врата, несмотря на решительные усилия дуардинских бронеломов а также аэльфских воинов в солнечно-желтых одеяниях и сверкающих кольчугах направить поток.

Пройдя по последнему осыпающемуся арочному мосту, оказался Творец на скалистом уступе, заставленном паровыми телегами, работавшими вхолостую. Ведущую машину через мост переправили, а прочие остались запертыми позади. Небольшое заднее отделение за клепаным железным куполом котла загружено было незакрепленными вещами и сундуками, набитыми доверху. Из-под днища повозки торчала пара потасканных ботинок, вместе с которыми выглядывали несколько серебристо-серых клочков восхитительно длинной бороды.

Позади колеса переднего плотная рука появилась, и помахала каким-то пружинным разводным ключом в сторону Творца.

— Не подашь мне торцевой ключ на фат?

Удивленно поднял брови Творец. Обернулся он, но не было ни помощников других, ни учеников, с кем мог бы дуардин говорить. Вокруг все либо спешили вниз по склону пешком, либо заняты были своими повозками. Творец вниз посмотрел. На усеянной выбоинами дороге, вдоль подножки телеги, раскрытый мешок лежал, инструментов полный.

Творец кивнул.

Добрые инструменты. В хорошем состоянии.

Рука пальцами щелкнула.

— Ну же, ну же.

Взял Творец из набора торцевых ключей тот, что на фат, и протянул вниз. Рука взяла его.

— Премного благодарен.

Издало шасси лязгающие и громкие звуки. Булькнула жидкость, раздался за ней приглушенный победный возглас. Рука вытянулась с только что запачканным инструментом и постучала по боку повозки.

— Готово! Катите, только если хотите, чтобы она дотянула до Ксинтила — езжайте медленно.

Инженер вылез. Вся одежда его от воротника до щиколоток маслом покрылась. Лицо его было черным и блестящим, проглядывало лишь несколько белых прядей густой бороды и лохматых волос. Повозка за ним затряслась, паровой котел засвистел, когда поршни и цилиндры начали пыхтеть. Телега качнулась из стороны в сторону, но решил Творец, что это скорей связано с радостью в передней кабине, чем с действием дуардинской машины. Удовольствием засветился инженер, вытирая грязные руки о чуть менее грязный лоскут, и поднял взгляд. Глаза его — яркие белые круги на темном лице — слегка остекленели, когда по Творцу скользнули.

— Премного благодарен, — вновь пробормотал он, дернув бороду, а следом нагнувшись, чтобы собрать инструменты.

Творец кивнул на повозку.

— Они без тебя уйдут.

— Не моя телега, — сказал дуардин. Вновь он благодарно кивнул, подняв большой тюк, и пошел вдоль ряда, где от проблем с котлом страдала еще одна повозка. Он обменялся выкриками со старой матроной на передней скамье, пока залезал назад, чтобы осмотреть вентили.

Удивился Творец, поняв, что улыбается.

По загривку его расползлось неуютное, колющее ощущение — чувство, от которого так отвык он, что узнал не сразу.

За ним наблюдали.

Обернулся он и встретился глазами с аэльфским стражником. Облачен воин был в яркий солнцеметалл и серебро, стихарь ослепительно белый, развевавшийся на горном ветру, и высокий шлем с сияющим плюмажем. Тонкое тело аэльфа излучало элегантность и грацию, и в то же время ужасное ощущение мощи, которое даже Творец — а может, особенно Творец — не мог проглядеть.

Миг прошел, пока двое изучали друг друга через запруженный уступ. Вернулась улыбка на лицо Творца и стала шире. Аэльф склонил свой серебряный шлем.

Хромая, подошел Творец, присоединившись к нему у врат.

— Почти что не узнал тебя в наряде таком. Не говорили мы с того дела с твоим братом, и с тех пор, как далекие кузены твои в Хайхейм тебя забрали, — он поднял глаза на высокого аэльфа. — Изменился ты.

