Атам / Athame (рассказ)

Материал из Warpopedia
Перейти к навигации Перейти к поиску
Атам / Athame (рассказ)
MarkOfCalth1.jpg
Автор Джон Френч / John French
Переводчик Brenner
Издательство Black Library
Серия книг Ересь Гора / Horus Heresy
Входит в сборник Отметка Калта / Mark of Calth
Год издания 2013
Экспортировать Pdf-sign.png PDF, Epub-sign.png EPUB


«Пуля, которая сразила короля и погубила поколение – какой она была, будучи металлом в земле, или среди множества себе подобных, когда звенела в ящике и блестела, как многие другие? Была ли она тогда гибелью миллионов? Чувствовали ли те, кто касался ее, кровь на своих руках? Знали ли, чем она станет?»

из закрытого доклада Верховным Лордам Терры, автор неизвестен.


Если бы ты был живым, я простил бы тебе грядущее. Кажется, что твой финал очевиден, но это не так. Если бы я верил, что будущее нельзя изменить, то считал бы, что все уже сгинуло во тьме и жестоком смехе.

Как я могу простить то, что может и не произойти? Так что вместо прощения я дам тебе правду. Расскажу, как ты появился и как со временем переходил из рук в руки. У тебя нет глаз, так что я буду смотреть вместо тебя и рассказывать тебе о тебе самом. О тех, кто держал тебя, и чем это для них закончилось.

Я расскажу тебе о том, чего ты не можешь знать…


Первое

Тебе всего несколько минут. Ты возник из рыхлого известняка почерневшим куском, которому придали форму сотней ударов камня о камень. Солнце ярко светило на тебя, пока твои очертания проступали, словно поднимающееся из темной воды лицо. Ты – всего лишь черный осколок кремня, края которого сходятся к острию, как у ивового листа. Ты остер, и свет дробится, попав на лезвие.

На тебя падает тень, твой создатель поднимает глаза и видит, что на верху известнякового склона, выделяясь на фоне неба, стоит незнакомец. У твоего создателя есть имя, однако время забудет его. Он значим лишь одним – он создал тебя.

С плеч незнакомца ниспадает плащ из черного и серого меха. Если не считать плаща, человек обнажен. Его кожа гладкая, как будто волосы соскоблили с тела, или же они вообще никогда не вырастали. Тело покрыто татуировками из сажи – по рукам спускаются ряды прямых линий, а на груди и лице закручиваются шипастые спирали. Он проделал долгий путь под горячим взглядом солнца и холодным оком луны. Он не ел, не пил и постоянно искал.

Его зовут Гог, и ему ведомо то, что можно увидеть только в зеркале неподвижной воды или в пляске теней на стене пещеры. Он видел гораздо больше зим, чем ему было отпущено, и не страшится ночи.

Серые глаза твоего создателя встречаются со взглядом налитых кровью синих глаз Гога. Дует сухой ветер, и мгновение растягивается. Свет солнца мигает на других кремневых осколках, разбросанных в светлой пыли.

Глаза Гога перемещаются с твоего создателя на тебя. Его взгляд лихорадочно горяч. Твой создатель делает шаг назад, и из-под его ноги в пересохшее устье под ним осыпаются камни.

Он выдерживает взгляд Гога.

Гог прыгает вниз по склону. Твой создатель готов и отскакивает назад. Гог приземляется на четвереньки, будто зверь. Ты бьешь, но встречаешь только воздух, поскольку Гог, словно ящерица, ползет вниз. Твой создатель делает еще один шаг назад, но подворачивает ногу на разбитом куске кремня и оступается. Гог прыгает с земли, вытянув руки, словно лапы.

Ты рассекаешь руку Гога. Вырываешься из кожи и мышцы, и с твоего лезвия капает кровь.

Кровь.

Твое лезвие впервые пробует соленый, железистый вкус жизни. Твой создатель никогда не задумывал тебя как примитивное оружие. Он сделал тебя, поскольку боится красноты в своей слюне и хрипов в груди. Он создал тебя, чтобы возвращать жизни животных обратно земле. Чтобы они могли умирать вместо него, а боги позволили бы ему жить дальше. Ты был сделан для ритуала, для жертвоприношения. Ты должен был стать большим, нежели просто ножом.

Твой создатель падает, и Гог приземляется поверх него. Они катятся вниз по склону, взметая белую пыль и обломки камня. Гог сжимает горло твоего создателя и урчит, словно дикий кот. По его руке течет кровь – красная жидкость на белой пыли. Твой создатель лежит на боку, ты находишься в его кулаке, прижатом к земле. Гог давит, широко раскрыв глаза и облизывая растрескавшиеся губы. Твой создатель пытается ударить свободной рукой, но у него сломано запястье, а пальцы искорежены, словно раздавленный хворост.

Когда они слабо шлепают по лицу Гога, тот хохочет, и на мгновение его вес смещается. Твой создатель изворачивается, ты оказываешься на свободе. Твое острие несется к ребрам Гога.

Ты останавливаешься.

Гог смотрит на тебя. Он обеими руками держит твоего создателя за запястье. Давление на горло прекратилось, и твой создатель судорожно глотает воздух, но бьется в панике. Гог шепчет что-то, похожее по звуку на гудение крыльев насекомых, а затем нажимает вниз.

Ты входишь под челюсть своего создателя и погружаешься в череп. На тебя льется густая теплая кровь. Твой создатель мгновение дергается, а затем застывает.

Теперь твоя острота – убийственное лезвие.

Гог встает. Он весь в размазанных пятнах и брызгах. Из горла и рта твоего создателя сочится кровь. Она сворачивается и образует бусинки в меловой пыли. Гог поднимает тебя к своим глазам. К его дыханию примешивается аромат благовонного дыма. Для Гога кровавый узор на твоей поверхности обладает смыслом. Ветер нашептывает ему в уши, сообщая, что доволен даром. Гог отворачивается от крови, которая впитывается в белую почву. Над твоим павшим создателем уже роятся мухи, а его плоть с неестественной быстротой обращается на солнце в черную слизь.

Гог уходит. Ты с ним, зажатый в красной руке.


Второе

Твой возраст измеряется прошедшими сезонами и пролитой тобой кровью. Ты убил многих и еще больше искалечил. Ты забыл руку создателя и знаешь лишь прикосновение татуированного человека, Гога. Он носит тебя при себе, никогда не оставляя вне досягаемости, однако еще никогда не доставал ради того, чтобы просто резать. Ты значим для него.

Он становится старше, но не стареет. Меняются люди, возвышаются и рушатся города, а татуированный человек остается. Другие дают своим богам множество различных имен, но он выучил их все и знает, что они ложны. Истина нашептывает ему в тенях, отбрасываемых пламенем, и ему нет нужды наделять эту истину именем. Гог служит королям, предает святых и крадет тайны, нося личины, которые тоже ложны. Он странствует по горам, океанам и длинному склону времени. За ним охотятся, но никогда не настигают.

Ты перемещаешься вместе с ним, никогда не теряясь даже при полетах и поражениях. На твоем лезвии появляются засечки, рукоять становится черной и отполированной от крови и непрерывного использования.

