Легион Императора / The Emperor's Legion (роман)

Материал из Warpopedia
Перейти к навигации Перейти к поиску
Перевод ВК.jpgПеревод коллектива "Вольные Криптографы"
Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Вольные Криптографы". Их канал в Telegram находится здесь.


Легион Императора / The Emperor's Legion (роман)
The-Emperors-Legion-cover.jpg
Автор Крис Райт / Chris Wraight
Переводчик , StacyLR, Не Альфарий
Редактор Сумеречный Суп, Мефисто, grodneng, Uncle Mike, Mikael Loken
Издательство Black Library
Серия книг Хранители Трона / Watchers of the Throne
Предыдущая книга Кровопролитие / Blood Guilt (рассказ)
Следующая книга Тень Регента / The Regent's Shadow (роман)
Год издания 2017
Экспортировать Pdf-sign.png PDF, Epub-sign.png EPUB

Сорок первое тысячелетие. Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — повелитель человечества и властелин мириад планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии, ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже находясь на грани жизни и смерти, Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его в бесчисленных мирах. Величайшие среди Его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины. У них много товарищей по оружию: Астра Милитарум и бесчисленные Силы планетарной обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов и многих более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить. Забудьте о могуществе технологии и науки — слишком многое было забыто и утрачено навсегда. Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, и о согласии, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие да смех жаждущих богов.

ТИРОН

Я думал о том, чтобы положить всему этому конец. Конечно, думал. Смотрел на небо. Видел, как хорошие души поддавались слабости, а нечестивые пользовались моментом.

И что с того?

Мы все сомневаемся.


Я жил больше двухсот стандартных лет. И теперь думаю, что слишком долго. Я похоронил двух жен, семеро детей поступили на службу, оставив меня в пустоте, и всё же я остаюсь здесь, старый, упрямый, раздражающе здоровый, несмотря на токсичную среду как в природе, так и в политике.

Я снова один. Странно говорить так, будучи окружённым квадриллионами Тронного мира, и всё же сейчас это верно как никогда. Мимо меня проплывают лица. Я узнаю каждое. Знаю их истории и убеждения. Я вижу планы, которые эти люди вынашивают, слышу их шепот под позолоченными сводами и цепенею, ведь все это не имеет значения. Сейчас, прямо перед Концом Времени, когда предсмертный хрип нашего вида становится слышен даже тугоухим, они всё равно будут пытаться схватить еще немного того, чего мы всегда желали — деньги, власть, знание, наслаждение.

В душе мы всё ещё животные. Ничего не изменилось. Даже Он не смог изменить нас по-настоящему, хотя, мне кажется, когда–то хотел. Мне хочется верить, что мы разочаровали Его. Если же это не так, Его амбиции по отношению к нам были очень скромны, и это наносит удар по всему тому, во что я верю и чем дорожу.

Я — Алексей Лев Тирон, и я был чрезвычайно могущественным человеком. Не воином, не ведьмой и не командиром огромных кораблей. Моя власть исходила только из Лекс Империалис — мертвого, но древнего источника. Как и многих других внутри этой бюрократической машины, меня защищали слова, написанные на пергаменте. Он давал мне место и определял его. Без этого куска бумаги любая, даже самая жалкая бандитка из улья могла безнаказанно покончить со мной — она сорвала бы украшения с моих пальцев и попыталась продать их ради оружия, и никто не пришёл бы мне на помощь, ведь эта галактика понимает только силу.

Но существуют разные виды силы. Я узнал это, обучаясь в схоле, когда был настолько же болен, насколько сейчас здоров, и изнеженные отпрыски благородных домов пытались сломить меня своим скотством. Возможно, я погиб бы в этом ненавистном месте, если бы не талант, что сохранял меня по сей день — умение отражать чужие амбиции, направлять их так, чтобы ненависть попадала в любые цели, кроме меня, выходить сухим из водоворота соревнующихся эго — и чтобы никто при этом не осознавал, какой пеленой застелены их властные, но глупые глаза.

