96
правок
Изменения
Перейти к навигации
Перейти к поиску
Добавлена глава 27.
Изломанное тело Ксантина бессильно вихлялось, пока он падал во тьму.
<br />
== '''ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ''' ==
=== '''Глава двадцать седьмая''' ===
Он парил в пустоте.
Он был созвездием боли. Столько болевых сигналов вспыхивало в нем одновременно, что никто не смог бы составить их каталог. Их было так много, что они мерцали на его небосводе, как звезды в ночном небе.
Одни были красные, обширные и жгучие, их медленная пульсация никогда не прекращалась; другие – желтые уколы боли, острые, болезненные и жалящие. Хуже всего были голубые – обжигающая агония, такая яркая, что не верилось, будто реальность может их выдержать. Звезды боли вспыхивали, гасли и снова разгорались по всему его телу, образуя изменчивый узор; он терпеливо переносил страдания, безмолвный, как пустота.
Он сосредоточился на одном-единственном пятнышке света. Пятнышко стало уменьшаться, и он позвал:
– Не уходи.
Звезда замигала, словно отвечая на его слова. В душе его зародилась надежда, но умерла в тот же миг, потому что звезда еще сильнее уменьшилась. Она превратилась в крохотную точку света во тьме, а потом и вовсе исчезла.
– Не уходи! – закричал он, но было поздно. Он падал в черноту.
Черный песок. Воин погрузил в него руку и наблюдал, как песчинки сыплются между бронированными пальцами перчатки. Яркое солнце светило на открытое лицо, и другой рукой он прикрыл глаза от слепящего света.
Этот мир назывался Каллиопа. Так было не всегда. Эльдары звали его другим именем, но те, кто знал это имя, давно умерли. Остались лишь их статуи, наполовину погребенные в песке и побелевшие за вечность под беспощадным солнцем.
Названия ничего не значили: этот пустынный мир служил всего лишь декорацией для его триумфа. Он был здесь, потому что его избрали. По ту сторону песчаной дюны скрывалось нечто совершенное, и из всех душ в галактике оно призвало именно его.
Теперь он был уже близко к вершине и слышал музыку войны. Треск и грохот взрывов болтерных снарядов, вой штурмовых пушек, раскручивающихся до полностью автоматического режима, крики и вопли умирающих и убийц. Прекрасные звуки, способные тронуть душу и воспламенить чресла.
Он взобрался на дюну. Впереди расстилалась тьма. Куда ни глянь, землю усеивали мертвецы в черных доспехах; темная, как полночь, их кровь лилась на черный песок. Двери храма стояли настежь открытыми, и он увидел внутри черноту, первозданную и абсолютную, как глубокий космос. Да, то был вход, но не выход. С этого пути он сойти не сможет.
И все же он снова проделал этот гибельный путь, так же как и в первый раз.
Ксантин вошел в храм и сквозь кромешную тьму спустился в его глубины. В сердце храма на обсидиановом троне восседало живое воспоминание. Эйфорос, бывший предводитель Обожаемых, встретил его холодным взглядом.
– Тогда все было иначе, – сказал Ксантин.
– Разве? – Эйфорос выглядел так же, как и при жизни: черно-розовая броня, блестящие черные глаза на морщинистом лице и клыкастый рот. Предводитель был в подозрительно хорошем настроении, несмотря на то, что, освободив Сьянт, Ксантин с ее помощью убил Эйфороса и завладел кораблем.
– Я нашел здесь демона.
– И использовал ее силу, чтобы убить меня.
– Слабые уступают место сильным, Эйфорос. Я нашел здесь силу и присвоил ее.
– И где же теперь твоя сила? – спросил Эйфорос.
– Она... перешла к другому, – ответил Ксантин. Не было смысла лгать призраку.
– Слабый уступил место сильному.
– Нет, – возразил Ксантин. – То было предательство. Мой брат замышлял против меня. Я бы никогда…
– Лжешь! – взревел Эйфорос. Звук его хирургически усиленного голоса эхом отразился от стен храма. – Предательство в наших сердцах, Ксантин. Оно, как неоперабельная опухоль, разъедает саму нашу суть. Даже отец поддался этой отраве. Он предал своего любимейшего брата за обещание большей власти. С этим нельзя бороться. Таков порядок вещей. Такова наша сущность.
