Боевой Ястреб / Warhawk (роман)

Материал из Warpopedia
Версия от 21:58, 9 мая 2022; Хелбрехт (обсуждение | вклад)
(разн.) ← Предыдущая | Текущая версия (разн.) | Следующая → (разн.)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Pepe coffee 128 bkg.gifПеревод в процессе: 5/27
Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 5 частей из 27.


Боевой Ястреб / Warhawk (роман)
Warhawk-cover.jpg
Автор Крис Райт / Chris Wraight
Переводчик Хелбрехт, Ulf Voss
Издательство Black Library
Серия книг Ересь Гора: Осада Терры / Horus Heresy: Siege of Terra
Предыдущая книга Мортис / Mortis (роман)
Год издания 2021
Экспортировать Pdf-sign.png PDF, Epub-sign.png EPUB

Действующие лица

Примархи

Джагатай-хан – «Боевой ястреб», примарх V Легиона

Мортарион – «Бледный король», примарх XIV Легиона

Рогал Дорн – Преторианец Терры, примарх VII Легиона

Сангвиний – «Великий Ангел», примарх IX Легиона


V Легион «Белые Шрамы»

Шибан-хан – именуемый «Тахсир», братство Бури

Имань – братство Бури

Чакайя – братство Бури

Цинь Фай – нойон-хан

Ганзориг – нойон-хан

Джангсай-хан – братство Железного Топора

Наранбаатар – глава провидцев бури

Намаи – магистр кэшика

Илья Раваллион – именуемая Мудрой, советник Легиона

Соджук-хан – адъютант Ильи


VII Легион «Имперские Кулаки»

Сигизмунд – Первый капитан, магистр храмовников

Фафнир Ранн – капитан, первая штурмовая группа

Архам – магистр хускарлов


XII Легион «Пожиратели Миров»

Кхарн – капитан, Восьмая штурмовая рота

Скарр-Хей - берсеркер


XIV Легион «Гвардия Смерти»

Тиф – Первый капитан

Каифа Морарг – советник примарха

Задал Крозий – апотекарий

Гремус Калгаро – магистр осады, магистр артиллерии

Гургана Дук – сержант


XVI Легион «Сыны Гора»

Азелас Баракса – капитан, Вторая рота

Индрас Аркета – капитан, Третья рота

Ксофар Беруддин – капитан, Пятая рота


Когти Императора

Константин Вальдор – капитан-генерал Легио Кустодес

Диоклетиан – трибун, Легио Кустодес

Амон Тавромахиан – кустодий


Экипаж «Аика-73»

Тальвет Каска – командир

Адрия Фош – основной наводчик

Эрия Яндев – носовой наводчик

Гельва Дреси – водитель

Гурт Мерк – заряжающий


Имперская Армия

Бран Коба – сержант, 13-й Астранианских Пустотных Шакалов

Джера Талмада – полковник, Департменто Муниторум

Айо Нута – генерал-майор, терранское орбитальное командование

Кацухиро – рядовой


В руинах Дворца

Базилио Фо – бывший заключенный Чернокаменной

Эуфратия Киилер – бывшая летописец

Гарвель Локен – «Одинокий волк», избранный Малкадора


Нерожденные

Остаток – демон


Другие

Эрда – Вечная

Лидва – ее легионер

Актеона – колдунья

Альфарий – ее спутник

Джон Грамматик – логокинетик

Олл Перссон – Вечный

Догент Кранк

Бейл Рейн

Графт

Гебет Зибес

Кэтт


Малкадор Сигиллит – регент Империума

Халид Хассан – избранный Сигиллита

Эреб – Длань Судьбы


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОДИН

Клинок

Передача

Свежая кровь


История начинается под камнем.

Скрытым, укутанным тьмой, холодным, как дыхание зимнего рассвета. Люди народа Онг-Хашин приходят за ним с тех пор, как поют песни в своей высокой долине, расположенной между склоном горы Такал и восточной окраиной равнины Великая Борай. Они взбираются по узким тропам, скользят обмотанными кожей ногами по камням и волокут кирки и корзины.

Тропы вниз вырублены вручную и подкреплены бревенчатыми каркасами. На их верхних балках выскоблены угловатые глифы теми же тупыми ножами, которыми они используют для извлечения камней из копыт своих скакунов. Это не благородные каллиграфические знаки, но метки суровых людей, привыкших к камнепадам и оползням. Они хотят разыскать его, а затем вернуться. Им не нравятся подземные глубины и холодное испарение узких туннелей, ведь они, в конце концов, чогорийцы, и любят порывы ветра на своих лицах.

Когда они его вырубают, он оказывается хрупким. Они зовут его черным песком. Если, добыв его из земли, обращаться с ним грубо, то он крошится. Но пройдет несколько минут, и он становится твердым, настолько, что можно бросить его в корзину и продолжить работу с жилой. Если поднять кусок размером с человеческий кулак, то можно разглядеть сверкающие фрагменты, отражающие свет подземных свечей.

Закончив работу, они забирают добытое и возвращаются, осторожно ступая по камням. Здесь часто идут дожди, так как вершины Такала собирают влагу, переносимую по открытым землям, а скалы покрыты мхом. Эта группа возвращается в поселение в глубине стране Хашин, расположенное высоко среди сосновых рощ, холодных и окутанных туманом. Люди берут куски черного песка и торгуются с оружейниками. Это непростое занятие, отнимающее много времени. Те, кто трудились, чтобы добыть его, устали и нуждаются во сне. Тем, кто хочет забрать его, не терпится приступить к работе. А к тому времени солнце уже низко. Мудрецы говорят, на закате не заключить выгодной сделки.

Наступает рассвет, и начинается работа. В Хашине оружейники всегда работают парами – мужчина и женщина. Им нужно очень хорошо знать друг друга. Иногда они брат и сестра, чаще супруги. Печи топятся древесным огнем, пока не зашипит пламя. Куски черного песка переворачивают и снова оцениваются, затем их берут клещами с длинными ручками. На этой стадии мужчина работает с огнем, женщина орудует клещами. На обоих тонкие хлопковые рубашки, несмотря на холодный воздух снаружи. Внутри кузни уже жутко жарко, и их обнаженная кожа блестит.

Когда куски достаточно нагреты, их вынимают из огня и куют. Мужчина берет молот и сильно бьет. Женщина направляет его, сдвигая раскаленный металл на плоской поверхности наковальни. Примеси выбиваются. Это изнурительная работа, от которой дрожат кости. Процесс повторяется снова и снова, пока сталь не начинает очищаться. Откованные слои разбиваются, погружаются в холодную воду, затем переплавляются и перековываются. Созданные пластины укладываются друг на друга, затем мягко возвращаются в пламя, расплавляются, сжимаются, переплавляются. Обе партии тщательно изучаются, проверяются на изъяны.

Никто не говорит. Если им нужно показать свои ощущения друг другу, они постукивают молотом определенным способом, но это редко нужно – они мастера своего дела, в работе полагаются на интуицию и наблюдательность. Сталь сворачивается, снова и снова, каждый раз перерабатывая металл, закаливая его, очищая. Вскоре он начнет удлиняться, утоньшаться, растягиваться в длинный изгиб подлинного клинка. Из открытых дверей кузни звенят безжалостные удары молота, не давая заснуть остальной деревне.

Завершает работу с лезвием клинка женщина. Она замешивает глиняную рубашку для режущей кромки, используя свои более тонкие пальцы, чтобы вдавить лопаточку в раствор. К тому времени оба кузнеца провели в кузне не один день и сильно устали. Когда помещенная в угли глина трескается, становится виден узор на стали. Каждый оружейник имеет отличительное клеймо – у одного цветок солак, у другого – когти тигра. Самое престижное и трудное в исполнении – разряд молнии, расходящийся от острия до рукояти. Этот клинок несет именно такую метку.

Затем его шлифуют, наносят маркировку, полируют, промывают. Если все идеально, клинок заворачивают в солому и ткань, и кладут в тяжелую телегу, запряженную адууном. К длинному шесту привязывают красный флаг, отмечая повозку как священный груз. На нее не нападут в пути, даже если она пересечет земли воюющих племен. Оружейники, наконец, отдохнут, их руки огрубели, а кожа покрылась волдырями. Они больше никогда не увидят свое творение и не получат плату за работу. Вся деревня поддерживает их, они занимают почетное положение. Все знают, где мечам суждено служить.

После телега отправляется на запад, стремительно спускаясь, пока не достигнет открытых земель. После многих месяцев путешествия по лугам, возницы, наконец, замечают Кум Карту на горизонте, бледную на фоне шепота высокой травы. Они останавливаются и готовят кэрн. Собирают камни, вешают на них фрагменты молитв и ставят чаши с ладаном, на вершине устанавливают флаг. Клинок, по-прежнему завернутый, также помещают на вершине. Затем возницы уходят, начиная долгое путешествие домой.

Следующей ночью меч забирают в крепость слуги Легиона. В затененных залах Цюань Чжоу каждый фрагмент молитвы изучается, истолковывается, затем помещается в библиарум. Из этих обрывков повелители Чогориса многое узнают о меняющихся особенностях бесконечной травы, откуда брать кандидатов и как протекает жизнь тысячи царств. Клинок, все еще без рукояти, ножен и гарды, разворачивается и относится в кузни. Ни одну метку, кропотливо выполненную оружейниками Хашина, не убирают. Ни один из крошечных и немногочисленных изъянов не устраняют. Это изделие народа Джагатая, не машинного разума. Отполированный до зеркального блеска, он отражает лица создателей в каждом блике света на своей поверхности.

Добавлена энергетическая рукоять, тщательно встроенная в сталь, скрепленная с ней вручную, пока золотая гравировка аккуратно въедается в поверхность металла. Связывается расщепляющее поле, гармонизируя со структурой исходного клинка. Наставники спаррингов будут испытывать его снова и снова, возвращать в кузни много раз, пока баланс не будет улучшен. Сияние энергетического поля связано с метками, сделанными при его первой ковке, приумножая их, придавая мечу отличительное свойство. Вот так изделие Хашина увидят во всей известной галактике, такое же яркое, как молния, которую оно имитирует.

Только после того, как все сделано, клинок можно передать оружейникам орду для последней проверки. Они хранят оружие в своих храмовых хранилищах, окруженное ритуальными стражами, неиспользуемое, неактивированное, пока в Легион не примут кандидата с подходящим для клинка характером.

Этот вручен воину по имени Морбун Са. Он знаменит не просто своей доблестью, но также самообладанием. Говорят, он – образец Пути Небес. Клинок подходит ему. Он забирает его с собой на пустотный корабль «Коргаз» с братством Ночной Звезды. Меч впервые обнажен против врага на мире Эгета IX, где орду одержала победу.

За долгие годы крестового похода клинок дважды меняет хозяина, когда предыдущий находит свою смерть в битве. Великое предательство приближается к своему финалу, и теперь им владеет Аджак-хан из братства Янтарного Орла. Он стоит на стенах Дворца, которые обваливаются под его ногами, и выкрикивает проклятья тем, кто нападает на него. Он легко сжимает рукоять, заставляя сталь плясать вокруг себя. Небеса черны, как чернила каллиграфа. Воздух наполнен шумом – от воплей пехоты, от богов-машин, которые почти прорвали последнюю сплошную линию обороны, от грохота стационарных орудий.

Аджак-хан следит за врагом, капитаном ужасных берсерков Ангрона, испорченных бойцов, которых он жалеет так же сильно, как ненавидит. Тот карабкается через руины к нему, и за ним следует еще дюжина. Следом идут орды, все еще изнывающие на ничейной земле, открытые обстрелу орудий. Аджак-хан бежит в сопровождении своих братьев, спеша в ближний бой, который так любит. Клинок кружит, волоча разряды молнии. Он кусает, рубит, и Аджак-хан громко кричит от наслаждения.

Под камнем, в другом мире, в свете свечи камнерубы Онг-Хашина замирают. Пламя на миг колеблется, хотя в этих глубоких подземельях нет ни дуновенья ветра.

Иногда это случается. Они знают, что это значит.

Они неутомимо берутся за кирки и возвращаются к работе.


– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Джангсай-хан, хотя, по правде говоря, он уже догадался.

Тень на лице Наранбаатара частично рассеивалась снизу треснутой натриевой лампой. В остальной части бункера было темно, жарко из-за замкнутого пространства, воняло потом и плесенью. Кожа провидца бури тоже была темной, иссеченной ритуальными шрамами и новыми ранами, сморщена возрастом. Кристаллы бронированного капюшона сверкали, а тотемы из черепов зверей мягко вращались на бечевках.

– Ты должен знать его историю, – сказал он.

Джангсай взял меч. Он был прекрасным – средней длины клинок, немного изогнутый, хотя меньше, чем тальвары, которые использовали мобильные части. Он перевернул его в горизонтальное положение, рассматривая, пробуя баланс. На стали видны тусклые узоры молнии, часть структуры режущей кромки. Он провел большим пальцем по кнопке активации расщепляющего поля, уже представляя, как вспышка энергии примет свою форму от этих отметин.

– Его владелец…

– Умер достойно, – сказал Наранбаатар. – Многое вернули, включая этот. Теперь он твой.

Джангсай кивнул. Не использовать его – расточительно. Мощные, полностью функционирующие силовые клинки теперь ценились. Все заканчивалось и подходило к концу.

– Я знал его, – сказал он. – Аджака.

Это утверждение значило меньше, чем когда-то. Почти весь Легион теперь собрался вместе, их ряды безжалостно сократились, запертые за стенами и зажатые врагами. Некогда разделенные братства сражались бок о бок, сливаясь, когда их потери росли. Иногда возникало ощущение, что в орду не осталось живого воина, которого Джангсай не знал бы по имени или не видел в бою, или тех, с историей подразделений которых не был знаком.

– Его братство больше не сражается, – сказал Наранбаатар. – Выживших распределили по другим частям. Но их деяния записаны, и их заберут в залы Цюань Чжоу, когда все это закончится.

Это была одна из отличительных черт Наранбаатара. Джангсай никогда не слышал, чтобы он хвастался, но провидец бури снова и снова говорил о планах на будущее, невозмутимо и с абсолютной уверенностью в успехе, и, следовательно, о необходимости двигаться к следующей задаче. Это все было таким прозаичным – мы должны выполнить текущее задание, а затем вернуться к тому, что делали раньше. Все снова будет приведено в порядок, все записано. Иногда подобные слова забавляли, поскольку мир вокруг них все больше погружался в скверну.

– Стало быть, они прорвались через внутреннюю стену, – сказал Джангсай.

– Мы думаем, что это случится в течение часа.

– Хотите, чтобы я занял позиции Аджака?

– Нет, это предписано другому. Я хочу, чтобы ты оставил свой пост – у тебя новый приказ.

– От тебя?

– От самого Кагана.

Джангсай помедлил.

– Мы здесь в тяжелом положении, задын арга. – Это был тот максимум, которым он мог выразить свое несогласие. Но он должен отметить: его воины умирали и будут умирать дальше, и его место – с ними. Невысказанный подтекст, понятный им обоим. Почему сейчас?

– Нам нужно, чтобы ты кое с кем поговорил, – сказал ему Наранбаатар. – Он родом не с Терры. Как мы недавно узнали, он с того же мира, что и ты. Такая вот причина. Я знаю, ты хочешь продолжать биться здесь, но, поверь, ты вскоре снова получишь этот шанс.

И снова краткая пауза перед ответом.

– Так значит, это конец, – решил он.

– Это его начало.

– Что ты можешь мне рассказать?

– Достаточно для выполнения этого задания. После этого, посмотрим. Мы еще не знаем, какие будут возможности. Может быть ничего. Может быть все.

Это неизменное спокойствие все еще могло застигнуть врасплох. Джангсай знал, что чогорийцы могли разозлиться. Он видел это много раз в бою, и они ужасали, когда на самом деле, по-настоящему теряли самообладание, но большую часть времени они сохраняли хладнокровие, которое могло, как выводить из себя, так и впечатлять.

Джангсай снова посмотрел на клинок. Возможно, Аджак держал его всего несколько часов назад. Они могли бы стать идеальным тандемом, оба – продукты той же самой подготовки, части гармоничного целого.

– Скажи, куда мне нужно отправиться? – спросил он.


Мир назывался Ар Риджа.

Он сильно пострадал во времена ужасов Древней Ночи, поэтому прибытие армий Императора в первые десятилетия крестового похода встретили восторженно. Его старую промышленную базу быстро восстановили, и через одно поколение он стал вносить значительный вклад в военную экономику. Для Имперской Армии было сформировано множество полков, некоторые из которых снискали широкую известность. Ко времени триумфа на Улланоре Ар Риджа считался ключевой планетой, от которой зависела безопасность целого субсектора. Она располагалась на стратегическом пересечении многих стабильных варп-трасс. Важное устойчивое место.

Легионес Астартес, в частности Имперские Кулаки, начали собирать кандидатов с Ар Риджи со второго столетия Эры Крестового похода. Он никогда не был крупным вербовочным миром, как правило, считаясь слишком цивилизованным для создания оптимально свирепого кандидата в космодесантники, но запросы полномасштабных завоеваний вынуждали осваивать каждый подход. Ситуация изменилась, когда разгорелась гражданская война. Как только масштабы предательства Гора стали очевидны, имперские стратегосы запустили лихорадочную программу по изъятию ресурсов, эвакуируя все, что могли за пределы досягаемости наступающего врага. Ар Риджа какое-то время считался безопасной гаванью. Его верфи были укреплены, полки и укрепления – дооснащены. Вербовщики Легионов обратили на него внимание, уже понимая, насколько отчаянной становится ситуация, и внезапно осознав необходимость использовать все возможные средства для увеличения численности кандидатов.

Надежда на это всегда была слабой. Процесс превращения смертного ребенка в воина Легиона был деликатным искусством, отточенным за многие годы и проводимым в безопасном окружении. При необходимости его можно было ускорить, а его программы переместить в разные места, но и те и другие действия сопрягались с риском. Даже после того, как несколько разбросанных объектов Легиона эвакуировали на Ар Риджу, рост смертей кандидатов означал, что темп набора не вырос так быстро, как ожидалось. Дополнительных претендентов нашли среди местного населения, быстро проведя через стандартный отбор и поместив в протоколы ускоренного вознесения.

Туйо, конечно, на тот момент ничего из этого не знал. Он был слишком юн. Его амбиции, которые тогда у него имелись, ограничивались службой в Армии – сесть на корабле в составе одного из престижных полков и отправиться в пустоту во имя замыслов Императора. Когда чиновники пришли в тесное жилище его родителей, со странными выражениями лиц и в необычной униформе, он мало думал об этом. Только позже, когда его мать зарыдала, а лицо отца лишилось всех красок, он начал понимать, что-то пошло не так.

Это были его последние воспоминания о них. Теперь ему сложно вспомнить даже их лица. Так много изменилось – в нем, в Империуме. Некоторое время он был решительно настроен цепляться за эти последние образы своего детства, считая важным сохранить какую-то связь с прежней жизнью. Но когда началась тренировочная программа, и он прошел первые этапы психологической подготовки, стало сложно. После нескольких месяцев он бросил пытаться. Все поглотили изменения, бушующие в его подростковом теле – мучительная гормональная переработка, психическая обработка, непрекращающиеся физические улучшения.

У него ушло четыре года на это, слишком мало времени, как он позже узнал, для гарантии успеха. Больше половины тех, с кем он начал программу, умерли раньше. Другие сошли с дистанции после первой волны имплантаций. Теперь его воспоминания о том периоде жизни были туманными, наполненными образами лиц, имен которых он не знал и мест, которые он больше не мог найти. Он был зол, так зол, все время. Он полагал, что его сделали таким, накачивая химикатами, питавшими гнев. На него воздействовали через боль, заставляя работать усерднее, только ради злобы, как иногда казалось.

Но он многое узнал. Он узнал, что Империум, который он считал постоянно расширяющимся и защищенным, на самом деле, находился на грани гибели. Он узнал о Враге и его беспощадности. Он изучил историю восемнадцати Легионов и роль каждого во всей истории, включая предателей, потому что врага необходимо узнать врага прежде, чем обрести уверенность в его убийстве.