Нет, я не был колдуном. Просто понимал притягательность власти, при этом не испытывая к ней большого соблазна. Я смотрел на людей и сразу видел их желания. Понимал, что им говорить и куда направлять. Если кто–либо хотел навредить мне, то я находил им более заманчивую добычу. А если наоборот — желали помочь, то извлекал достойную выгоду. Так я прокладывал себе путь промеж остальных, избегая смерти, пожиравшей моих соперников, пока не достиг вершины, оглядываясь на жизнь, полную лицемерия и сделок. Я пошел по пути компромисса, за что меня и презирают, но так и должно быть. У Императора много слуг, и мы все не можем быть убийцами в силовых доспехах, не так ли?

У меня было много титулов. Этот Империум обожает их. Губернатор самого скромного и захолустного камня будет иметь сотни имен, каждое из которых абсурднее предыдущего. Что касается меня, лишь один имел значение: Канцелярий Сенаторум Империалис. На низком Готике — Канцлер Имперского Совета. Если же вы склонитесь к тому, чтобы проследить истоки этого титула, то отыщете истинное значение слов.

Я был привратником. Наблюдал за приходящими и уходящими. Я делал заметки об их намерениях, отвешивал комплименты тем, кто нес оружие. Высматривал тех людей, что могли подойти на более высокие позиции, и тех, кому лучше было исчезнуть. Со временем эта способность породила сочетание ужаса и привлекательности. Многие боялись того, что я мог с ними сделать; другие неистово гадали о моих желаниях, чтобы подкупить меня и сделать своей марионеткой. Меня забавляли оба варианта, так как я не действовал из злобы, а подкупить меня было невозможно. Ведь я — всего лишь пешка. Я уже обладаю очень многим, и теперь мне больше нечего желать.

Я прослужил на этой должности почти восемьдесят лет и видел, как за это время сменился состав Высших Двенадцати, поскольку смерть и распри брали свое. Некоторые из этих лордов были порочными, многие — самовлюбленными. Двое определенно были психически больны, и я по-прежнему убежден в том, что незначительное большинство в принципе всегда оставалось безумным.

И всё же — вот какая штука — они все действительно были превосходными. Вы сомневаетесь? Хотите верить, что хозяева Империума — это люди, не соответствующие требованиям и вечно грызущиеся из–за собственных амбиций? Верьте в это дальше, глупцы.

Их двенадцать. Двенадцать. Подумай об этом. Сейчас человеческих душ живёт больше, чем когда–либо. В отсутствие прямых указаний от Того, кто восседает на Троне — да будет благословенно имя Его — лишь эти двенадцать вели наш жадно расплодившийся вид сквозь десять тысяч лет выживания во вселенной, которая без сомнений желает поживиться нашими душами и выплюнуть кости.

Многим простым смертным хотелось бы в свободное время подняться до самых вершин, раздавать приказы, восседая на троне из золота, как и должно быть в Империуме — но они не сделали этого, а эти люди смогли. Они противостояли требованиям Инквизиции, воинственности магистров орденов, высокомерию мутантов-новаторов, условиям полудиких ассасинов, но удерживали власть неприкосновенной. Каждый раз продумывали ответ на любое вторжение ксеносов и терпеливо калибровали защиту от Бесконечной Войны. Они выстояли против бунтов и гражданских распрей, фанатизма и безумия. Каждый из них — хозяин или хозяйка самых рьяных и проницательных способностей, но они быстро выгорают — я это видел — ведь заботы о человечестве нескончаемы, а им самим уж точно придет конец.

Можете насмехаться над ними, если хотите, говоря себе, что они откормились за счет труда народа и пребывают в восхитительном невежестве, пока галактика тлеет, приближаясь к неизбежному концу. Это идиотизм и потакание собственным слабостям. Я служил им целую человеческую жизнь, тихо судя их, пока те отдавали мне приказы, и говорю тебе, что хоть у них и было много своих недостатков, но всё же они были и являются лучшими из нас.

Я никогда не думал, что это закончится. Никогда не думал, что доживу до рассвета того дня, когда Высшие Лорды не будут управлять Империумом как вершители Воли Императора. С этим и многим другим я жил до того, как увидел свою ошибку. И сейчас, пока я размышляю над тем, что произойдет дальше, я понимаю истинную важность того, что мне довелось лицезреть.

