Дедушкин подарок / Grandfather's Gift (рассказ)

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Дедушкин подарок / Grandfather's Gift (рассказ)
Автор	Гай Хейли / Guy Haley
Переводчик	Йорик
Редактор	Str0chan, Татьяна Суслова, Григорий Аквинский
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора: Примархи / Horus Heresy: Primarchs
Год издания	2017
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Когда-то существовало создание, разделившее себя. Противоположное во всех аспектах своего бытия, противоречивое, обречённое.

Человек, который не был человеком. Колдун, презиравший магию. Спаситель, отдавшийся проклятию. Возлюбленный сын, ненавидевший своих отцов. Но затем он забыл обо всём и, пробудившись на илистом мхе, не смог почти ничего вспомнить. На благословенные мгновения он освободился от прошлого и предрассудков, познав толику покоя.

Но так не могло продолжаться долго. В число аспектов его двуличия входила жажда знаний: однажды он ханжески осудил брата, стремившегося к ним. Разум начал постигать окутавший его саван из плоти и инстинктивно осознал своё «я». Так встал на место первый фрагмент головоломки, и так начало неотвратимо отступать спокойствие.

Он был создан в обличье человека мужского пола с зеркальной симметрией, свойственной творениям Терры, а ладони и ступни выдавали в нём потомка обезьян. Но к «людям» он не относился. Они были маленькими и слабыми, а он — сильным и улучшенным. Человеком, переделанным в бога. Его плотская оболочка вмещала бессмертные силы. Вспомнив это, он сразу осознал, что всегда понимал, что́ он такое, лучше, чем другие братья…

У него были братья. Покой отпрянул ещё дальше, а пустоту заполнила озлобленность.

Он сел, опёршись сильными руками на поляну. Пальцы погрузились в землю, и из-под неё выступила грязная вода. Не-человек зачарованно посмотрел на чёрные деревья, которые неуверенно тянули к нему тонкие ветки, выступающие из тумана. В ноздри ударил мерзкий запах болотных газов, разбудивший новое воспоминание. Его рука потянулась к горлу и лицу, ища аппарат, что сочетал в себе газообменник и испаритель, закрывал рот и наполнял лёгкие воздухом, привычным с юности. Но он не нашёл ничего, и тогда разум захлестнули образы окутанных дымкой гор, а с ними, словно шарик по трубке, на язык скатилось имя. Его имя.

— Мортарион, — произнёс он. — Я Мортарион.

Поднявшись на ноги, он посмотрел на хрупкие деревья, окружающие поляну. Среди них не двигалось ничего, кроме клубов пара, извивающихся по воле лёгких ветерков. Мортарион посмотрел на себя — высокого, худощавого, с вытянутым лицом, измождённого, но жилистого и наделённого несокрушимой силой. На лицо его спадали длинные и тонкие волосы, а одет он был в простые серые штаны и накидку с плащом. Он никогда не одевался так и знал это. Вокруг не было ни следа ни газосмесителя, ни пистолета, называемого Лампионом, ни барбарусских лат, ни его косы по имени Безмолвие. Он не видел ничего из столь привычного снаряжения. Мортарион вновь огляделся, возможно ожидая, что его боевое оснащение свалено у подножия дерева, но и там ничего не оказалось.

А затем он осознал другую странность. Его обличье… Да, когда-то Мортарион был таким, но не теперь, не после тех изменений. Генетический шедевр второго отца был усовершенствован иными дарами, которые сделали его привычным к любой боли и страданиям, — наградами от истинного божества, а не ложного бога, каким был его первый отец. Его создали заново, преобразив в Повелителя Смерти. Однако же здесь он стоял нетронутым, таким же, как в тот день, когда второй отец пришёл и отыскал его. Мортарион помнил свет и разочарование, а ещё ненависть, свернувшуюся в его душе подобно засохшей крови. Может, это всего лишь сон?

Он не знал. Не мог знать. Мортарион вновь стал таким же, каким был очень давно… или совсем недавно. Он изменился, и он не менялся. Казалось, что верно и то и другое.

— Барбарус? — прошептал он, и затхлый воздух содрогнулся.

Нет, конечно же, это не Барбарус. Сама подобная мысль стала абсурдной, стоило ему озвучить её. Ведь Барбаруса больше нет, и теперь у Мортариона новый дом.