– Я изменю этот порядок, – пообещал Ксантин.
Сесили все еще помнила запахи нижнего города, но теперь в воздухе витало нечто новое: перемены. Теперь здесь царила такая оживленность, какой не было даже во времена ее юности; все пути и переходы кишели рабочими, направлявшимися на сбор урожая или обратно.
Вскоре после прихода к власти лорд Торахон возобновил добычу сока, отправив множество своих Изысканных в нижний город, чтобы те наблюдали за процессом. Бандитов, осмелившихся оспорить этот указ, жестоко убивали, а у трупов выпускали кишки и выставляли на главных перекрестках. Тактика сработала, и вскоре остальные подчинились.
Прошло всего несколько недель, и туман вернулся – признак того, что древняя промышленность Серрины работала как положено. Сесили больше не могла видеть небо, но ее это и не беспокоило. Нужно было просто пробиться разумом сквозь пелену розового тумана, чтобы почувствовать небо, а еще выше – холодное прикосновение пустоты.
На углах улиц стояли бригадиры и кричали: «На смену!» Их кнуты и хлысты подстегивали тех рабочих, кто осмеливался мешкать с выполнением своих изнурительных обязанностей. Головорезы Торахона ежедневно избивали – что уж там, убивали – людей и сбрасывали их тела в сточные канавы, засоряя примитивные канализационные системы нижнего города, но Сесили проходила мимо них подобно призраку. Она так напрактиковалась в маскировке, что могла расхаживать незамеченной даже посреди оживленной проезжей части.
Эти же таланты она применила в день празднования, чтобы сбежать после того, как перед ней поднялось из бездны крылатое чудовище и совершил свое предательство Торахон. В тот день улицы заполонили культисты с дикими глазами и напуганные прохожие, но Сесили скользила между ними так легко, словно ее там и не было; она стремилась к тому единственному месту, куда стоило бежать. В город, где она родилась.
На то, чтобы добраться до нижнего города, ушло несколько дней; она ночевала в разрушенных жилблоках и сгоревших подвалах, пока наконец не добралась до одного из многочисленных лифтов, которые раньше использовались для доставки припасов сверху. Оказавшись внизу, она пряталась от фанатиков в бронзовых масках и покрытых шрамами головорезов, от дезертиров из милиции в грязной форменной одежде и скользких, красноглазых тварей, от которых несло засохшей кровью и порчей.
Она шла за голосом. Сначала Сесили подумала, что с ней опять говорит трава, но потом, когда голос в ее сознании окреп, она поняла, что звучит он по-другому. Он шептал, словно во сне – полусонный, полубодрствующий, – и обещал ей лучшее будущее, лучшую жизнь, если только девушка последует за ним.
– Ксантин, – прошептала она, дрожа в подвале разоренного жилблока, когда впервые его услышала. – Ты еще жив…
Сесили нашла Ксантина в заброшенной мусорной яме в трущобах нижнего города. Его розово-пурпурные доспехи были испачканы кровью и пылью, но даже в грязи он был великолепен: длинные черные волосы идеально обрамляли его благородное лицо.
Он то приходил в себя, то снова терял сознание. Сесили ничего не знала о гипноиндуцированном трансе, с помощью которого космодесантники могли ускорять процесс самоисцеления, но, коснувшись его мыслью, она поняла, что его организм восстанавливается.
Она сидела с ним, отлучаясь лишь для того, чтобы добыть воды для Ксантина и скудную еду для себя самой – ровно столько, чтобы не падать в голодный обморок: нужно было заботиться хотя бы о его самых серьезных ранах.
– Ты не умрешь, – приговаривала она, понемногу вливая воду в его безвольный рот. – Мы обо всем условились. Ты обещал мне лучшую жизнь. Обещал, что заберешь меня из этого ада. – Веки Ксантина чуть вздрагивали, и она чувствовала, будто его разум оживает. – Я знаю, что ты меня слышишь, – говорила Сесили спящему гиганту. – Ты обещал.