В первый раз с того времени, как Он испустил предсмертный вздох, они больше не правят. В первый раз с того времени, когда Император воссел на Священный Золотой Трон, Высшие Лорды более не руководят Империумом, сохраняющим память о Нём.

Вот как это произошло.


Я помню дату, время и угол заходящего солнца, которое светило в окна моей банкетной комнаты. Вам не нужно заострять внимание на цифрах, поскольку для всех они разные. Со временем, подозреваю, мы будем измерять все другими величинами, поскольку ничто не вечно.

Что имеет смысл? Я уже и не знаю. Я набил брюхо, как это часто бывало в то время. Отлично поужинал за столом, заставленным серебряными блюдцами. Всё это было реально — фрукты, доставленные из самых дальних уголков сегментума в криорезервуарах. Пережевывая их, я чувствовал, как упругие ягоды лопаются во рту. За одну такую можно было бы купить шпиль улья на небольшом мире, но мы находились на Терре, самом верху пирамиды, и едва задумывались об этом.

Возможно, это вас задевает. Может, вы думаете, что мы были бесчувственными, позволяя себе такое во времена, когда многие нуждались в обычных для жизни вещах.

Плевал я на ваши осуждения. Меня не волнует сострадание в любой форме, и я не сожалею о том, как мы тогда вели себя. Мы были снобами, купающимися в бесконечных ресурсах, и работали ради этой роскоши. Прежде всего, не принимайте индульгенцию за скверну — они часто сливаются воедино, чего невозможно избежать, и плевать, что думают некоторые инквизиторы.

Я смотрел вниз, на общество за столом, и видел баланс сил вокруг каждого места. Видел сильных мира сего, облаченных в тяжелые служебные мантии, нагруженных медальонами и шкатулками. Их тела бронзового, черного или золотого цвета были расписаны с филигранностью марсианских улучшений. Они перешептывались, склонив головы, дабы слова не вышли дальше ушей собеседника. Сопровождение из спутников для утех — содомиты, куртизанки и конфидентки в еще более эффектных камзолах и шелковых платьях с кружевными оборками. Все они имели безупречную кожу, ясные глаза и плавную речь.

Мне нравилось устраивать приемы. Я увидел, как Лорд-Констебль Синоптикона склонился к шее Полновластной Госпожи Катакомб и что–то проронил с намерением устроить скандал. Она восприняла информацию без какой–либо реакции, что неудивительно, так как она знала, что он обречен покинуть свой пост через неделю. Знала, потому что я ей рассказал. Она была покровителем того, кто должен будет заменить его, поэтому я счел благоразумным держать ее в курсе событий, взамен попросив обычный уровень здравомыслия.

Все мои гости участвовали в одной и той же игре — уклонялись, толкались, маневрировали — и это доставляло мне немалое удовольствие, ведь все они в той или иной степени действовали так, как я и задумал.

Я откусил еще и потянулся за золотым бокалом опалового вина. Мои руки отяжелели от серебра, а плечи были закутаны в плащ из плотного бархата. Как только я поднес ободок бокала к губам, то заметил чье–то присутствие у себя за плечом.

Я не держал при себе сервиторов. Терпеть их не могу и даже сейчас не допускаю в свои покои. Весь мой персонал состоял из обычных людей, обученных в лучших схолах и самостоятельно добившихся должностей в Адептус Терра. Этот ученик был одним из лучших — он вылетел из схолы Хаврат до того, как ему исполнилось пятнадцать стандартных лет — а теперь стал моим ловцом ядов, в чьей крови текут антитоксины.

— Господин, — тихо прошептал он, склонив голову.

Я повернулся к нему.

— Что такое, Галеас?

— Извините. Магистр ждёт вас в вашей приемной.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно. Среди Двенадцати было три Магистра. Магистр Астрономикона, Леопс Франк, не пришёл бы сюда без предупреждения, ведь он не явился бы без окружения из более чем ста слуг, а это требовало планирования; в свою очередь, Магистр Администратума, Ирту Гемоталион, не соизволил бы навестить меня, а потребовал бы идти к нему. Таковы были требования старшинства, которые он высоко ценил. Остался один вариант: Магистр Адептус Астра Телепатика, Златад Аф Кераплиадис.