Наконец ты добираешься до разрушенной башни на земле, накрытой ливнем.

Гог просыпается от грома и плеска копыт по грязи. Его глаза еще открываются, а он уже оказывается на ногах. Сквозь крышу башни льется дождь. Время забрало со спины Гога рваный плащ, заменив его покрытой рубцами кожей и черной кольчугой. Он держит в руке меч. Ты ждешь на поясе, в ножнах из дубленой шкуры.

Его взгляд мечется от одной дыры в каменных стенах башни к другой. Броня тяжелая, мокрая и холодит кожу. Он прерывисто дышит. Гогу страшно. Ему никогда не встречался враг, который бы смог ему навредить. Для этого он слишком многое знает, однако он больше не слышит голос ветра. Вокруг стен башни ревет буря, но у нее нет голоса – ее звук безмолвен для его души. Гог зовет, но ветер и тени хранят молчание.

Он бессилен.

Молния озаряет трещины в стене башни белым светом. Даже сквозь стук дождя Гог слышит позвякивание металла. В башне всего одна дверь, и ее дерево прогнило. В зазорах между планками мерцают горящие факелы. Гог кричит, призывая ночь и бурю на помощь, но ему не отвечают.

Гнилая дверь распахивается внутрь. Башню заливает пляшущий свет факелов. Гог с криком бросается на первого вошедшего в дверь. Это рыцарь.

Мускулистое тело человека защищено полированным металлом и серебристой кольчугой, а лицо скрыто глухим шлемом. От первого удара Гога рыцарь отшатывается, второй же, скользя, входит в смотровую щель шлема. Человек падает, лязгая сталью. Кровь смешивается с дождем на серебристом нагруднике.

Гог вопит от торжества и страха. В дверь входит второй рыцарь, который взмахивает шипастой булавой. Гог отклоняется назад и рычит. Следом, вооруженный копьем с широким острием, появляется третий рыцарь, который встает рядом с товарищем. Гог вынимает тебя, обхватив левой рукой.

Рыцарь делает выпад копьем. Гог уворачивается в последнюю секунду, острие копья задевает кольчугу на животе. Гог наносит мечом рубящий удар вниз, и правая нога рыцаря подламывается, а голова запрокидывается, обнажая шею. Ты вонзаешься в зазор между броней, кожей и кольчугой. Вырываешься наружу, разбрызгивая кровь, которая во мраке кажется почти черной.

Над головой грохочет гром. Уцелевший рыцарь кричит, бросая вызов, и крутит булавой. За дверью ждет еще больше закованных в металл фигур, их смоляные факелы угасают под натиском бури.

Гог знает, что хозяева бросили его, и он умрет здесь. Он смеется. Рыцарь с булавой заносит оружие для удара.

Стой.

Голос негромок, однако перекрывает визг ветра и грохот ливня. Рыцарь с булавой замирает, и Гог видит свой шанс. Он делает выпад в лицо рыцаря, но его удар встречает и отводит в сторону клинок меча.

В башню вошла еще одна фигура. Она от горла до пят покрыта золотой броней. За спиной колышется ало-оранжевый плащ. На новоприбывшем нет шлема, но темные волосы над худощавым лицом опоясаны венцом из серебряных листьев и золотых перьев. Обнаженный меч в его руке – из тронутого огнем серебра.

Гог смотрит в глаза коронованного, и какой-то миг те зеленые, как море. Ему знакомы эти глаза, хотя Гог никогда их раньше не видел. Где-то неподалеку бьет молния, и в мгновенной вспышке глаза золотой фигуры заполняет текучая чернота.

Только теперь Гог снова слышит голос ветра. Тот слаб, словно далекий крик. Ветер яростно вопит, требуя крови. Гог содрогается. Он чувствует, как внутри черепа нарастает давление. Он крепче сжимает тебя отведенной рукой и шепчет звук, от которого у него трескаются зубы. Кровь на твоем клинке начинает шипеть и испаряться. Тень Гога ползет по полу. Ливень начинает бить, словно град. Коронованная фигура совершенно неподвижна, ее неумолимое лицо как будто вырезано из мрамора.

Гог рубит сплеча, но фигура встречает удар одновременно с ударом грома, и клинок Гога разлетается. В воздухе вертятся острые стальные обломки. Гог тут же разворачивается. Ты мчишься к коронованной фигуре, и твое лезвие царапает золото. Острие находит стык между двумя пластинами и пробивается вглубь. Гог издает торжествующий рев.

В этот миг твой кончик наталкивается на безупречную серебряную кольчугу. Коронованная фигура произносит одно-единственное слово, которое гремит вместе с эхом грома.

Гог падает на колени с треском ломающихся костей. Его руки шарят по скользким от дождя плитам, и ты едва не выпадаешь из пальцев. Фигура смотрит на него сверху вниз, капли дождя падают на кубки, перья и розы, выгравированные на золотом доспехе. Она поворачивает свой меч, направив его в шею Гога.

Ты чувствуешь, как пальцы Гога крепче сжимаются на твоей рукояти. Он все еще слышит далекие крики ветра – голоса требуют крови, подношения, окончательной платы за его противоестественно долгую жизнь. Гог знает, что у него остался лишь один удар, и он должен поднести смерть голосам по ту сторону теней.

Занесенный над Гогом меч вздрагивает. Ты приходишь в движение первым, пронзая горло Гога и погружаясь в мозг. Гог смотрит на коронованную фигуру холодными мертвыми глазами, а затем заваливается вбок.

Фигура опускает незапятнанный кровью клинок, а по мертвой плоти распространяется разложение – отложенный конец растянутой жизни берет свое. Череп Гога вокруг тебя начинает распадаться. Мышцы, кровь и мозг превращаются в грязное желе. Коронованный наблюдает, как тело растворяется. Выражение его лица не поддается прочтению. Он знает, что его победу чего-то лишили, но не знает, чего именно.

Спустя долгий миг он разворачивается и выходит из разрушенной башни. Его ожидают стоящие кругом рыцари, которые держат факелы, колышущиеся от ветра. Один из рыцарей склоняет голову.

– Сеньор, нам придется дождаться окончания бури, прежде чем разжигать огонь, – говорит рыцарь. Коронованная фигура качает головой и идет дальше.

С облаков над головой нисходит столп молнии, который бьет в разрушенную кладку. Грохот грома смешивается с визгом взрывающегося дерева и трескающегося камня. Рыцари прикрывают лица, но остаточный образ молнии останется у них перед глазами еще много часов.

Ты чувствуешь прикосновение молнии, однако она не сокрушает тебя. Ты безмятежно лежишь в развалинах башни, пока тебя погребают под собой расколотые камни и тлеющие угли, а в небе бушует буря.