— Изменились все мы, — ответил аэльф легким, но глубоким голосом. Как драгоценный металл. — Я слышал, даже ты покинул Гору Целестиан.

— Использовал бы я слово мягче, чем «покинул». Но да, залы белые в дни сии одинокими ощущались.

Аэльф толпы оглядел, и с места его видно было все море колов и кряжистых пиков горного пейзажа за обрывом. Слегка качнулся его шлем из стороны в сторону, словно слепец пытался что-то уразуметь.

— Ваших людей хватать не будет.

— Уж не похвалу ли я слышу народу моему?

Аэльф глянул резко на него.

Рассмеялся Творец.

— Давай же, говори. Говори — и за каким бы даром не пришел ты, твоим он будет.

Отвернулся аэльф.

— С чего ты думаешь, что я дара желаю?

Смех стих. Лицо Творца стало суровым.

— А для чего еще кому-то искать дуардина? Ведомо тебе будет, что в горах Сиара дуардины жили задолго до эльфоф. Но места всем хватало, и потому пришедших Люминетов короли Бринт-а-Брин приветили, как партнеров и друзей.

— Наше владение это, — сказал аэльф беззлобно. — Не в ваших силах отвергнуть было нас.

Творец отмахнулся от спора.

— И все же пришли вы и разрушили его.

— Если бы бедствие это можно было отвести мечом, с радостью предложил бы я свой. Ради аэльфов и ради дуардинов. Легионы Принца Похоти покрыли девять из Десяти Благодатей; все, кроме внутренних земель Ксинтила, где держаться еще города-крепости Бога-Короля. С ними могу, и буду сражаться я, но с Владением… — серебряный шлем вновь повернулся к Творцу. Слепые глаза спокойно осматривали дуардина. — Исцелить Владения я не способен. Но можешь ты.

— Возможно. Что сталось с мастерством мнимым аэльфов?

— Брат мой, пожалуй, способен, — сказал аэльф. — Но отступил он. Винит он себя и медитирует на истинной луне, ничего не сделает во спасение детей своих.

Творец покачал головой.

— Скольких детей может создать он, затем бросив?

— Брат мой слишком остро видит, — сказал аэльф. — Предвидит он любой изъян во всем и не может, едва нашел, не обращать внимания. Ему дано было увидеть мудрость милосердия до того, и он увидит это снова, но не раньше, чем рассмотрит сначала каждую альтернативу. Я надеялся, что ты увидишь это раньше. Останься. Яви себя своему народу, убеди их не уходить. Если ты сможешь исцелить это Владение, то я удержу эту Благодать.

Творец нахмурился, отдавая должное предложению.

Он наблюдал, как старый инженер, которому помог он ранее, наконец, забрался на козлы собственной повозки; пара молодых учеников еще загружали оружие, снаряжение и окованные золотом книги знаний в багаж. Другие дуардины — на телегах и пешком — махали и выкрикивали благодарности. Ни одну профессию дуардины не уважают больше, чем творца — даже в более воинственной Акшанской ветви. Стоя на передней стороне, белобородый повернулся к вратам и поднял кулак, приветствуя и прощаясь.

Творец кивнул в ответ.

— Удачи в путешествии, — сказал он.

— Может, еще увидимся в Азирхейме, — крикнул дуардин. — Думаю основать инженерную школу, и уверен, что мне понадобится дуардин, который узнает свой фат в одро.

Творец махнул ему.

— Иди. До врат Азира отсюда путь долог.

Творец смотрел, как паровая повозка с пыхтением пересекает мост частью длинного поезда пара и железа, змеившегося вниз по умирающему склону.

— Столь многое будет уничтожено, — произнес аэльф, так же наблюдая. — Столь многое не увидит более света Хиша.

— Да, — сказал Творец, но под окладистой бородой и в глубине своего капюшона, он вновь улыбался. — Не ошибаешься ты.