В его памяти проступали смутные образы. Его лаборатория высоко в туманах мира, так похожего на Барбарус, но бесконечно худшего. Эксперименты с тайными технологиями. Плоды его триумфа над жалким колдовством. Какие-то технологии, которые он твёрдо решил усовершенствовать… Но цель заключалась не в том, чтобы просто улучшить их, а в чём-то ином… В чём-то, что Мортарион искал, к чему стремился годами. Он недовольно скривился, осознав, что не может вспомнить, чего ему так хотелось достичь.

В его разуме больше не было знаний, и потому он, как и подобало учёному, обратился к наблюдению — первому среди инструментов рациональных исследователей.

Поляну покрывал изумрудно-зелёный мох, такой высокий, что босые ноги Мортариона утонули в нём по щиколотки, а подвёрнутые штаны промокли. Её окружали чёрные деревья, словно хищники — стадо. Заметив ведущую с поляны тропу из разбитых камней, Мортарион, следуя мимолётному порыву, зашагал по ней.

Он вышел на широкое поле — квадратное и, как подумал Мортарион, рукотворное, поскольку тропы делили его на грядки унавоженной земли. Из грунта вытягивались столь неудержимо разнообразные растения, что их наверняка высаживали здесь намеренно. Однако на этом заканчивались все следы трудов неведомого творца, и красота обустройства меркла из-за отсутствия заботы.

Тропы заросли, живая изгородь одичала, а её гниющие ветви и корни ворошили землю. Украшение в центре так плотно окутывала засохшая поросль, что не удавалось разобрать даже его форму.

— Сад, — сказал Мортарион, закрывая глаза, и глубоко втянул влажный воздух. — Это сад, благоухающий тончайшими оттенками разложения и гнили.

Сад пришёлся примарху по душе, напомнив о доме, и Повелитель Смерти решил задержаться, чтобы осмотреть его.

Мортарион шёл по тропинкам, над которыми свисали полотнища сырого мха. Они подметали землю, словно бороды горбатых и сморщенных стариков-деревьев. Жирные мухи гудели убаюкивающие напевы, перелетая с одного почерневшего цветка на другой, не собирая пыльцу, зато щедро делясь отравой при каждой грузной посадке. Ядовитые газы поднимались над заросшими ряской прудами и толстыми переплетениями вонючих сорняков. В рощице из деревьев, чья кора была мягкой и белой, как кожа утопленника, вместо фруктов висели гниющие головы. С неухоженных овощных грядок к мрачному небу поднимались изъязвлённые руки, которые бессильно отмахивались от плотоядных мух. Булькающие ручьи скверны вклинивались между лугами из вымокшего чёрного камыша. На полях квакали и щебетали какие-то существа. Маленькие жирные твари сверлили примарха сверкающими глазами и хихикали, не скрывая злобной насмешки. Среди декоративных утёсов шумно каркали и хлопали крыльями чёрные птицы, сочащиеся тлетворной жижей.

Примарх бродил по лужайкам, рощам и топям этого сада. Он шёл бесцельно, не отдавая предпочтения ни одной тропе. Сквозь туман пробивались лучи неподвижного солнца тошнотворно-зелёного цвета, раздутого и пышущего жаром, словно жертва лихорадки в ночи. Время текло, будто слизь из носа, то становясь густым, как мокрота, то распадаясь на мелькающие мгновения, что струились подобно плазме крови. Возможно, так незаметно минули годы.

И ни разу Мортарион не прошагал дважды по одному пути, не увидел повторно то же самое зрелище. Очень многое здесь изумляло его.

Его тело непрерывно подвергалось атакам, но это не тревожило примарха. Его организм просто не обращал внимания на болезни. Микробы и споры всех мастей пытались угнездиться в коже, а нос то и дело щипали вирусы, ищущие там местечко. Но ничто не могло умертвить идеальную плоть Мортариона, неприступного для патологий даже там, где гниль и распад наполняли всё вокруг. Кислотная роса разъедала его одежду, из-за чего та понемногу отслаивалась и отваливалась, пока на примархе не осталось ничего, кроме вымазавшей его с головы до пят грязи.