Ксантин проснулся на третий день и, открыв бирюзовые глаза, осмотрел свое мрачное окружение.
– Здесь воняет, – пробормотал он хриплым от непривычки голосом.
– Мой господин! – воскликнула Сесили. – Вы вернулись!
– Сесили, – он облизнул потрескавшиеся губы. Если он и был удивлен, увидев ее, то никак этого не показал. – Где я?
– Мы в нижнем городе.
– А Торахон...? – вопрос повис в смрадном воздухе.
– Он захватил власть над планетой.
– Что он сделал с моим миром?
– Он обратил всех в рабство и возобновил сбор урожая. Траву снова жнут, и сок Солипсуса поступает из перерабатывающих заводов в верхний город. Насколько я понимаю, он также покончил с системой поединков.
– Понятно, – протянул Ксантин. – Надеюсь, мои люди восстали против него?
Сесили на мгновение задумалась, прежде чем ответить.
– Нет, повелитель. Они прославляют его имя так же, как когда-то прославляли ваше.
Она ожидала гнева, но Ксантин просто закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он снова открыл глаза, она почувствовала, как в его сознании промелькнула тень грусти. Впрочем, она почти сразу же исчезла, сменившись решимостью.
– А Вависк? Где мой брат? Он тоже меня предал?
– Не знаю, – честно призналась она.
– Тогда я больше ничего не смогу сделать, – сказал Ксантин. Он поднялся на ноги – кости снова срослись. – Этот мир подвел меня. Люди подвели меня. Мои собственные братья подвели меня. – Он склонил голову, чтобы посмотреть на смертную женщину, которая нашла его. – Все, кроме тебя, моя дорогая. Ты наделена способностью видеть истинное великолепие, и я еще выполню наше соглашение.
– Что вы теперь сделаете, повелитель? – спросила Сесили.
– Я уйду из этого мира. Я возьму тебя с собой и начну сначала – построю идеальный мир с достойными подданными и верными воинами. Такой мир, что превзойдет даже достижения моего отца. Все будут звать его раем.
– А как же Серрина?
– Что ж, если этот мир не достанется мне, – рука Ксантина легла на рукоять рапиры, – то он не достанется никому.
Вокс-вызов пришел в середине ночи, и вибрация так всполошила Пьерода, что он подскочил и ударился головой о металлические рейки верхней койки. Он громко и замысловато выругался, а сосед с верхней койки – мускулистый крепыш со спиральными шрамами, идущими от глаз к подбородку – заорал:
– Эй, ты! Я тебе щас язык вырву, если не заткнешься!
Пьерод последовал совету и вышел в коридор, спрятав вокс-линк под мышкой. Он все еще не привык к новым условиям жизни – боги, какой же это был плевок в душу после губернаторского особняка, – но знал, что лучше не афишировать наличие вещей, за которые можно было бы выручить высокую цену на черном рынке нижнего города.
– Да? – прошипел он. – Губер… Пьерод слушает.
Голос, зазвучавший из вокса, обрадовал его безмерно.
Голова несчастного взорвалась, как крак-граната, обдав Раэдрон дождем из крови и мозга. Она закрыла глаза и стряхнула с жакета кусочек черепа.
Один из сервов, что служил у нее на мостике, перечеркнул что-то на инфопланшете.
– Этот несовместим, повелитель, – объявил он, будто это и без того не было очевидно после произошедшей у них на глазах черепно-мозговой детонации. Он вытянулся перед Торахоном по стойке смирно, явно избегая его взгляда. – Повелитель, – проговорил он дрожащим голосом, – это был последний из сегодняшнего набора. С вашего позволения, завтра мы начнем эксперименты с новой группой испытуемых.
Торахон швырнул в серва собственный инфопланшет. Тот завращался в воздухе, как эльдарский сюрикен, и вошел в тело человека до самого позвоночника. Серв посмотрел вниз, увидел, как зеленые буквы на экране становятся красными от его собственной крови, и упал на отвратительно-мягкий пол.