«Под наставлением предков своих будут они процветать…»

Разворошил он холодный пепел стальным наконечником трости. Раскапывая. Как научил копать когда-то смертных. Работая, бормотал он старую песенку — слова, приходившие из самых глубин его собственной смертной молодости, смысл которых теперь не помнил даже он. Он фыркнул, когда труды его обнажили темную деревянную дугу бочки. Тяжело присел он рядом с ней. Бессмертный не освобожден от нужд тела. Лишь чуть дольше терпит их.

Стоя на коленях, он взял кольцо выкопанной кеги и поднял. Она вышла со столпом сажи. Творец закашлялся. Что-то плескалось внутри. Крепкое дерево не сломалось, но жар несомненно уничтожил содержимое. На бочке было что-то написано. С губ его сорвался вздох, когда большим пальцем он счистил грязь. Огонь оставил лишь полдесятка толстых «X».

Это был гроб хорошего пива.

Над ним, на фоне сумрачной серости холма, сгорбился деревянный скелет таверны и пивоварни «Бородатый Дракон». Меж балок ребер и хребта, посеребренная луна Аяда спряталась от постыдного зрелища за бегущими обрывками облаков. Горбатые курганы соседних холмов звенели нестройным смехом и редкими пронзительными визгами, пока армии Изменяющего преследовали оставшихся дуардинов Эдрундоров в Медноспинные холмы. Но даже этот звук приглушенным был. Словно земля отвернулась от страдания их, как и их бог, и не желала более слушать.

Творец провел рукой по обожженным буквам на бочке. Раздался шепот силы, слабая и далекая нота бьющего по металлу молота или работающего по дереву резака, и где прошла рука его, рунические символы сияли чистотой и золотом.

— Однажды вновь дуардины будут здесь пить, — прошептал он, не желая давать обещаний, но род его иначе говорить не может. — Когда крыша ваша восстановится, а погреб заполнится такими же хорошими элями — остановлюсь я здесь и выпью вновь.

— Ты пришел слишком поздно, Творец.

Под коленом его от движения хрустнули пепел и щебень. Он обернулся. Где должен находиться бар, лежали обгоревшие останки дуардина. Труп был свежим, судя по возрасту обломков, под которыми он находился, но огонь уже превратил его в скелет. На земле подле него лежал топор. В редкий миг великодушия к браку, с одобрением отметил он свежие отметины на лезвии.

Старый пивовар сгорел не один.

— Теперь они со мной.

От трупа раздался тот же голос. Тусклая аметистовая свет-дымка зажглась в черных провалах его глаз. Немного того же света вытекало из его раскрытого рта, затухая и разгораясь вместе с нашептываемыми словами.

Поморщившись, Творец встал.

— Ты стареешь.

Кивнул Творец.

— Как и должно быть. Не ожидал я услышать здесь твой голос, старый призрак. Слышал я, что отступил ты в Шаиш и закрыл врата.

— Смерть повсюду, как никогда ранее, а я и есть Смерть.

— В конце даже бог-аэльф и Великое Зеленое с Зигмаром стояли.

— А где же ты был? Его ближайший союзник? — медленно череп обратился лицом к нему. Обгоревшая плоть скрипела, лопались сухие кости.

— Нет, нет, не надо этого, — упер Творец пятку трости в скулу трупа и удержал его. — Неужто нет в тебе уважения к мертвым?

— Я владею Мертвыми. Я делаю с ними, что мне угодно. Такова была уступка, что дал мне весь Пантеон. Задолго до того, как великое безрассудство короля варваров возвысилось над Горой Целестиан.

— Держу я свои обещания, старые кости. Думал я, лучше знаешь ты меня.

— Я не безразличен к тому, что в тайне строит Зигмар.

— Стало быть, не секрет это, верно?

Аметистовый огонь холодно светился из глазниц трупа.