Но в саду он не чувствовал стыда. Здесь он был как дома. Мортарион сохранял спокойствие, хотя покой, испытанный им после пробуждения, сменился вечной спутницей примарха — гложущей его злобой. Примарх радовался давящему жару солнца, восхищался тем, как изобильно растёт жизнь вокруг. Он вспоминал другую жизнь, иное время на службе второму отцу, который отринул бы всё здешнее гниение и обновление. Теперь, увидев всё величие и плодовитость такого разложения, Мортарион не понимал, как вообще мог верить в постоянство Вселенной. Перед лицом энтропии миф о превосходстве людей казался нелепой шуткой, и потому он хохотал, долго и надрывно.

Его веселье оборвал далёкий плач.

Смех примарха затих. Мортарион давно приучил свои сердца к горю, он упивался скорбями. Хотя примарх только изображал мрачный стоицизм, со временем он стал презирать тех, кто мучился. Страдание — естественное состояние людей, и его не следует отвергать, а уж слезами его точно не смоешь. Но в плаче сквозило такое отчаяние, что оно затронуло частицу примарха, уже давно скрывшуюся под струпьями. Человеческое сострадание. Человеческая нужда. Понимание боли окружающих и забота о них. Мортарион вспомнил, как в деревнях женщины оплакивали своих украденных детей. Вспомнил туманные ущелья. Вспомнил желание сражаться, чтобы высушить эти слёзы.

Не раздумывая, примарх двинулся через сырые дебри, спускаясь с холма. Когда примарх наконец выбрался из ломких кустов, ему открылась ложбина. Когда-то там стоял то ли павильон «под руины», то ли некое капище, но кладка была разбросана и втоптана в грязь, а земля взбита так сильно, что подножие впадины превратилось в топь, наполненную дрожащей водой, тёмной, как почва.

И в этой скромной ванной сидело огромное существо — гигант, толстый, как истинный чревоугодник, чьи руки от обжорства стали широкими, будто подушки, а брюхо напоминало матрас. Угловатая и сплюснутая голова походила на просевший валик какой-нибудь старой потрёпанной мебели. Кожа, покрытая трещинами, болезненными язвами и сыпью, истекала гноем и кишела клещами. На груди она полностью разложилась, обнажив сереющие мускулы. В животе виднелась громадная дыра, где в пещере из рёбер играли и дрались за клочья тухлой плоти крошечные паразиты — миниатюрные подобия самого исполина.

Какой-то демон, подумалось Мортариону. Один из… демонов Нургла. Его не обеспокоило ни то, ни другое слово. Примарх вспомнил, что Чумной бог — его господин, которому он присягнул в миг отчаяния. Но и это не тревожило его. Просто так было.

Правда, таких демонов он ещё не встречал. Мортарион уже имел дело с подобными созданиями, сражался как вместе с ними, так и против них. Они были капризными, но жизнерадостными: убивали со смехом, фыркали, выпуская яды, и наслаждались, когда чернела и расползалась смертная плоть. А этот, напротив, сидел с печально поникшими рогами, спрятав лицо в пухлых ладонях.

Демон был таким колоссальным, что его опущенная голова находилась на уровне края ложбины, и ему хватило бы мощи, чтобы при желании навредить примарху, но Мортарион прежде не видел, чтобы демоны так хныкали. Любопытство пересилило осторожность.

— О, де-е-емон, — заговорил примарх, растянув слово так, чтобы получилось семь букв, ибо семь — число силы. — Отчего ты плачешь?

Чудовище содрогнулось. Оно не слышало, как подошёл Мортарион, и устыдилось, что его застали горюющим. Демон попытался скрыть от него скорбь, смахивая гнойные слёзы, откашливаясь и моргая конъюнктивитными глазами, чтобы очистить их.

— Разве ты не слышал о го́ре Ку’гата? — пробормотал исполин.

— Ку’гат? Думаю, мне знакомо это имя.

Тварь протяжно высморкалась в руку так, словно где-то загудела береговая сирена, а затем размазала телесные выделения по жёсткой шкуре. Вытерев глаза жирными предплечьями, Ку’гат важно кивнул.

— Разумеется, владыка Мортарион, ведь мы сражались вместе много раз. Мы с тобой союзники.

— Не припоминаю такого… — возразил Мортарион.

Демон переместил своё громадное тело, и земля сотряслась. Повернув к примарху гигантскую голову, он раздул гнилую диафрагму, втягивая воздух.

— Ах! — воскликнул гигант. Он осознал нечто достаточно важное, чтобы забыть о скорби. — Это потому, что так ещё не произошло. Но будет, о да, будет. Время здесь не имеет значения.

