271
правка
Изменения
Перейти к навигации
Перейти к поиску
Добавлена четырнадцатая глава
Спустившись вниз, десантники Хаоса укрылись в руинах и начали свой долгий путь назад, к своим темным владыкам.
== Глава тринадцатая ==
'''Гелетина, пограничье Эскадана и Кантикуса'''
В конце концов, Ангерер закончила писать и протянула Серафиму небольшой свиток. Совершенно непримечательный, глазам Стефины он представал именно тем, чем являлся на самом деле — смертным приговором для ее союзников.
== Глава четырнадцатая ==
'''Штурндранг, подулей Молиора'''
С тех самых пор, как Зартат стал пленником Рифа Вольгорры, он стал предпочитать одиночество компании товарищей. Разумеется, он все еще ценил братские узы и скучал по тому времени, когда был частью ордена (отчего и решился, в конце концов, принять цвета нового воинства), но разум бывшего Дракона обретал покой только тогда, когда он оставался один.
Агатон приказал ему следить за окрестностями, но Зартат просто не мог выносить пребывание среди масс немытых обитателей той дыры, в которую они забрались. Ему требовалось уединение, тишина. Но тишина была роскошью, которую в последнее время трудно было себе позволить.
Черный Дракон внезапно для себя понял, что назойливый гул не затихал с тех самых пор, как умолкли сирены. Пока их эхо не угасло окончательно, он не мог отличить его от шума в ушах, беспрестанно подтачивающего его рассудок. Хуже того, кроме боли гул этот вытягивал наружу из самой глубины естества Зартата определенные инстинкты, и воин надеялся, что уединение позволит ему избежать чего-то, о чем он впоследствии будет жалеть. Покинув свой пост снаружи «клиники», Зартат вернулся на площадь и продолжил идти, пока не оказался вне границ поселения.
Его не волновали испуганные взгляды местных и произнесенные шепотом намеки на угрозы — для него, обагрить свои когти кровью этих ничтожных созданий было бы деянием воистину бесчестным... Честь, как порой казалось самому Зартату, была всем, что у него осталось, и единственным средством для спасения его души. Истинность этого убеждения подтверждал оставшийся на борту «Кузнечного молота» сломанный боевой шлем, чья угольно-черная поверхность была такой же побитой и изодранной, как и сам Зартат.
Сон являлся к нему редко и лишь на короткое время. Не будь Черный Дракон трансчеловеком, он бы давно умер от хронического недосыпа. И тем не менее, он цеплялся за жизнь, подпитываемый загнанным поглубже горем и с трудом сдерживаемой злобой, которую он сам полностью не понимал. Там, на Рифе, что-то сломалось внутри Зартата, и теперь ничто не могло соединить две половины его души — как и восстановить целые тома утраченных воспоминаний, выдранных из него когтями темных эльдар.
Так что, Зартат искал уединения — не для раздумий, как его приемные братья, но просто ради того, чтобы обрести покой, хотя бы на миг.
Тем не менее, жизнь все еще рвалась к воздуху и свету даже на самой окраине этой захудалой деревушки, где человечность не была задушена нестерпимой теснотой. Возможно, этому месту больше бы подходило сравнение с запущенным скотным двором, ведь люди здесь казались ничем не лучше животных, тихо гниющих в своих загонах. Улей, как единое целое, был не просто огромным коллективом, но центром промышленности, труда... Здесь же, на самом краю поселения, истощивший запасы своей мнимой надежды Зартат видел лишь одно: вонючую яму, заполненную апатией и теми, кто пытался выжить, вгрызаясь в бездушный камень.
Страх покрывал это место грязным саваном, заставляя бывшего Дракона оскалиться. Миазмы негативных эмоций обволакивали его, подобно жару кузни — и даже если капитан укорил бы его за презрительное отношение к местным, сострадание и эмпатия никогда не были главными качествами Зартата.
— Капитан... — пробормотал он, горько усмехнувшись.
«Он скорее погонщик. А я — дикий зверь.»