— Он обманывает меня. Все они обманывают меня. Скрывается твоя ложь под шутками и грубостью, но и ты меня обманываешь. Я знаю это. И все со временем узнают об этом в полной мере. Или мне следует верить, что крадет он души мертвых и почти мертвых для великой работы своей, и не трогает при том загробные царства дуардинов по совпадению?

Пожал плечами Творец. Он намеревался уходить. Освобожденный от трости череп повернулся к нему.

— Я уважаю тебя, Творец. Лишь ты среди всех прочих, как я думал, поймешь. Ты, кто обращается к непостоянству смертности камнем и железом и сковывает свои блудные порывы тайными шестернями собственного усердия. Лишь тебя одного я уважаю. Хоть обманом ты лишаешь меня того, что мое по праву, — голодно мигали огни в глубоких, обгоревших глазницах черепа. — Тебе ведомо, как много дуардинов присоединилось ко мне в моем владении с тех пор, как закрылись последние врата Азира?

Ожесточилось лицо Творца. Известно было ему точное число.

— Я знаю, что Зигмар предложил им убежище, и ты отказался. И знаю так же, что и Светоносный Бог предлагал все тоже.

— Все вы лишь горстка сплетников, — прорычал Творец. — И все же гадаешь ты, почему покинул я Хайхейм.

— Зачем? К чему их отправлять ко мне?

— Нечего мне сказать. Прошу тебя, пожалуйста, покинь почившего родича моего и оставь меня в покое скорбеть о разрушении моего Владения.

— Помоги мне, как помог ему, — зашипел голос. Свет-дымка сгустилась от неожиданного напора в словах. — Дай ключи мне от дуардинских загробных царств, и с такими инструментами мы перестроим Шаиш в крепость Порядка, что выстоит до конца.

— Нет.

— Я их найду, если придется. Разрушу и пожру духов-стражей и ложных богов, как и всех прочих.

— Нет, не сделаешь того ты, иначе не утруждался бы ты просьбами. Поскольку, хоть явно и вполовину ты меня не знаешь, как думал я, тебя я знаю. Теперь же… — прихрамывая, поставил он пятку трости обратно на кольчужную рубаху, обернутую вокруг грудной клетки скелета. — Просил тебя я покинуть тело родича моего и в покое меня оставить. И даже сказал «пожалуйста».

— Все, что мертво, — мое. Приходят ли они ко мне в одиночку иль триллионами — они мои, и я знаю, если одного нет. Ты надеешься что-то спрятать от меня. Я тебя насквозь вижу.

— Вежливо я более не прошу.

Сила Творца не превосходила силу Вечного Царя, и явно не в том, что касалось сферы Смерти. Соперничали они за новую и неизведанную Эру. Пределы этого еще предстояло измерить.

Но Творец был здесь.

Нагаш — нет.

Трость его стала проводником божественной силы, и вспыхнула из нее тайная металлургия. Череп закричал, челюсть его отвисла и замерла, когда боролся свет-дымка, мигал, а затем улетучился.

Снова закашлялся Творец, убрал трость, и оперся на нее. В воздухе у его лица блестел судорожный выдох того, что позднейшие поколения эфирным золотом назовут.

Кости пивовара сверкали. Обратились они в твердый свинец.

— Покойся с миром, — прошептал Творец и ушел.

«Напомнит он им о старых обычаях».

Алым стало небо — последним закатом конца света. С искусных шпилей араментианских владык-магов капала кровь, окна из отражающего стекла дрожали в серебряных рамах, пар бурлил над декоративными озерами и бассейнами для купания. Густые облака клубились над широкой саванной, собираясь над великим воздушным городом в образ громадного бронзового топора. А за резкой гранью кроваво-красного облака, через истончающиеся небеса и искажающуюся оптику Хаоса, проглядывал силуэт чего-то еще более ужасного.

Острое красное лицо. Рога. Желтые глаза, полыхающие невыразимой ненавистью.