Мое сердце замерло. Меня это забавляло. Аф Кераплиадис был скучным человеком, истощенным от своей работы и сжавшимся в тускло-коричневое ядро из пессимизма. Если он пришёл сюда, то только из–за какого–нибудь зловещего предзнаменования от его армии толкователей. Знамения, предсказанные Кераплиадисом, всегда были зловещими и являлись таковыми с тех пор, как первый слепой толкователь оказался связан со святой волей Бога-Императора.

Но он был Высшим Лордом. Если он здесь, то мне нужно быть с ним. Я соблюдал порядок, несмотря на мои многочисленные грехи — даже из множества моих врагов никто никогда не обвинял меня в обратном.

— Спасибо, — сказал я Галеасу на шифре нашего дома. — Убедись, что ему комфортно. Скоро я буду там.

Я не сразу направился к Магистру. Кто–то мог заметить уходящего Галеаса, и, последуй я за ним слишком быстро, это вызвало бы слухи. Я ещё немного поел, попил, заронил семя слухов в голове Урбаниус-Кардинала Офелианской Тенденции и обменялся любезностями с генералом-майором Астра Милитарум из командования сегментума.

Когда настало подходящее время, а приливы и отливы беседы встали на нужный курс, я встал со своего кресла и запахнул одежды.

— Вам придется какое–то время обходиться без меня, — сказал я. — Постарайтесь не съесть всё или друг друга в мое отсутствие.

Затем я вышел в коридоры, неслышно шагая в одном направлении по отполированным полам своих владений. Я едва различал движение в тенях — люди из личной охраны, держась на расстоянии лазвыстрела, следили за каждым моим движением. Спустя столько лет я едва замечал их, и будь на них хамелео-доспехи, я бы вообще забыл об их существовании.

Мой адъютант Анна-Мурза Жек поравнялась со мной, её длинная мантия шуршала по черному мрамору.

— Что происходит? — спросил я, не сбавляя шага.

— Его прикрывают нули, — сказала она так же быстро, как и обычно. — Это всё усложняет. Мое предположение — он обеспокоен Кадией.

— Как и я.

— Не вижу других вариантов.

— Проведи анализ движений среди его старшего персонала.

—Уже выполняю.

— Сколько наших людей в Схоластии?

— Тридцать семь.

— Свяжись с каждым, доклады должны быть в моих покоях до рассвета.

— Уже выполняю.

Я достиг дверей своей приёмной комнаты, повернулся к Жек и улыбнулся.

— Когда закончишь, выпей чего–нибудь.

— Если будет время, мой господин, — сказала она, поклонившись и удалившись.

Двери открылись.

Мои приёмные покои — прекрасное место. Так и должно было быть — я потратил восемьдесят лет, чтобы облагородить их. В них находились самые изысканные экспонаты, а убранство было подобрано со вкусом. При случае, несмотря на все перемены, я всё же с удовольствием провожу там время. У Высших Лордов Терры есть собственные дворцы, а шпили Сенаторума — лучшие во всей галактике, но я всё равно предпочитаю тот оазис, что создал здесь. Он представляет из себя пример послания, которое я всегда хотел донести — мы больше, чем пушки и гнев. Мы — древний вид с тонкими вкусами. Мы разумны. И мы всё ещё здесь.

— Приветствую вас, Магистр, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Кераплиадис стоял перед камином из песчаника. Он не подавал никаких признаков того, что осознаёт, насколько ценным тот был — старше двенадцати тысяч лет, изготовленный во Франкии до Единства, буквально незаменимый — но я не мог винить его за это. Он проводил время в железных рифленых шпилях, решая, сколько тысяч человеческих душ будет скормлено механизмам Трона и сколько сотен должны будут отдать жизни, исполняя неусыпный долг в качестве санкционированных имперских псайкеров. На его месте я, возможно, был бы менее спокойным.

— Защищены ли эти покои? — спросил Кераплиадис.