– Я больше ни дня не проведу на этой ничтожной планете! – прорычал Торахон и выхватил силовую саблю. Он неистово замахал оружием, прорубая огромные борозды в смердящей плоти Гелии. Разочарование космодесантника переходило в жгучую ярость, из его хирургически усовершенствованной глотки вырывались дикие крики.
Раэдрон уже видела подобные пароксизмы и знала, что лучше не вмешиваться. Она вздрогнула, когда сверкнула сабля, и тихонько вышла из пределов досягаемости оружия, стараясь не наступать на трупы, усеявшие смотровую площадку «Побуждения».
Скорее всего, то же повторится и завтра. Отчаянно желая выбраться наконец с планеты, Торахон потребовал, чтобы ему доставляли больше псайкеров, с помощью которых он смог бы пробудить давно мертвую Гелию и снова заставить «Побуждение» функционировать.
Федра, которая теперь возглавляла отряды охотников, соответственно понизила свои стандарты и забирала всех жителей Серрины, у которых обнаруживалась хотя бы искра психических способностей. Каждый день сотни людей забирали из жилблоков и лачуг и приводили в недра «Побуждения», где большинство из них постигала та же участь, что и безголового человека, распростертого на полу и истекающего кровью из обрубка шеи.
– В этом мире не осталось ни единого человека, способного воссоединиться с кораблем, – сказала Федра. Даже сейчас от ее шелестящего голоса у Раэдрон заныли зубы. – Неважно, какова их психическая сила.
– Молчи, ведьма, – отрезал Торахон. Захватив власть, он принял в расчет пользу, которую могла принести Ксантинова муза, и ее готовность служить новому господину – при условии, что у нее не отнимут привычной роскоши, – и оставил ее под рукой, но терпением он никогда не отличался. – Есть одна.
– Кто? – спросила Федра.
– Девка Ксантина. Сесили.
Федра сплюнула, и температура в помещении ощутимо понизилась.
– Она жива? – прошипела ведьма.
Раэдрон знала девчонку. Непритязательная особа – какая-то шлюшка из нижнего города, приглянувшаяся Ксантину. Она едва могла припомнить лицо Сесили.
– Как вы узнали об этом, повелитель? – спросила она.
– Тун тщательно проверил ее способности и нашел их подходящими, но Ксантин не позволил нам провести испытание.
– Но почему? – удивилась Раэдрон.
– Он был слабохарактерным. Не дал бы разрешения на ее гибель, даже если бы это означало, что его братья вновь смогут вкусить удовольствия галактики. Это его последняя, мелкая месть – запереть меня на этой мертвой планете.
– Но Сесили и вправду жива?
– Я не знаю, – прорычал Торахон. – Она исчезла в тот же день, что и мой жалкий брат. – В нем снова поднялся гнев, и он глубоко вогнал острие сабли в заросший плотью пол. – Я надеялся, что сам смогу найти отсюда дорогу, но призрак Ксантина все еще стоит у меня на пути. Остается только одно. – Он пристально посмотрел на Федру. – Мы прочешем этот мир и, если она жива, заберем ее.
Пьерод не сразу научился передвигаться в нижнем городе. Он был крупным человеком и притом губернатором, и привык к тому, что о его появлении объявляли хирургически и химически измененные существа, все существование которых служило одной цели – возвещать о его присутствии.
По крайней мере, он обеспечил себе какую-никакую безопасность: ему хватило ума припрятать парочку-другую ценностей на тот случай, если его сместят с поста распорядителя политического цирка Серрины, и теперь он заложил их в обмен на то, что кто-то будет ходить на работу вместо него, и на обещание защиты от крупных районных банд. Резкие Клинки даже позволили ему снимать койку в их общежитии, правда, пришлось поделиться информацией о складах сока, которой он набрался за свое время в серринских верхах.
Но афишировать свое присутствие ему совершенно не хотелось. В этой новой жизни выскочкам полагался смертный приговор. Поэтому он натянул на голову спецовку – серую, замызганную, ужасную, – и постарался идти как обитатель нижнего города. У этих изможденных, тощих людей была своя особая манера ходить, одновременно опасливая и потерянная: они или шли в поля выполнять свою изнурительную работу, или возвращались домой, разбитые и телом, и душой. Пьерод, как мог, копировал их походку, осторожно пробираясь к назначенному месту.