Взглянуло божество на столицу Араментии с высокого трона своего над Владением Огня, потянулось сквозь ледяную космическую бездну и объявило конец ее.

За сотни миль услышал Творец вопль города. То не были крики ужаса. Это было бы ожидаемо и в тысячи раз менее чудовищно. Вместо этого, каждый голос в городе — от низшего раба до могущественнейшего владыки-мага, смотревших в грубое лицо бога богов — кричал в ярости. И даже сам Творец, отделенный божественностью и расстоянием, ощутил тот же непримиримый порыв поднять оружие и обагрить себя кровью в бессмысленной битве против этого существа. На самом деле, вероятно, страдал он больше. В конце концов, лишь он один в этом месте обладал силами, чтобы отвратить грядущие события. Или хотя бы на пару мгновений привлечь гнев мясника.

От магических башен города зигзагами устремились вверх разряды молний, огненные шары и лучи света и разбились о медные наручи и затвердевшую от крови кожу Кровавого Бога. Небо содрогнулось от чудовищного гнева богов.

Опустился топор.

Пала Араментия.

Ударная волна от градоубийства раскатилась от эпицентра, отчего поднял Творец свой плащ. Заполыхали травы, с корнями вырвало деревья, новорожденная гневная пыль кричащей пустоши взметнулась на все, что могла ранить. За считанные мгновения достигла она Творца. Волна ударила, будто кулак Дракатоа, живой лавины, пыль и осколки наткнулись на невидимый щит золотой.

Хоть быстро пришел натиск, долго не стихал он, спадая постепенно, пока не почувствовал Творец, что опустить плащ — безопасно. Покатился алый песок. У ног его вырос небольшой холм.

Разверзлись облака и загромыхали, и кровавый дождь полился на младшую и яростнейшую пустыню во Владении Огня. Творец поднял капюшон. В сотне миль отсюда, расколотые половины Араментии рухнули оземь. Окончательная гибель ее наступила почти в тишине, приглушенная омертвелым песком.

Творец ощутил судороги через ботинки. Понял он, что стоит на последнем нетронутом кусочке Араментии: единственной безукоризненно сохранившейся плите мостовой, огражденной созидательной силой ног его.

Раздался позади всхлип, и обернулся он.

Над двумя бородачонками согнулась мать в алой шали. За ней, с крепким топором на плече, стоял старый длиннобород в кольчато-пластинчатом доспехе — слишком гордый или слишком упрямый, чтобы опуститься. Белые волосы его были опалены и до сих пор дымились, от пары обожженных красных кругов глаза его казались неестественно широкими. Он смотрел вверх, покачиваясь, будто подрубленная топором статуя.

— Пресвятой Грунгни, — прошептала мать в уши подростков.

Творец поморщился.

— Идите, — мягко предложил он. — Есть еще земли в Голварии и Каллидиуме, что не пали еще. Может, найдете вы одну из лож у Востарги Монт, что пожелает принять вас.

— Огненные убийцы?

Творец пожал плечами.

— Почему нет? Дуардины они, верно?

Открыла мать рот для ответа, но поняла, что нечего отвечать.

— Мы идем на юг, — смог прохрипеть длиннобород.

— Кровавый бог твою империю окончил, друг. Можно планы изменить.

— Юг, — повторил он, в этот раз тверже. — Да, я убегу, со временем. Лишь после того, как я проверю обереги на гробнице Рингола Чаротворца и удостоверюсь, что дед мой спит во смерти, как ему было обещано.

За десятилетия последние далеко прошел Творец и многое видел, но понял он, что все же тронула его упрямость старого длинноборода. Поправил он свой капюшон, и на краткий миг позволил четверым дуардинам увидеть ясно, что под ним.

Длиннобород пошатнулся, но все же не встал на колени. Бородачонки смотрели с раскрытыми ртами. Навечно запомнят они этот миг — миг, когда дед их стоял пред самим Творцом и получил его благословение. Историю эту будут пересказывать и предавать ей силу, долгое время после того, как все свидетельства падения Араментии потускнеют.