Мортарион увидел в этом определённый смысл. Даже забыв столь многое, он разбирался в таких темах не хуже, чем знал самого себя.

— Понимаю. В таком случае мы друзья, — утвердительно сказал он.

— Настолько, насколько возможно, — кивнул демон.

— Тогда скажи мне, почему ты льёшь слезы, Ку’гат?

— Дар нашего хозяина — прекращение страданий. — Исполин сложил руки на коленях и уставился на них. — Фаталисты, пессимисты, реалисты — все, кто признают неизбежность горя, перестают тревожиться о нём, если принимают волю нашего дедули. Наш хозяин несёт радость, избавляя от скорби.

— Но тебя всё ещё сковывает горе.

— Как это верно, слишком верно! — Вспомнив об своём злосчастье, Ку’гат снова зарыдал.

— В чём же дело?

— В том, как я возник… — Демон сглотнул комок. — Тогда наш владыка трудился в своём особняке, — Ку’гат махнул дряблой лапой, показывая куда-то на восток, — создавая величайшую чуму на все времена. Но её так и не высвободили. Тогда я был лишь малюткой, нургликом, существом не больше твоей ладони. Я упал в котёл и выпил его до дна. Столь действенным оказалось варево, что я рос и раздувался, пока не стал тем, что ты видишь.

— Значит, наш господин ненавидит тебя?

— Нет, нет, нет! — с нажимом произнёс Ку’гат, рассерженный таким богохульством. — Совсем наоборот. Он любит меня, и это ещё хуже!

Демон вновь зарыдал.

— Я тоже принёс скорбь своему отцу, но рад этому, ведь я ненавижу Его.

— Значит, тебе повезло больше. У тебя есть цель, примарх, и пусть больше нет отца, но имеется любящий дедушка. Кто же не знает о великом Мортарионе? О, какой радостью наполнился сад, когда ты перешёл на сторону нашего господина… — Ку’гат облизнул растянутые губы шершавым языком. — Скажи мне вот что, избранный. Как вышло, что ты тут, а не трудишься снаружи во имя Папаши Нургла?

— Я и не здесь, а в своей лаборатории, — возразил Мортарион, и, пока он говорил, к нему пришли новые воспоминания. — Я искал… что-то. — Он нахмурился. — Но не могу вспомнить, что именно. Машины перегрузило. Я очнулся уже здесь. Странно… Не думал, что я всё ещё способен видеть сны.

— Ты и не видишь сон! — Гигант весело хлопнул в ладоши. — Ты пришёл на земли душ. Принятое тобой здесь обличье — твоя сущность, Мортарион, и ты перешёл из царства плоти во Владения Хаоса. Ты — колдун.

— Я занимаюсь не магией, а наукой, — с угрозой возразил примарх. — Я не запятнан чернокнижием. Моё служение основывается на чистом разуме. Я в своей лаборатории.

— Неужели?

— Да.

— В мире, который именуют Чумной планетой?

— Да.

— В мире, изменённом твоей волей.

— В мире, изменённом моими усилиями.

— Не соглашусь. Разве ты применял машины и рабов? Разве ты копал и насыпа́л, сажал и растил?

— Нет, — возразил Мортарион. — Я использовал священные искусства нумерологии, чьи симпатические математические исчисления способны изменять форму сущего.

— Похоже на магию.

— Вовсе нет, — отрезал примарх.

Ку’гат пожал плечами.

— Как тебе угодно. А что насчёт этого места?

Примарх огляделся по сторонам.

— Оно — проекция моего разума, не более того. Истинная природа Дедушки Нургла непознаваема, а этот сад слишком обыденный, чтобы заключать в себе его сущность. Сад — просто метафора, попытка ограниченного разума познать неизъяснимое.

— Получается, его создал ты?

— Будь сад настоящим, я не смог бы его создать. Но он не настоящий, поэтому в каком-то смысле ответ — да.

— Я — настоящий. Сад — настоящий. Если ты создал его, то с помощью магии. Ты колдуешь, — уверенно провозгласил Ку’гат.

— Я манипулирую варпом, применяя нумерологические истины.

— Магию, магию, магию! — прокричал демон.

— Я не буду спорить с кем-то из сна.

— Это не сон, друг мой. Ответь мне, ты помнишь, зачем пришёл сюда?

— Признаюсь, что нет.