Идти пришлось недалеко. Добравшись до места, он сначала спрятался за невысокой стеной и подождал несколько долгих минут, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что все проходы пусты и за ним никто не следит. Предосторожность была не лишней – жизнь здесь ценилась дешево, но он подумал, не перегибает ли палку с паранойей.
– Нет, – прошептал он. – Лучше перебдеть.
Пьерод торопливо принялся за работу: стал осторожно поднимать ржавые лезвия жаток, откатывать помятые колеса и отодвигать погнутые листы металла. Он старался не шуметь, чтобы не привлекать внимания бригадиров с соседней улицы. Наконец он добрался до своей цели – двери. Та почти ничем не отличалась от других дверей, толстый слой красной краски на ее поверхности украшали следы многих случайных контактов с уборочной техникой. Но у двери был секрет.
Он залез пальцами в рот и вытащил золотой коренной зуб. Поморщился от боли, почувствовав вкус собственной крови, и вдавил зуб корнем вперед в крошечную дырочку на дверном косяке. Что-то щелкнуло, зашипело, и, выпустив облачко неизвестного газа, дверь отъехала в сторону; за ней оказалась металлическая лестница, ведущая вниз, под суглинистую землю. Пьерод в последний раз огляделся и нырнул внутрь.
Помещение, в которое спустился Пьерод, освещалось бледно-зеленым светом, который придавал бакам, трубкам, резервуарам и кабелям болезненный вид. Когда-то это был биологический центр, где ученые и техники выводили наиболее подходящие для климата Серрины сорта травы. К тому времени, как на планету спустились ангелы, о нем забыли, вход оказался перегорожен лачугами сборщиков. Изучать траву уже не требовалось – можно было просто поддерживать цикл посадки, роста и сбора урожая. Цикл, который повторялся тысячелетиями, и который теперь возобновил новый правитель планеты.
Воздух наполнял мягкий гул – сложная аппаратура и оборудование работали как положено. В глаза бросался большой бак, содержимое которого скрывала металлическая передняя панель. Если бы Пьерод не знал о содержимом этого резервуара, он мог бы счесть лабораторию спокойным местом.
На пульте когитатора мигали и вспыхивали огоньки. К ней был подключен сервитор, от которого остались только туловище и голова с молочно-белыми глазами и туго натянутой на костях кожей.
Ксантин давно сказал ему, что нужно сделать, но все равно сама идея казалась противной. Он посмотрел в затянутые пленкой глаза того, что когда-то было человеком, и скорчил гримасу. Взял с верстака скальпель и медленно вонзил его в шею сервитора сбоку, а затем неловко провел инструментом по омертвевшей коже и заскорузлым жилам. Сервитор закашлялся (Пьерод и не знал, что они так умеют), из дыры в шее потекла черная кровь, и наконец голова его безжизненно запрокинулась назад.
Зеленые огоньки на пульте превратились в красные, и внезапно все в комнате пришло в движение. Из спусковых механизмов с шипением вырвался газ, металлические ставни открылись. За ними оказался стеклянный цилиндр метров трех-четырех в высоту, заполненный вязкой жидкостью. Как и всё в помещении, люминосферы окрашивали жидкость в зеленоватый цвет, но то, что находилось внутри цилиндра, ни с чем нельзя было перепутать.
Увенчанная шипами вытянутая голова. Тело, закованное в крепкий панцирь – естественную броню против любых атак, кроме самых мощных. Четыре длинных руки, что заканчивались жуткими когтями либо суставчатыми пальцами, почти человеческими по своей ловкости. Такова была мерзкая особенность ксеносской физиологии: эти конечности снова отросли из уродливых обрубков и стали, как прежде, грозным оружием.
Пьерод с ужасом увидел, что тварь открыла желтый глаз; вертикальный зрачок сузился, когда она заметила существо из плоти и крови по другую сторону стекла.
В этом взгляде нет ровным счетом ничего, подумал Пьерод. Ни понимания, ни света, ни души. Абсолютный нуль. Холод пустоты, конец всего.