— Ты мог всех их спасти, — пробормотал длиннобород.

— В этот раз, — согласился Творец, возвращая капюшон. — А в следующий, и потом?

Не было ответа у длинноборода.

Легонько дернул Творец свою бороду и попрощался.

«… и приведет он их к новым».

Карак-а-Зарук, последняя и могущественнейшая из старых дуардинских крепостей в сердце хамонических земель империи, самую толику запоздала со своим финальным гамбитом.

Воины в переливающейся броне галопом бежали вниз по ее широким мощеным дорогам под стягами, то и дело менявшимися. Мутировавшие драконы с многоцветной чешуей и ужасной мудростью в глазах спустились с небес, дабы поднять каирических аколитов на высочайшие и самые недосягаемые высоты, снося крепости небрежными взмахами когтей или изменяя пламя своего дыхания. Даже из канализации — бывшей гордости города, железных врат, веками сдерживавших вторжения скавенов и Лунного клана, — текла калейдоскопическая жижа. Там, где странная эта эктоплазма вытекала на улицу, поднималась она и бежала, становясь хихикающим легионом длинноруких, кривоногих ужасов, скакавших в обреченном городе и беспорядочно поливая его розовым огнем.

В колдовских этих огнях даже крепчайший гранит и самая тщательно откованная дуардинами сталь блестела и плавилась. И едва прочное жилище или гордая статуя становилась не более, чем зеркальной лужей зловеще дергающихся металлов, из нее — будто из горячей ванны — вылезал новый ужас, тряс чересчур длинными пальцами и с визгом бежал за своими демоническими собратьями.

Все это видел Творец.

Видел он — и ничего не сделал.

Врата меж третьим и вторым ярусом были увенчаны триумфальной аркой, восхвалявшей полную победу Карак-а-Зарук над дирвудскими железнозубами и заселение Одренна. Когда проходил под ней Творец, она уже обваливалась. И наконец рухнула, едва прошел он сквозь нее. Памятная каменная кладка правой колонны взорвалась со звуком разрядившейся винтовки. По победному двору брызнул мрамор, когда выпал из креплений и рухнул замковый камень в форме героически бородатого бюста.

Он падал прямо на Творца.

— Несколько очевидно, верно, — пробормотал он, потянувшись частицей силы и оттолкнув громадный камень.

Падая, развернулась колонна, будто не по его, но по собственной воле, пройдя слева от него в длине бороды и рухнув на крышу внешней террасы мясника, под которой укрывалась большая группа дуардинов. Выругался Творец, когда обреченных дуардинов осыпали разломанные плиты и распыленная красная глина.

Но когда смелейшие из них взглянули вверх, увидели они — к удивлению своему — что крыша над ними уцелела по чуду. Триумфальная в прошлом арка тысячью обломков лежала на полностью разрушенных остатках всего прочего на их улице. Но по невероятной удаче, разрушение остановилось прямо у матовой стали врат террасы.

Не задерживаясь, дабы осознать свою удачу, воины в алых плащах и с костно-белыми деревянными щитами вывели подопечных из уцелевшей неизвестно как террасы на разоренную улицу. Отсюда они побежали вверх так быстро, как могли нести их дуардинские ноги, к возможному, но сомнительному убежищу четвертого яруса.

— Я вижу тебя.

Слова раздались скорее как ощущение, чем голос. Они были всем и повсюду. От них задрожала каждая крупица обломков во дворе.

И не только обломков.

— Узри меня.

Слова отражались от каждого ослабленного карниза и оскверненной капители, каждое эхо слегка искажало их смысл, пока они не приобрели смысл противоположный тому, что значили в начале, или, возможно, никакого.

— Мы здесь.