— Тогда я тебе скажу, ведь Дедушка это знает, а я знаю всё, что знает Дедушка. Ты ищешь своего отца. Первого отца. Колдуна, поработившего тебя.

— Да, — согласился Мортарион, внезапно обретший ясность цели.

— Да. Но так ты никогда его не найдёшь. Тебя надо преобразить.

Ку’гат хлопнул в ладони и размял руки, а затем с ошеломительным проворством схватил примарха, стиснул его и принялся вылеплять плоть по-новому. Демон напевал, щедро одаряя Мортариона изменениями, а тот пребывал в таком изумлении, что не мог ответить, да и вообще не сумел бы. Воздух, выдавленный из его лёгких, прошёл через голосовые связки, будто звучный хрип аккордеона. Затрещали кости, растеклась плоть. Пропорциональное лицо размягчили, потыкали пальцами и наделили новыми чертами. Примарх испытывал жуткую боль, но терпел её, помня, что жизнь есть страдание.

Закончив работу, Ку’гат поставил Мортариона на край ложбины. Примарх стал выше, сильнее, его тело снова покрывали доспехи, в руках же он сжимал оружие. Кровь обжигали терзающие его энергии, а на искажённом, изуродованном болезнью лице сомкнулась дыхательная маска, наполняющая лёгкие приятными парами ядов.

— Со мной такое уже делали, — заговорил Мортарион, и голос его из-под маски прозвучал глухо. — Теперь я такой и есть. Не ты меня изменил.

— А может, это всё-таки сделал с тобой я. Возможно, это случилось с тобой в первый раз. Или же во второй. Может, всё это лишь воспоминание. Или же это и первый, и второй раз одновременно, или же ты — другой Мортарион, идущий не по тому пути, который помнишь ты. В этом царстве возможно всё, ибо ты стоишь на пересечении всех реальностей, во Владениях Хаоса. Здесь истинны все возможности и возможны все истины.

— Варп, — моргнул Мортарион. — Я не сумею выжить в нём. Или сумею?

Пробудилось ещё одно воспоминание. Он понял, что сможет выжить. Уже выжил.

Ку’гат сдавленно хихикнул.

— Если захочешь. Это варп, и это не варп. — Гигант наклонился, чтобы оценить дело рук своих, и нахмурился. — Так, мы кое-что упустили. — Он развернул Мортариона, с размаху ударил по спине, запустил в неё ногти, вцепился и потянул. Примарх закричал, а из его плоти вырвались и развернулись широкие крылья, — Вот. Всё как полагается. Лети, юный Мортарион, и настигни искомую добычу. Он здесь, в этом саду. Дедушка Нургл вручает его тебе. Таков дар за твою преданность.

Ударив крыльями, как у насекомого, примарх поднялся во влажный воздух. С каждым взмахом он всё отчётливее вспоминал свою цель. Взлетев на сорок девять шагов, Мортарион вспомнил, как семь раз по сто лет искал в варпе душу своего приёмного отца-владыки. Как создавал машины, которые позволили бы ему заглянуть в обитель великих сил и найти того, кто когда-то поработил его. Поднявшись на семьдесят шагов, примарх вспомнил, как впервые проник в варп и ощутил ликование, учуяв среди бурлящих эмпирейных течений душу приёмного отца. Вспомнил бесконечные годы охоты среди равнин из живого стекла и воющих песков, среди измерений кровавых пустошей, что рассыпались, менялись и бесконечно формировались заново…

Особи из безымянной расы первого отца обладали могуществом и в жизни, и после смерти. Колдун всякий раз убегал, порой скрываясь на века, но ему не хватало сил, чтобы окончательно уйти от погони мстительного приёмного сына.

— Да! Да! Я помню, помню!

Теперь Мортарион видел, что сам Нургл отправил его в сад, чтобы дать отдых измученной душе примарха и подготовить к грядущему дару так, чтобы он испытал особую благодарность. Дедушка был добрым богом.

С высоты семисот шагов Мортарион окинул взором смрадные болота и переплетённые деревья. Далеко за ними он увидел особняк Нургла — ветхое строение побольше иных миров, в чьих комнатах содержались вселенные изумительных страданий.

На горизонте сверкнул свет — пламя души, излучавшей панику, которую Мортарион ощутил как пикантный вкус прокисшего вина. Он высоко воздел косу и, возблагодарив Чумного бога, полетел над землёй за бегущим отцом.