Третье

Ты спишь под землей. Дремлешь в постели из пепла. В земле над тобой растут только отравленные растения, а люди сторонятся груды битого камня, которая некогда была башней. Кость на твоей рукояти гниет, корни обвиваются вокруг клинка, словно скрюченные пальцы. Реки разливаются и высыхают. Вырастают деревянные и каменные города, заканчивающие свое существование в огне. Войны перемалывают землю в грязь, и кровь просачивается вниз, тревожа твой прерывистый сон. Небо темнеет от дыма топок и заводов, железо и крутящееся колесо меняют мир. Люди открывают новые истины, забывая старые пути.

Королевства с империями растут и заключают договоры. Моря и океаны пересыхают, превращаясь в пыльные котловины. Небо покорено, и оказалось, что на его тверди нет богов.

Опускается ночь. Из темноты вновь выползают страхи прошлого. Люди сбиваются вместе возле остывающих углей цивилизации. Желанный рассвет становится шуткой, над которой смеется ветер, дующий среди костей на мертвых континентах.

А затем, когда это уже кажется несбыточным, появляется свет.

Свет падает на тебя, когда пальцы соскребают грязь. Это не солнечный свет, а резкое белое свечение точечных фонарей. Обнажив твое твердое тело, грязные пальцы останавливаются. Все следы крови давно разложились и исчезли с твоей поверхности, кольчуга и сломанный меч проржавели и почти сгинули, а тело Гога растворилось в земле. Остался только ты – осколок холодной черноты в грязи.

Ничем не прикрытый теплый указательный палец проводит по твоему клинку, ощупывая волны и узоры. Палец замирает. Он принадлежит человеку по имени Жаккил Хакоан. Тот молод и считает себя умным.

Пещера холодна как лед, тепло вытягивают механические башни, которые обогревают верхние уровни улья, однако Жаккил все равно потеет. Его круглое лицо и руки обнажены и растрескались, но это не имеет для него значения – ему нужны руки, чтобы чувствовать землю, а в шлеме он будет все равно что слепым. Его изолирующий костюм взят снизу общей кучи, и система температурного контроля неисправна. Да, в нем тепло, однако слишком тепло. Жаккилу кажется, будто он в тропических джунглях, а не в четырех километрах ниже поверхности улья.

Ему никогда не доводилось видеть джунгли, по крайней мере настоящие. Разумеется, он видел пикты. Просматривал информацию и читал все свидетельства об огромных джунглях прошлого. Джунгли есть на других мирах, лежащих за пределами сферы Солнца. Жаккил надеется, что однажды увидит их. Именно это желание удерживало его на работе в низовом составе трех экспедиций Консерватории. Раскопки подземных пещер Альбии – просто последний шаг в его амбициозном пути. Жаккилу Хакоану хочется побывать в разных местах, увидеть их прошлое и овладеть какими-нибудь их тайнами. Его волнует не высшая цель Консерватории, а только то, куда она может его привести.

Он облизывает большой палец и стирает землю с части твоего клинка. Его взгляд фокусируется на твоем пятнистом черно-сером теле. Пронизывающие тебя светлые слои напоминают облака в ночном небе. Жаккил смотрит на свой палец, на размазанную по коже грязь, а затем снова на тебя. Не смотря на обволакивающий жар костюма, он дрожит. Жаккилу кажется, что он стал един с прошлым, потянулся через Долгую Ночь, чтобы прикоснуться к душе кого-то, кто умер до того, как люди достигли звезд. Он облизывает тонкие губы и вытаскивает тебя из грязи.

Твое лезвие пускает из его ладони бусинку крови. Он издает удивленное шипение.

– Что-то нашел, Хакоан? – по пещере разносится голос.

Жаккил тихо ругается под нос и убирает тебя в подсумок на бедре. Он бросает взгляд направо – в десяти метрах от него в траншее работает Магритт. Похоже, что она поглощена небольшим участком земли перед собой. Он оборачивается налево и видит две фигуры, стоящие на краю рва. На них тускло-серые изолирующие костюмы с глянцево-черными обогревательными трубками и забралами из прозрачного хрусталя. Это начальники, надзирающие за раскопками. У обоих на лице ненавистное Жаккилу выражение серьезной проницательности. Позади них бродит группа подчиненных, словно птицы, которые ждут, когда фермер выронит кукурузное зернышко.

– Ну? – произносит тот, кто называет себя Навидом Мурзой.

– Ничего, – отвечает Жаккил. – Показалось что-то в слое гари, но это был просто камень, – он поднимает неровный серый обломок, который только что вынул из стены траншеи.

Он ждет, на сей раз радуясь, что потеет из-за костюма.

Мурза переводит глаза на камень. Жаккилу не нравится этот умный взгляд.

– Ты вскрикнул, – замечает второй. Его зовут Хавсер. Каспер Хавсер. Некоторые из младших говорят, будто в имени есть что-то смешное, словно это шутка. Жаккил не понимает шутки и не любит Хавсера.

– Мы решили, что ты нашел что-нибудь, заслуживающее внимания, – продолжает он.

Жаккил ухмыляется и поднимает ладонь, демонстрируя порез и узкую кровавую полоску.

– Порезал руку об осколок камня.

Хавсер смотрит на руку, хмурится и отворачивается. Мурза задерживается еще на мгновение, продолжая глядеть на камень в руке Жаккила. Затем пожимает плечами и молча уходит за Хавсером. Жаккил выдыхает и оглядывается на Магритт. Прежде чем они успели встретиться глазами, та отводит взгляд.

Рука Жаккила непроизвольно тянется к подсумку, где ты лежишь.

Магритт приходит к нему позже, когда он находится в своем жилище, гоняя во рту какой-то дешевый спиртной напиток и таращась в ржавый потолок. Комната невелика, она самая маленькая в свисающем на тросах с потолка пещеры-улья жилом – решетчатой конструкции с глухими коридорами и блочными крыльями. В блоке мало места, и Жаккилу досталась самая небольшая его часть.

Жаккил сидит на узкой койке, прислонившись спиной к покрытой конденсатом стене. На маленькой полке стоят несколько книг и пара потертых инфопланшетов. На низком столике из прессованного металла, рядом с очередной полупустой бутылкой, располагается маленькая птичка из розового алебастра. На полу свалены грязные кучи одежды. В комнате пахнет потом, алкоголем и неопрятностью.

Магритт дважды стучит, дожидается ответного ворчания Жаккила и толкает дверь. Ее стриженые прямые рыжие волосы достают до основания шеи, лицо сходится к острому носу и маленькому подбородку. Некоторые нашли бы ее бледность и худобу привлекательными, однако в женщине также есть нечто такое, что отталкивает людей по неизвестным им причинам. Как и на Жаккиле, на ней комбинезон охряного цвета.

Жаккил приветственно кивает. Магритт закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и молча смотрит на него. Он бросает взгляд на ее лицо и вновь отводит его. Ее глаза жесткие и серые, словно камень. Словно матовый кремень.

– Где оно? – произносит она.

– Что? – спрашивает он, пожимая плечами.

– Находка, которую ты забрал с раскопа. Где она.

– Я не…

– Я видела, как ты ее подобрал, Жак. Видела, как ты спрятал ее в руке. – Она продолжает пристально смотреть на него. Ему неизвестно, сердится ли она. – Я не собираюсь ничего рассказывать. Поверь мне. Просто хочу взглянуть на нее.