После всех этих лет странствий, явить себя здесь, возможно, было ошибкой. Но какой толк быть богом, если нельзя время от времени изменять собственные правила? Карак-а-Зарук был одним из последних все еще свободных дуардинских городов. И определенно самым большим.

Несмотря на те же странствия, оставались еще вещи, которые он хотел, надеялся, испытывал потребность увидеть.

С остатков арки раздался птичий крик, взрыв ползучей магии расчистил заваленный обломками проход из второго яруса. Из руин появилось громадное крылатое создание, облаченное в шелковый саван и несшее колдовской посох. Высотой в двадцать футов, где сутулая шея соединялась с горбатыми плечами, владыка перемен возвышался над Творцом.

Пока Творец не решил, что должно быть иначе.

Отшатнулся демон-колдун, но не сбежал.

— Не стану нас обоих оскорблять я, спрашивая, ведомо ли тебе, кто я, — произнес Творец, раскрывая плащ и доставая оружие. Для глаз смертных неописуемо оно было, являясь большой булавой и мушкетоном, и всеми оружиями между ними — ничто из перечисленного и понемногу каждое.

Конечно, высший демон видел, чем оно по истине являлось. Крики его резко оборвались, когда голова его и плечи взорвались, будто медуза, раздавленная камнем, но было нечто столь же удовлетворительное в том, как грудь его изрыгает ихор, а затем вновь распадается до эфира.

Творец опустил оружие.

По стонущей каменной кладке пророкотал смех или гнев, а может, и то и другое. С разрушенных крыш покатилась черепица, с дребезгом, будто дождь барабанил по металлическому навесу. Плиты мостовой высвободились, и покачиваясь, поднялись на фут над дорогой.

— Не ваша сия битва, — произнес Творец, подняв оружие в защиту. — Не ваша сия война. Оставьте меня с делами моими, и не вмешаюсь я в ваши.

Небольшая группа дуардинов, все еще укрывавшаяся за террасой, закричала, когда здание начало содрогаться.

— Ну же! — крикнул им Творец, взмахом руки направляя упрямых глупцов за клановыми воинами и их родичами. — Уходите!

По его настоянию поднялись они и побежали — как раз вовремя. Последним выходил старый длиннобород в стеганой куртке, баюкавший в руках арбалет, выкрикивая другим направление, когда улицы перед ними трансформировались и изменялись. Когда он убегал, дверь потянулась, дабы укусить его. Она промахнулась на несколько дюймов, и он не оглянулся. Пожалуй, то было мудро.

Некоторые вещи забыть невозможно.

По дому прокатывалась рябь изменений, когда он превратился в желеобразную массу, мерцал цветами, окна собирались вместе в единое переливающееся скопление глазных яблок. Пол вздулся и раскололся, когда основание вырвалось из земли извивающимися щупальцами. Творец взорвал одно, подобравшееся слишком близко к нему, но из почвы быстро вырвалось новое. Все строение встало, мутировав в наиболее похожий образ невозможного существа, что решило населить его толикой своего естества и теперь наблюдало из-за этих собравшихся глаз. Он рос. И рос. Пока глаз этот не стал всеми Владениями, а Творцу не пришлось отступить от него и поднять взгляд выше, дабы полностью удержать его в поле зрения.

Не видел он ничего в небе позади него, чтобы могло бы вызвать у него улыбку.

И все же улыбался он.

С вершины девятого и самого высокого яруса, отправлялось нечто, доселе невиданное в Смертных Владениях. Флот грубых, но умно сделанных судов поднимался из паутины стальных прутьев, опутавших внутренние стены города. То были воздушные корабли, но, чтобы обеспечить свой полет, эти суда обуздали не газы легче воздуха и не силу пара. Они использовали эндрины, сжигающие отходы собственной кузни Творца, чтобы создать подъемную силу и энергию, и, тем самым, достигшие научного подвига, которому Творец не учил. Они в буквальном смысле поднялись на встречу испытаниям эры. Они выросли из своего детства и превзошли Творца.