Осталось недолго. Уже скоро сотни лет трудов принесут плоды. Свет души приёмного отца мерцал и дрожал. Существование в загробном мире, на чьих ветрах скапливались и кружили стаи духов, было опасным. Одним удавалось вернуться в материальное бытие, а другие становились чем-то большим или меньшим, чем при жизни, но гораздо чаще их рвали на куски прожорливые хищники варпа. Третьи просто рассеивались без следа. Но не приёмный отец, ибо чужаков из его народа пропитывала сила эмпиреев. Он остался собой, а такое могущество встречалось редко. Хотя всех этих ксеносов истребили во плоти, их души сохранялись в варпе.

Примарх мчался вслед за добычей, и чувство торжества придавало ему невероятную скорость. Духовный свет его приёмного отца пульсировал так, что мрачные болота окрашивались в оттенки бронзы. Именно эта мощь столь долго не позволяла его сущности распасться. Но теперь она не поможет. Приёмный отец Мортариона знал, что его настигнут, и боялся.

Его душа, только что мчавшаяся вперёд с проворством призрачного огонька, в одно мгновение сгустилась в подобие своего былого тела и заковыляла через топь на дрожащих ногах.

Примарх, снизившись за духом, погнал его вперёд. Фантомное лицо чужака повернулось к нему, и душа, сжавшись в синюю искорку, устремилась прочь. Тщетно. Теперь ей не уйти от Мортариона.

Говорят, что если Сад Нургла существует, то он так огромен, что у него нет краёв. Однако же преследователь и его жертва всё равно добрались до некой границы — места, где заливные луга сменялись бесконечным простором бурлящей энергии. Но между ними не оказалось чёткой разделительной линии. У Сада было неровное побережье с бухтами и заливами там, где на него накатывал океан душ, и длинными косами, словно бы выставленными для контратаки. За оспариваемой территорией парили острова. Дальше всех высилось одинокое дерево, с чьих тяжёлых ветвей свисали останки повешенных. Там владения Нургла заканчивались в одном смысле, но не в иных. Если обернуться и перевернуться, то местность виделась иной. Другой она предстала бы и глазам иных наблюдателей. А с определённой точки зрения этого места вообще никогда не было.

Далеко на не-горизонте сиял обжигающий свет, чистый и неугасимый. Мортарион старался не смотреть на него.

Душа приёмного отца примарха, излучающая импульсы ужаса, спрыгнула с края владений Нургла и победно закричала, радуясь свободе. Мортарион дал ей порадоваться ещё пару мгновений, а затем, в самый последний миг, ловко подцепил духа за сердцевину остриём косы и потянул к себе. Вместо ликования в возгласах души зазвучало отчаяние.

Спорыми и ловкими ударами Безмолвия Мортарион выпотрошил вопящую сущность отца, оставив лишь мерцающие клочья. Потом он запустил костлявую руку в свои одеяния и извлёк стеклянную флягу, крышка которой отвинтилась без физического воздействия и упала на пожухшую траву. Словно ребёнок, собирающий мелких созданий из пруда, Повелитель Смерти поймал в колбу все сияющие обрывки, после чего поболтал ею так, чтобы не уцелело ни единого завитка.

Отложив Безмолвие, примарх поднял крышку и плотно завинтил. Когда он поднёс сосуд к глазам, то увидел, что внутри на миг воплотилось крошечное лицо, растянутое в крике, а потом исчезло, унесённое неимоверной му́кой.

— В один весьма далёкий день Император похитил у меня победу над тобой, — злорадно произнёс Мортарион. — И вот моя месть наконец свершилась. Теперь я буду поступать с тобой так, как пожелаю, а эта крошечная темница под стать той, в которую ты помещал меня. Расплатой за твою чёрствость станут бесконечные муки.

Эмпиреи задрожали, будто подёрнутые маревом, и в пейзаже появились дыры. Сад становился всё менее реальным, вновь погружаясь в круговорот варпа, поскольку теперь Мортарион уже не думал о нём. На месте тающих зарослей и бурлящей вечности возник зал из чёрного камня, заставленный алхимическими приборами из стекла и гудящими машинами, вокруг которых метались молнии.

К примарху в полной мере вернулись память и личность, а его озлобленность усилилась во сто крат. Перед тем как варп исчез из виду, Мортарион посмотрел на далёкий горящий свет и поклялся:

— Однажды, Отец, я приду и за тобой.