Зартат не испытывал иллюзий насчет своей роли в происходящем. Его улыбка стала искренней.
«Как и прежде, я все еще пленник, пускай и с правом на прогулки.»
В конце концов, мутант осознал, что отчуждение от убогих пародий на людей ничуть не облегчило его состояние. Он все еще находился на грани того, чтобы непроизвольно заскрипеть зубами, и задумался, не является ли эта реакция побочным эффектом его превращения в Астартес. Когда все его товарищи погибли на Рифе, Зартату больше не с кем было себя сравнить, но он смутно осознавал, что с самых первых дней в плену у темных эльдар, что-то в нем начало меняться. Присев на корточки возле края затхлого пруда, Черный Дракон снова попытался успокоить свой разум. Темный и глубокий, как этот водоем, прогнивший холст его сознания протягивался далеко во мрак...
Зартат не успел завершить эту мысль — он заметил на краю пруда какое-то движение. Как оказалось, то был ребенок из местных, одетый в грязные обноски и державшийся на приличном расстоянии от громадного воина, закутанного в плащ.
«Я — чудовище...» — подумал он, и опустил пониже свой капюшон, внезапно застеснявшись намеков на рога на своей макушке и клыков, торчащих изо рта. — Благословенно будь проклятье...
Эти слова, вызвавшие в Зартате тихую грусть, были частью мантры Черных Драконов, которой они пользовались для прославления и принятия своих физических отклонений. Воин мало что помнил из своей старой жизни, но этот старый девиз почему-то не покинул его. Тем не менее, Зартат ощущал, что на него опустилось новое проклятье — болезнь, поразившая не тело, но рассудок, а возможно, даже и дух.
Пленник Саламандр напряг свое предплечье и из того вырвался костяной клинок, покрытый тонким слоем крови, заставлявшей бритвенно-острую кромку лучевой кости тускло поблескивать. Воин взглянул на пруд снова, но ребенка там не обнаружил. Водоем, однако, бурлил и кипел, словно что-то билось под его поверхностью, но мудро избегало показываться на глаза. В дополнение к этому, Зартат обратил внимание на трубу, которая и служила притоком затхлого озерца, изрыгая из себя густую, зловонную массу, едва достойную называться водой.
«Безо всяких сомнений, по ее железному чреву сюда забираются самые разные твари.» — подумал Черный Дракон, и с запозданием осознал, что исчезнувший ребенок был вооружен копьем. Зартат помешал маленькому охотнику.
Воин встал, усилием воли загнав обратно в руку свой костяной клинок. Повернувшись в сторону трубы, он почувствовал, как ноющая боль у него в голове резко усилилась — как сигнал вокс-приемника, наведенного прямо на передатчик. Сам того не сознавая, Зартат сделал шаг вперед — а затем, еще один, пока не оказался по лодыжку в жиже, наполнявшей пруд. После этого, откуда-то позади раздался оклик, предупреждающий об опасности, но призывной шепот, противостоять которому было невозможно, оказался громче. Подбираясь все ближе, оказавшись по колено в воде и стараясь игнорировать то, что жидкость начала разъедать его броню, Зартат вслушался в зов, пытаясь различить его природу. Частью — шум статики, частью — заунывные рыдания, — он был до назойливого неопределенным.
«Мне нужно подойти поближе...»
Внезапно, что-то вцепилось Черному Дракону в ногу с силой капкана. Он тут же развернулся, подметив, что шум у него в голове стал оглушительно громким — таким громким, что сама его кровь пульсировала в такт... Почувствовав, что его череп вот-вот взорвется, Зартат лишился сознания.
Очнувшись, космический десантник почувствовал медный привкус крови на языке, и спустя мгновение понял, что она принадлежала не ему. Кривясь от невыносимой головной боли, он попытался встать, но рухнул наземь, и лишь со второй попытки ему удалось встать на одно колено.
«Не вставай... » — прорычал злобный голос у него в голове. Даже подсознание Зартата, очевидно, отличалось воинственностью. «Приди в себя.»