Когти твари метнулись вперед, непостижимо быстрые в вязкой жидкости. Стекло покрылось сеткой трещин. В месте, где когти ударили о стекло, появилась течь, тонкая струйка жидкости закапала на пол.
– Трон! – вскрикнул Пьерод и отскочил назад. Он зацепился каблуком за силовой кабель и споткнулся, с шумом выпустив воздух, когда его зад пришел в соприкосновение с полом.
Второй удар разбил стекло вдребезги. Жидкость медленно потекла из цилиндра, будто застывающая кровь из раны, все ближе и ближе к Пьероду, пока тот пытался подняться на ноги. Он хотел встать, побежать, но жижа уже была везде – густая, маслянистая, с запахом, похожим на вонь гниющего мяса. Решетчатый пол стал скользким, и когда Пьерод поднялся, нога уехала назад и он снова неловко упал, подвернув лодыжку.
Чудовище, по всей видимости, жидкость не слишком беспокоила. Оно перебралось через разбитое стекло и потянулось, широко раскинув в стороны все четыре руки, словно бабочка, выходящая из кокона. Не сводя желтых глаз с Пьерода, оно шагнуло вперед, и металл зазвенел под мощными когтями.
– Нет! – выдохнул экс-губернатор Серрины. Он сделал еще одну попытку встать, но лодыжку пронзила боль, и нога снова – в последний раз – подкосилась. Хлопнув себя по груди, он открыл вокс-канал, ту частоту, которую ему не полагалось знать, и сделал единственное, что пришло ему в голову. Он воззвал к своему Спасителю.
Ответом ему было молчание.
Тварь, что нависла над ним, превосходила ростом даже ангелов.
Патриарх генокрадов открыл полную клыков пасть и издал оглушительный визг.
– Всегда оставляй образцы, – сказал Ксантин, глядя на ряд резервуаров со стеклянными передними панелями. Существа, что находились в этих резервуарах, смотрели на него в ответ, их желтые глаза не упускали ни малейшего движения. – Это давно стало одной из моих мантр, – объяснил он, встретившись взглядом с ближайшим пленником-генокрадом.
На самом деле это Фабий Байл научил его сохранять образцы всего нового на случай, если в будущем оно принесет пользу – или доставит удовольствие. Повелителя Клонов и в лучшие времена трудно было назвать приятным собеседником, но в этом случае он был прав.
Лордёныш не обратил никакого внимания на расточаемые перед ним перлы мудрости, и Ксантин закатил глаза. Хорошая компания – еще одно удовольствие, которое украл у него Торахон.
Ксантин оглянулся на гибридов – почти все, что осталось от восстания, которое он подавил почти десять лет назад. У этих существ, очевидно, не было чувства самосохранения, они сражались до самой смерти, поэтому Ксантин выбрал для своего зверинца тяжелораненых. Но даже они сопротивлялись изо всех сил.
– Насколько я помню, тебе пришлось постараться, чтобы захватить их живыми, – обратился он к Лордёнышу в надежде завязать с огромным космодесантником хоть какое-то подобие разговора. Лордёныш встретил его взгляд, понял, что Ксантин ждет ответа, и с энтузиазмом кивнул, широко раскинув руки, чтобы показать, каких усилий стоило ему взять в плен смертоносных тварей.
Ксантин стиснул заостренные зубы. Большинство Обожаемых переметнулись на сторону Торахона, как только узурпатор пришел к власти, а те, кто восставал против него, делали это скорее потому, что желали сами править планетой, нежели из преданности Ксантину. Но Лордёныш остался с ним.
А знал ли он вообще о предательстве Торахона? Еще до того, как взбунтовался Саркил, Лордёныш проводил больше времени в грязи и зловонии нижнего города Серрины – там он чувствовал себя как дома. Зная его предпочтения, Ксантин дал ему задание, благодаря которому Лордёныш мог оставаться внизу, послушный, преданный и при деле.