При других обстоятельствах он закончил бы свое обучение на Ар Ридже. Тем не менее, незадолго до окончания, все снова изменилось. Война добралась до родного мира, как всегда ему и судилось. Туйо не разрешили сражаться за планету. Никому из кандидатов. Их загрузили в транспорты и отослали прочь от волны разрушения. Теперь Ар Риджа находился глубоко в тылу врага, вероятно, был разрушен или оккупирован. Он надеялся на первое, из-за оставшейся человеческой связи с этим местом – верноподданный мир не пожелал бы жить под властью Гора.

И тогда он, наконец, увидел Терру, центр всего сущего, сердце Империума, тем не менее, уже находившуюся под угрозой нападения, уже уязвимую. Вся планета была заполнена солдатами, кишела ими, они высыпали из каждого лендера, на каждый виадук и плац, все напряженные, все перепуганные.

Он будет сражаться здесь. Его создали для битвы здесь. Он не узнает других полей сражений, пока они не победят на этом. Те последние несколько месяцев были самыми трудными – необходимо было вживить последние имплантаты и завершить ускоренное обучение. Ему нужно было проявить себя перед инструкторами, а затем и Легионом, ни первые, ни второй даже сейчас не могли позволить, чтобы некачественный продукт попал в ряды лучших воинов Императора.

Он был свежей кровью. Наспех созданным продуктом находившейся в отчаянном положении империи. Воин, спешно прошедший создание и обучение, не получивший ни интенсивной подготовки, ни воспитания, которыми Империум некогда одаривал свое важнейшее живое оружие. Если бы ситуация не была такой отчаянной, он бы никогда не прошел через изменение на Ар Ридже. Его никогда бы не перевозили со станции на станцию, его развитие не прерывалось бы под надзором инструкторов, набранных с дюжины миров. Каждый знал, что условия не оптимальны. Некоторые даже выступали против процесса, остро осознавая последствия, когда космодесантник поступал на службу с неполноценной подготовкой.

Несмотря на все это, он все же гордился. Он рвался в бой, чтобы продемонстрировать свои возможности, как себе, так и именитым членам Легиона. Он не был ни терранцем, ни чогорийцем, но по-прежнему являлся воином, боевым братом трех Благословенных Легионов, почетной троицы, которой поручили последнюю оборону Терры. В его крови таилась душа примарха. По щеке подобно зигзагу молнии тянулся священный шрам.

Последний ритуал вознесения долго откладывался. Когда он, наконец, наступил, Туйо стоял в одной из длинных шеренг со многими другими, такими же полукровками, как и он, выхваченными из безвестных захолустных миров и аванпостов, удручающе неподготовленными, крайне нетерпеливыми. Их доспехи были белоснежными, безупречными, только что из кузни. Лорд-командор прибыл на шаттле, подняв пыль на парадном плацу. Он с лязгом спустился по рампе в сопровождении гигантов в потускневших об боев доспехах цвета слоновой кости. Лил дождь и дул сильный ветер, но небеса над ними потемнели от нисходящих потоков миллиона лендеров.

Туйо терпеливо ждал, прижав руки к бокам, напрягая по очереди мышцы. Вокруг них поднимались шпили и оборонительные башни, отбрасывая глубокие холодные тени на гравий. Со всех сторон доносился шум военных приготовлений – скрежет машинных инструментов, рокот двигателей, топот марширующих сапог. Здесь все было в нервном напряжении. Все в состоянии готовности, на грани взрыва насилия.

В конце концов, лорд-командор добрался до места Туйо в шеренге. Его звали Ганзориг, нойон-хан в собственной системе Легиона. Он был чогорийцем, одним из тех, кто сражался с предателями семь страшных, трудных лет. Он уже был опытным воином за десятилетия до этого. Это оставило на нем след, подобно запаху. Он выглядел несокрушимым.

Туйо посмотрел ему в глаза. Ганзориг ответил холодным долгим взглядом, словно оценивая жеребца перед покупкой.

– Туйо, – наконец, произнес нойон-хан. – Теперь ты принадлежишь орду Джагатая. Твоя прежняя жизнь закончилась. Какое имя ты берешь в знак своего вознесения?

– Джангсай, – ответил он без колебаний.

Ганзориг удовлетворенно кивнул. Для них не имело значения, откуда ты пришел – только какое имя ты взял и оказал ли ты ему почтение.

– Ты един с орду, Джангсай.

Джангсай ждал. Осталось сделать последнее – зачислить его в минган, его братство. Такими тягостными были те времена, и таким измотанным был легион на момент возвращения в Тронный мир, что восстановление все еще продолжалось, а комплектование личного состава было вопросом значительной гибкости.

Ганзориг много думал об этом, как и обдумывал каждого новичка, которого зачислял в Легион в тот день. Здесь стояли сотни воинов, но нойон-хан знал все обо всех – отчеты об их боевой подготовке, доклады личных инструкторов. Джангсай молча ждал.

– Ты зачислен в братство Железного Топора, – объявил, наконец, Ганзориг. – Ты покинешь его только со смертью – пусть она придет не скоро и пусть слава сопровождает твои деяния до того дня.

Джангсай поклонился. Теперь он был полноценным. Теперь, наконец, он был Белым Шрамом.

Хай Чогорис! – воскликнул он. – Слава Кагану. – Затем с еще большим чувством. – И тысяча смертей его врагам.

Джангсай-хан, братство Железного Топора

ДВА

Смерть в жизни

Апотекарий

Бледный Король


Но он уже умирал столько раз, что больше не мог сосчитать. Снова и снова он чувствовал, как сердце настолько болезненно останавливается, что готов был закричать, если бы мог каким-то образом сделать вдох.

Вот на что это было похоже, в пустоте космоса, в течение периода времени, который казался длиннее вечности. Возможно, это было дольше. Возможно, даже сейчас часть его по-прежнему оставалась там, умирала, а затем жила, а затем снова умирала. Порой он не мог отличить состояния друг от друга – они сливались воедино, просто один долгий отрезок мучений. И теперь всё, если можно так сказать, закончилось, но он всё равно каким-то образом застрял в этом состоянии на полпути, как будто его душа никогда по-настоящему не покидала Разрушителя, пойманная в его тиски и мягко раздавленная в податливое месиво.

Впрочем, в других отношениях он снова стал чем-то знакомым. Он снова мог носить оружие, брести к горизонту, убивать ради своего примарха. Он мог следовать приказу и отдавать приказы. Он был солдатом, таким же, каким был со времён юности на Барбарусе. Борцом с тиранией.

Итак, Каифа Морарг полностью преобразился, а также совершенно не изменился, все внешние проявления стали другими, но разум сохранился таким же, как и всегда. Правда, он больше не мог снять инкрустированные доспехи, и больше не мог дышать без хрипов, и моргать, не оставляя полос слизи на глазных яблоках, но он остался самим собой, верным помощником примарха, слугой легиона, наблюдателем за событиями для историй, которые однажды нужно будет написать.

Он поднял отяжелевшую голову, ощутив, как сервоприводы разлагавшейся боевой брони заскрипели и щёлкнули. Пыль покрывала всё. Она кружила среди развалин, разбегаясь в линиях разрывов от миномётных ран, оседая на фундаменты полуразрушенных зданий серо-чёрными дюнами. Из-за неё невозможно было видеть далеко. Смертный мог заглянуть на несколько десятков метров. Сам он видел несколько дальше сквозь зелёную пелену, которая теперь окрашивала для него мир. Вдалеке он мог разглядеть руины Корбеник Гара, осевшую груду камней, по-прежнему горячую от всех брошенных в неё боеприпасов. На несколько километров ближе возвышались стены Колоссовых врат, почерневшие, повреждённые, но по-прежнему упрямо стоявшие. Между этими вершинами лежали выжженные земли, расплющенные остовы старых жилых строений и фабрик, лабиринт низких куч обломков.

Пока он смотрел, что-то замерцало в полутьме, прозрачное и призрачное. Из облаков пыли появилось лицо, на мгновение удлинившееся, скользнувшее само в себя и затвердевшее в растянутое существо с отвисшей челюстью, которое, внезапно появившись и покачиваясь, превратилось в полноценное создание. Оно дрожало, то входя, то выходя из реальности, прежде чем скользнуло в тень в поисках чего-нибудь съедобного.

Морарг до сих пор не привык к ним. Демоны. Раньше его отталкивал даже запах подобных ужасов, но теперь они были повсюду, скользили в открытые дверные проёмы, скакали по разбомблённым улицам, поднимались из земли и извивались из пустых оконных рам. Некоторые молчали, некоторые непрерывно шептали. Некоторые принимали облик животных, так что никогда нельзя было быть до конца уверенным, что реально, а что нет, пока не подойдёшь достаточно близко, чтобы почуять неладное. Другие были гигантскими и отталкивающими, покачиваясь и перемещаясь сквозь облака пыли, возвышаясь над войсками. И всё же для всех них не всё было безоблачно. Чем ближе они подходили к великим оберегам, тем хуже им становилось. Даже сейчас, даже после того, как столько боли бросили на психические баррикады Императора, они не могли полностью переступить последний порог. Они по-прежнему нуждались в плоти и крови для некоторых вещей.

Но теперь это не займёт много времени. Каждая стена длинного периметра Внутреннего дворца была атакована. Обстрел не прекращался. Давление не ослабевало. Та ничтожная территория, которая оставалась в руках врага, сокращалась, сжимаясь всё туже и туже, пока не лопнет, как гнилой плод. Тогда настанет время демонов. Тогда они впадут в неистовство, ничем не сдерживаемые, питаясь живыми душами, которые оставались в обломках.

В некоторые дни, когда Морарг думал об этом, он становился угрюмым и вялым, вспоминая, что раньше его целью было охотиться на чудовищ, а не помогать им. А в другие дни, когда битва разжигала холодные угли в печи его души, он ничего так не желал, как видеть это, наслаждаться этим, ухмыляться в оцепенении, наблюдая, как младшие дети бога выполняют свою святую работу. Тиф – теперь они должны были называть его Тиф – непрерывно проповедовал эту доктрину, говоря им всем, что это то, чем им всегда суждено было стать, и ненужно сожалеть о жертве, потому что даже когда они были беспризорниками и отбросами на Барбарусе, бог всегда думал о них и всегда знал, что они могут стать чем-то большим.

Морарг улыбнулся от воспоминания. Большим? В каком-то смысле они стали. Сейчас так мало вещей по-настоящему причиняли ему боль. Болт-снаряды пробивали его броню, клинки глубоко вонзались в его измученную плоть, и он оправлялся от всего этого так же быстро, как в варпе – смерть в жизни, жизнь в смерти. И всё же, разве он мог игнорировать видимую цену всей этой силы – то, как его кожа отслаивалась от истощённых мышц, то, как его поры сочились чёрной слизью, то, как всё, к чему он прикасался, казалось, покрывалось коррозией и начинало гноиться? Если это и был подарок, то он был странным. Если это и была награда, то её вкус был горьким.


Вдалеке он услышал грохотавший ритм орудий. Он почувствовал, как задрожала земля под ногами. Боги-машины продолжали атаку. Он знал, что они уже у самой стены. Сейчас. Это был ключевой момент, точка перелома. Как только сделают первый надрез, всё остальное – вопрос времени. Он хотел быть там, вдали на Нисходящей равнине, чтобы лично увидеть, как легио Мортис разрушит последний физический барьер. Пока облака пыли на северо-восточном горизонте продолжали расти, поднимаясь и формируя бурлившие столбы между землёй и небом, он представил себе вызванную ими панику и начал посмеиваться.

От этого у него перехватило покрытое слизью горло и начался такой приступ кашля, что пришлось остановиться; теперь он даже не мог получить удовольствие от смешка без того, чтобы тело не предало его. Какая-то сделка. Какой-то контракт. Но не он выбирал тогда. Примарх сделал это ради них, и по причинам, которые по-прежнему ставили его в тупик. Нужно иметь веру. Даже если Морарг не очень верил в бога, он всё равно мог доверять тому, кто спас их от барбарусцев.

Он снова зашагал, поднимая один заляпанный грязью ботинок, затем другой. Потребуется некоторое время, чтобы добраться туда, где ему нужно быть, но его это вполне устраивало. Он уже пережил вечность, уже путешествовал до края вселенной и обратно, уже умер, ожил и снова умер.

Такой опыт, как правило, давал чувство меры. После всего этого и посреди всего этого, какой бы первозданный ад ни собирался обрушить на вас безразличный космос, вы должны были видеть забавную сторону.

“Всякий раз, когда ты убиваешь, – иногда думал он про себя, задаваясь вопросом, был ли он самым первым, кому пришла в голову эта мысль, – это помогает смеяться”.


Всё это было таким увлекательным. Новый мир раскрывался, словно распускавшийся цветок – только протяни руку.

Задал Крозий вдохнул его, попробовал на вкус, почувствовал. Его тело реагировало, впитывая каждое новое ощущение, впитывая всё, ощущая то, что он не мог описать словами. Небо было тёмно-серым, затянутым густым смогом. Земля – чёрной, усеянной пеплом. Каждая поверхность, каждый кирпич и блок были покрыты грязью. И всё же, если опуститься на колени и поднести шлем достаточно близко, то можно увидеть изменения – крошечные отблески кристаллического углерода, движения насекомых по грязи, которые продолжали бороться несмотря на вездесущие яды. Крозий протягивал пальцы, недолго играл с ними, а затем раздавливал их блестящие скорлупки.

Раньше он был апотекарием. В прошлом мире, который был скучным и исполнен долга, он тратил время на то, чтобы залатывать рваные раны и вправлять кости. В то время он думал, что доволен этим. Космический десантник был удивительным созданием, способным к самовосстановлению при любых обстоятельствах, кроме самых катастрофических. Воины XIV легиона были исключительными даже по этим высоким стандартам, добившись непревзойдённой физической выносливости. Выходцы с Барбаруса задавали планку, живя в мире ядов столько, сколько можно вспомнить, но терранцы быстро догнали их. Послание пришло прямо сверху, от примарха, и повторялось снова и снова.

Вы – мои несломленные клинки. Вы – Гвардия Смерти.

Оглядываясь назад, Крозий задавался вопросом, неужели он действительно получал удовольствие от той старой жизни. Правда, положение было почётным – к апотекариям в XIV относились почти как к технодесантникам в X, им было поручено следить за ревниво охраняемыми специализациями легиона. Но его подопечные были такими мрачными, такими безжалостными, такими... однообразными. Они ни разу не улыбнулись ему и не поблагодарили, когда он зашивал их и отправлял обратно на фронт. Над всеми ними нависло облако, какая-то тяжесть, тусклая, как камень, вязкая, как нефть.

Но сейчас. Сейчас.

Он хромал по разбитой земле, ботинки глубоко увязали в засасывавшей глине. Боль вспыхивала при каждом движении, но это была интересная боль, о которой он мог размышлять и восхищаться. Его тело, когда-то бывшее предметом такой гордости, разваливалось на части. Мышцы стали дряблыми, кожа желтоватой. Когда он повернулся, броня заскулила, уже начиная отказывать. Ржавчина расползлась по металлической поверхности доспехов, паутинная и разноцветная, и он больше не счищал её. Лучше просто позволить всему этому деградировать, скатиться в жирную массу. Можно получить истинное удовольствие от этого – освобождение! Свобода от всей этой бесконечной и бесконечной рутины.

Теперь сам его разум работал по-другому. Он смотрел на своих боевых братьев и видел, что они тоже меняются. Это было почти по-детски, это появление в новом мире, каждый из них ступал осторожно, медленно открывая, во что они превратились и кем ещё могут стать. Так уместно, что всё это происходило здесь, на том самом мире, где всё началось. Легион распространился по всей галактике, ведя мрачную войну более двухсот лет, и теперь вернулся: улучшенный, освобождённый и на пороге невообразимых чудес.

На его взгляд слово “апотекарий” больше не подходило. Нужно придумать что-то получше, чтобы более точно отразить ставшие возможными биологические исследования. На данный момент, однако, старое звание более-менее подходило. В конце концов, шла война.

– Крозий! – раздался крик у него за спиной.

Он обернулся, наблюдая, как из тумана выехала колонна бронетехники и поравнялась с ним. Пехота маршировала оборванными толпами, лохмотья свисали с их обнажённой кожи, выражения лиц были неопределёнными и плохо сфокусированными. Рядом с этими несчастными маршировали полноправные боевые братья, те, кто по-прежнему называл себя Несломленными. Теперь они стали распухшими существами, чья плоть выпирала из стыков брони, керамит которой покрылся коркой и плёнкой. Колонна танков легиона тряслась и раскачивалась на неровной местности, выбрасывая плюмажи густого дыма в и без того мутный воздух. Рычавшие ряды тяжёлых транспортов тянулись дальше по дороге, исчезая в клубившемся тумане. Крозий остановился, ожидая, когда окликнувший его вылезет из верхнего люка танка и, тяжело ступая, подойдёт к нему.

Грем Калгаро всегда был молчаливым и замкнутым. В первые годы Великого восстания он служил магистром артиллерии флота легиона, и холод войны в космосе подходил ему. Теперь, впрочем, он раскрепостился. Он снял шлем, обнажив пышное буйство розовой плоти, которая, похоже, созрела для того, чтобы пролиться по его груди. Один глаз закрылся за скоплением опухолей, которые Крозию не терпелось осмотреть.

– Нам по пути? – спросил Калгаро, слюна свисала с его распухшей нижней губы.

– Зависит от обстоятельств, – ответил Крозий. – Куда ты идёшь?

– Туда, – сказал Калгаро, неопределённо указывая вперёд, в кипевшие облака пыли и пара. – Его новое Поместье.

Крозий знал, что он имел в виду. Нынешняя резиденция примарха, присвоенная у его брата Пертурабо, стала отправной точкой для последнего рывка. Когда-то это был порт. Космический порт. Настолько огромный, что, по слухам, задевал край атмосферы. Его захват позволил магистру войны быстро высадить титанов, готовых выступить к стенам Дворца. Он оставался важным активом, каналом пополнения запасов, хотя Повелитель Железа явно не видел его непреходящей ценности, и поэтому теперь это место принадлежало им.

– Я доберусь дотуда, – сказал Крозий, – хотя предпочитаю идти пешком.

Калгаро ухмыльнулся:

– Хороший день для прогулки. – Он вытер лоб тыльной стороной руки, оставив на коже тёмное пятно, рана на его правом виске упрямо отказывалась заживать. – Во всяком случае, там лучше, чем в Колоссах. Такой беспорядок.

– Ах, в конце концов они всё равно бы пали. Если бы мы продолжали идти. Приоритеты меняются.

– Меняются. Просто хочется, чтобы они сказали нам почему, а? – Калгаро резко рассмеялся. Крозий никогда, вообще никогда раньше не видел, чтобы он смеялся.

– Я сражался вместе с Каифом Мораргом, – задумчиво произнёс Крозий. – За Мармаксом, где они пытались взять нас. Мы убивали всё, что попадалось под руку. В конце концов они спрятались за высокими стенами, а мы просто прогрызались сквозь траншеи, не торопясь. Мы могли бы стереть с лица земли всё это место.

– Значит, планируется что-то получше.

– Как скажешь.

Танки продолжали проезжать мимо, один за другим. По большей части это были тучные создания – угловатые “Спартанцы”, низкорослые “Сикараны”, несколько специализированных транспортов и бомбард. Каждый их дюйм покрывала запёкшаяся грязь, забивавшая воздухозаборники и пачкавшая выхлопные трубы. Их командиры ссутулились в башнях с открытым верхом, их броня блестела от машинного масла вперемешку с кровавыми пятнами. Один с грохотом покатился вперёд, его левая гусеница болталась, пластины расшатались. Повреждение не стали чинить. Крозий предположил, что на каком-то этапе всё починится само собой. Теперь, похоже, всё именно так и работало.

– Я так хотел быть первым, ты знаешь это? – сказал Калгаро, почёсывая подбородок. – Первым через стены. Я думал, мы это заслужили.

– Кажется, теперь это не имеет значения, не так ли?

– Нет. Странно. Не имеет. – Он показался на мгновение встревоженным. – Честно говоря, я даже не испытываю к ним особой ненависти. Я просто сражаюсь, потому что это... интересно.