Он делает паузу и снова отхлебывает пойло из надколотой чашки.

– Зачем?

Она смеется.

– Ты шутишь, да? Это что-то реальное после того, как мы шесть месяцев просеивали грязи и встречали лишь изменения структуры почвы, – ее интонация меняется, подчеркивая слова. – Примечательные следы земледельческих циклов до полета к звездам так же скучны, как вся остальная проклятая грязь.

Жаккил смеется. Наполовину от облегчения, наполовину потому, что это довольно удачное пародирование Навида Мурзы в его наиболее высокомерной ипостаси. Мужчина тянется под груду одежды. Ты выходишь на свет.

Магритт замирает, когда ты сверкаешь в руке Жаккила. Он не видит голодный блеск в ее глазах, поскольку слишком поглощен тем, что сам смотрит на тебя.

Магритт тянется к тебе. Жаккил вздрагивает, и она останавливается.

– Можно? – произносит она, раскрывая ладонь в твоем направлении. Жаккил колеблется, а затем кладет тебя в руку Магритт. Ее прикосновение деликатно, как у твоего создателя.

– Клинок для убийства, – тихо говорит она.

– Что? – переспрашивает Жаккил.

– Это делалось не как инструмент. Клинок слишком узкий, а лезвие слишком тонкое, – Магритт поднимает тебя так, что грязный свет падает на твою кромку. – Его сделали, чтобы резать и колоть, а не для разделки мяса или тесания дерева. Его сделали для убийства. В этом его суть, его значение.

– Значение? Это просто артефакт.

Магритт невесело смеется. В этом звуке есть нечто такое, от чего Жаккил испытывает тревогу. Он ставит стакан со спиртным напитком на пол.

– Разница между обычным и экстраординарным предметом состоит в том, что он делает. Для чего был предназначен. Если объект используется в ритуалах, он приобретает ритуальное значение. Приобретает силу.

Жаккил смеется, с его губ слетает тонкая дымка брызг напитка. Магритт поднимает на него глаза. Смех и ухмылка Жаккила исчезают.

– Ты серьезно, да?

Она кивает.

– Предметы обладают силой, – она поднимает тебя. – Почему ты забрал это с раскопок?

Жаккил качает головой, начиная было сбивчиво и путано оправдываться.

Прежде чем он успевает произнести хоть слог, Магритт прерывает его.

– Ты взял его, поскольку для тебя имеет значение его возраст. Это толкнуло тебя на кражу, Жак. Вот в чем сила.

– Но ритуальное значение? – снова пытается улыбнуться Жаккил. – Звучит так, будто ты говоришь о магии. О колдовстве.

– Да, – произносит Магритт, и от этого слова у Жаккила леденеет кровь. Магритт смотрит на тебя. Ты лежишь в ее пальцах и чувствуешь убыстряющийся пульс. Она начинает говорить низким шепотом, как будто обращается только к себе самой. – Вот для чего они меня послали: находить вещи вроде этой. Вещи, обладающие значением.

– О чем ты? Кто тебя послал? Ты всего лишь очередной младший консерватор.

– Нет, Жак. Нет. Я – Когнитэ.

– Когнитэ? – фыркает Жаккил. – Это что-то значит?

– Секреты, Жак, это означает секреты. Вселенная состоит из секретов. Секреты повсюду вокруг нас, они ждут, когда мы вновь их откроем. Однако их нужно находить, а еще нужно платить.

Магритт приоткрывает рот. Это похоже на улыбку, но не является ею.

Жаккил тянется забрать тебя у нее, но она отдергивает руку. Между ними повисает напряженная пауза.

Жаккил бросается вперед, цепляясь за комбинезон Магритт. Она отступает и смыкает руки вокруг тебя. Ты глубоко распарываешь ее ладонь, погружаясь до кости и вызывая вскрик. Между ее пальцев выступает кровь, а Жаккил хрипло дышит алкогольными парами, разжимая ей руки. Магритт сильна, но Жаккил вдвое тяжелее. Он бьет ее о стены, вышибая воздух из легких, однако она продолжает сжимать тебя. Ты еще глубже врезаешься в ее руки и пальцы. Жаккил разжимает хватку и бьет Магритт кулаком в лицо. Из ее носа брызжет новая кровь. Глаза Магритт затуманены, она тяжело дышит. Жаккил заносит руку для еще одного удара.

Она со всей силой пинает его между ног. Жаккил валится назад с бессвязным криком боли.

Магритт судорожно вдыхает и разжимает руки. С ее пальцев брызгает яркая влажная кровь. От нее ты стал скользким и черным. Она смотрит сверху вниз на Жаккила, который лежит на полу, скрючившись и подвывая. Магритт знает, что надлежит сделать. Это столь же уместно, как и необходимо. Ритуальное действие.

Она оборачивает порезанную руку простыней с койки Жаккила, обматывая ладонь толстыми слоями грязной ткани, и снова сжимает основание твоего клинка. Ее хватка становится крепче, и кровь начинает просачиваться сквозь материю. Жаккил пытается встать, но Магритт снова сбивает его ударом ноги. Она опускается на колени рядом с ним и берет его левой рукой за подбородок. Жаккил силится оттолкнуть ее, но Магритт бьет его головой об пол, и он обмякает. Она вздергивает его подбородок вверх. Ты входишь острием вперед в шею сбоку и перерезаешь горло.

Глаза Жаккила на мгновение расширяются, а затем стекленеют. Магритт шепчет слова, которые почти так же стары, как и ты. Пузырящаяся кровь вытекает из раны и медленно, словно патока, растекается лужей по полу.

Магритт встает. Ее дыхание клубится в воздухе, влага на стенах превратилась в иней. Магритт вздрагивает, затем вытирает тебя о рукав и убирает в карман. А потом направляется к двери. Ей предстоит многодневное бегство, блуждание по черным лесам Альбии. Она знает, что люди будут охотиться за ней, однако это ее не волнует. У нее есть ты, и ты расплатишься за секреты, которые она жаждет.


Четвертое

Ты отправляешься к звездам. Касаешься красной пыли Марса и морей Просперо. Проходит десять лет под светом странных солнц. У тебя новая рукоять, сделанная слепым мастером на Зурице. Ее поверхность покрыта алым лаком и золотыми нитями, как будто запекшейся и глянцевито блестящей кровью.

Ты много раз убиваешь для Магритт. Она больше не Когнитэ, не по-настоящему. Она – странник, голодное создание, которое ищет секреты в тенях сотни миров.

Она носит множество личин и похищает тайны у тех, кого не ослепил ложный свет Императора. Магритт многому учится, однако знает, что не нашла того, чего ищет на самом деле – истину, движение которой она ощущает впереди, сразу за пределами видимости. Ей известно, что истина там, таится за масками столь многих секретов, пляшет, словно далекий огонек в тумане. Магритт гонится за этим светом, и когда она уже почти сдалась, истина находит ее.