– Ты мне нужен, брат, – сказал тогда Ксантин, по-товарищески кладя руку Лордёнышу на плечо. – Только ты один можешь выполнить мое поручение, но не говори о нем ни одной живой душе. – Он поднес палец к губам в знак молчания, и Лордёныш повторил его жест. – Понимаешь?
– Га! – подтвердил Лордёныш.
– Защищай это место ценой своей жизни. В здешних окрестностях можешь охотиться сколько душе угодно, и любой, кто захочет осквернить это место своим присутствием, будет твоей добычей.
Лордёныш склонил голову.
– Га? – осведомился он.
– Эти твари – оружие, а оружие должно оставаться в наших руках, – объяснил Ксантин, постукивая пальцем по виску, чтобы донести мысль. – Надеюсь, нам не придется их использовать, но командующий Детей Императора должен быть всегда на шаг впереди своих врагов.
Лордёныш что-то залопотал и захлопал в ладоши. Задание свое он исполнял превосходно, в чем Ксантин и не сомневался, и ни один бандит из тех, кто мог бы прорваться в лабораторию и освободить ее пленников, так о ней и не узнал.
Но последнее задание Ксантин пришел выполнить сам. Он пробежался пальцами по когитаторам, дергая рычаги и поворачивая верньеры, и вскоре зал наполнился шипением сжатого воздуха. Закончив свою работу, он отстегнул Наслаждение Плоти и принялся стрелять по нагромождению механизмов, пока от них не остались одни дымящиеся руины. Из резервуаров начала подтекать жидкость; их обитатели зашевелились. Эти генокрады не принадлежали к разумным видам, но они были хитры. Скоро они сбегут.
– Пойдем, Лордёныш, – сказал Ксантин, повернувшись спиной к учиненным им разрушениям. – Пора отсюда уходить. Скоро ты мне снова понадобишься.
Переработка-Шесть первой вернулась в строй после того, как Торахон установил новый порядок. Спустя годы громадные измельчители опять заработали, перемалывая тонны травы, чтобы добраться до сока, а чаны снова были полны нежно-розовой жидкости, которая давала Серрине жизнь. Ее этажи и коридоры гудели от людских голосов и грохота машин – то была песнь трудящейся планеты.
Пока в один прекрасный день Переработка-Шесть снова не замолчала.
Главой экспедиции на перерабатывающий завод был назначен капитан Андевиль. Как человек, предпочитающий насилие всем прочим методам решения проблем, он обрадовался возможности проломить пару-другую черепов в процессе возвращения подневольных рабочих на путь истинный.
Он был слишком возбужден, чтобы заметить тревожные признаки.
– Держимся вместе, действуем быстро, – предупредил он свой отряд ветеранов милиции, когда они приблизились к гигантским дверям завода. Они принесли с собой мелта-заряды, но, когда очертания дверей обрисовались в полумраке, стало ясно, что они открыты настежь, а за ними царит тьма. Рядом валялись перевернутые бочонки с соком, их розовое содержимое капало в канализационные решетки.
– Предатели сбежали, – ухмыльнулся Андевиль. Он оставит заряды себе. Кто знает, для чего они могут пригодиться.
Отряд готовился к организованному сопротивлению, но, обходя завод, они встречали лишь тишину. От живой рабочей силы не осталось и следа.
Андевиль вел свой отряд через столовые и раздевалки, через цеха, мимо упаковочных машин, пока они не добрались до жилых помещений в нижней части завода. Настенные светильники здесь почему-то не работали, поэтому Андевиль приказал своим людям зажечь люмены, установленные на автоганах. Теперь тесные комнатушки заливал призрачный зеленый свет, и Андевиль почувствовал, как его волнение переходит в страх.
– В последний раз осмотримся и уходим отсюда. Не могли они не оставить никакой зацепки насчет того, куда ушли. Мы их выкурим из логова.
– Движение, сэр, – крикнул сзади один из его людей.
– Где? Укажи цель!
Солдат начал говорить, но его голос оборвался полузадушенным криком. Андевиль развернулся и увидел, как его люди исчезают, словно их засасывает в пустоту. В тот же миг длинная когтистая рука схватила его за ногу и потащила.
– Они внизу! – закричал он.