Затем он бросил на Крозия виноватый взгляд:

– Но не обращай на меня внимания. Я не это имел в виду.

Крозий рассмеялся и хлопнул его по наплечнику:

– Расслабься. Я не доносчик. Кроме того, я чувствую почти то же самое. – Слизь скопилась в задней части его горла. – Ненависть в прошлом. Они просто препятствие, что-то упрямое и глупое, от чего нужно избавиться. И тогда – тогда, мой старый друг – мы сможем начать строить снова.

– Но я не знаю, что именно.

– Нет, я тоже пока этого не вижу. Может быть, только примарх знает. Но я ему доверяю. Он всё уладит, как и раньше. Мы разрушим это место, похороним тирана под Его собственными стенами, и тогда это начнётся. Мы создадим всё снова, но на этот раз правильно. Исследователи, искатели истины, как нам и обещали в первый раз.

Калгаро снова рассмеялся с неподдельным удовольствием:

– Мне это нравится, апотекарий! Мне нравится, как ты говоришь. Мы должны продолжить нашу беседу, когда все соберёмся в Поместье.

– Конечно.

Магистр артиллерии потопал прочь, продолжая посмеиваться, туда, где его ждал большой “Спартанец”:

– Я буду ждать нашей новой встречи и не мешкай – он захочет, чтобы ты был там вовремя.

– Что бы он не задумал.

Двигатели “Спартанца” выплюнули маслянистую копоть и гусеницы заскрежетали, возвращаясь на грунтовую дорогу. Калгаро вскарабкался по поручням и снова занял место в верхней башне. Крозий смотрел ему вслед. Он смотрел, как уходит остальная часть колонны. Это было крупное подразделение, и потребовалось много времени, чтобы проехать мимо. Когда оно исчезло, то оставило борозды в грязи, блестевшие от пенистой воды.

Крозий продолжил свой путь. Хромота стала более заметной. Новая боль поселилась у него в животе, как будто внутри что-то забродило. Тактический экран шлема начал сбоить, и всё впереди стало угловатым и размытым.

Хромая, он начал напевать. Короткую мелодию, что-нибудь, чтобы повторять про себя, что-нибудь весёлое.

Это было удивительно. Всё впереди, всё в пределах досягаемости, просто ждёт, когда он придёт и откроет это.


В некоторые дни ему казалось, что он стал невосприимчив к сомнениям. В другие он чувствовал себя так, как будто только они и существовали.

Что значит быть примархом? Отличие в физической силе? Да, отчасти. Всегда мало кто мог сравниться с ним в бою, а сейчас и того меньше. Сила, которая в настоящее время находилась в его распоряжении, была почти слишком велика – переливала, выплёскиваясь сквозь швы его растянувшейся брони.

Но планировались они как нечто большее. Их создали быть генералами, а не просто военными. Командующими. Губернаторами. В каком-то нереализованном будущем они стали бы сатрапами вечного царства, приверженными повторному открытию древних истин по мере того, как их цивилизация набирала силу. Временами, используя дары, которыми он теперь обладал, ему даже казалось, что он улавливает выглядевшие теперь насмешками проблески этого разрушенного будущего. Может быть, его новые покровители присылали их в качестве некой мрачной шутки. Или, может быть, то, что осталось от души, которую создал для него отец, по-прежнему было активно где-то в его сломанной психике, пытаясь возродить альтернативную причинно-следственную связь, которая с каждым днём становилась всё более отдалённой.

Но теперь он заключил сделку. Он променял это будущее на другое, более великолепное и обширное, чем любое, обещанное умирающим Империумом. Каждый раз, когда он дышал, каждый раз, когда он моргал, он видел всё больше обрывков этого будущего, которое раскрывалось по одному великолепному аспекту за раз. Он помнил всё, что происходило до его рождения. Он воспринимал события, которым ещё только предстояло произойти, так, словно они были встроены в историю.

Потому что он сделал выбор. Это было самое важное. Так долго он ходил по краю, раздражённый из-за предъявляемых к нему невыполнимых требований, терзаемый несправедливостью, которая всегда была на его пути. Он мог оставаться в сумеречном состоянии нерешительности, в тени магистра войны, так и не приняв по-настоящему те силы, которые тот высвободил. Он мог сдержаться, предаваясь колдовству только тогда, когда это было необходимо, никогда не соглашаясь, никогда не погружаясь в его холодные, тёмные воды.

Что дала бы ему эта жизнь? Он сохранил бы больше от себя прежнего. Он мог попробовать найти способ преодолеть противоречия, сохранив что-то от своей первоначальной формы и характера, в то же время освободившись от ограничений, которые одновременно душили его и защищали. Некоторые из его братьев по-прежнему пытались перейти эту невозможную черту. Пертурабо, на его взгляд, вероятно, будет пытаться дольше всех. Он потерпит неудачу. Любой, кто попробует, потерпит неудачу. Как только начинаешь колебаться, не важно, насколько слабо, тебе суждено пасть.

Или возвыситься. Это может быть лучшим вариантом. Возвыситься, стать бессмертным, сыграть роль в самой высочайшей драме. Он по-прежнему был генералом. Он по-прежнему был губернатором. Теперь у него больше не было хозяев, кроме как в том смысле, что бог стал его частью, наполнял и оживлял его, и он был частью бога, хотя и обладал собственной волей и душой, которая оставалась отдельной. Таковы были парадоксы. Таковы были дары.

Он мог обратить свой подвижный разум к тому, что будет дальше. Он мог начать думать о мире без Императора и о том, что это значит. Займёт ли Гор место тирана, как только всё будет сделано, сам став Императором и правя с развалин Трона, который разрушил? Или всё снова распадётся, когда общий враг будет сокрушён, и все они пойдут своим путём, как муравьи без королевы?

Если у Гора и было видение будущего, то он никогда не говорил ему о нём. В глубине души он подозревал, что магистр войны настолько поглощён настоящим, настолько одержим мстительностью богов, что не видел ничего дальше собственного горизонта мести. Пусть галактика сгорит – главное свергнуть тирана. Всем остальным можно будет заняться, когда Императору перережут горло.

Сколько бы в этом не было правды, сам он не мог позволить подобную беспечность. Он должен думать о заре новой эры. Он должен провести через неё своих верных детей и проследить, чтобы на тлеющих обломках старого не был воздвигнут новый Барбарус. Он должен гарантировать, что бога почитают и что его царство простирается за пределы имматериума в мир чувств. Фулгрим может растратить свою развратную жизнь впустую, если хочет, Ангрон пусть сколько угодно воет в потерянной ярости. Он должен быть другим. Он должен сделать так, чтобы жертвы чего-то стоили.

Теперь он смотрел на мир, который помогал уничтожить. Он стоял в одиночестве в одном из залов управления космического порта, огромном помещении с высокими сводами, усеянном обломками и наполовину погружённом во тьму. Солнце садилось в очередной день боли и борьбы, высокие окна в западной стене горели красным от его последних лучей, отливая золотом на осколках разбитых стёкол. Всё в этом месте провоняло IV легионом, стойким запахом гари, масел и скрежещущего металла. Железные Воины покинули операционные уровни всего несколько часов назад, следуя раздражительным приказам своего повелителя. Многие из них, как он догадывался, предпочтут сражаться где-нибудь ещё на Терре, что бы ни делал Пертурабо. Но не здесь. Теперь это была его цитадель. Это была гора, которую он наконец покорил, самая высокая вершина, с которой он сокрушит последние проблески решимости среди неверующих.

Когда солнце устало опустилось на пылавшем западе, он наблюдал за продолжавшимися битвами, бушевавшими на севере Нисходящей равнины. Низины были окутаны пылью и дымом, но теперь его глаза видели яснее, чем когда-либо прежде. Он видел результаты жестокого наступления легио Мортис, прокладывавшего путь через пустоши, пока их машины не оказались в непосредственной тени самой Меркурианской стены. Он видел очертания титанов, всего лишь пятнышки на фоне такой колоссальной необъятности. Даже “Диес ире”, величайший из них всех, был крошечной точкой, затерянной на огромной арене не прекращавшегося боя. Однако там, внизу, на уровне земли, все они были левиафанами, рассекавшими воздух боевыми горнами, начинавшими сверлить, резать и рубить, подрывая последний прочный периметр между собой и врагом. Теперь оставались считанные мгновения. Просто осколки времени, отсчёт идёт и почти закончился. В тени богов-машин маршировали бесчисленные полчища – верные и наёмники, воины Свободных легионов, создания Новых Механикум, рвущиеся в бой, жаждущие первого прорыва.

Он сам был на линии фронта. Он сражался, обрушивая косу на шеи неверных, расплачиваясь со старыми долгами и следя за требованиями мести. Некоторые счета было трудно – даже болезненно – свести, но бухгалтерские книги всё равно были вычищены. Он мог остаться там, стоять у сотрясавшихся фундаментов стен, готовый карабкаться по склонам из обломков, как только они рухнут. Но нет. Его место здесь. Его долг ясен.

Его взгляд скользнул вверх, на запад, прочь от зарождавшейся бреши и через ещё мерцавшую корону великого защитного щита Императора. Он изучал высокие шпили, сгрудившиеся под его шаткой защитой, поднимавшиеся всё выше и выше, пока его взгляд не остановился на вершинах личных владений отца, чёрных как ночь на фоне кровавого заката – Великая обсерватория, Инвестиарий, башня Гегемона, бастион Бхаб.

Он вытянул правый кулак и развёл когти, как будто мог сорвать крыши этих крепостей и зачерпнуть съёжившихся внутри обитателей. Его потускневшая перчатка окружила грубые парапеты бастиона, командного центра самого тупого и одержимого долгом лакея из всех.

Это подарок, который я приношу тебе сейчас, брат мой, – выдохнул он, его металлический голос дребезжал из-за проржавевшего респиратора. – Подарок, который только я мог принести, причина, по которой бог поместил меня сюда, в это место и в это время.

Он сжал скрюченные пальцы над бастионом, закрыв в сжатом кулаке, словно гасил свечу.

Последнее ощущение, которое ты испытаешь. Последняя эмоция, которую ты почувствуешь. И ты поймёшь в своей душе, кто дал тебе её и почему ты бессилен против неё.

Солнце скрылось, погрузив весь Дворец во тьму. Всё, что оставалось, – это тиски, хватка, безжалостное давление.

Отчаяние, – прохрипел Мортарион, вознесённый демон-король жизни и смерти, создатель чумы, разрушитель надежды. – Я посылаю тебе отчаяние.

ТРИ

Преторианцы

Слишком рано

Судный день


И он почувствовал его.

Рогал Дорн чувствовал его в течение нескольких дней, недель, как оно нарастало, нарастало и нарастало, поднимаясь над ним, словно чёрный туман, повисая бременем на руках и ногах, засоряя разум, заставляя его сомневаться в каждом принятом им решении, в каждом отданном им приказе.

У него вообще не было никакой передышки, любой, в течение трёх месяцев. Три месяца! Острота ума исчезала, реакции замедлялись. Миллиард должностных лиц, зависевших от него во всём, тянулись к нему, душили его бесконечными требованиями, просьбами о помощи, о руководстве. Миллиард глаз всё время устремлён на него.

И ещё он сражался. Он сражался. Он сражался с примархами, братьями, которых когда-то считал равными или лучшими. Он видел ненависть в глазах Пертурабо, манию в глазах Фулгрима, это пронзало его, отравляло. Каждый поединок, каждая короткая вылазка откалывала немного больше, немного ослабляла основы. Фулгрим был хуже всех. Прежняя форма его брата, столь приятная глазу, исчезла, сменившись телесной порчей, столь глубокой, что он едва мог подобрать для неё слова. Эта деградация отталкивала его едва ли не больше всего. Она показывала, как низко можно пасть, если полностью потерять опору в реальности.

Ты не можешь показать это отвращение. Ты не можешь выдать своих сомнений или дать выход усталости. Нельзя продемонстрировать даже проблеска слабости, иначе игра будет проиграна, поэтому лицо Дорна оставалось таким же, каким было всегда – неподвижным, суровым, резким. Он держал плечи расправленными, спину прямой. Он скрывал лихорадку, бушевавшую в глазах, глубокое истощение, которое пульсировало в каждой мышце, и всё это напоказ, всё для того, чтобы у тех, кто смотрел на него снизу-вверх, было за что цепляться, во что верить. Император, его отец, ушёл, безмолвный, погруженный в Свои собственные невообразимые муки, и поэтому всё остальное рухнуло на его плечи. Вес всей расы, всех их слабостей и несовершенств, плотно обхватил его рот, горло и ноздри, душил его, топил его, заставляя желать громко кричать и прятаться, чего он никогда не сделает, никогда не сможет сделать, и поэтому он остался там, где был, зажатый между бесконечной тяжестью злобы Гора и бесконечными требованиями воли Императора, и это сокрушит его, он знал, сокрушит его, как сами стены, которые тоже рухнут, несмотря на всё, что он сделал, но он сделал достаточно, да, достаточно; нет, не достаточно, они рухнут, они не должны рухнуть...

Он сжал кулак, крепко сжав пальцы. Его разум снова лихорадочно работал. Он был на грани, впадая в состояние фуги, паралича, которого так боялся. Это шло изнутри. Это шло извне. Что-то – что-то – заставляло всё вокруг него паниковать, слабеть, терять решимость. У него не было иммунитета. Он был вершиной – когда фундамент повреждён, он тоже, в конце концов, рассыплется.

Поэтому он искал, как всегда и поступал Рогал Дорн, что можно сделать, какой-нибудь способ дать отпор. Вокруг гудели клаксоны, дикие и громкие. Люди бегали, дисциплина ослабевала. Они пытались перекрыть запасы плазмы во внутренних помещениях фундамента, истощить их, предотвратить каскады проникновения, которые критически ослабили бы основание Меркурианской стены. Даже когда они бежали, кричали, спотыкаясь друг о друга, титаны были там – активировали свёрла и энергетические молоты, запускали усиленное демоническими сущностями запрещённое приводное оружие, кололи и царапали внешний слой, как крысы.

– Милорд!

А потом, услышав этот голос, он вспомнил. Он уже действовал. Типичный Рогал Дорн, предвидя собственную минутную слабость, он уже сделал необходимый ход. Он вызвал Сигизмунда сюда, в бастион Осколок, чтобы поговорить с ним лично, отдать ему приказ, потому что он никогда не мог дрогнуть перед своим сыном, не перед этим сыном.

Он отвернулся, всего на мгновение, от суматохи командного пункта, и посмотрел на него. Сигизмунд был облачён в чёрное, как Братья-Храмовники. Он поднялся на командный уровень вместе с другими воинами своего ордена, дюжиной, и все они выглядели одинаково мрачными – фаталистичными, погружёнными в особенную постоянную, невротическую ярость.

Выражение лица Сигизмунда было настороженным. У него была на это причина – Дорн жестоко изводил его, давил на него, купал в неодобрении со времён после Исствана. Причины были вескими. Ни один из них не мог ожидать меньшего, учитывая кодексы чести, которые сделали их теми, кем они были, и Сигизмунд никогда не жаловался.

Но под всем этим всегда скрывалось что-то ещё – не совсем испытание, но, пожалуй, закалка, как у лучших клинков. Чтобы проверить, выдержит ли сталь огонь, станет ли более устойчивой.

– Это конец, – решительно сказал ему Дорн. – Всё, что можно было сделать, уже сделано. Каждая задержка, каждый контрудар, каждый прогноз. Теперь они входят. Меркурианская неизбежно падёт, затем Ликующая, затем остальные.

Твёрдое выражение лица Сигизмунда ни разу не дрогнуло. Он был хладнокровным человеком. Почти слишком хороший Имперский Кулак. Почти пародия на всю их философию.

– Быстрее, чем мы могли надеяться, – продолжил Дорн. – Не так быстро, как мы могли опасаться. Скоро форма битвы изменится – мы будем подобно собакам в развалинах цепляться за каждый дом. Резервы готовы. У тебя есть координаты, у них есть приказы.

Сигизмунд кивнул.

– Я вернусь в Бхаб, – сказал Дорн. – Связь разрушается, и Санктум должен оставаться работоспособным. Однако ты. – Он холодно улыбнулся. – Я помню твои амбиции. Быть здесь, чего бы это ни стоило.

Никакой реакции. Только эта несгибаемая преданность долгу. Иногда было почти страшно находиться в присутствии такой гиперконтролируемой психики. Возможно, другие тоже видели в нём эту мономанию, но Сигизмунд был... ну, Сигизмунд всегда был кем-то другим.

– Полагаю, всё произошло так, как и предсказывала тебе девушка-летописец. Совпадение? Я должен в это поверить.

Верил ли он в то, что сказал? Теперь казалось бессмысленным слишком сильно цепляться за старые рационалистические воззрения. Даже Малкадор начал колебаться, отмечая сползание обратно к суеверию.

– Так много войн. Столько крови пролилось, и всё ради того, чтобы оказаться там, о чём она говорила с самого начала. Тогда я устроил тебе ад за это, но, похоже, новые доктрины должны уступить место старым, и мы побеспокоимся о том, к чему это приведёт, если кто-нибудь из нас выберется отсюда живым.

Сигизмунд просто смотрел на него в ответ взглядом стального капкана, той же маской, которую он носил, когда сражался на поединках.

– Итак, с дисциплиной покончено, поводок спущен, – сказал ему Дорн. – Выступай. Возьми защитников стены, возьми резервы и сплоти их. Скоро они ослепнут и оглохнут, и им понадобится лидер.

Сигизмунд снова кивнул. Ни одна другая душа не заметила бы этого, но в тот момент в его глазах было что-то помимо обычного чувства ответственности. Что-то вроде голода.

– Какие-нибудь конкретные цели, лорд? – спросил он.

Услышав это, Дорн чуть не рассмеялся. Не от веселья, а от пустоты, едкого осознания того, что будет дальше.

Он отдал всё. Он уже был пуст, истощён до последней капли, и самое тяжёлое испытание ждало впереди. Лев не пришёл. Жиллиман и Русс не пришли. У них больше не было ни времени, ни удачи, и теперь оставалось только неповиновение – только кровожадное неповиновение по локоть в крови.

– Нет, я освобождаю тебя, мой любимый и лучший сын, – сказал Рогал Дорн, не сводя глаз с первого капитана. – Делай теперь то, для чего тебя создали.

Он улыбнулся во второй раз, выражение его лица было таким же ледяным, как отчаяние, охватившее его сердца.

– Причини им боль.


Бран Коба бежал, напрягаясь так сильно, что его лёгкие пульсировали, а ботинки скользили. За ним следовало его отделение – тридцать солдат, все в панцирных доспехах 13-го Астранианского Пустотных Шакалов.

Его сердце бешено колотилось, как от напряжения, так и от здоровой доли страха. Приказы генерала Насабы поступали по командной цепи слишком медленно, чему мешали неисправная связь, общее падение морального духа и нараставшая волна паники, которая, казалось, охватывала всё. Каждый из четырёх великих бастионов Меркурианской стены представлял собой гигантскую цитадель, нагромождённые друг на друга лабиринты уровней, и просто невозможно было контролировать всё это в отсутствии уверенности, что люди действительно ответят по чёртову воксу.

Теперь он слышал раскаты грома снаружи. Всё его отделение слышало, тот нарастал с внешней стороны стен, настолько огромных, что, честно говоря, никакой шум вообще не должен был проникать внутрь. Но они находились далеко внизу – близко к самому основанию всего этого, глубоко погребённые в основной секции фундамента. Древние сваи утонули здесь в сыром материале искусства терраформирования, и резонансы прошли долгий путь, отдаваясь эхом в каждом помещении и сбивая пыль с узких сводчатых потолков.

Суспензоры над головой погасли, затем затемнели, как раз в тот момент, когда что-то колоссальное снова ударило по внешней обшивке стены.

– Шлемы! – крикнул Коба, включив люмены на лбу.

После этого они шли сквозь тьму, полагаясь на тридцать один колыхавшийся луч слабого света, спотыкаясь и сталкиваясь, как заблудившиеся дети.