В муравейнике пещер, вырезанных в стене высохшей долины на планете под названием Там, она находит людей, которые прячутся от солнца и вглядываются в огонь, пока не оказываются в состоянии выговорить непроизносимые имена. Их тела покрыты клеймами в форме звезд, а иссушенная пустыней плоть скрыта серыми саванами. Магритт чувствует, что им известен секрет, который она искала.

Магритт становится одной из них. Проходит испытания огнем и терпит боль. Она начинает осознавать, что до сих пор ничего не знала о цене откровения. Магритт глядит в огненные ямы и курильницы с яркими углями, пока свет не въедается в сетчатку глаз и не ослепляет ее.

Она начинает жалеть, что вообще пошла по этому пути.

Ты постоянно рядом с Магритт, всегда в ее руке, пока она плачет от покрывающих кожу ожогов. Ты – все, что у нее осталось. Единственное облегчение, которое ты в силах ей предложить – быстрая смерть. Однако она выдерживает, и наконец пламя начинает говорить с ней.

Магритт становится одной из детей пламени. Ей известно имя огня, хотя она и не может произнести его и при этом остаться в живых. Магритт узнает способ читать истину в тени и девять рун, способных обратить ночь в день. Этого мало. Чем дольше она учится, тем отчетливее сознает, что от нее утаивают некий секрет, который важнее всех остальных вместе взятых – абсолютную истину, скрытую в потемневших от дыма туннелях Тама. Это гложет ее и подпитывается одержимостью до тех пор, пока она уже не в силах дольше терпеть и не отправляется на поиски самостоятельно.

Во мраке туннелей святилища она двигается, руководствуясь не столько зрением, сколько обонянием и осязанием. В ушах нарастает ритм биения пульса. Она месяцами проникала все глубже и глубже в святилище, однако еще никогда не заходила так далеко. Ветерок колышет плетеную ткань, которой завешена дверь перед ней. Ты скользишь в руку Магритт, не задумавшейся о причине этого. Все еще полуслепая, она делает шаг вперед и отводит край занавеси.

То, что осталось от ее зрения, заполняет тьма. Магритт чувствует на щеке дуновение холодного воздуха, похожее на прикосновение опускающейся ночи. Она шагает вперед, прикасаясь рукой к грубой кладке стены. Помещение, куда она вошла, огромно. Его размеры и безмолвный покой давят, словно сжатая рука. Каменный пол под босыми ногами холодный и гладкий. По мере продвижения вперед ее шаги становятся все нерешительнее. До Магритт доносится эхо ее собственного дыхания и сердцебиения. Она шаг за шагом углубляется во мрак, вытянув перед собой руки.

Ее колено наталкивается на острый край возвышения. Магритт вскрикивает и оступается, вскидывая руки, чтобы смягчить падение. Ты выскакиваешь из ее пальцев и улетаешь в черноту.

Ты встречаешь ожидающую руку и ложишься в нее.

Магритт замирает. Она что-то слышала – мимолетный звук, похожий на стрекотание часового механизма и гул помех. Магритт поворачивает голову, стараясь отследить во мраке источник шума. Ее вновь окутывает тишина. Она протягивает руку и нащупывает край возвышения. Камень гладкий, однако ему придают рельефность вырезанные узоры.

Нет. Не узоры. Слова.

Нечто первобытное внутри нее требует немедленно бежать, однако Магритт знает, что зашла слишком далеко и заплатила слишком высокую цену. Она движется вдоль края круглого возвышения, а затем забирается на него и медленно ползет вперед. Ей кажется, что она чует запах машинного масла, благовоний и железа.

Что-то касается ее лица. Магритт вздрагивает и поднимает руки, как будто собираясь отразить нападение, которого так и не происходит.

Она дрожит. Звуки собственного дыхания и сердцебиения оглушают. Перед ней появляется видение – два омута тьмы в бледном круге. Магритт судорожно глотает воздух, но затем вновь заставляет себя успокоиться. Страх покидает ее мысли. Зрение проясняется, как будто она смотрит не поврежденными глазами, а чем-то иным. Образ медленно проступает, как будто тьма стекает с него, словно жидкость. Магритт требуется секунда, чтобы понять, что она видит.

Это череп, пожелтевший и отполированный временем. Она протягивает руку и касается его, нащупывая пустые дыры глазниц и сломанные зубы. Темя по спирали покрыто тонкими как волос надписями. Видение разрастается, и Магритт видит, что череп не один. Он один из многих, которые соединены в нависшую над ней структуру, возвышающийся трон из человеческих костей. На троне восседает фигура, созданная из тени и затуманенной ночи. Магритт не видит ее глаз, но знает, что та смотрит на нее.

Ты далеко зашла, – произносит низкий, звучный голос.

Магритт низко кланяется. Она думает, будто преуспела, нашла то, что так долго искала. Вот та истина, что находится в средоточии культа огня. То, что они прятали от нее. Внутри Магритт струится восторг, он прокатывается по венам и нервам ревущей жаркой волной. Это приятное чувство, словно откровение.

Торжествуя, она забыла удивиться, куда же ты делся.

– Кто ты? – спрашивает она.

Мы – истина и возмездие. Откровение и прах. Мы – будущее, – голос басовито грохочет, как будто человеческие слова произносит тигр.

Магритт чувствует, как страх разрастается внутри и ползет вверх по позвоночнику. По спине льется пот. Она едва может дышать. Ей как-то удается произнести слова, которые вели ее всю жизнь.

– Покажи мне истину, – говорит она. – Прошу, покажи.

Голос смеется, и этот звук прокатывается во мраке, словно гром над разрушенной башней. Магритт внезапно убеждается, что ошибалась, что многолетние поиски тайн увели ее по пути безрассудства, и ей не хочется знать правду, о которой она просила.

Фигура поднимается с трона с механическим визгом. Магритт ощущает его зубами и кожей. На нее накатывает маслянистый жар. Она чувствует вонь прометия и горящего благовонного масла. В воздухе над ней повисает восьмиконечное огненное кольцо, почерневшее железо уже светится. С колеса падают капли горящей жидкости, которые разбиваются о серый камень тронного возвышения. Поврежденного зрения Магритт хватает, чтобы увидеть, что окружающее помещение представляет собой полусферу потемневшей от дыма скалы, однако ее внимание приковано к фигуре, которая стоит над ней. Это гигант, человекоподобное чудовище, облаченное в доспех такого же серого цвета, как тот камень, на котором она стоит. Возможно, его лицо когда-то было человеческим, однако генетические таинства сделали его черты грубее и шире. По щекам спускаются ряды вытатуированных тушью слов, словно он плачет знаниями.

Ты лежишь в его бронированной руке, черное острие и острая кромка покоятся возле него.

Магритт не в силах дышать. Она видит невозможное, парадокс истины и воплощенной реальности. Фигура – космический десантник, фанатичный воин Империума.

Несущий Слово.

Несущий Слово медленно кивает и прикрывает глаза, как будто торжественно приветствуя. Словно он едва не попросил прощения. У него на веках вытатуированы языки пламени.

– Что… – начинает было Магритт. – Что ты такое?