Его вытянутое, худое бело-серое лицо с чёрными впавшими глазами печально наблюдало за мной. Он был ростом практически в два метра с глубоко сутулыми плечами и длинными тощими руками. Его рабочие одежды выглядели просто — чёрная тяжёлая ткань, свисающая длинными кусками. По бокам от него, как и предупреждала меня Жек, стояли двое нулей, чью подавляющую психическую ауру ощущал даже я.

— Все мои покои защищены, Магистр — сказал я. — Вы знаете это.

— Я больше ничего не знаю, — Кераплиадис облокотился на стальной жезл с железным глазом на конце. — Я рискую, находясь здесь.

Он посмотрел на меня слезящимися глазами. Мне так и не удалось узнать, способен ли он вообще видеть. Практически все астропаты ослепляются при ритуале связывания, а те, у кого сохранились некоторые зрительные функции, по их словам, пострадали как–то иначе. Мне никогда не нравилось слишком подробно раздумывать о том, что должны видеть его глаза после его собственного связывания души.

— Мы разговариваем конфиденциально, — ответил я, и это правда. Все, что сказал мне один из членов Совета, никогда не будет раскрыто другому, если только они сами этого не захотят.

Кераплиадис, прихрамывая, отошел от каминной полки. Повсюду стояли стулья, но я знал, что он не присядет.

— Это Кадия, — сказал он, словно это передало всё, что нужно знать.

«Молодец, Жек», — подумал я.

За время существования Империума Кадия всегда была на передовом фронте обсуждений. За последние двести лет — время моей жизни — Высшие Лорды посвящали все больше времени одному этому миру. Чтобы укрепить его, полки выбросили в пустоту. Ордена Космодесанта попросили укрепить подходы к нему. Оружейников и стратегов откомандировали туда для улучшения стен и крепостей. Существовали и другие важные места боевых действий — Армагеддон, Бадаб — которые нас беспокоили, но на самом деле ни одно из них не имело такого значения, как Кадия, ведь если этот мир падет, то баланс сил, что мы взращивали десять тысяч лет, будет разрушен одним ударом.

— Какие–то известия из сектора? — спросил я.

— Никаких.

— Что ж, — продолжил я, — за неимением…

— Вы меня не поняли.

Именно тогда я по-настоящему обратил внимание на то, что Магистр не был зачахшим и высохшим. Я привык видеть его мрачным. Но не напуганным. Его серые длинные пальцы сжимали опору, однако слабая дрожь в них все не унималась.

— Мы можем справиться с видениями, — сказал он, более не глядя на меня. Не думаю, что в этот момент он смотрел на что–то конкретное в комнате. — Я не прошу ни одного из моих астропатов альфа-уровня преодолеть то, с чем не мог бы справиться сам. Я наблюдаю то же, что и они. Переношу те же испытания.

Я позволил ему говорить дальше. Если честно, меня обеспокоило его поведение. Кераплиадис не был любителем откровений. Я задался вопросом, не надломился ли его разум из–за взвалившегося напряжения, однако он не проявлял признаков мании — лишь ужаса.

— Зондирование вблизи Ока Ужаса всегда было рискованным, — продолжил он. — Но сейчас — ничего. Никаких ужасов. Никаких кричащих видений. Оно закрыто завесой.

Я не знал, что на это ответить. Мы вели полномасштабную войну за Кадианские Врата уже более пяти лет, и всё это время полагались на Адептус Астра Телепатика в большей части сведений о делах наших войск. Всегда находились препятствия, неопределённости и зачастую противоречия, но молчание — никогда. Со своей наивностью я даже подумал, что это хорошая новость, поскольку кошмары, что насылают наши враги, наконец–то утихнут.

Потом я снова посмотрел на Магистра и сразу же понял, что ничего хорошего в этом нет.

— Скажите, что вам нужно, — продолжил я.

— Нужно? — Кераплиадис буркнул сухим смешком. — Мне нужна ещё сотня псайкеров, более сильных, а не тот шлак, который я получаю сейчас от Чёрных Кораблей.

Он моргнул, неглубоко дыша.

— Сейчас всё иначе, канцлер. Пока я не могу это истолковать, но моя кровь подсказывает мне истину. Не дайте молчанию ввести вас в заблуждение — оно вестник катастрофы.