Стены Внутреннего дворца не были, как могло показаться снаружи, монолитными блоками из твёрдого материала. Внутри они были заполнены сотами с необходимым для поддержания работы встроенных тяжёлых орудийных платформ оборудованием – энергетическими трубопроводами, охлаждающими вентиляторами, галереями доступа и служебными туннелями. Они сами по себе были похожи на подземные города, населённые десятками тысяч техников и подключённых сервиторов. Если, теоретически, враг приблизится к взлому внешних слоёв защитной обшивки, тогда существовали протоколы, позволявшие отключить всю паутину залов управления и затопить их все огнезащитными химическими веществами. В таком случае будут потеряны настенные орудия – опять же, теоретически – но сведён на нет риск катастрофических цепных реакций в – весьма теоретическом – случае, если что-то взрывчатое сумеет пробиться сквозь сотни метров твёрдого адамантия.

Коба всегда полагал, что теории слишком много. Типичный пример чрезмерной инженерной мысли лорда-примарха, который, как они все знали, встроил столько избыточности в каждый отдельный бастион и каждый отдельный вал, что вероятность сбоя системы во всей секции стены была настолько близка к нулю, что не имела никакого значения.

Но теперь он видел врагов собственными глазами. Он наблюдал в магнокуляры вместе с тысячами стоявших на галереях защитников, как марширующие адские машины прокладывали себе путь по открытым равнинам. Ужасали не только размеры – хотя и этого было достаточно – а их скорость. Горизонт с севера на юг был заполнен приливной волной взрывов, продвигавшихся быстрее, чем это было возможно – полосами пульсировавшего огня, сквозь которые эти проклятые чудовища всё равно продолжали идти. Зона поражения, на покорение которой должны были уйти месяцы, была преодолена за несколько дней – ужасающее зрелище, которое сломало тщательно спланированное отступление защитников. Всё, что было направлено против этих тварей, было разбито вдребезги. Коба думал, что отдельный титан был чем-то почти неуязвимым, оружием настолько вопиющим по форме и массе, что одного его присутствия должно быть достаточно, чтобы подавить всё мыслимое, но видеть, как они гибнут не по одному и по двое, а сотнями… Для этого не было слов, не было способов выразить то, что он видел.

Их застигли врасплох, и ситуация усугубилась ухудшением состояния каждого командного канала в каждой башне управления. Их подвели не только ауспики и коммуникационные технологии, но и нервы защитников. Что-то проникло внутрь стен раньше, чем это сделал физический враг – нахлынувшая волна безнадёжности, нараставшая пелена отчаяния, которая заставляла мужчин бросаться с высоких парапетов, а женщин перерезать себе горло штыками. До тех пор, пока Дорн не направил четыре сотни воинов своего легиона для восстановления порядка, казалось вероятным, что вся секция погрузится в полную анархию, но даже сейчас всё балансировало на острие ножа. Вы не могли полагаться на выполнение переданного по воксу приказа, не могли рассчитывать на точность показаний ауспика или на то, что доклад с участка будет чем-то иным, кроме абракадабры. Вы должны послать вооружённые группы, чтобы наблюдать за всем и убедиться, что всё сделано, затем вернуться лично, чтобы подтвердить всё это, и каким-то образом проконтролировать, чтобы ваши подчинённые не сошли с ума или не покончили с собой за это время.

Это ослабляло их. Сбивало с толку. И стало уязвимостью, решающим недостатком – протоколы были слишком медленными, а враг слишком быстрым, и внезапно всё пошло прахом. Генераторы необходимо отключить, приёмники энергии разрушить, резервуары осушить. И это должно произойти сейчас, до того, как эти адские машины сумеют пробить брешь и проникнуть внутрь со своим мерзким оружием.

– Быстрее! – крикнул он, добежал до конца коридора, споткнулся, выпрямился и протиснулся за угол, а затем изо всех сил помчался к люку безопасности в дальнем конце следующего прохода.

Теперь он слышал рёв плазменных генераторов, заставлявший стены дрожать и наполнявший переработанную атмосферу запахом химикатов. Он слышал впереди крики гнева и смятения. Он чувствовал страх.

– Император, направь меня, – пробормотал он. Он не знал, поможет ли это. Они всегда говорили, что Император был всего лишь человеком. Но когда Коба прошептал это, по какой-то причине, это немного взбодрило его. Поддерживало его в движении.

Он добрался до охраняемой двери, набрал код доступа и ворвался внутрь.

Зал на дальней стороне был действительно очень большой – зияющая пропасть внутри сердцевины стены, уходившая вверх и вниз на сотню метров. Коба и его группа вышли на платформу, расположенную на внутреннем крае. Палуба платформы уже была заполнена должностными лицами и охранниками, некоторые в цветах Механикус, другие – в охристо-жёлтой форме техников Дворца. Всё остальное пространство занимало управляющее оборудование, по большей части квадратное и размером с человека. На полу лежал истекавший кровью мужчина. Ещё один мужчина, в длинных одеждах старшего техника, был прижат к блоку датчиков тремя слугами, его волосы и одежда пришли в беспорядок. Другие кричали с раскрасневшимися лицами, тыча друг в друга пальцами.

За поручнями, в пропасти, находились сами генераторы – каждый высотой с многоэтажный жилой дом, светившиеся изнутри ужасным уровнем мощности, затянутые паутиной кабелей и опорных балок. Дуги энергии потрескивали и плевались между огромными катушками, заставляя всё пространство вспыхивать и мерцать ярким светом. Там было шумно, гулко и пахло охлаждающей жидкостью.

– Выключить! – крикнул Коба, дезактивируя люмены шлема и направляя лазган на человека в толпе, который выглядел самым главным.

– Нет, это ошибка! – крикнула в ответ один из операторов. Её лицо было диким, глаза вытаращены. – Враг хочет, чтобы их выключили! Нам нужно, чтобы орудия продолжали стрелять!

– Трон, просто послушай его! – взмолился старший техник, по-прежнему прижатый к стене. Впервые Коба увидел синяки на его лице. – Это были настоящие приказы.

Коба жестом приказал солдатам наступать, держа оружие наготове. Время имело решающее значение.

– Выключить, – приказал он женщине. – Я не буду повторять это снова.

– Никогда! – возразила она, потянувшись за оружием. – Ты просто ещё один...

Коба выстрелил ей в плечо, отбросив спиной к поручням. Его отделение открыло огонь, целясь высоко и заставляя остальных техников бежать в укрытие. Затем Коба подошёл к командным терминалам, пытаясь разобраться в управлении. Генераторы гремели менее чем в пятидесяти метрах от него, наполняя всё статикой, грохотом и мешая сосредоточиться.

Старший техник, освободившийся от своих пленителей, подполз к нему.

– Этот! – резко выпалил он, указывая на блестящий рычаг управления. – Опустите его!

Коба схватил его двумя руками и потянул вниз. Ничего не произошло. Коротко прозвучал сигнал тревоги, и ряд мониторов отключился, но генераторы продолжали гудеть, плазменные бункеры продолжали получать энергию, линии электропередачи оставались полностью активированными.

– Что за... – начал он, прежде чем снова увидел женщину, теперь уже на палубе, всего в нескольких метрах от него и ухмылявшуюся ему.

В руке у неё был пучок проводов, выдернутых из открытой панели доступа. Некоторые кабели оставались под напряжением, и крошечные электрические разряды падали на палубу, заставляя женщину вздрагивать и дёргаться.

– Ты никогда этого не сделаешь, предатель! – торжествующе закричала она, вставая и таща за собой связку кабелей. Изо рта у неё текла кровь, ярко-красная в свете плазменной вспышки. – Ты никогда этого не сделаешь! Орудия должны стрелять!

Он потрясённо уставился на неё. На какое-то ужасное мгновение он понятия не имел, что делать. Он не был техником – он был солдатом, которого просто послали проследить за выполнением приказов.

– Взорвите главные приёмники энергии! – крикнул старший техник, дёргая Кобу за руку, чтобы показать ему, что он имел в виду. – Это вызовет отключение! Взорвите их!

Над ними, примерно на высоте тридцати метров, из стены выступали шесть массивных труб, которые горизонтально тянулись к генераторам. Они были заключены в полированные металлические оболочки, хорошо защищённые, но Коба предположил, что лазганы смогут пробить внешний слой.

– Вы слышали его! – крикнул Коба отделению. – Вырубите их!

Но затем вся палуба закачалась, задрожала до основания, и половина солдат потеряла равновесие. Паутина трещин проступила на участке стены прямо над головой, распространяясь с поразительной скоростью. Взорванные куски каменной кладки водопадом посыпались вниз, с грохотом срываясь с палубы и отскакивая в пропасть. Из трещин вырвались огненные копья, и раздался отдававшийся жутким эхом оглушительный звук боевых свёрл, когда снаружи обрушилась основная конструкция стены.

Враг почти прорвался. Генераторы продолжали работать на полной мощности. Коба стиснул зубы, прицелился вверх, в силовые кабели, и открыл огонь. Он попадал с каждым выстрелом. Другие из отделения тоже попали в них. Пока они опустошали блоки питания, стены над ними неприлично вздулись, трещины расширились, какофония свёрл быстро нарастала, пока не стало слышно ничего, кроме скрежета адамантия по камнебетону.

Он стрелял, не обращая ни на что внимания, палец был зажат на спусковом крючке. Он поймал себя на том, что хочет, чтобы лазерный разряд – всего один – пронзил оболочку. Он поймал себя на том, что просит Императора даровать ему это. Одна маленькая просьба.

Этого никогда не будет достаточно. Ему потребуется гораздо больше времени, чтобы перерезать обшивку силовых кабелей с помощью ручного лазерного оружия. Возможно, болтер мог это сделать. Возможно, лорду-примарху следовало послать одного из своих сыновей для этой работы. С другой стороны, генераторов были десятки, и космические десантники не могли быть везде.

Настенная плита над ним окончательно взорвалась, извергая обломки в плазменные камеры. Скрежещущий вой дрелей зашкаливал, за ним последовал вой поступавшего воздуха – перегретого, едкого, ворвавшегося с бушующих полей сражений снаружи. Разбитые блоки оуслита с металлическим покрытием с грохотом и звоном вылетели из корпуса генератора – огромные куски внешней обшивки стены, вращавшиеся в его сердцевине – словно пули. Затем появились лучи энергетического оружия, ворвавшиеся в зал и вспыхнувшие в уже наполненном газом воздухе.

Когда первый из главных лучей попал в цель, пробив внешнюю оболочку ближайшей плазменной камеры, Коба понял, что его время истекло и что он потерпел неудачу. Продолжая упрямо стрелять, он сумел произнести четыре последних, полных ужаса слова:

– Храни нас всех Трон...

А потом всё превратилось в огонь.


Гвозди впились глубоко, провоцируя его и доводя до крайнего отчаяния. Он должен был убивать. Он должен был убить сейчас, вонзить цепной топор во что-то живое, иначе Гвозди просто вопьются в него ещё сильнее, наказывая его, эти великолепные шипы против слабости, то, что он одновременно ненавидел и в чём нуждался.

Так долго не было ничего, что можно было убить. Скарр-Хей мчался по усеянным обломками равнинам вслед за богами-машинами, сначала внутри вонючего корпуса старого зловонного “Лэндрейдера”, затем пешком, отчаянно желая сражаться. Сотни тысяч пришли вместе с ним – легионеры, мутанты, культисты, всевозможные слуги богов, все изнывали от желания ступить за стены. У некоторых в вытаращенных глазах горел свет веры, других воодушевляла низменная жажда крови.

Теперь он почти ничего не чувствовал, кроме ослепляющих волн боли. Его зрение стало затуманенным, с красным оттенком, дрожавшим всякий раз, когда он поворачивал голову. Его сердца отчаянно колотились, наполняя тело насилием, и всё же не было никого, кому можно причинить боль; кто бросит ему вызов; с кем сразиться.

Ему хотелось кричать. Ему хотелось рычать. Осталось недолго. Конечно. Примарх обещал им это, показывая путь.

Скарр-Хей ненадолго задумался, где сейчас примарх. Он задумался, где сейчас капитан восьмой штурмовой роты. Казалось, всё так быстро растворилось, батальоны распадались и преследовали собственные цели. Его собственное отделение было где-то поблизости, но он не мог разглядеть никого из них во мраке. Окаша слегка взбесился, прорубившись сквозь отряд зверолюдей, и его разочарование из-за того, что не нашлось противника получше брало верх. Гхазак и Нхам брели в тени банды рыцарей, возможно, вынюхивая что-то, за чем можно было поохотиться. Остальные должны были держаться поблизости, но он не видел их.

Вокруг клубился дым, окутывая пейзаж сгустками двигавшейся черноты. Время от времени эти цветы вспыхивали, освещённые изнутри каким-то взрывом, распускаясь кроваво-красными сердцами среди сгущавшейся ночи. Он знал, что титаны по-прежнему сражались – последние из рабских машин Ложного Императора, продавая свои беспрекословные жизни без чести или обязательств. Ему был не по душе такой бой. Ему были не по душе дальнобойные мегаболтеры или лазерные пушки. Он хотел подойти поближе – вот для какого сражения он был создан. Вам нужен титан, чтобы открыть первую трещину, но вам нужны воины из плоти и крови, чтобы воспользоваться ею, захватить и удержать, атаковать и окрасить землю в красный цвет.

Поэтому он шёл вместе с неистовствовавшими Мортис, его “Лэндрейдер” петлял и стрелял вокруг их могучих ног, приближаясь к ним так близко, что его ни раз могли раздавить. Когда транспорт пострадал настолько сильно, что броня отслоилась, а гусеницы заклинило, он с готовностью выпрыгнул из него, зная, что теперь достаточно близко, чтобы добраться пешком, быть там, чтобы увидеть момент, когда они получат награду и начнут настоящую бойню.

Именно тогда в самый разгар боевого безумия, внутри замкнутой сферы ярости, он сохранил достаточно разума, чтобы на мгновение испугаться. С уровня земли, в такой близи, стены казались гигантскими. Намного больше, чем всё, с чем он сталкивался прежде, даже трудно осмыслить. Авангард титанов Мортис стоял у их подножия, пустотные щиты потрескивали от сыпавшихся обломков. Земля была изрыта и промокла, усеяна кратерами после марша левиафанов. Миномётные снаряды падали непрерывно, поднимая брызги кипевшей грязи там, где они с грохотом вонзались в землю. Бесчисленные тысячи линз шлемов пронзали мрак, мигая и исчезая, когда дым заслонял их, отмечая неравномерное продвижение роящейся пехотной волны.

Теперь они оказались в ловушке на открытой местности. Нельзя было вернуться, иначе в конечном итоге они погрязнут в непрекращавшихся битвах титанов на равнинах. Нельзя было продвинуться вперёд, потому что эти проклятые стены продолжали стоять. Орудия на бруствере в основном замолчали, но плотный артиллерийский шквал по-прежнему кружил над вершиной. Чем дольше это будет продолжаться, тем выше вероятность, что все они умрут здесь, в грязи, ничего не добившись.

Скарр-Хей пробрался ближе, тяжело дыша, настороженно наблюдая, как изгиб высокого периметра уносится в беззвёздную ночь. Он задыхался в дыму, ощущая густой коктейль паров моторов и оружейных разрядов. Ему казалось, что его вот-вот разорвёт на куски, вырвет из доспехов и он станет просто ещё одним клубившимся огненным шаром, который пронзит тьму. В тени вокруг него толпились банды воинов – фанатики Лоргара, техники Пертурабо, теперь лишённые лидера, убийцы самого магистра войны в цветах морской волны. Всё время прибывали новые войска, вываливаясь из внутренностей транспортов, выстраиваясь в беспорядочные колонны и направляясь вверх по склону к тени стены.

Невероятный колосс возвышался над ними и впереди всех – титан “Император”, окружённый фалангой гигантской свиты, огромных и окутанных пламенем. Его шкура была испорчена, покрыта волдырями, сочилась металлическими язвами. Жидкости лились из вентиляционных отверстий и шлюзовых ворот, пенясь на огромных ногах, смешиваясь с иловым следом, который оно оставляло при продвижении. Оно пахло отвратительнее, чем что-либо ещё на всей осквернённой планете, испорченное до глубины души, источавшее погибель, как живое существо истекает потом. Скарр-Хей не знал его имени. К тому моменту он едва знал своё.

Подходить к нему так близко было опасно. Если эта штука хоть немного сдвинется, одна нога могла уничтожить целую пехотную роту. Но Скарр-Хею было всё равно. Он шёл вперёд и вперёд, его дыхание теперь походило на звериное рычание, ощущая статическое покалывание пустотных щитов высоко наверху. Громада титана простиралась вдаль, нависая над ним, точно так же, как и другие боги-машины – по крайней мере, пятьдесят, и всё время подходили новые. Это было похоже, словно он заблудился в тени какого-то металлического леса, потерялся среди стволов невозможных, искривлённых деревьев. Объединённые пустотные щиты машин наконец слились правильно, образовав гигантский защитный слой в небе над головой, который горел, шипел и прогибался, когда снаряды били по нему.

Пока Скарр-Хей пробирался у них под ногами, земля закачалась. Ослепительный свет и дым в клочья разорвали ночной мрак. Свёрла, приводимые в движение могучими руками, вгрызлись в адамантовые пластины и нагромождения камнебетона. Энергетические лучи и мелта-разряды били и распыляли, открывая пещеры и прорезая ущелья. Масштаб разрушения был огромен – симфония концентрированного уничтожения, сфокусированного, наложенного друг на друга и излитого в точки трещин с безжалостной целеустремлённостью.

В другую ночь Скарр-Хей, возможно, восхитился бы таким мастерством. Но теперь, когда Гвозди глубоко впились в кожу, он осознавал только своё разочарование. Может потребоваться несколько дней, чтобы прорваться сквозь этот барьер. Может быть, недель. Кто-то просчитался. Ему было всё равно, кто и почему, но его лишили добычи.

Он чуть не повернул назад. Он подумал о том, чтобы снова пробиться через равнины, найти остальную часть своего проклятого богом отделения, пробраться на какой-нибудь другой фронт битвы в руинах под Внешней стеной, где он действительно мог бы немного повоевать.

Но затем дрели внезапно смолкли. Лучевое оружие погасло. Боевые горны титанов, оглушительные с тех пор, как он прибыл на передовую, смолкли.

Что-то проникло внутрь. Что-то вспыхнуло. Всё поле боя, заполненное сотнями тысяч воинов в доспехах, затаило дыхание. Даже равномерный ритм артиллерии, казалось, дрогнул, как будто сам мир внезапно оказался на краю обрыва, охваченный ужасом, готовый провалиться в небытие, из которого не будет возврата.

Скарр-Хей вгляделся в темноту. Он слышал взрывы, глубоко спрятанные, приглушенные слоями и слоями защиты. Он чувствовал агонию земли под ногами, более глубокую, чем вызванные постоянным воздействием боеприпасов подземные толчки. Он видел мерцавшие вспышки молний, мчавшиеся по огромному чёрному пространству, метавшиеся, словно демоны, по поверхности маслянистого зеркала.

Титаны начали отступать, неуклюже, неловко, вызывая неразбериху, когда они медленно поворачивались. Снова зазвучали боевые горны, а также крики и вопли свихнувшихся от стимуляторов культистов. Скарр-Хей оставался на месте, наблюдая, как взрывы подпитывают друг друга, нарастая и нарастая, по-прежнему оставаясь в ловушке под всей тяжестью стены. Из трещин вырывались лучи света с голубыми краями, устремляясь во мрак, словно прожекторы.

– Это… происходит, – невнятно пробормотал он, чувствуя, как тектоническая нестабильность начинает ускоряться, превращая почву в грохотавшую массу грязи и пепла. Он ощутил характерный запах утечки плазмы, достигшей критической взрывоопасной массы. Он услышал вой и визг вырывавшихся газов, за которым последовал такой мощный рёв, что тот чуть не свалил его с ног. Вспыхнули языки пламени, взметнувшиеся вверх по поверхности стены и поглотившие парапеты. Броневые пластины отделились от внешней обшивки, распадаясь по мере того, как скользили вниз, ускоряя разрушение. Грохот слился, усилился, превратился в рёв, похожий на включение двигателей космического корабля.