– Истина, – произносит Несущий Слово. – Истина, которая изменит Империум.

Прежде чем Магритт успевает закричать, он начинает двигаться. Рука с визгом сервоприводов сжимается на горле, и Несущий Слово вздергивает Магритт в воздух.

– Но не сейчас.

Ты мелькаешь и одним ударом вспарываешь Магритт от горла до паха. Она умирает несколько секунд, бьется в руке Несущего Слово, кровь и телесные жидкости льются на пол под дергающимися ногами, испуская пар. Ты неподвижно покоишься в другой руке воина, мокрое лезвие блестит в свете огня.

Когда Магритт умирает, Несущий Слово кладет ее тело у своих ног и опускается рядом с ним на колени. Ты поднимаешься к губам воина и целуешь его уста, пока он шепчет молитву. За тобой остается тонкая, смазанная красная линия.

Несущий Слово долго смотрит на тебя. Его взгляд проникает за слой крови и красоту твоей формы. Ты говоришь с его душой, нашептывая правду об эпохах, которых он не знал. Он узнает, что ты такое и для чего был создан. Несущий Слово шепчет самому себе твое предназначение.

– Атам, – произносит он.


Пятое

Твоего носителя зовут Анакреон. Ты никогда не знал подобных ему – ни в древнем прошлом твоего создателя, ни во время пути, которым следовал среди звезд. Его сформировали кровь, разрушенная вера и утраченные мечты. Он – заблудший сын с новообретенной целью, он сродни тебе: оружие, которое обратят против его творца. Анакреон видит в тебе красоту, какую может найти в клинке только убийца.

Ты убиваешь для него. Убиваешь во имя сил, которые шепчутся на границе снов. Тебе ведомо благословляющее прикосновение многих рук: Кор Фаэрона, Эреба, Сор Талгрона.

Они называют тебе имена – те, которые некогда шептал Гог, пока ты спал в его ладони.

Твоя острота пробуждается. Это тень, отбрасываемая светом забранных тобой душ. Твое лезвие грезит о порезах, о кровопролитии, о рассечении плоти. Этот путь всегда был твоим, он таился в твоем черном средоточии с тех пор, как ты впервые появился из земли.

Это не откровение. Это истина.

Ты убиваешь Анакреона на Риголе.

Избранники Пепла спускаются с пылающего неба, словно ответ на мольбу об отмщении. Их прыжковые ранцы воют, втягивая наполненный дымом воздух и выдыхая его в виде синего огня. Серые доспехи покрыты пылью пепла мертвых миров. Внизу, в крутящемся пламени, Атенейский Анклав. На взвихряющихся ветрах огненных бурь кружатся обрывки обугленного пергамента. Копоть покрывает белые купола и каменные колоннады, словно обгорелая кожа на обнажившихся костях. Над обреченным городом вместе с дымом поднимаются вопли и звуки паники.

Оказавшись на уровне крыши, Анакреон стреляет из ручных огнеметов. Два оранжевых языка цвета расплавленного железа тянутся к земле. Спустя секунду огонь открывают остальные члены отделения. Они разом отключают тягу прыжковых ранцев и падают сквозь преисподнюю. Внутри доспеха Анакреон моргает, убирая руны температурной тревоги. Жар просачивается сквозь его броню. На миг поддавшемуся слабости воину кажется, что он и есть огонь, что они одно целое.

Несущий Слово не ищет удовольствия, однако в этот момент он практически чувствует его.

Анакреон падает в центр мощеного двора, и от точки удара разлетается волна осколков плит. Он шепчет молитву, слова замедляют биение обоих его сердец. Анакреон поднимается с корточек, вскидывая огнеметы и описывая ими спираль. Визор потускнел почти до черноты. Вокруг приземляются братья, и от их прибытия сотрясается земля. Они встают и шагают вперед, бесшумно по сравнению с ревом пламени.

Невероятно, но в руинах города-библиотеки еще есть живые люди. Анакреон и его братья кажутся им черными силуэтами, возникающими из ада. На мгновение они вспоминают старые, как само человечество, истории о мстящих ангелах, посланных разгневанными божествами. И это совершенно точно.

Мало просто разрушить – те, кто не преклонил колен перед истиной, должны заплатить за свою надменность. В этом цель Анакреона, подлинное выражение его сущности. Он – ангел праведного уничтожения, губитель цивилизаций. Ты при нем, покоишься в адамантиевых ножнах на бедре. В его руке ты вкушал смерть множества миров и убивал, чтобы благословить погребальный костер.

Это не просто война, это ритуал. То, ради чего ты был создан. Сегодня ты заберешь жизнь и коснешься пепла.

Выжившие открывают огонь. Сплошные заряды со звоном отскакивают от брони Анакреона, сбивая копоть и краску. Воин продолжает шагать вперед.

Перед ним здание с колоннами на фасаде. Белый камень от дыма стал тускло-серым. Взрывы сорвали крышу, но строение не горит. Пока не горит. В разбитых окнах и между громадными колоннами со сбивчивым перестуком появляются дульные вспышки.

Анакреон останавливается в десяти шагах от здания. Огнеметы в его руках гаснут, оставляя лишь синие дежурные огоньки. По обе стороны от него замирают братья, а он пристегивает огнеметы к бедрам и медленно снимает шлем с головы. Воздух наполнен горячим пеплом и смрадом прометия, которые накатываются на неприкрытое лицо. Воин поднимает глаза на здание, медленно поворачивая татуированную голову и последовательно отмечая все точки ведения огня.

– Фосфекс, – тихо произносит Анакреон.

Ксен выступает вперед и опускается на колени, чтобы отстегнуть с поясницы бронированную емкость. Это черный цилиндр из начищенного металла размером с человеческую голову. Ксен поднимает фосфексовую бомбу осторожно, словно мать, которая баюкает новорожденное дитя.

Арун Ксен определенно избран для великих свершений. Его выделило око Эреба, и ему суждено подняться высоко. То, что он носит орудие столь абсолютного, священного опустошения – лишь один из знаков этой благосклонности.

Анакреону не нравится Ксен. Он не стал бы утверждать, что ненавидит его, просто считает, что оказываемое тому покровительство не слишком заслужено. Несущий Слово предпочел не делиться своей неприязнью с кем-то еще – как показали недавние события, это было бы неразумно.

Ксен склоняет голову над черным цилиндром, и Анакреон слышит в воксе его голос, шепчущий молитву. Затем он поворачивает верхушку цилиндра и бросает его в одно из окон здания.

Изнутри выплескивается маслянистая вспышка. Спустя один удар сердца раздаются вопли.

За ними следует всепожирающее пламя. Оно расползается по зданию, словно рой насекомых. Льется из окон и змеится вверх по колоннам. Распространяясь, пламя воет и потрескивает с ликованием пиромана. Камень здания начинает деформироваться, будто тающий лед. Анакреону приходится моргать, чтобы огонь не повредил глазам. Стрельба прекращается, и остается лишь крик, который издает терзаемый камень, раскалывающийся в немыслимом пекле.