Десантнику не нужно было открывать глаз, чтобы понять, что он находился в помещении. Небольшом, судя по всему. Пол комнаты был холодным и жестким — видимо, сработанным из металла, а не камня, — и в то же время по какой-то причине липким, ведь грубая ткань плаща Зартата приставала к нему. Густая жидкость едва заметно потянула мутанта за пальцы, когда тот провел ими по полу... Но затем он почувствовал кое-что еще... Костяные клинки.
Зартат не помнил, чтобы обнажал их вновь — с другой стороны, он вообще мало что помнил, после того, как отключился на краю зловонного пруда. Кроме, разве что, зова, который поутих и превратился в тупую боль, едва заметную за стуком капель дождя по крыше.
Нет... не дождя. Звук капель доносился изнутри помещения.
Наконец-то ноздрей Зартата коснулся запах — да так, что перегрузил его обонятельные рецепторы. Он был повсюду, такой же всепроникающий, как и отвратительная вонь, обволакивающая весь подулей.
В конце концов, Дракон распахнул глаза, отбрасывая прочь оцепенение сна... И очнулся внутри кошмара.
Комната, где он оказался, была погружена во мрак, но стены, пол, — и даже потолок, — влажно поблескивали в тусклых лучах света, пробивающихся сюда с улицы. Черное на черном... Зартат хорошо знал все оттенки этого цвета. И, как оказалось, недавно он рисовал с его помощью, пускай даже и не считал дело своих рук произведением искусства. Посреди всей этой крови и подавляющего сознание смрада, не желавшего покидать помещение через полуразбитые окна, лежали два тела...
Или, скорее, останки двух тел.
Даже обрезки со стола мясника легче было бы опознать, чем потроха, от которых в холодный воздух подулья поднимался пар. Кровь несчастных покрывала и когти Зартата, заставляя его клинки сверкать.
«Мальчик у пруда...»
Воспоминание, посетившее Зартата, оказалось до крайности неприятным — оно подтолкнуло Астартес к неприятному выводу. Ребенок охотился... Потому что здесь он жил.
Жил.
Сознание Черного Дракона моментально прояснилось, и он бросился бежать, когда внезапный приступ клаустрофобии вцепился ему в горло. Десантник выбрался из здания, и оказался в месте, которое не узнавал. Конечно, он все еще находился в подулье Молиора, но уже не у берега пруда... По крайней мере, не у того же берега — бросив взгляд на обширный водоем, охотник понял, что перебрался (или же был переправлен) через него.
Сквозь испарения, поднимающиеся с поверхности озера, Зартат наконец разглядел поселение, и, медленно приходя в себя, начал замечать и другие вещи. Например, такие, как падающие на него капли дождя — или того, что могло считаться дождем в подобном месте. Сточные воды сгустителя атмосферы, отходы из неисправного жидкостного компрессора... Все это обрушивалось на него густым потоком, и было полно химикатов, достаточно агрессивных, чтобы обжигать живую плоть.
Зартат желал сгореть, как никогда, но его улучшенное тело делало эту мечту невыполнимой. Вода стекала по его лицу, по груди и рукам, смывая кровь, но не очищая его душу. Черный Дракон отрешенно смотрел на то, как темная жидкость стекает по его когтям и собирается в лужу под его ногами. В воображении Зартата, когти так и остались запятнанными кровью — и хотя у него не было никаких воспоминаний о произошедшем, он знал, что совершил, чтобы заслужить эту отметину.
Дождь так и продолжал колотить по убийце, но Зартат, задирая голову и издавая гневный вопль в адрес невидимых богов, породивших эту бурю, все же понимал, что стихия не сможет очистить его душу от тьмы, равно как и исправить то, что он совершил по ее указке.
Когда его горло заболело от крика, мутант рухнул в грязь, где ему было самое место, и вцепился руками в лицо. Зов... Невыносимый зов... Он говорил с ним на языке боли — и та становилась лишь сильнее.