Затем это произошло, долгожданный апокалипсис, всемогущий последовательный взрыв, который полностью разрушил внешние плиты, отправив тысячи тонн оборонительной архитектуры в ночь, усиленный ударной волной, которая исходила из эпицентра и заставляла конструкцию трескаться, скользить и падать, порождая облако обломков, которое поднималось выше парапетов, вздымалось в высоту, простираясь даже над вершинами великих шпилей, покрывая всё в радиусе километров слоем горячей пыли.

Скарр-Хей смеялся, даже когда буря неистовствовала над ним, срывая привязанные к броне черепа. Он вскинул топор, со смертоносного лезвия срывались огненные струи, метнувшиеся назад, когда ураган с визгом пронёсся мимо.

Не было ни полного обрушения, ни полного сложения такой огромной конструкции, но произошёл мощный оползень, величественный взрыв внутренних слоёв, раскачивание опрокидывавшихся наблюдательных башен и оседание опорных колонн. Облако пыли продолжало подниматься, теперь подпитываемое собственной массой, освещённое изнутри вторичными вспышками. Приливная волна обломков хлынула из высокого пролома, скатываясь по склону ускорявшейся лавиной. Авангард пехоты бежал от неё, спотыкаясь, протирая визоры и стараясь не потерять равновесие в клубившихся миазмах. Даже боги-машины закачались, потрясённые вихрем, который они выпустили.

Скарр-Хей остался непокорным, раскинув руки и рыча на потоп. Он покачнулся под напором ветра, наслаждаясь его мощью.

– За Повелителя Ярости! – воскликнул он, Гвозди подстегнули его, теперь уже с радостью от того, что должно произойти дальше.

Ещё до того, как лавина утихла, он снова побежал, карабкаясь, скользя и взбираясь по грудам щебня. Рядом он услышал общий рёв ещё многих тысяч людей, все они сбрасывали оцепенение, начинали действовать и призывали на помощь богов и демонов.

Титаны не могли последовать за ним – пока нет. Склон оставался массивным и крутым. Даже для Скарр-Хея подъём стал испытанием, потому что раскалённый щебень скользил под ботинками и с грохотом скатывался вниз. Он лишь смутно осознавал, что кто-то поднимается вместе с ним – его покрасневшее зрение было сосредоточено на гребне пролома: зазубренная груда взорванного камнебетона шириной около трёхсот метров, окружённая с обоих концов пилообразными краями неповреждённых парапетов. Добраться до него было всё равно что карабкаться по горному перевалу, всё время испытывая обжигающее давление перегретого ветра.

Но потом он сделал это. Когда снова начался артиллерийский огонь, когда ошеломлённый корпус защитников начал приходить в себя и бросился активировать те оборонительные позиции, которые остались нетронутыми, Скарр-Хей из Пожирателей Миров достиг вершины последнего подъёма из искорёженных металлических конструкций и тлеющей каменной кладки. На мгновение он замер на пороге, глядя вперёд.

Позади него лежали кишевшие бесчисленными воинами пустоши. По обе стороны от него были стены, пробитые здесь, но в остальных местах неповреждённые. Впереди, расползаясь под тяжёлой тенью пыли и смога, лежал объект всех его мучительных мечтаний, обещание которого поддерживало его год за годом, даже когда само существование стало настолько невыносимо болезненным, что только смерть казалась освобождением.

Шпиль к шпилю, базилика к базилике, скопление зданий настолько тесное и плотное, что казалось, что в его пределах можно укрыть население целого мира. Теперь оно было наполнено жизнью – пугливой, робкой жизнью. Скарр-Хей смотрел на него, вглядываясь в перспективу страха, впитывая опьянение унижением, спелостью.

Это началось здесь. Всё началось здесь. Но он ничего этого не видел. Он вообще не видел это место по-настоящему – главное, что горожане ютились в подвалах, молодые и старые с ужасом разинули рты от шума и вони. В тот момент он даже не видел Терру. Это могла быть любая цитадель в любом мире, пусть и цивилизованном, полном богатых, слабых и жестоких.

Теперь он был здесь, Скарр-Хей, Пожиратель Миров. Он уже убил много душ в этой битве, но сейчас перед ним лежало ещё больше, в количестве, о котором он и не мечтал, согнанные вместе, как скот на скотобойне.

Он активировал зубья цепного топора, и знакомое жужжание заставило его взреветь от удовольствия.

– Внутри! – невнятно пробормотал он, его полузрячие глаза затуманено уставились на далёкий Санктум Империалис. – Бог всех убийств, мы внутри!

ЧЕТЫРЕ

Возродитель

Мудрец

Превосходство


Внутри, за стенами, в убежище, к которому он так упорно стремился, лишь ненадолго укрывшись от вихря.

Он не очень хорошо помнил путешествие из южного Мармакса. Весь фронт был в беспорядке, обваливался, и всё это время он то приходил в сознание, то терял его. Он помнил, что встретил мужчину по имени Кацухиро. Именно Кацухиро поднял тревогу, перевёл его через передовую и отправил обратно по лабиринту траншей. Это был последний раз, когда он его видел. Он поймал себя на мысли, что хочет вернуться прямо сейчас – снова найти его, поблагодарить. Но тогда он просто двинулся дальше, неся труп другого мужчины, которого встретил, Коула, только для того, чтобы похоронить. Ребёнка, о котором Коул заботился в пустошах, он оставил позади. Как он мог поступить иначе? Теперь не было лучшего убежища, чем окопы, и не было для него лучших опекунов, чем эти люди. Ему нужно было вернуться в бой, чтобы снова занять своё место рядом с братьями.

И всё же он часто думал о них. Коуле, и ребёнке, и том человеке, Кацухиро.

Шибан-хан встал. Он вытянул правую руку, затем левую. Проверил отклик силовой брони, взаимодействие с мышцами, уделяя особое внимание тем местам, где эти мышцы были пучками марсианского металла, а не продуктами терранского генетического искусства. Он прошёл несколько шагов по каменному полу, позволяя весу боевой брони проверить ещё незажившие раны.

Он быстро поправлялся. Отчасти дело было в его физиологии астартес, отчасти – в превосходной аугметике, которую ему дали по возвращении на Терру. Его было трудно убить. Он всегда был таким. Конечно, не такой великий воин, как Хасик или Джемулан. Конечно, не в классе Цинь Са или Джубала. Но они все ушли, все эти имена, сметённые убийственной войной. А он каким-то образом по-прежнему был цел, его раны затянулись, оружие отремонтировано, снова готово к бою.

Отступить, потом вернуться”, – подумал он.

Помещение было небольшим, без окон, глубоко погребённое в одной из многочисленных толстых башен Колоссов. Тем не менее, он чувствовал гул постоянного обстрела, тот резонировал от пола и заставлял дрожать обшарпанные каменные стены. Люмены время от времени мигали, когда раздавался сильный удар, и с побелённого потолка сыпалась пыль.

Его знания о более широком сражении были неполными. Последнее, что он знал, это то, что Колоссы стали местом, которое Каган выбрал для своей позиции, и где была собрана большая часть силы орду. Очевидно, что на данный момент оборона шла успешно. Мармакс тоже оставался в руках защитников, хотя ситуация там казалась крайне нестабильной. В остальном у него было мало уверенности. Его долгое путешествие по внешним пустошам, территории, отданной врагу, показало ему только то, какие пороки ждали их всех в случае поражения – это было отчаянное место, окутанное туманом болото, где могли задерживаться только испорченные.

Космический порт Вечная стена тоже, скорее всего, уже стал таким, потому что враг не просто захватывал территорию – он изменял её, искажал, превращал в инкубатор для своих мерзостей. Тела тех, кто пал в Вечном, к настоящему времени глубоко погрузились в больную варпом грязь, им было отказано в почётном погребении или – в случае Белых Шрамов среди них – в обрядах кэл дамарга.

За это он мог очень легко впасть в ненависть. Он заигрывал с ней в течение долгих лет борьбы возвращения на Терру, его душа была опустошена постоянными потерями, но он никогда полностью не сдавался. Ничто и никогда не могло быть таким беззаботным, как раньше в Белом Мире, когда единственным врагом были ксеносы, но если Есугэй и научил их чему-то, так это тому, что величайшая неудача – это потерять себя, сердцевину своего существа, суть вещей.

Поэтому теперь он тщательно охранял это. Сохранять равновесие, помнить, что война – это искусство, относится к ней как к изгибу кисти на бумаге. Легион не был полностью уничтожен, и его численность увеличилась за счёт тех, кого спешно приняли в ряды, ни чогориан, ни терран, а тех кого собрали и использовали с дюжины миров, прежде чем бросить в печь здесь. Им понадобится руководство, если они не хотели попасть в ловушку, вокруг которой он танцевал. В отсутствие гигантов прошлого, тех, кто создал легион в его младенчестве, они всё равно нуждались в обучении.

Он не чувствовал себя образцом для подражания. Возможно, сразу после Просперо, когда многие требовали, чтобы он получил большее влияние, он мог бы воспользоваться шансом, но раны тогда были такими серьёзными, такими изнурительными, и яд предательства ещё слишком долго отравлял всё. Это всегда был выбор Кагана, и Джубал был прав.

Так что же тогда значит быть последним выжившим? Была ли в этом какая-то особая честь, или все недостатки по-прежнему были налицо, готовые раскрыться в конечном анализе?

Хорошо бы поговорить об этом с Ильёй, хотя он сомневался, что сейчас это возможно. Он даже не знал, где она – не здесь, на фронте, конечно. Но как раз в этот момент дверь открылась, словно движимая самой мыслью о ней.

Конечно, это была не Илья – судьба никогда не была такой благосклонной. Пригнувшись, как ему всегда приходилось в крепостях, построенных для простых людей, Боевой Ястреб Чогориса, Джагатай-хан, его примарх, вошёл внутрь.

Шибан низко поклонился.

– Каган, – просто сказал он.

Великий Хан смерил его оценивающим взглядом:

– Ты выглядишь лучше, Тахсир. Я рад этому. С возвращением.

– Спасибо.

Было время, когда Шибану так не терпелось увидеть Великого Хана, что он с боем пересёк полпланеты, чтобы оказаться рядом. Джагатай тогда был силой вселенной, кем-то, кому можно было не только служить, но и восхищаться. В некотором смысле Шибан по-прежнему чувствовал то же самое – преданность осталась такой же сильной – но бесконечный конфликт источил их всех, и не пощадил даже Джагатая. Он всегда был худощавым; теперь он выглядел поджарым. Он всегда говорил тихо, теперь его голос звучал хрипло. Что-то изменилось в нем после Катуллуса – насколько можно было судить его мощь не уменьшилась, но теперь в нём появилось что-то более холодное, что-то ледяное. Боевая броня цвета слоновой кости потрескалась, золотая подкладка выцвела. Волосы были распущены и плотно прилегали к медной коже. Шрам на щеке казался темнее, больше похожий на родимое пятно, чем на собственный порез.

Хан оглядел скромное помещение – узкую койку, стол, стул, блок связи и глушитель.

– Я никогда по-настоящему не верил, что ты погиб, – сказал он.

Шибан выгнул бровь:

– Тогда у вас было больше веры, чем у меня. По крайней мере, иногда.

– Я начал распознавать знаки. То, что я чувствую, прежде чем погибнет душа моего народа. – Он слабо улыбнулся. – Столь многие уже ушли, у меня была практика.

– Но Колоссы держатся. Я не знал, будете ли вы ещё здесь.

– Мы не будем. Скоро. – Затем Хан пошевелился, глубоко вздохнул, стряхнул оцепенение. – Расскажи мне про порт Вечная стена.

Шибан рассказал, как это было – подавляющее нападение, постепенное ослабление обороны, прогресс сопротивления, цена, которую они заставили врага заплатить, прежде чем внешние ворота наконец пали. Он говорил быстро, чётко, сообщая только ту информацию, которую хотел бы знать его повелитель.

– В конце концов, мы пытались использовать буксиры порта, чтобы превратить приводы в оружие. Поэтому я не участвовал в отражении последнего штурма, а также избегал боевых действий. Последнее, что я помню после того, как нас подбили – это удар снаружи на скорости. Полагаю, я очнулся где-то к югу от наружной стены. Тогда это был просто вопрос поиска пути назад.

Хан кивнул:

– Вопрос времени. Я предполагаю, что за этим стоит отдельная история. – Он посмотрел вниз на свои сцепленные руки, а затем поднял голову. – Но я горжусь тобой. Действительно горжусь. Нам нужен был там представитель, кто-то, кто напомнил бы моему брату, какой вклад мы вносим в его начинания. Я никогда не верил в сдачу портов. Я сражался бы дольше на платформах Львиных врат, но, по крайней мере, мы извлекли урок.

– Может быть, нам следовало его извлечь.

– Но мы извлекли.

Шибан заколебался, не зная, как на это ответить. Услышанное смутило его. Могло ли это быть правдой? Неужели его повелитель действительно не знал? В некотором смысле это облегчало задачу. В других – сильно всё осложняло.

– Значит вы… – начал он. – Вы верите, что мы должны были его удерживать?

– Конечно. Ты сделал всё, что мог.

– Вы и лорд Дорн, оба?

Взгляд тёмных глаз Джагатая пригвоздил его к месту:

– Что ты пытаешься сказать, Шибан?

Было невозможно что-либо скрыть от его генетического отца, даже если бы он попытался. И всё же пробовать подобрать слова, определить, как раскрыть эту болезненную правду, было мучительно.

– Возможно, я ошибаюсь, – тихо произнёс он. – Это всегда возможно. Но я говорил с командующим Ниборраном. Он объяснил всё так ясно, как только мог. – Он глубоко вздохнул. – Космическому порту Вечная стена позволили пасть. Его нельзя могло удержать, не с тем, что нам дали.

– Нет. Если бы это было правдой, вас бы эвакуировали.

– Нас не могли эвакуировать. Враг должен был поверить, что мы твёрдо намерены удерживать его. Глаза должны были быть сфокусированы на нём, чтобы они не смотрели в другое место.

В этот момент Шибан вспомнил, что он впервые почувствовал, узнав эту истину. Тогда всё было не так уж плохо – смерть в бою, по любой причине, была тем, что рано или поздно постигнет их всех. Пытаться восстановить всё это сейчас, после всех смертей – это было тяжело.

– Я не знаю, что это было. Какой-то другой фронт, какой-то другой гамбит. Но когда я поднялся на буксиры, чтобы выиграть нам немного времени, я сделал это, зная, что это будет не что иное, как отсрочка неизбежного. Я никогда не думал, что вернусь. Никто из нас не думал. Это было то, чему научились некоторые из нас. Нас послали туда умирать, мой хан. Это была уловка.

Какое-то мгновение, единственное мгновение, которое казалось вечным, Джагатай ничего не говорил. Его покрытое шрамами лицо оставалось неподвижным, осмысливая услышанное. Губы оставались сжатыми. Шибан внезапно вспомнил, каким был примарх во время испытаний легиона, когда он использовал клинок против тех из своих людей, кого искусил Гор, и был ранен глубже, чем любой из тех, кого он осудил.

– Ублюдок, – тихо выдохнул Хан. Его глаза потемнели. Скорбный взгляд быстро превратился в гнев. – Лживый, лицемерный ублюдок. – Он отвернулся, сжав кулаки, внезапно выглядя опасным, как будто мог разнести всё помещение. – Он смотрел мне в глаза. Он стоял прямо передо мной, ближе, чем ты сейчас, и лгал. Что он думал? Что я выдам его секрет? Что я помешаю ему? Чертовски верно, я бы так и сделал.

Шибану чуть не пришлось подавлять улыбку – не от удовольствия, а от своего рода облегчения. В конце концов, его примарх по-прежнему был силой вселенной – всё такой же живой, страстный и отчаянно защищавший, каким он был всегда.

– Им следовало сказать. Тебе следовало сказать. – Хан покачал головой в яростном неверии. – Воин может отдать свою жизнь за правое дело, но он должен знать. Когда мы создавали сагьяр мазан, мы никогда не лгали им. Эта мерзкая привычка – вот что привело нас в эту чёртову неразбериху в первую очередь – думать, что правду нужно держать в секрете, скрывать от тех, кто выполняет работу.

– Если бы мы знали, – осторожно предложил Шибан, – правда вышла бы наружу. Гамбит провалился бы.

– Ты действительно так думаешь? Ты так мало доверяешь тем, с кем сражаешься бок о бок, даже сейчас? – Губы Джагатая презрительно скривились. – С тех пор как всё это началось, я видел, как обычные приданные подразделения сталкивались с ужасами, с которыми им не было места в одной галактике. Я видел, как они встают, крепко сжимают оружие и смотрят на грядущее уничтожение. Душа Алтака, они стали примером для всех нас. Им следовало сказать.

Медленно Хан взял себя в руки, хотя гнев по-прежнему кипел в каждом жесте. Он привалился спиной к дальней стене, его длинные руки безвольно опёрлись в камнебетон. Подбородок опустился на грудь.

Снова воцарилась тишина, и Шибан знал, что лучше не нарушать её.

Следующее, что он услышал, было неожиданным – низкий, кисло-довольный смех.

– Но тогда какой из меня самого может быть пример? – пробормотал Хан. – Мой брат делает то, что должен. Он не может сломить свою природу, так же как и я не смог бы. Теперь я лучше понимаю некоторые вещи. – Его губы изогнулись в кривой улыбке. – Он был прав, конечно. Сатурнианская, полагаю. Это не делает его менее презренным, но я уверен, что он был прав. – Он оттолкнулся от стены и снова выпрямился. – Мне всегда потакали сверх всякой меры, ты знаешь? Рогал провёл жизнь, отказывая себе во всём, сдерживая каждое желание, которое могло бы доставить ему какую-то радость, и всё это в то время, как мы отпустили поводья, дали себе свободу и относились к приказу Трона так, как будто это было какое-то оскорбление.

– Мы были верны своей природе.

– Нам повезло. И мы были эгоистичны. – Выражение его лица снова помрачнело. – И сейчас мы исправляем это. Цена уже слишком высока, и впереди ещё много выплат, но теперь я зол, я в ярости, потому что никто не слушал, даже несмотря на то, что источник нашей болезни так же очевиден, как шрам на твоём лице. Если мы не сможем действовать сейчас, мы умрём за этими стенами, ещё одна напрасная оборона, и этого нельзя допустить, потому что где бы и когда бы мне ни суждено встретить смерть, это будет не за проклятой стеной.

Приятно было слышать такие слова. Даже если гнев Хана стал холоднее, чем раньше, менее радостным и жёстким, эмоция всё равно была великолепна.

– Тогда вы созовёте курултай, – сказал Шибан. – Вы вызовете ханов.

– Вызов уже отправлен, – сказал Хан. – Не только для легиона. Кому угодно, чему угодно, что может помочь. – Затем он ухмыльнулся со старым выражением опасного предвкушения. – И поэтому я радуюсь, что ты вернулся вовремя, чтобы присоединиться к нам, Тахсир. Охота объявлена. Ей понадобятся ловчие.


Это по-прежнему был город. Она должна это помнить. Миллионы людей по-прежнему жили здесь, прижатые друг к другу, напуганные, делавшие всё возможное, чтобы остаться в живых, пока волны нереальности разбивались о шаткие баррикады. Многие, возможно, даже большинство, вообще не были воинами. Это были писцы, администраторы, квалифицированные работники и государственные служащие, которые первыми прибыли сюда, чтобы управлять империей. К ним присоединились беженцы из Внешнего дворца и окрестностей, которые были слишком пёстрой толпой, чтобы их классифицировать, и теперь они влились в и без того переполненные многоквартирные дома и башни шпилей, голодные и напуганные.

Илья Раваллион наблюдала за проплывавшими мимо в ночи огромными, соединёнными зданиями. Небо было зловещим, окрашенным как орбитальной атакой на щиты, так и близкими взрывами наземной артиллерии. Несколько оставшихся уличных фонарей мигали и гасли. Всё было грязным, покрыто пеплом и завалено мусором, который невозможно было вывезти. Они находились в кольце, теперь это стало герметичной системой, окружённой со всех сторон.