Ты покидаешь ножны на боку Анакреона. Город мертв, однако требуется последняя смерть, последний акт ритуального убийства.

Единственный, кто остался в живых внутри здания – старик. Из его глаз сочится гной, от лицо остались красные останки. Под когда-то синим одеянием скрыто дряхлое тело из слабой плоти с выпирающими костями. Прежде чем здание рушится, Анакреон вытаскивает человека наружу и опускает тело на мощеную улицу. Он действует аккуратно, практически деликатно.

Человек давится и изрыгает пенящуюся кровь с вкраплениями копоти.

– Мы были… согласными… – задыхается старик.

Анакреон и его братья молчат. Просто смотрят, как мужчину тошнит, и тот хватается за грудь.

– Мы были согласными! Мы придерживались Имперской истины. Мы верны. Невиновны.

Ты движешься вперед в руке Анакреона. Воин опускается на колени. Его голос тих и почти печален.

– Да, были.

– Так… почему?

Из-за вашей невинности, – произносит Анакреон. Он протягивает руку и мягко касается скальпа человека. Волосы сгорели, и на темени видна выцветшая татуировка в виде двуглавого орла. Человек трясется, обхватив себя руками, словно пытается согреться. Анакреон наклоняется и целует его в лоб:

– Однажды человечество поймет.

Ты поднимаешься над стариком, острие направлено вниз, готовое ударить.

Обваренную плоть изуродованного лица пересекает трещина улыбки. Приложенные к сердцу руки раскрываются, словно цветок, демонстрируя прижатую к груди тускло-зеленую сферу.

Анакреон успевает удивленно моргнуть, прежде чем плазменная сфера детонирует. Взрыв отрывает воина от земли, перегревая окружающий воздух и одинаково уничтожая плоть, металл и камень.

Спустя мгновение он с грохотом валится на спину, и ты выпадаешь из его руки.

Проходит несколько секунд, прежде чем то, что осталось от Анакреона, пытается подняться. Левой руки и половины торса больше нет, горячие черви остатков плазмы еще вгрызаются в керамит и плоть. Лицо свисает с черепа, мясо прогорело до кости. Доспех лязгает, словно заклинивший часовой механизм.

Анакреон видит тебя и ползет. Он не кричит, хотя боль такая, что берет верх даже над легионером.

Несмотря на его сверхчеловеческое упорство, это рука Ксена сжимается на твоей рукояти, поднимает тебя в воздух и стряхивает с клинка тонкий слой осевшего пепла.

Анакреон поднимает на него глаза.

Жертвоприношение… – хрипит он. Его взгляд перескакивает на тебя, а затем на бесстрастные изумрудные линзы глаз Ксена.

Ксен кивает – он понимает. Они прибыли сюда для подготовки, ритуального этапа в процессе, который разворачивался четыре десятилетия. В подобных планах не бывает незначительных элементов. Здесь должно произойти жертвоприношение, дар погребальному костру. Ксен знает об этом, пусть даже не знает тебя. Он опускается на колени возле Анакреона. Ты скользишь, лезвие замирает у горла Анакреона, и рука воина приподнимается, охватывая руку Ксена.

Они оба держат тебя. Анакреон делает последний вдох и шепчет благословение, которое повисает в воздухе, темнее дыма и тоньше тумана.

Затем ты забираешь его душу.

По ту сторону покрова реальности тень твоей остроты делает глубокий глоток и стряхивает свои грезы.


Шестое

Вращаясь, ты падаешь из руки Ксена на блестящую от масла палубу. Твоя рукоятка ударяется об изъеденный коррозией металл, и ты снова подскакиваешь в воздух, пролетаешь немного и останавливаешься.

Два человека не шевелятся. Они оба исхудали от голода. Их плоть покрыта рубцами от бича, а кожа на руках, спине и груди проткнута иглами. Они ждали этого момента. Он был их целью на протяжении всех месяцев проверок и испытаний болью. Были и другие – мужчины и женщины, которые обнаружили истину, таящуюся за фасадом реальности. Люди, которым было мало обыденной, мимолетной силы. Каждый из них нашел ответы и был благословлен, однако они хотели большего.

Они хотели возвыситься. Стать маджирами.

Теперь осталось лишь двое, которые стоят посреди круга тусклого света в трюме безымянного звездолета.

Оба готовы.

Один из людей бросается вперед со скоростью удара кнута. Он лыс, рот на худом лице широко раскрыт. В темноте блестят крючковатые стальные зубы. Его зовут Джукар, однако это не подлинное имя, от него он отказался давным-давно. Ты выскальзываешь из его сжимающихся пальцев. Пинок второго человека попадает Джукару в живот.

Джукар вскрикивает, когда ребра трескаются, и прежде, чем он оказывается в состоянии двигаться, ему в бок приходится еще один удар ногой. Он перекатывается и снова тянется к тебе. Ты касаешься его пальцев, так маняще близко…

Другой человек прыгает на Джукара, словно кот, под его тонкой кожей выступают сухие мускулы. Джукар чувствует, как его оплетают конечности, и судорожно хватает воздух. Ржавые шпильки вырываются из проткнутой кожи, брызжет кровь. Джукар силится стряхнуть противника. Тот прижимается плотнее, сжимая рукой горло Джукара.

Джукар кричит и снова перекатывается. Хватка другого человека разжимается, и Джукар выскальзывает на свободу. Он в последний раз ползет к тебе по палубе, оставляя на полу полосу крови.

Ты находишь его руку. Второй человек снова шагает вперед, но на сей раз ты поднимаешься ему навстречу.

Ты скользишь сквозь его кожу и мышцу, пока не натыкаешься на кость. Человек отшатывается назад. Твоя рукоять торчит из плоти его бедра. Какую-то секунду крови нет, а затем она начинает просачиваться вокруг клинка – сперва по капле, а потом красным потоком. Джукар глядит на человека, крючковатые металлические зубы скалятся в наполовину торжествующей, наполовину ошеломленной ухмылке.

Во мраке за пределами круга света Ксен шевелится, издавая урчание сервоприводов, однако не двигается. Он видит то, что упустил Джукар.

Второй не побежден. Еще нет. Вовсе нет.

Джукар поднимает глаза, и улыбка угасает у него на губах. Второй человек стоит прямо, его темные глаза блестят. Кожа побелела, а на челюсти подергиваются мускулы, однако он выглядит чрезвычайно живым. Сконцентрированным. Возможно, таким, как сам клинок.

Он осторожно тянется вниз и вытаскивает тебя из бедра. По ноге человека бежит свежая кровь. Кажется, он ее не замечает.

Джукар издает рычание и прыгает вперед. Ты рубишь вверх и поперек.

Джукар оступается, а затем падает на колени. Его руки нащупывают горло, на котором улыбается новый кровавый рот. Он падает, заваливаясь в растекающуюся лужу красного цвета артериальной крови.

Второй человек наклоняется и размазывает по твоему клинку еще больше крови. Та греет смертоносное лезвие.

Человек продолжает стоять на коленях возле Джукара, а вперед выходит Ксен.