Он знал, надеялся, и они смогли.

Божок не обернулся, дабы посмотреть. Ему и не нужно было.

— Что, как думаешь, ты видишь? — произнес бессловесный голос.

— Ничего. Надежду лишь. Но, может, в этом глаза мои зрят дальше твоих.

Опустил оружие Творец. Однажды, возможно, придет время использовать его. Но не сегодня.

Хромая, пошел он прочь, оставляя Карак-а-Зарук гореть, а завоевателя его планировать и негодовать, пока народ города убегал в небеса.

У дуардинов еще все впереди.

«Историю пишут победители. Правдиво это и известно было всегда. Но кто является победителем? Те, кто выстоит дольше всех».

Взмахнул молотом Творец, и звук удара по наковальне отзвенел до самых глубоких подземных залов Железного Карака. Вновь и вновь поднимался молот, резонирующие звоны сами рассказывали историю, ту, что росла с каждым пересказом, отражаясь эхом в стальных чертогах. От дыхания его в воздухе повисло марево; витавшего, подобно сияющей пыли, эфирного золота хватило бы, чтобы поднять каждый небесный порт в Смертных Владениях и держать на плаву пятьдесят лет.

Не знал он, как долго работал. Почти наверняка веками, но не имело то значения. Заняло столько, сколько заняло. Как знал любой хороший кузнец.

Материя, что отбивал он молотом на наковальне, была бесформенной и эфемерной, и все же, в своем роде, тверже зигмарита или целестита. То была Легенда о Белобородом Предке, собранные вместе истории и знания всех дуардинских народов. Сопротивлялась она формовке, но он был Грунгни Творцом. Он мог обработать любой материал, если достаточно веков дать поработать в покое.

Кивнул, наконец, он, запыхавшийся и усталый от трудов своих, и отложил молот свой и клещи. Потянулся он к своему творению.

И рука его взяла руку кузнеца.

Перекованный дуардин сошел с наковальни, и впервые с отбытия Шести Кузнецов в Зигмарон, привечал Творец в своей кузне почти равного себе. Дуардин, еще раскаленный до бела от сотворения, приветственно склонил голову. Творец ответил тем же.

— Отец, — прохрипел дуардин.

— Помнишь ты?.. — произнес Творец.

— Все.

— Тогда, боюсь, есть преимущество у тебя надо мной. Многое годы забрали.

Дуардин посмотрел на руки свои, разглядывая их не столько в удивлении, сколько в восхищении работой другого мастера.

— Не уверен я, как звать тебя, теперь, когда здесь ты, — произнес Творец. — Столь много имен носил ты. Особенно и то, каким нарек тебя однажды я.

Сияющий дуардин поднял взгляд.

Ярая аура полыхала от него — сияющее гало серебристо-белого, что горело через его длинную белую бороду и непослушную гриву волос. Остынет он со временем, но всегда будет он чем-то большим, чем лишь объединением своих форм. Для Творца был он потенциалом, живым и чистым, всем сущим для всех дуардинов.

— Мое имя тебе известно.

Улыбнулся Творец.

— Да. Пожалуй, да. Как и им, — он указал на огромную дверь кузни. Закрыта она была, хоть в цитадели он пребывал один, вдали и от друзей, и от врагов. От привычек сложно избавиться. — В испытаниях закалились дуардины. Пришло время им вновь почувствовать длань мою, восстановить то, что прежде единым было. Но мы, дуардины, не быстро забываем причиненное нам зло, и много зла причинил я им. Века, что прошли с Эры Мифов, слишком долгими и кровавыми оказались, дабы вновь последовали они за мной, и не готов Гримнир еще вернуться. Лишь одно общее все они разделяют, одного дуардина, кто может всех объединить их.

Громбриндаль вздохнул и поднял свой топор.

— Так лучше начинать, не так ли?