Она прислонилась к запотевшему от конденсата окну своего бронированного транспорта, наблюдая, как мимо в темноте скользят узкие улочки. Толпы были повсюду. Солдаты бегали и кричали. Машины Администратума время от времени пробирались по забитым переходам, завывая сиренами, некоторые из них были стимерами с гравитационными пластинами, большинство – автомобилями старой модели. Если присмотреться повнимательнее, то в промежутках между срочными военными делами можно было уловить обрывки более приземлённых проявлений жизни – очереди за пайками, толпы вокруг горящих канистр с прометием, детей в лохмотьях, пробиравшихся между ногами взрослых. Можно было увидеть споры, драки, отчаянно цеплявшиеся друг за друга пары, спотыкавшихся среди мусора одиночек с остекленевшими глазами. Несмотря на то, что вселенная вокруг умирала, они по-прежнему делали то, что должны были делать. Им нужно было есть. Им нужно было согреться. Они продолжали ссориться из-за места в очередях за пайками, спорить о том, стоило ли улететь на шаттле с планеты четыре года назад, когда ещё была возможность, задаваться вопросом, будет ли должность инспектора на инструментальном заводе по-прежнему безопасной через месяц.

Через месяц. Это заставило её улыбнуться.

Человечеству потребовалось два столетия, чтобы вырваться с Терры и задушить всю галактику своим высокомерием. Потребовалось семь лет, чтобы снова сократиться, снова собрав всю эту безрассудную энергию в один город в одном мире. Теперь оставались считанные дни до того, как всё закончится, так или иначе. Несколько сообщений, которые ей удалось получить от командования легиона, указывали на то, что Меркурианскую стену прорвали менее чем в ста шестидесяти километрах к северо-востоку. Война была неприятно близка к этим гражданам в течение нескольких недель; скоро она вонзится им в глотки, пронесётся по всем магистралям и через каждый квартал.

Но Илья знала, что мало чем отличается от всех этих испуганных душ. Долгая борьба за возвращение V легиона домой опустошила её. В начале войны её выдающаяся карьера была близка к концу, а лишения длительной кампании в космосе довершили остальное. У неё не было ни одного из преимуществ космических десантников, с которыми она работала бок о бок. Они по-прежнему уважали её, называли сы-Илья – даже чаще, чем раньше, особенно те, кого называли “свежей кровью” – но теперь это почти раздражало, потому что она явно умирала, точно так же, как этот мир, точно так же, как Империум, и во всём этом больше не было никакого настоящего смысла.

Но они не изменились. И вы должны любить их за это. Все демонические ужасы из ночных кошмаров целой расы могут вылиться через вентиляционные отверстия и вцепиться всем в глотки, и всё равно найдётся рядом Белый Шрам, который спросит: сы, как вы себя чувствуете? Есть ли что-нибудь, в чём вы нуждаетесь? Могу ли я чем-то помочь?

– Мы почти на месте, сы, – сказал водитель, словно читая её мысли. – Начинаю спуск на площадку два-четыре-один.

Говоривший был одним из орду, воином по имени Соджук. Такие опытные бойцы сейчас были на вес золота на фронте, но всё же Каган настоял на том, чтобы во время задания её сопровождал полноправный боевой брат. Когда она запротестовала, настаивая на том, что так далеко от основных зон боевых действий стандартного эскорта Имперской армии будет достаточно, он внимательно посмотрел на неё своим тяжёлым, не допускавшим возражений взглядом и сказал: – Скоро всё это будет поглощено. Просто возьми его.

Так она и сделала. Теперь она была рада этому. Внутренний дворец казался ей опасным как никогда, наполненным проникавшей в само тело атмосферой мании, и присутствие Соджука служило утешением. Трудно было точно определить, что именно пошло не так. Гражданские в зонах боевых действий часто впадали в панику, но сейчас всё было по-другому. Всё выглядело почти так, как если бы они начали окончательно сдаваться, их жизненный дух вытянули из них какими-то мерзкими, невидимыми миазмами.

– Очень хорошо, – сказала она, поправляя униформу и бросая взгляд в зеркало заднего вида, чтобы проверить как выглядит и заправляя выбившуюся прядь седых волос. Она сильно похудела. Однако какой бы старой и бесполезной она ни чувствовала себя в эти дни, требовалось выглядеть достойно – энергичной и собранной. – Съезжаем.

Транспорт свернул с главной транспортной магистрали и поехал по пологому камнебетонному склону. Они приблизились к паре охраняемых часовыми тяжёлых противовзрывных дверей, которые в плохом освещении казались мрачными. Соджук коротко переговорил со старшим охранником, и секунду спустя двери поднялись, открывая широкий туннель, уходивший ниже уровня земли.

Соджук проехал ещё несколько сотен метров, прежде чем склон вывел их в подземную пещеру, глубоко погружённую в твёрдую породу фундамента города. В воздухе сильно пахло выхлопными газами, и пространство наполнял звонким лязгом электроинструментов. Он остановил транспорт на свободной стоянке, выключил двигатель, вышел и открыл дверь для Ильи. Она вышла, чувствуя, как болят мышцы, и огляделась.

Площадка 241 была огромной и уходила в тёмные глубины, куда не проникал её взгляд. Потолок пещеры был высотой около двадцати метров, грубо вырубленным и увешанным натриевыми трубками. По нему змеились длинные цепочки атмосферных процессоров, всасывая зловонный воздух и выбрасывая худшие из токсинов обратно на уровень земли.

Поперёк камнебетонной палубы стояли танки. Судя по всему, сотни. Они были разных цветов и со множеством различных полковых символов. Большинство были стандартными боевыми танками “Леман Русс”, расположенными рядами с открытыми для обслуживания панелями. Повсюду сгрудились и другие модели: артиллерийские орудия “Медуза”, бронированные транспорты “Химера”, даже несколько гигантов, таких как исполинские “Гибельные клинки” и “Штормовые владыки”. Технические бригады столпились вокруг многих из них, стучали по двигателям, зажимали топливопроводы, приваривали свежую броню. Перемежаясь со стационарными контрольно-проверочными установками, стояли длинные ряды вспомогательных транспортных средств: автоцистерны, взводные автомобили, медицинские и технические фургоны. Повсюду сновали группы военнослужащих Имперской армии: бегали, кричали друг на друга или просто устало лежали на гусеницах своих машин. Было шумно, гулко и воняло. Простояв здесь всего несколько секунд, Илья почувствовала себя так, словно её кожу покрыли жиром.

Соджук остановил офицера в штабной униформе и попросил позвать командира. Их провели через ряды, мимо длинных шеренг танков, некоторые из которых стояли на холостом ходу, некоторые были в приличном состоянии, некоторые вообще почти не работали, пока не оказались рядом с несколькими десятками старших офицеров, столпившихся вокруг почерневшего шасси сверхтяжелого “Адского молота”. Офицер подбежал к женщине в униформе цвета хаки, которая подняла голову, узнала звание Ильи и шагнула навстречу.

– Приветствую вас, генерал, – сказала она, делая аквилу и кланяясь. – Полковник Джера Талмада. Могу я чем-нибудь помочь?

Это была полная женщина с оливковой кожей, выглядевшая встревоженной. Её униформа была грязной и плохо сидела – все они похудели за последние несколько месяцев – но глаза были настороженными, и у неё не было того ужасного выражения поражения, с которым так часто сталкивались сейчас.

Илья взглянула на “Адский молот”. Его панели были открыты, и лексмеханики копались во внутренностях. Боковые пластины получили сильные повреждения, как и левая гусеница. С верхней башни стекали пятна крови, длинные и чёрные.

– Что с ним случилось? – спросила она.

– Стояли к югу от Золотого Гара, в составе сто тридцать четвёртого каланского полка, – ответила Талмада. – Отступили пять дней назад вместе с остальной дивизией – понесли тяжёлые потери. У нас шесть часов, чтобы развернуть их всех и вернуть обратно.

“Адский молот” был грозной машиной, ценной в близких городских боях, в которые их втягивали. При правильной поддержке его крайне трудно подбить – Илья всегда высоко ценила их, ещё в те времена, когда её главной заботой было снабжение армии.

– Ты сделаешь это?

Полковник мрачно рассмеялась.

– Мы пошлём всё, что сможем. – Она наклонилась ближе, понизив голос. – Там, снаружи, они долго не держатся. Уже нет. Вы должны послушать отчёты, которые мы получаем от выживших. Половину из них мы даже не можем...

– Я в курсе общей ситуации, полковник, – сказала Илья, оглядываясь на ряды повреждённых и отремонтированных машин. – Ты же не можешь думать о возвращении в Золотой.

– В последних полученных нами приказах говорилось, что все активы должны быть сохранены для Внутреннего дворца, южная зона. Мы по-прежнему ждём подробностей.

– Ожидание закончилось. Я пришла от примарха Пятого. Треть ваших основных сил должна быть развёрнута в Колоссах. У вас двенадцать часов на подготовку.

Талмада покраснела:

– Треть? Генерал, здесь нет...

– Можешь делать с остальными, что хочешь, но мне нужны боеспособные роты, исправные машины и опытные экипажи, которые знают, что делают. Никакой мобильной артиллерии, только основные боевые танки, все оснащены для боя в ограниченном пространстве. Для начала я бы взяла вот эту штуку. Но все они должны – и это важно – все должны иметь полную химическую защиту. Это противогазы для экипажей и рабочие токсикологические фильтры на корпусах. Никаких исключений. Всё, что ты дашь мне без полной защиты – можешь с таким же успехом расстрелять их водителей прямо сейчас.

– Но у меня есть приказы…

– Полковник, связь отключена в половине города. Никто не знает, где что находится или куда что движется. Если только кто-то такой безрассудный, как я, лично не явится сюда, даже сам лорд Дорн не узнает, что у вас здесь было и где это закончилось, и очень скоро на улицах вообще не будет никого кроме трупов. – Она смягчилась. Это была не вина Талмады – просто не хватало всего и вся. – Так что это никак не отразится на тебе, вот что я хочу сказать. Но у тебя есть шанс изменить ситуацию к лучшему. Есть план. Он лучше использует находящуюся здесь технику, чем любые приказы, которые ты получишь от главного командования, потому что у неё появится шанс что-то сделать, что-то, что может навредить врагу. Как я уже сказала, это исходит непосредственно от лорда Джагатая. Тебе знакомо это имя, да? Слышала его раньше? Хорошо. У меня есть голографические печати и всё такое.

Соджук шагнул вперёд, протянул руку в перчатке ладонью вверх, и включились гололиты. Все они были подлинными, регламентированными, проверенными ею лично.

– У меня с собой детали заявки, – продолжила Илья, когда Соджук потянулся за инфопластиной и передал её адъютанту Талмады. – Что нам нужно, в каком количестве, где и когда. О тебе отзывались очень хорошо, полковник – я уверена, что ты немедленно приступишь к её выполнению, учитывая срочность ситуации.

Талмада, к её чести, начала приходить в себя:

– Это не единственная база техники, которую вы посещаете, не так ли?

– Твоя четвертая в списке. И у меня ещё куча дел.

– Это очень много… чёрт возьми, это же целая куча танков.

– Так и есть.

– Это оставит дыры.

Илья просто продолжала смотреть ей в глаза:

– Если бы они не были абсолютно критичны, меня бы здесь не было.

А затем, несколько неожиданно, всего за долю секунды поведение Талмады изменилось. Она стала внезапно воодушевлённой:

– Контрнаступление. Верно? Трон, скажите мне, что это оно. Скажите мне, что кто-то сейчас идёт за этими ублюдками, потому что мы отступаем так чертовски долго, что через некоторое время это тебя сокрушает. Понимаете? Скажите мне, что вы начинаете...

Илья положила руку на скрещённые предплечья женщины – мягко, твёрдо:

– Нам просто нужно, чтобы они были доставлены в Колоссы через двенадцать часов.

И сразу же энтузиазм угас, сменившись прежним беспокойством и сомнениями. Так было везде, всё время.

– Но у них полное превосходство в воздухе. Полное. Вот что выбивает всю технику – вы выдвигаетесь из Внутреннего дворцового кольца за пределы активных настенных орудий, и они начинают бросать всё это вниз. Вот в чём ваша проблема, генерал. Вот почему мы отозвали их обратно.

Илья не убрала руку. Так было на других базах и так будет на всех остальных. Это не имело большого значения – Каган получит то, что ему нужно – но лучше сделать это правильным способом, по правильным каналам, как можно решительнее и быстрее.

– Просто дай мне то, что мне нужно на земле, – сказала она. – Поддержка с воздуха – это чужая головная боль.


Джангсай-хан вывел спидер “Кизаган” из бункеров Колоссов, с грохотом вырвался из подземных капониров и туннелей, ведущих обратно к Последним вратам. Покинув запутанный уровень фундамента крепости, он поднялся на главный маршрут снабжения, что вёл назад на запад. Большая часть этого проспекта находилась под землёй, надёжно защищённая от мин и снарядов. Ему пришлось пробираться сквозь плотное двустороннее движение – раненые бойцы и повреждённые машины хромали обратно к тыловым базам в узле Львиных врат, подлатанные бойцы и отремонтированные машины хромали обратно на фронт. Колонна грузовиков с продовольствием стала меньше, чем в начале осады – всё, от основных пайков до боеприпасов, теперь подходило к концу. Поверх всего этого доносился непрерывный грохот выстрелов, сотрясение земли от ударов, непрерывный раскат грома от многокилометрового вражеского наступления.

С такой низкой высоты он не видел полную картину тактической ситуации. Только когда он приблизился к самим Львиным вратам – предпоследнему бастиону перед Внутренним дворцом – маршрут ненадолго поднялся до уровня земли, дав ему на несколько мгновений взглянуть на открытую местность. Небо над головой, конечно, было чёрным – оно было чёрным уже несколько недель – отчего руины огромных зданий напоминали отбелённые кости. В расселинах теней тлели пожары, большинство питались горючими смесями, некоторые из которых вылились из разорванных топливных цистерн или пробитых транспортов. Горизонт на западе ярко освещался яростными вспышками плазмы над орбитальными пустотными щитами, мерцавшим огненным адом, который никогда не гас. Вершины далёких шпилей вонзались в это горнило, выглядя очень хрупкими под его непрекращавшейся рябью и ореолом. К северу, за разрушенной кучей шлака, которая когда-то была Корбеник Гаром, простиралось разрушенное царство колючей проволоки и траншей, большинство которого сейчас находилось в руках врага. Он сражался там несколько недель, в рамках операции по удержанию, чтобы Колоссы не были полностью отрезаны от Львиных врат. Это была тяжёлая битва – изматывавшая нервы борьба, в которой слишком много воинов было раздавлено в ядовитой грязи и обломках. И всё же это сработало. Припасы по-прежнему доставлялись… едва.

Но как долго ещё – вот в чём вопрос. Каждый час обороны, который они покупали, стоил им жизней и материальных средств, в то время как враг мог свободно пополнять запасы. Джангсай видел, как посадочные модули спускались к космическому порту Львиные врата, возвышавшемуся сооружению, которое было едва видно из защитного портала, носившего его имя. До тех пор, пока осаждающие удерживали это место, поток нельзя было даже замедлить, не говоря уже о том, чтобы остановить. Они все это знали. Все они знали, что собираются с этим сделать.

Дорога нырнула обратно под землю, и он снова въехал в тёмное царство мигавших линий люменов и забитого транспортом асфальта. Чем дальше он заезжал, тем чаще встречались контрольно-пропускные пункты, тем более назойливыми становились вопросы и тем более тщательными были проверки. Одна из больших заградительных станций была полностью охвачена огнём, когда он добрался до неё, без каких-либо следов пожарных команд или ремонтных подразделений. Диверсанты, сказали ему. Возможно, вражеские агенты. Или, может быть, просто сошедший с ума солдат. Во всём этом не было недостатка. Требовалась особая степень безумия, чтобы капитулировать перед этим врагом, как только вы увидели, что они делали, но душевная болезнь была повсюду, и становилось всё хуже.

В конце концов он преодолел всё это и оказался глубоко во Внутреннем дворце, этом городе в городе, последней части непосредственно Дворца, которая полностью оставалась в руках защитников. Великая защита, которая удерживала худших из якша – демонов – снаружи, по-прежнему была здесь нетронутой, как и главные орбитальные пустотные щиты в небесах, но физический урон от наземной артиллерии оставался тяжёлым. Джангсай гнал так быстро, как только мог, лавируя в постоянном потоке военных транспортов, сворачивая на запад, когда позволяли транзитные пути, и направляясь к промышленным зонам, которые находились в углу, образованном внутренним участком Адамантовой и Европейской стен. Даже без толпы людей это заняло бы у него много времени – иногда забываешь, что расстояния между точками излома кривой были такими огромными.

Он увидел пункт назначения, когда был ещё довольно далеко. Было трудно не заметить его, висевшего низко в пронизанной огненными полосами атмосфере, менее чем в шестистах метрах над самыми высокими вершинами шпилей, окутанного треском и дугами гроз гравитационных плит. В прошлом эта штука была ещё больше, прежде чем её частично демонтировали и переоборудовали в рамках программы “затопления” орбитальных платформ лорда Дорна. Он знал, что уцелела только эта станция – не столько из-за её грозного арсенала орудий, уничтожавших корабли, сколько из-за инновационных иммерсионных двигателей, которые позволили ей неуклонно снижаться в атмосфере, пока она не повисла прямо над высокими границами городского ландшафта, надёжно защищённая пустотными щитами Дворца и готовая направить оставшиеся пушки на армии на равнинах.

Платформа “Небо”, так её назвали, предположительно, в знак уважения к этой атмосферной способности. Несмотря на значительные сокращения и модификации, она по-прежнему представляла собой поистине гигантскую металлическую плиту – более одиннадцати километров в диаметре и более трёхсот метров толщиной по краям. Она почернела по всей верхней поверхности, выжженная несколькими днями непрерывного обстрела, ещё в те времена, когда размещалась на большой высоте, принимая участие в ранней защите от массированного космического десантирования. Её орудия в основном замолчали, либо разнесённые на куски вражескими снарядами, либо оставшись без боеприпасов, и поэтому она перестала быть основной частью оборонительного кордона Дворца, превратившись в не более чем несколько взлётно-посадочных полос для постоянно уменьшавшегося флота атмосферных самолётов защитников и запасной статичной позицией для артиллерийских батарей основной стены. Она по-прежнему главенствовала бы над большинством других городов, нависая над зданиями внизу, как какой-то непостижимо огромный краеугольный камень, но здесь, в самом центре царства человечества, это была просто ещё одна мегаструктура в уже пресыщенном излишествами ландшафте, напоминанием о более гордой эпохе, заброшенная и забытая.

Но её двигатели, насколько было известно, продолжали функционировать. Генераторы энергии не были выведены из строя, и она по-прежнему служила домом сокращённому экипажу из пары тысяч человек. “Небо” неподвижно размышляла над пейзажем оружейных фабрик, мануфактур и нефтеперерабатывающих заводов, которые оставались активными и работали, чтобы напитать постоянно редевшие оборонительные линии. Выгоревшие башни и вентиляционные отверстия вырывались в тени платформы, превращая весь городской сектор в адски раскалённое поле с кувыркавшимися облаками копоти и порывистыми шлейфами искр.

Джангсай пробирался через эти промышленные кластеры, он мчался так быстро, как только мог к центру зависшей платформы. Подсвеченные постоянным обстрелом парапеты Адамантовой стены возвышались примерно в восьмидесяти километрах к юго-западу. Теперь говорили, что Меркурианскую пробили – конечно, пройдёт совсем немного времени, прежде чем на остальную часть периметра тоже больше нельзя будет положиться.

Оказавшись в согласованных координатах, он форсировал ускорители “Кизагана” и уверенно поднялся над линиями крыш. Он передал и принял сообщение о подтверждении, затем почувствовал дрожь, когда инерцию спидера подхватили гравитационные двигатели платформы. Он заглушил мотор и выключил питание, поднимаясь теперь в невидимом столбе энергии. На некоторое время, подвешенный над окружавшими его зданиями, он получил панорамный вид прямо на юго-западные зоны Внутреннего дворца и увидел полосу сражений, протянувшуюся по дуге от Западной полусферы к Сатурнианским вратам и дальше.