– Поднимись.

Человек встает, внезапно лишившись сил от пережитого. Его зовут Криол Фоуст, и он проделал долгий, многолетний путь, чтобы оказаться здесь. Ксен смотрит на него, на свежеокрашенном металле шлема светятся зеленые линзы.

Ты поднимаешься в раскрытых ладонях Фоуста, клинок все еще блестит от кровавого благословения. Фоуст склоняет голову, поднося тебя обратно своему хозяину.

Ты чувствуешь прикосновение Ксена, жизненная сила в его жилах столь насыщенна и близка. Ты жаждешь его душу, однако он, похоже, ощущает это и отводит руку.

– Маджир, – произносит Ксен. От этого слова, произнесенного вслух, Фоуст начинает дрожать. – Доверенный. Клинок твой.

Ксен разворачивается и уходит прочь. Только тогда Фоуст падает на пол.

Ты остаешься у него в руке, когда он проваливается в сны о падающих звездах и умирающих мирах.


Седьмое

Калт. Пока ты на боку у Фоуста, это слово кружит вокруг тебя. Он произносит его с почтением, словно называет святилище или завершает благословение. Теперь события разворачиваются быстрее, они ускоряются к одной точке. Ты остаешься рядом с Фоустом. Ему кажется, что ты прекрасен. Порой он мысленно общается с тобой. Он не думает, что ты его слышишь. Его понимание ограничено. Ты слышишь слова, которые резонируют в твоих острых, как бритва снах: Октет, Ушметар Каул, Ушкул Ту.

Поднимается буря. Она говорит с тобой, как некогда говорила с Гогом, будучи лишь слабым ветерком. Фоуст тоже ее чувствует, однако постоянное жужжание его грез не дает ему узреть простоту грядущего. Он не в силах увидеть нити судьбы, тянущиеся в прошлое – миллиарды событий, которые привели к этому моменту, к первому штриху окончательной расплаты.

Его душа слепа, как и у всех.

Ты убиваешь на Калте. Погружаешься в шею жертвователя. Ты вбираешь толику его цели и соприкасаешься с ритуалом, который вот-вот завершится. Вкус похож на кровь твоего создателя. Похож на начало.

Есть и другие смерти, однако они не имеют значения. Грядет нечто большее. Ты чувствуешь это в дымке будущего, словно манящее обещание. Где-то за горизонтом времени есть один разрез – миг идеальной, ритуальной остроты. Теперь ты практически видишь свой путь к этой концовке, возвращение туда, где все началось.

На Калте есть множество подобных тебе: зубцы черного вулканического стекла, клинки из металла и камня. Однако все они не столь стары, ни один из них не повторил твой извилистый путь сюда.

Да, ты чувствуешь путь, и он пролегает не в руке Фоуста.

Ты должен оставить его. Ты убьешь его. Путь всегда был таким с самого мига твоего рождения под солнцем более дикой, но и более доброй эпохи.

Ты пускаешь кровь из пальцев Фоуста, пока тот хохочет в пылающее небо.

Ушкул Ту! Ушкул Ту! – выкрикивают мужчины и женщины вокруг него, по их щекам текут слезы радости, однако для тебя эти созвучия лишены смысла, а горящее небо – лишь пустое свечение. Ты сыграл свою роль в создании этого момента, но у тебя иная цель. Скоро ты найдешь другую руку.

Возможность предоставляется на посадочной площадке у черной загрязненной воды. Мужчина поливает лазерным огнем группу невежественных сородичей Фоуста. Он убивает их с эффективностью, которая кажется почти поразительной, если принять во внимание его скромную, невыразительную наружность. Он двигается с усталой быстротой, как воин. Двигается как тот, кто сражался всю свою жизнь. Возможно, даже дольше.

Однако он не заметил Фоуста.

Тот бросается вперед. Ты у него в руке, тянешься забрать душу солдата. Фоуст не обращает внимания на сгорбленную механическую фигуру, которая неподвижно стоит рядом с ним. Это просто старый погрузочный сервитор, вероятно, оставшийся после постановки судна в док.

Фоуста отделяет от спины солдата всего один шаг. Ты поднимаешься, острие готово ударить вниз.

Механическая рука врезается в висок Фоуста. Он падает, и ты выскальзываешь из его руки. Фоуст обливается кровью, но он не мертв, хотя тебе и известно, что вскоре ты убьешь его.

Стрельба стихает, вливаясь в полотно звуков, которое покрывает умирающий город.

Ты чувствуешь, как вокруг тебя сжимаются пальцы. Они чем-то знакомы, как будто рука протянулась из воспоминаний. Это солдат.

Большинство знакомых зовут его Оллом Перссоном, хотя это его ненастоящее имя. Стало быть, он тоже загадочное существо, как и многие из тех, с кем ты шел по пути. Возможно, потому-то он и кажется знакомым. Ты ждешь, когда он наклонится и разберется с Фоустом – ждешь вкуса крови, которая отмечала каждый этап твоего бытия, крови, которая всегда освящала твое странствие.

Однако солдат встает и оставляет Фоуста на палубе. Что-то пошло не так.

Ты падаешь в набедренный подсумок, и твоя тень извивается от злобы и жажды. Твоей остроте необходимо питаться. Ты чувствуешь себя неполным, однако не можешь ничего сделать. Фоуст умрет, ему снесло половину черепа, а кровь стекает в забитую пеплом воду, но это не удовлетворит твою жажду.

Ты все еще голоден.

Солдат несет тебя через темные воды к берегу из черных камней. Здесь тени сильны, пелена между ними и тусклым светом реальности истончается. Эхо твоего лезвия так близко, что вы почти едины – сон об остроте и кромка каменного клинка.

Солнца нет. Ты родился под солнцем. Впервые познал кровь под солнцем. Здесь ночь твоего бытия, подлинная тьма, которая всегда ждала за горизонтом. Ты прибыл. Здесь ты больше, чем нож. Ты – атам, и твое предназначение тянется за тобой во времени, словно мерцающий плащ из влажной кожи и сухих костей. Здесь твое место, то место, где тебе всегда было предназначено оказаться.

Ты вновь ложишься в руку солдата. Он не тот, кем кажется. Он – порождение времени и судьбы. У него есть значение, которого он не выбирал и не понимает. Он похож на тебя.

Солдат делает в воздухе несколько разрезов. Твое лезвие и твоя тень поют друг другу.

Он шепчет молитву. Просит прощения.

Ты рассекаешь покров вселенной и в его руке проходишь в место, где так долго спала твоя тень.


Восьмое

Не факт, что ты доберешься сюда, как не было фактом и то, что именно ты сыграешь эту роль. Были и другие – ножи и кинжалы, сделанные из железа, из стали, из холодной ночи. Это мог быть любой и ни один из них. На каждом шаге судьба могла изменить твой путь, оставить тебя очередным куском исторического мусора, выброшенного на берег времени.

Судьба существует только в ретроспективе, но теперь путь проложен и, хотя это может занять долгое время, должен закончиться, как должно закончиться все.

И я жду тебя.