Андевиль так и не увидел схватившее его существо, но он чувствовал, как длинные щупальца ощупывают его лицо, проникают в нос и уши, заставляют открыть рот. Что-то влажное и мясистое протиснулось между зубов, на мгновение он ощутил, как оно извивается у него на языке, потом пробирается в горло, в пищевод.
Потом он потерял сознание.
Когда спустя несколько дней он очнулся, он больше не был капитаном Андевилем.
Трава все еще говорила с ней, но теперь и сама Сесили говорила, как трава. Она посещала умы усталых и больных, избитых и озлобленных, и шептала им о лучшей жизни.
«Спаситель ждет», – шелестела она. – «Истинный Спаситель, тот, что живет среди звезд. Он грядет. Готовьтесь к его пришествию».
Внушение здесь, легкий толчок там, и вот уже сотни, тысячи людей по ее воле отправляются прямиком в объятия культа ксеносов. Они присоединялись к культу в туннелях и часовнях, среди травы и в глубинах нижнего города, и отдавались телом и душой разуму улья. Культ рос так же быстро, как и раньше, с каждой неделей все больше умножаясь и все дальше распространяя свои метастазы.
Торахон пытался пресечь его деятельность, но новые ячейки в разных частях города появлялись так же быстро, как и гибли; они наносили удары по оружейным арсеналам и складам сока, сея панику и хаос среди населения обоих городов. Эта паника, в свою очередь, толкала все больше людей в объятия ксеносов. Культ укоренился глубоко – Ксантин позаботился об этом, выпустив своих пленников и в верхнем, и в нижнем городе.
– Я – Дитя Императора, – сказал он однажды Сесили. – Так мой легион ведет войны: он выманивает вождей противника и уничтожает их.
– Но если вождей много… – возразила она.
– Именно так, дорогая моя! – воскликнул Ксантин, растягивая зачерненные губы в улыбке. – Я хорошо тебя научил.
Этот мир никогда не станет совершенным – теперь в самом его сердце угнездилась порча.
Где-то там, в холодной тьме, нечто услышало зов. Он прошел сквозь триллионы километров, сквозь солнечные системы и звездные скопления, сквозь империи и королевства. Все эти понятия не имели никакого смысла для того, что услышало зов. Они ничего для него не значили.
Оно передало собственное послание, насколько это можно было так назвать. Вернее, оно приказало себе – всем миллионам миллионов собственных частичек – двигаться: изменить курс, направиться туда, откуда шел зов. Только зов имел значение.
Его послание было простым и утвердительным. Если бы оно могло испытывать человеческие эмоции, оно, возможно, ощутило бы удовольствие или облегчение. А так оно не чувствовало ничего, кроме голода. Вечного голода.
Послание было не словами, а самой их сутью.
«Мы здесь».
Щупальце флота-улья повернулось и вытянулось, словно палец, указывающий туда, откуда шел зов.
Живые корабли тиранидов прибыли в систему через несколько недель после того, как восстание культа достигло критической точки. Медленно, почти грациозно плывущие в пустоте, они напоминали огромных океанских зверей. Они поворачивались, пока их утробы не обращались к розовой жемчужине внизу, а затем начинали пульсировать и порождали сотни, тысячи микоспор. Подхваченные гравитацией планеты, споры опускались на поверхность, вначале медленно, но потом все сильнее разгоняясь.
Ксантин смотрел, как споры падали, загораясь в верхних слоях атмосферы, словно вывернутые цветы с лепестками из пламени. Каждая несла в себе орду ксеносских тварей – слюнявые пасти, простые умишки, которым безразличны искусство и культура этого обреченного мира. Трава, люди, его оставшиеся братья, Сьянт – все будет поглощено. Ксеносы опустошат планету и уйдут, а демоны будут бродить по ее безмолвным пустошам, тщетно жаждая ощущений.
На его зачерненных губах играла улыбка. Все это их собственная вина. Он хотел только одного – чтобы его любили, и даже с этим они не справились.
– Пойдем, дорогая моя, – сказал он Сесили, поднимаясь с койки в своем убежище. – Пришло время уходить.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Дети Императора]]