Затем его поглотили стыковочные шлюзы на нижней стороне платформы, осторожно подняли в приёмные ангары и посадили на пустой перрон. Джангсай спрыгнул с кресла, чувствуя вокруг пустоту. В этом ангаре можно было разместить тысячу истребителей. Кроме его спидера, единственными другими пассажирами были несколько лихтеров и почивший бомбардировщик “Мародёр” с начисто оторванным шасси.

Его встретило несколько десятков членов экипажа, все в бледно-серых табардах ныне устаревшего терранского орбитального командования. Они отвели его на станцию скоростного поезда, откуда поехали по туннелям и через высокие виадуки. Всё это было обшарпанным, пыльным и в плохом состоянии. Джангсай не являлся технодесантником, но даже он отметил быструю деградацию. Несколько удачно сделанных выстрелов, и всё это место, казалось, вот-вот развалится на части.

В конце концов они добрались до командной башни, расположенной на верхней поверхности диска, и поднялись на лифте на самый последний уровень. Они оказались в помещении, похожем на наблюдательный зал, с окнами во все стены и встроенными в широкую центральную колонну мерцавшими экранами ауспиков. Большинство сопровождающих ушли, оставив только двоих охранять раздвижные двери, через которые они вошли. Единственным другим обитателем помещения был мужчина, стоявший перед западной стеной и смотревший в ночь. Когда Джангсай поравнялся с ним, он сразу узнал характерные черты – немного слишком высокое тело, ставшее гибким из-за низкой гравитации Ар Риджи; слабый намёк на желтизну на открытой коже лица и шеи.

– Приветствую, – сказал Джангсай, посмотрев в окно.

– Добро пожаловать, достопочтенный хан, – ответил Айо Нута, генерал-майор терранского орбитального командования, командующий платформой “Небо”. – У нас не было никаких визитов от центрального командования в течение... ну. Думаю, больше двух месяцев. Простите за то, как выглядит это место.

Джангсай выглянул из окон башни. С этой выгодной позиции был виден простиравшийся во все стороны плоский диск орбитальной платформы, усеянный сенсорными пластинами и орудийными башнями. Это напоминало особенный ландшафт, со своей топографией и шрамами, такой же пустой и безвоздушный, как у луны.

– Я читал отчёты о ваших действиях во время космической высадки, – сказал он. – Вы превосходно показали себя.

Нута грустно улыбнулся:

– Когда-то у нас были десятки таких штуковин. Дюжины. Они порезали их все, вернули орудия на уровень земли. Я имею в виду, что понимаю аргументы. Лорд Дорн ничего не делает без причины. Но всё же, это разбило мне сердце, когда я увидел это. Даже наша... всего лишь тень. Тень того, чем она была.

– И всё же вам удалось сохранить основные системы?

– Как было приказано. И мы по-прежнему можем запустить шесть эскадрилий истребителей с обращённых к стене полос. – Он устало покачал головой. – Было пятьдесят четыре.

Стал бы этот человек – высокопоставленный военный офицер – говорить так два месяца назад? Джангсай сомневался в этом.

– Но иммерсионные двигатели по-прежнему работают?

– В основном. Три из четырёх реакторов активны, так что мы можем удерживать эту позицию столько, сколько будет приказано.

– Но если вам придётся сменить позицию?

– Сменить позицию? Куда, хан? – Наконец он отвернулся от окна и посмотрел на Джангсая. Вспышки от сражений снаружи освещали его усталое лицо. – Мы здесь неподвижны, потому что нас больше некуда поместить. У меня уже несколько недель не было заданий. У нас почти закончились припасы. Мне интересно, что мы будем делать, когда энергия начнёт заканчиваться. Я подумал, что тогда мог бы сменить позицию. Может быть, прямо в Нисходящую равнину. Заберём хотя бы нескольких с собой.

– Посмотрите на это.

Джангсай включил литтранслятор, и на его раскрытой ладони зыбко закружилась спектральная карта восточной зоны боевых действий. На ней был отмечен вектор траектории. Нута бросил на неё взгляд, фыркнул и покачал головой.

– Невозможно.

– Вы недолго её изучали.

– К востоку от Последних врат? У этой штуки не осталось ни одного зуба. Что хорошего она может сделать там? Мне сказали, что титаны наступают к западу от космического порта, и, на случай, если вы не обратили внимания, нас трудно не заметить.

– Также трудно сбить.

Нута невесело рассмеялся:

– Но с какой целью? А? С какой целью? – Он потёр виски, отчего на коже появились складки. Он выглядел измученным. – Мне приказал прийти сюда лорд Дорн. Чтобы влачить наше последнее полезное существование, пока мы можем. Если я не услышу от него обратного, это то, что я и планирую делать.

– Это от лорда Джагатая, Пятого.

– В последний раз, когда я проверял, лорд Дорн был главнокомандующим.

Джангсай почувствовал, как в нём поднимается раздражение, и подавил его. Этот человек был одним из очень немногих оставшихся – возможно, теперь единственным – кто всецело понимал, как управлять орбитальной платформой. Когда Наранбаатар поручил ему это задание, он испытал похожее раздражение. Тот факт, что он был родом из того же мира, что и этот человек, не должен был иметь никакого значения, не в Империуме Единства, где единственным признаком преданности была принадлежность к расе, и предположить, что наследие до вознесения может иметь какое-либо значение, было почти оскорбительным.

Но это, явно, уже не был Империум Единства. Духовная болезнь распространилась повсюду, тянула всё вниз, делая хороших людей слабыми и раздражительными. В такие времена, учитывая такие ставки, воин использовал любое оружие, которое было под рукой.

– Так в какой коммуне вы выросли? – спросил Джангсай.

Нута удивлённо моргнул:

– Что, о чём вы?

– В какой коммуне? Уяни, я бы предположил, судя по тому, как вы говорите на готике.

Нута усмехнулся:

– Ну, что же. Либо вы очень хорошо подготовились, либо вы риджиец Белый Шрам. Не думал, что такое возможно.

– Большинство вещей возможно при надлежащих усилиях. – Джангсай не носил шлем, но большинство характерных признаков его первоначального наследия были скрыты тяжёлой мускулатурой и генетическим отпечатком V легиона, так что Нуте можно было простить его удивление. – Я родился на Гюйто, и не помню всех Предписаний вашей коммуны. Наши были получены от префектуры Талый, наследие, которое вы считаете менее достойным, и в любом случае я тогда был ребёнком. Но я знаю об одном Предписании, которое засело у меня в голове, и уверен, что оно берёт начало в принципах Уяни. Скажите мне, правильно ли я понял, что путешественник – это тот, кто приносит свою правду с собой в чужие страны. В тот момент, когда он забывает свою правду, он перестаёт быть путешественником и растворяется в чужой стране.

Нута снова моргнул. На этот раз, однако, не от удивления, и его глаза заблестели:

– Ах, Трон. Я никогда не думал, что снова услышу это Предписание. И меньше всего здесь, в этом ужасном мире.

– В чём заключалась ваша правда, коммандер?

– Что я командовал этой штукой. Что я работал ради этого и что я это заслужил. Что я воспользуюсь этим, чтобы отдать дань уважения моей коммуне, моему родному миру. Империуму.

– Вы ещё не часть этого ужасного мира, коммандер. Вы по-прежнему можете всё это сделать.

Нута выглядел печальным.

– Орудий не осталось. Припасов не осталось.

– Разве я просил вас об этом? Я только попросил вас переместить платформу.

– И что хорошего это даст?

Он по-прежнему сопротивлялся, но тон изменился. Он хотел, чтобы ему рассказали, напомнили о том, кем он был, и куда его привели старые амбиции, и как он мог всё это вернуть. Не то чтобы Джангсай думал так, но Наранбаатар не был дураком.

– Так что слушайте теперь всем своим умом и душой, – сказал Джангсай, перенимая литании-ритмы префектов. – Вот, что хочет от вас Каган.

ПЯТЬ

Меч

Святая

Грешник


Теперь он знал, что ему нужно делать.

Сигизмунд бежал по коридору, его тяжёлые доспехи лязгали по металлическому настилу. Повсюду звучали сигналы тревоги, отдаваясь эхом в лабиринте взаимосвязанных проходов. Немногочисленные активные люмены тряслись на цепях от грохота снарядов, что обрушивались на окраины Меркурианской городской зоны. Фафнир Ранн следовал за ним, как и братья из ордена Храмовников – ещё не в полную силу, их поступь была тяжёлой и целеустремлённой. Чёрно-белые доспехи было трудно различить в мерцавшем свете, с блестевшими цепями, которые крепились к оружию, они напоминали призрачные тени.

С тех пор как Сигизмунд покинул бастион Осколок, он сделал сотню вещей. Он отдал командирам подразделений приказы. Он отправил резервные роты на посты. Он разработал планы уничтожения ключевых мостов, ведущих в центр города. Он выбрал боевых братьев легиона для руководства контратаками, соизмеряя каждую угрозу с их характером. Не осталось ничего, чего бы он не делал с тех пор, как участвовал в обороне космического порта Львиные врата, за исключением того, что теперь не было координации ни с Ранном, ни с его примархом. Он командовал единолично.

И это было великолепно. Он не мог лгать себе – это был тот момент, которого он так жаждал. Слова генетического отца по-прежнему отдавались эхом в ушах – поводок спущен. Так долго казалось, что он шёл на компромисс, сдерживался, обдумывал каждое принятое решение, чтобы оно не усугубило наложенное на него осуждение. В прошлом, во время крестового похода, ничего подобного не было, только уверенность. Это было то, благодаря чему он всегда преуспевал: уверенность в цели, отсутствие выбора или колебаний. Это было то, что делало его таким смертоносным, и он наслаждался этим, полностью осознавая, что говорили о нём другие воины в других легионах. Он сражался на поединках с ними со всеми, и победил их всех, и получал чистое боевое удовольствие от каждого момента – не от позора противников, что важно, а скорее от приближения к подлинному мастерству, к осознанию того, что больше нечему учиться или открывать, и тогда он сможет просто существовать в этой истине, как её аспект, как её лицо.

Он всегда хотел, чтобы мир был именно таким – никаких сомнений, никаких затяжных колебаний или двусмысленностей, только действие, чистота воли и поступков, знание того, что всё, что бы он ни сделал, никогда не было и не могло быть иначе. С первого дня восстания всё пошатнуло его целеустремлённость. То, на что он полагался с полной уверенностью, оказалось иллюзорным и слабым, а то, что считал вымышленным и простодушным, оказалось неожиданно сильным. Он был вынужден перестроиться, переориентироваться. Как знал каждый брат-мечник, время наибольшей слабости наступает в момент исправления дефектной техники. Он начал сражаться… и проиграл. Он встретился с Гором Аксимандом, и его вынудили отступить. Он встретился с Кхарном, которого ещё не мог заставить себя ненавидеть полностью, и был побеждён. Он даже напал на примарха. Было ли это высокомерием? Или просто безысходностью, отчаянной попыткой вернуть теперь столь неуловимое чувство превосходства? Если бы он каким-то образом совершил невозможное и победил Фулгрима, разве это окончательно развеяло бы шепотки сомнений?

Вероятно, нет. Теперь он знал, что изъян никогда не был внешним – тот всегда был внутри него, медленно давая метастазы, становясь непреодолимым, чем дольше он игнорировал его. Ему нужно было услышать слова освобождения от Дорна, чтобы понять это. Они все сражались, заложив одну руку за спину, пытаясь удержать мечту, которая уже умерла. Теперь враги совершенно изменились. Они были физически сильнее и морально опьянены, жадно поглощая дары, которых следовало избегать как яда. И всё же те, кто оставался верен, пытались цепляться за то, кем они были с самого начала. Они по-прежнему изрекали благочестивые речи о Единстве и Имперской Истине ещё долго после того, как верность таким добродетелям стала невозможной. Как только он понял это, как только он столкнулся с этим лицом к лицу, у него появилось то, что ему было нужно, чтобы снять оковы со своего сознания.

Я больше не сражаюсь за Империум, который был, – сказал он себе. – Я сражаюсь за Империум, который будет.

Так что теперь, когда он приближался к выходным пандусам, порталам, которые выведут его в ночь огня и крови, всё, что он чувствовал, – это нетерпение. Всё, что сдерживало его, было уничтожено, сожжено, испепелено во всепоглощающем огне новой уверенности.

Но у внутреннего входа в барбакан, прямо перед последними закрытыми воротами, он увидел ожидавших его солдат, их было много. Они были облачены в загадочные доспехи, которые он не узнал – тёмно-зелёные, гладкие, украшенные золотом. Когда Сигизмунд жестом приказал эскорту остановиться, их предводитель изобразил аквилу. Мужчина откинул шлем, который сложился и убрался в воротник-решётку брони в скользящей последовательности серводвижений. Лицо, которое он открыл, было худым, темнокожим и темноволосым, с символом Сигиллита на щеке.

– Бой зовёт, адепт, – прорычал Ранн, явно не желая, чтобы инерция отделения была остановлена. – Отойди в сторону.

Мужчина поклонился в знак извинения, но обратился непосредственно к Сигизмунду:

– Я ищу вас уже некоторое время, первый капитан. Халид Хассан, избранный Сигиллита, действующий от имени моего господина. Это займёт всего минуту.

Он сделал жест, и один из его подчинённых поднял оружие. Солдат сжимал его двумя руками, неуклюже, с трудом удерживая в воздухе, несмотря на то, что на нём было что-то вроде силовой брони. Это был меч в ножнах, слишком большой, чтобы обычный человек мог им владеть.

Как только Сигизмунд увидел клинок, слабая дрожь пробежала по его телу. Ему почти показалось, что он слышит тихий шёпот, беспокойный и скрытый. Язык тела человека, который держал клинок, выдавал его мысли – солдат отчаянно хотел его бросить.

– Что это? – с сомнением спросил Сигизмунд.

– Подарок, – ответил Хасан. – Из личного хранилища моего господина. Выкованный давным-давно, когда мир был другим.

Сигизмунду было трудно оторвать взгляд от клинка. Он сразу почувствовал, ещё до того, как его достали из ножен, что тот прекрасно сделан. Всё в нём – размер, профиль, изящное чёрно-золотое украшение от острия до гарды, – кричало об избытке, о чрезмерности.

– У меня есть клинок.

– У вас есть клинок. Это – Клинок.

– Тогда отдай его тому, кому он нужен.

– Он для вас.

– Кто это сказал?

– Император.

Сигизмунд поймал себя на том, что смотрит на чёрную рукоять. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не протянуть руку и не схватить её. Чёртова штуковина манила. Смешанное чувство отвращения и благоговения заставило его застыть на месте.

– Он не говорит.

– Вы действительно в это верите? Меч ваш. Он всегда был вашим.

Ранн резко рассмеялся:

– Колдовство.

– И не близко, – сказал Хасан, не сводя глаз с Сигизмунда. – Час настал. Возьмите его.

Словно в каком-то трансе, почти бессознательно, Сигизмунд так и сделал. Когда он сжал рукоять, дрожь пробежала по его руке. Он взялся за край ножен и плавно вытащил клинок. Металл был чёрным, как смоль, и едва отражал свет. Он поднёс его к лицу и ничего не увидел. Поверхность впитывала свет, ничего не отдавая взамен. Она была эгоистичной, эта вещь.

– Почему я? – спросил он, почти ради формальности. Теперь, когда он держал его в руках, он почувствовал правду.

– Понятия не имею, – ответил Хассан, криво улыбаясь. – Мне приказали только доставить его.

Сигизмунд наклонил меч, повернул, перевёл в горизонтальное положение и посмотрел вдоль лезвия.

Тяжёлый. Намного тяжелее любого меча, которым он владел раньше, но что-то подсказывало ему, что это обстоятельство не замедлит его. Вес был просто ещё одним аспектом дикой природы клинка. Шёпот продолжался, чуть за пределами слышимости, почти разборчивый, когда он чертил клинком тренировочные дуги. Возможно, это было его воображение. Нет, это не было его воображение.

– Он был здесь всё это время, – пробормотал он.

– В покоях моего господина хранится много древних вещей.

– Нет, ты меня не понял. – Сигизмунд наконец снова посмотрел на Хасана. – Когда мы отправились в пустоту космоса, проповедуя конец магии, эта вещь уже была здесь. Она уже была сделана. Им Самим. О чём это тебе говорит?

Хассан пожал плечами:

– Я не собираюсь строить догадки.

Сигизмунд рассмеялся. Ловким движением он снял с цепи свой старый клинок и передал его Ранну. Затем он прикрепил её к рукояти чёрного меча и пристегнул ножны к поясу:

– Что ж, тебе повезло, что он мне понравился. Передай мою благодарность своему господину и скажи ему, что подарок соответствует моему новому настроению.

– Я так и сделаю. И какое это настроение, капитан?

Сигизмунд прошёл мимо него. Он почувствовал запах прометия ещё до того, как переступил порог.

– Убийственное, – прорычал он и побежал вверх по пандусу.


Бежит, теперь всегда бежит, ныряет в водостоки и укромные уголки, прижимает руки к ушам, чтобы заглушить сводящий желудок грохот, обматывает рот тряпками, чтобы не вдыхать ничего, кроме кирпичной пыли.

Эуфратия Киилер перебегала от укрытия к укрытию, перепачканная, словно наполовину утонувшая собака, едва способная остановиться на мгновение, чтобы хорошенько подумать о том, почему она вообще здесь, в самом центре событий. В Чернокаменной было – по-своему – безопаснее. По крайней мере, там ей не приходилось петлять по разрушенным миномётами улицам, пока полуразрушенные стены вокруг неё разносили на куски. Иметь дело с такими чудовищами, как Фо, по-своему навевало ужас, но, по крайней мере, её там кормили и поили, предоставили инфопланшет для работы; было что-то, чем можно было заполнить часы. И после потрясения, вызванного самим побегом, пришло ещё больше испытаний и ужасов, свидетелем которых она стала. Некоторые встречи – особенно одну – ей было невыносимо вспоминать.

О чём она только думала? Почему она позволила им убедить себя, что уйти – хорошая идея? Всё так быстро пошло наперекосяк, как и следовало ожидать, – столпотворение орудий и машин, крики и вопли, искра чистого ужаса. Тогда она просто бежала, бежала изо всех сил, так и не поняв, что её преследовало, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить. Она опередила тех безликих охотников, но теперь целые армии убийц были повсюду, роясь в городе-дворце, словно мухи. Ей повезёт, если она продержится здесь день или два. Она даже толком не понимала, почему они вообще пытались её вытащить.

Просто не проповедуй, – сказали они. – Это ты, вот что важно. Так что не проповедуй. Просто... будь там.

В то время это казалось выходом, посланный ей чуть ли не провидением, и она не спорила, потому что с провидением не спорят. Вы позволяете реке нести вас туда, куда она хочет, поворачиваясь и брыкаясь в водоворотах, но не сопротивляясь. Вы должны верить, что течение несёт вас в нужном направлении, иначе какой в этом смысл?

Она пробежала по краю широкой воронки от снаряда, перепрыгивая через обломки чего-то огромного и металлического, прежде чем скользнула в тень неповреждённого жилого блока. Вечное ночное небо над головой было в огне от поражавших пустотные щиты боеприпасов, свою лепту вносили и размещённые на земле орудия, которые теперь широко развернули внутри подвесного барьера. Теперь всё время было так громко, приливная стена шума, которая разбивалась и отражалась от каждой неповреждённой поверхности, заставляя руки дрожать и зубы стучать.

Она присела на корточки, обхватив руками колени, тяжело дыша. На ней не было ничего, кроме тюремной униформы, которую ей выдали в Чернокаменной, но всё равно было жарко. Из-за количества взорвавшихся взрывчатых веществ воздух в Гималазии стал влажным, как в тропиках, и на тунике выступили капли пота.

Она позволила себе несколько секунд отдыха, несмотря на очевидную опасность. Она понятия не имела, что это за зона города, но враг продвигался через неё или близко к ней, потому что толпы людей уже хлынули в противоположную сторону, в панике, как крысы от пожара. Как и везде в осаждённом Внутреннем дворце, теснота высоких зданий давила. Неосвещённые башни вокруг были массивными, но половина из них превратилась в пустые остовы, а остальные получили ужасные повреждения. Всему этому разрушенному камнебетону и стали некуда было деваться, поэтому переходы были завалены, и даже хлипкие оставшиеся фасады скрылись за грудами обломков. Ей казалось, что всё, что делал враг – это создавал более плотный, извилистый ландшафт, чтобы в конечном итоге пробить себе путь, хотя миллионы душ, вероятно, по-прежнему прятались в полуразрушенных зданиях вокруг, скрытые от глаз или глубоко заваленные, грызущие свой собственный ужас в освещаемой боеприпасами темноте.

Она поползла назад, протискиваясь между двумя тяжёлыми балками, упавшими с какого-то разбитого вдребезги балкона, позволяя металлу остудить кожу. Она проголодалась и очень хотела пить. Скоро ей снова придется идти, хотя бы для того, чтобы найти воды. У неё не было ни плана, ни направления. Достаточно одного случайного выстрела из миномёта или лазерного луча, и она исчезнет, уничтоженная, ничего не добившись.

Хорошо сыграно, Эуфратия, – подумала она про себя. – На этот раз ты сумела превзойти саму себя”.

Было странно, несмотря на всё происходившее сейчас, размышлять над тем, что где-то над ней, вероятно, на якоре на высокой орбите, стоял “Дух мщения”. Прошли годы с тех пор, как она была на этом корабле, но воспоминания по-прежнему оставались такими яркими, что казалось, будто это было несколько мгновений назад. Она достаточно знала врага, чтобы сомневаться, что какие-нибудь из общежитий, столовых и мест отдыха сохранились такими, какими были раньше, но она всё ещё могла живо представить, какими они были когда-то: с гражданскими лицами и обычной командой корабля, толкавшимися рядом с сверхчеловеческими гигантами и армейским персоналом – по-доброму весёлые, по большей части, полные оптимизма, открытые для насмешек и споров, но всё же часть чего-то большего, с устремлёнными в одном и том же главном направлении помыслами и усилиями.

Теперь эта маленькая группа исследователей уменьшилась. Они все были так молоды. На самом деле, как дети, которых отправили бродить по галактике с широко раскрытыми глазами и невежеством. Мерсади больше нет, Игнация больше нет исчез. Кирилл по-прежнему занимался чем-то вроде своей старой профессии, хотя та была настолько скомпрометирована, что имела мало отношения к тому, чем он когда-то гордился. Неужели он действительно думал, что Дорн не дёрнет поводок, если каким-то образом одержит верх в этой отчаянной борьбе за выживание? Идея о том, что они находятся здесь, чтобы свободно наблюдать, записывать, сообщать – теперь мертва, и Зиндерманн наверняка знал это в глубине души, в какой-то части своего сердца, на которую он не очень часто обращал внимание. Ей было интересно, что именно он на самом деле задумал.

Она посмотрела вверх, щурясь от неоновых огней далёких пустотных щитов. Да, где-то там, наверху, среди других гигантов космоса, был старый дом вдали от дома, старое пристанище.

И ты по-прежнему там, – подумала она. – Мы все ушли, но ты по-прежнему там. Я чувствую тебя, дьявол. Может быть, ты тоже меня чувствуешь. Мне всё равно. Я больше не хочу тебя видеть. У меня достаточно образов, слишком много, которые я хотела бы стереть. Я не хочу видеть, насколько плохим ты стал”.

Внезапно она напряглась. Она почувствовала, как что-то шевельнулось впереди, где-то в облаках пыли, которые дрейфовали и кружились в мерцавшем полумраке.

Она прищурилась и изучила улицу. Бежать было некуда – не выдав себя. Она прижалась спиной к углу двух балок, прикидывая, сможет ли протиснуться в щель между ними и найти какой-нибудь путь вниз, в подвалы здания.

Бесполезно – она застряла здесь, прислонившись спиной к каменной кладке, в тени, но едва ли защищённая от посторонних глаз. Всё, что она могла сделать, это стать как можно меньше и неподвижнее, едва осмеливаясь дышать.

Впереди, примерно в пятидесяти метрах, завеса дыма разошлась. Из тумана появились фигуры, шагая размеренно, не торопясь. Все они были огромными и с характерным сутулым профилем космических десантников. На мгновение Киилер осмелилась надеяться, что они из верных легионов, но потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что это не так. Их боевая броня была серо-металлической, с тупыми краями и утилитарной. Они с лязгом пробирались сквозь обломки, держа огромное оружие двумя руками, внимательно осматриваясь по мере приближения. Их было восемь, с чёрно-жёлтыми шевронами Железных Воинов, линзы шлемов мерцали в менявшемся свете.

Киилер почувствовала, как у неё заколотилось сердце. Струйка пота потекла по виску. Она стиснула руки, крепко обхватив своё тело, как будто могла сжать его так, чтобы никто никогда не увидел.

Железные Воины шли по транзитному пути, проходившему рядом с её позицией, перелезая через кучи мусора и пробираясь через грязь. Их доспехи несли следы множества боевых повреждений, и двое воинов хромали. У некоторых на поясах висели шлемы космических десантников – алые, как у Кровавых Ангелов, и цвета слоновой кости, как у Белых Шрамов.

Они не смотрели в её сторону. Похоже, они направлялись прямо по тому, что осталось от центрального проспекта – возможно, отделение разведчиков какого-то более крупного формирования, а может быть, просто независимая банда в поисках добычи и славы. Если ничего не изменится они пройдут менее чем на расстоянии автомобиля от неё.

Тридцать метров. Треск и грохот артиллерии не смолкали ни на секунду, заглушая слабый шум её дыхания. Она сильнее прижалась к перекрещённым балкам, едва осмеливаясь взглянуть на приближавшихся чудовищ. Это были ужасные твари, сплав генной инженерии и технооружия с какой-то промышленной фабрики кошмаров. Игра света на броне заставляла их казаться какими-то не совсем реальными, похожими на гололиты, но она видела, как куски щебня превращаются в порошок под их ботинками, и чувствовала запах горячего металла, исходивший от реакторных сердечников их брони.

Двадцать метров. Они увидят её. Они должны увидеть её. Не имело значения, что она была крошечной, пригнувшейся и затерянной в тумане из пыли и тьмы – у них были датчики, способы улавливания тепла и частичного движения. Идти было некуда, пути к отступлению не было. Они увидят её.

Десять метров. Она подумала о том, чтобы убежать. Это, несомненно, станет её концом, но, по крайней мере, всё пройдёт чисто. Один масс-реактивный снаряд не столько останавливал человеческое тело, сколько уничтожал его. Она ничего особенного не почувствует.

Затем один из Железных Воинов поднял кулак. Отделение остановилось. Тот, что со стиснутой перчаткой, очень медленно повернул огромный, скошенный шлем в её сторону. Пара красных линз пронзила темноту, уставившись прямо на неё.

Она не могла дышать. Она смотрела прямо на это существо. Она застыла, сердце бешено колотилось, пришпиленная, как насекомое к бумажке. Всё, что этому нужно было сделать – поднять оружие. Или, может быть, просто подойти и схватить её за шею. Или, может быть, если бы оно хотело довести её до сердечного приступа, просто продолжать так смотреть на неё ещё немного. Она знала, что где-то под всем этим керамитом и кованым железом скрывается иссохшее сверхчеловеческое лицо, иссохшая сверхчеловеческая душа, развращённое создание безграничной злобы и бесконечной жестокости, порождение Долгой Ночи, возвращённое в реальность. Если ей повезёт, очень повезёт, всё, что оно сделает, это просто убьёт её.

Красные линзы. Целую вечность смотрят на неё.

Затем оно опустило кулак. Оно отвернулось. Оно снова пошло. Остальные последовали за ним, лязгая проржавевшими сервоприводами. Они продвигались по длинной, усыпанной обломками улице, над которой возвышались ряды безглазых жилых домов. Им потребовалось много времени, чтобы выйти за пределы слышимости, и лишь немного больше времени ушло, чтобы исчезла их вонь.

Киилер осталась на месте, дрожа, её тело буквально парализовало. Только когда она убедилась, что они скрылись из виду, ей удалось разжать затёкшие конечности и выбраться из укрытия. Пошатываясь, она двинулась вдоль стены, подальше от тени балок. Пустая транспортная развязка тянулась в обе стороны – пострадавшая пустошь из искорёженной арматуры и разбитого асфальта.

Оно видело её. Оно должно было видеть её. Даже пара глаз смертного смогла бы разглядеть её на таком расстоянии. Почему оно ушло? Эти твари не знали жалости. Они больше даже не понимали, что это такое.

Её по-прежнему трясло. Она осторожно вскарабкалась обратно по каменистому склону, пока не оказалась на уровне дороги. На краю того, что когда-то служило бордюром, на крошечной пирамиде из камней покоился одинокий череп. Конечно, в руинах было много черепов, но большинство из них всё ещё были покрыты пятнами плоти и прикреплены к спинным мозгам. Этот же был сам по себе, голый до кости, тускло блестевший, как будто кто-то его почистил. Он был обращён в сторону от неё, под углом к тому месту, где стоял Железный Воин, оставленный между ними, как охранный тотем.

Она подняла его, повернула и посмотрела на безглазое лицо. В его присутствии было что-то странно уместное, даже успокаивающее. Мёртвая голова в городе смерти, символ человеческой смертности, последний и постоянный остаток незамеченной жизни.

Некоторое время они смотрели друг на друга, плоть и кость. И одновременно Киилер почувствовала, как к ней постепенно возвращается самообладание. Руки перестали дрожать.

Почему она вообще сомневалась? Она уже столкнулась с худшим, что могло обрушить на неё царство ложных богов, и ни разу не дрогнула. Она столкнулась с гневом примархов и регентов и ни разу не отступила. Конечно, Железный Воин не видел её. Она была выбрана. У неё был долг, который она должна выполнить, задание, которое нужно завершить. Даже сейчас, когда всё рушилось и разваливалось на части, Он по-прежнему помнил о ней, защищал её, следил, чтобы она не споткнулась на последнем препятствии.

Она снова подняла голову. Определить расстояние, даже направление, было почти невозможно. Перестрелки казались наиболее ожесточёнными у скопления высоких башен, к которым она направлялась. Она слышала впереди грохот стрельбы из стрелкового оружия, возможно, даже крики, вырывавшиеся из человеческих глоток.

Значит, некоторые души по-прежнему сражались, даже здесь. Некоторые из них будут нуждаться в укреплении веры, если не будут сметены прочь.

Просто... будь там.

– Тогда пошли, – сказала она, заворачивая череп в тряпку и засовывая за пояс. – Ты и я. Давай сделаем это.


У Базилио Фо не было причин оставаться в живых. У него не было никакой реальной причины находиться на Терре, и, конечно, вообще не было никаких причин бежать из заключения. Жизнь была такой странной. Как раз в тот момент, когда вы думали, что происходившее не может быть ещё неправдоподобнее, что-то появлялось и учило вас толике смирения.

Или, по крайней мере, могло научить другого человека толике смирения, но Фо никогда не был смиренной душой. Он был достаточно рационален, чтобы видеть повороты судьбы такими, какие они есть – по большей части, глупая удача – но всё равно было трудно не испытывать прилив гордости каждый раз, когда он уклонялся от, без сомнения, очень заслуженного возмездия и мчался навстречу следующей возможности для интеллектуального роста.

Его попутчиков в основном исчезли – все эти военачальники, генетические манипуляторы и социопаты, с которыми он либо торговал, либо убегал от них, когда они влачили тяжёлую жизнь среди руин Старой Земли. Остались только он и старик, плюс те несколько Его лакеев и прихвостней, которые задержались во Дворце, как оставшиеся детали оборудования. Теперь они только вдвоём, ссорившаяся пожилая пара, измученная и постоянно придиравшаяся друг к другу, чьи лучшие годы давно прошли.

Он не особо грустил по остальным. Нартан Дюма действительно был хорошей компанией, по крайней мере, в первые годы, но большинство из них быстро утомляли. Для зверей было легче выжить на Терре во время кризиса, а звери обычно заводили плохие знакомства. Лишь очень немногие смогли пройти через это благодаря хитрости и коварству, и он был, безусловно, лучшим из них.

Теперь игре конец. Все планы и хитрости ни к чему не привели, их сравнял с землёй этот джаггернаут на Троне, самый тупой и безумный зверь из всех. Так много разрушили, так много невосполнимого и невоспроизводимого обратили в прах, что этого было достаточно, чтобы заставить культурного человека кричать. Что с того, если этот гигантский город будет точно так же стёрт в порошок? Только идеи имели значение, но и они уже были в основном уничтожены, заменённые бесплодным соревнованием между двумя соперничавшими и почти одинокого слабоумными балаганами ужасов.

Но это был ещё не совсем конец. Он получил свободу, у него было совсем немного времени, и он знал, куда идёт. Судя по всему, Внутренний дворец был немного разрушен, но у него хорошая память, и улицы оставались более или менее такими же, как когда он посещал их в последний раз. Опасность была очень высока, но он привык к опасности. Она ему нравилась. В его возрасте в жизни должна быть небольшая опасность – что-то, что заставляло кровь течь быстрее.

К тому времени он был одет в штатную форму инспектора департамента вооружений. Её первоначальному владельцу не повезло столкнуться с ним вскоре после его освобождения из Чернокаменной, и он умер почти оскорбительно быстро. Фо произвёл несколько изменений и сумел получить доступ к таблицам данных аугметики жертвы, и сумел немного изменить конфигурацию лица, так что при плохом освещении и на расстоянии даже люди, которые знали настоящего владельца, не удостоили бы его второго взгляда. Теперь он торопливо шёл по коридорам, принимая высокомерный важного должностного лица. Миллионы чиновников трудились в этих запутанных структурах, и вероятность того, что в нём признают самозванца, была минимальной.

Впрочем, это позволило ему зайти далеко. Там, куда он направлялся, было безопасно. Очень надёжно. Конечно, существовали способы проникнуть внутрь – он делал это раньше – но это будет нелегко, и время работало против него.

Он шёл быстро и уверенно. Он не обращал внимания на когорты мелких писцов и чиновников, бегавших от одного поста к другому с вытаращенными от недосыпа и страха глазами. Он игнорировал общесекторальные вокс-передачи, бесконечно предупреждавшие о приближавшихся обстрелах или эвакуации из городских зон. Он не направился прямо к цели, потому что разрешения и пропуска, которые он добыл, были далеки от идеала и недостаточно хороши, чтобы провести его через все промежуточные контрольно-пропускные пункты и биофильтры.

Ему нужно было добраться до центра. Не самого центра – это было невозможно даже для него – а части вспомогательной цепочки лабораторий, тех самых, которые бедная старая Амар Астарта помогла создать, прежде чем начала терять рассудок, и те, в которых, если повезёт, по-прежнему оставались кусочки и фрагменты пригодного для использования материала. Ему нужно было осмотреть хабы к востоку от Санктум Империалис, где возвышалась библиотека Кланиум и где когда-то базировались старые научно-исследовательские и опытно-конструкторские кластеры.

Он мог бы помчаться туда прямо сейчас, если бы был слишком глуп и нетерпелив. Видите ли, однако, не было ни малейшего шанса, что Амон, этот старый голем с пустой душой, ещё не потерял след. Кустодианские гвардейцы могли быть кем угодно, но они не были простофилями. Вполне возможно, что Андромеда-17 всё это время работала на них. Или даже если это не так, Амон быстро её вычислит. Это была их работа – знать, предсказывать, проводить триангуляцию. Да, вполне существовала вероятность, что прямо сейчас за Базилио Фо наблюдали, желая увидеть, куда он пойдёт, что будет делать и с кем будет разговаривать. Это была опасная игра – дать ему уйти, но сейчас ситуация стала настолько напряжённой, что стоило играть только в опасные игры. Люди Вальдора очень любили такие вещи. Позволить объекту подобраться поближе, позволить им проверить защиту, может быть, даже впустить прямо в центр того места, куда они хотели попасть.

Таким образом, вы узнаете всё о своих потенциальных слабостях, всё время держа группу под пристальным наблюдением.

Они называли это кровавыми играми. Это была хорошая концепция, но Фо тоже был хорош в играх, и ему очень нравилась кровь. Проблема с тем, если подпускаешь врага близко, заключалась в том, что тот мог ускользнуть от хвоста как раз тогда, когда вы этого не хотели, и тогда у вас возникали проблемы.

Ему нужно быть на высоте. Ему нужно иметь возможность изменить внешность, манеры, сделать так, чтобы его невозможно было отследить. Ему нужно быть начеку. Ему нужно использовать весь свой опыт и всё же рискнуть.

Всё это стало очень сложным. Он направился прочь от района Кланиум и проложил обратный маршрут вокруг основания Противосолонной башни. Он полностью выпал из людского потока на несколько часов, затем снова появился в автомобиле, который бросил через три зоны, угнал такую же модель и направился обратно. Он убил ещё четыре раза, дважды тайно, дважды демонстративно, и сменил одежду и выражение лица. Он оставил очевидный след на когитаторном терминале, затем такой, который трудно найти, а после подготовил взрыв всей сети, как только снова отправится в путь.

Весь этот шум дал ему достаточно времени, чтобы добраться до первого настоящего места назначения – склада медикаментов Имперской армии, спрятанного глубоко в импровизированном гарнизонном хабе под анклавом Виридаримского дворянства. Место было переполнено, битком набито перепуганными солдатами, готовыми к выступлению, но они не обратили на него особого внимания, когда он протискивался мимо. Зачем им это нужно? К тому времени он был в форме полковника, и единственное, чего они могли ожидать, если бы попались ему на глаза, – это шквал нежелательных приказов.

Он спустился на несколько уровней, уверенно пробежав по металлическим лестницам туда, где с голого камнебетона свисали люмены, а количество персонала наконец поредело. Медицинский склад располагался прямо на дне глубокой шахты, охлаждаемый промышленными холодильниками и запертый тяжёлыми стальными дверями. Двое дежурных охранников изобразили аквилу, когда он пронёсся мимо них.

Внутри находилось узкое пространство, втиснутое между рядами ящиков с припасами, холодное плохо освещённое и вызывавшее клаустрофобию. За диспетчерским столом размещались большие встроенные шкафы. Одинокая дежурная сидела за стойкой, окружённая планшетами с заявками. Она выглядела юной, измученной и испуганной. Её работа здесь, внизу, вероятно, была в основном заполнена офицерами, кричавшими ей невозможные вещи, поскольку запасы всего уже давно стали критически низкими. Это было ужасно несправедливо – то, что эта война сделала с людьми. Но её неприятности скоро закончатся.

– На службе Ему, солдат, – сказал Фо, одарив её своей самой сочувственной улыбкой. – Мне нужен доступ в защищённое хранилище.

Она нервно уставилась на него:

– Э-э, у вас есть допуск, сэр? Я не могу предоставить вам коды без них.

Он всё время смотрел прямо на неё – не агрессивно, с уважением, но твёрдо:

– Давно на дежурстве?

Она кивнула:

– Я не знаю, что случилось со следующей сменой. Я должна была сдать дежурство семь часов назад.

Фо фыркнул.

– Я займусь этим. Это твоё расписание? – Он протиснулся мимо стола, туда, где к доске была приколота стопка выцветших бумаг.

– Сэр, вам действительно не следует...

– Боже мой, тебя бросили здесь, внизу. Я позабочусь о том, чтобы тебе стало немного легче. И всё же, пока я здесь, лучше мне заглянуть в это хранилище. Мне нужны кое-какие хирургические реконструктивные инструменты, какие-нибудь средства для обработки кожи, маски с феромонами и тому подобное.

У неё хватило присутствия духа удивиться.

– Там не так уж много того… что вы назвали. Я действительно не уверена, что смогу...

Затем он прижался к ней и приложил палец к её губам. Он и забыл, как это было весело.

– Видишь ли, у меня важное дело, и буду очень признателен за помощь – времени мало. – Он снова улыбнулся своим лучшим доброжелательно-отеческим взглядом. – И перестань беспокоиться о процедурах – мы на войне. Помоги мне с кодами, и мы быстро покончим с этим. Серьёзно, что плохого может с тобой случиться?

Сигизмунд берёт чёрный меч.