Он уже говорил мне похожие вещи ранее. Я мог бы научиться игнорировать предупреждения, если бы не устрашающее выражение на его мрачном лице.

— Двенадцать должны собраться, — сказал он. — И принять Отмену.

Так вот в чем дело. Старая песня на новый лад. У меня против воли упало сердце. Споры возникали снова и снова уже много лет, пока я жил, и решения не было никогда.

— Не думаю, что это будет легко, — сказал я, уже определившись с решением. — Нижняя Палата не будет собираться в следующие три месяца.

Кераплиадис обернулся, уставившись на меня своими странными, слезящимися глазами. Я на мгновение почувствовал мимолетную дрожь — вспышку осознания его огромной психической силы. Мне показалось, что это была не угроза, а лишь кратковременная потеря контроля, но эффект был поразительным — словно удар током.

— Вы можете это организовать, — сказал он.

Возможно.

— Вы говорили об этом с кем–нибудь ещё?

— Нет, — ответил тот.

— Тогда прошу вас — не делайте этого. Не сейчас. У меня есть свои способы — лучше будет, если все озвучу я.

—Да, я знаю, — сказал он, и мрачная улыбка исказила его лицо. — Вы втерлись в доверие к каждому из нас, привратник. Иногда я думаю, что вы самый опасный человек на Терре.

Кажется, он думал, что льстит.

— Вы меня переоцениваете. Я всего лишь оказываю услуги.

— Как скажете, — пустой взгляд вернулся на место. — И всё же — сделайте это. Что должно. Если вам нужны деньги или что–то ещё, дайте мне знать.

Забавная мысль. У меня было больше денег, чем все они думали. Я уже мог бы подкупить половину Совета, если бы кто–нибудь в нем хоть немного интересовался такими вещами, но, стоит отдать должное, они в этом не нуждались. Если у них имелись пороки, то все они были связаны с могуществом, а не алчностью, и подобные безделицы практически не имели власти над этими душами.

— Конечно, в этот раз есть одно отличие, — я осторожно рискнул, зная, что говорю Кераплиадису то, что ему уже известно. — Лорду Браху ещё не нашли замену, а значит, одно место пустует.

— Да, и вы знаете, что нужно сделать, не так ли?

— Я не выбираю Высших Лордов.

— Посетите его.

— Не думаю, что он примет меня.

— Уверен, вы найдете способ.

Вот зачем всё это. То, из–за чего он пришёл — посеять эту идею в моей голове, дать ей благословение. Отсюда я сделал вывод, что его поддерживали остальные из Двенадцати — иначе он бы не продвигал эту идею. Он был связан Лекс Империалис и не мог открыто действовать сам, как и все его коллеги в Совете, но это никогда не мешало им высказывать свои взгляды.

Я попал в щекотливое положение. Половина Совета всегда была против Отмены, другая половина — за. Перестройка может не принести изменений, и, вмешиваясь сейчас, я рисковал связаться с безнадежным делом — опасная вещь даже для человека вроде меня.

Мне нужно было время для раздумий. Время, чтобы посовещаться с Жек и придумать план. Волны интриг во Дворце могут стремительно подниматься и так же быстро спадать — хитрость в том, чтобы они тебя не унесли.

Я поклонился.

— Для меня большая честь, что вы пришли, Магистр, — сказал я.

Кераплиадис не ответил на поклон.

— Я буду ждать, — произнес он, ковыляя к дверям комнаты. Его нули ушли вслед за ним, и пока они проходили мимо, у меня по коже пробежали мурашки.

После ухода Магистра я некоторое время размышлял над этим визитом. Его страх отнюдь не был наигранным. Меня все еще беспокоило проявление ужаса Высшего Лорда, и это давило на меня больше всего того, о чем он говорил.

Через положенный срок вернулась любопытная Жек.

— Что–нибудь важное? — спросила она.

— Пока не уверен, — ответил я.

Я знал, что меня ждут гости. Я взял Жек за руки, благодаря за внимание, но не мог задержаться, чтобы посоветоваться с ней — нужно подождать несколько часов, за это время я могу более ясно решить проблемы в своем уме.

Я направился обратно, постепенно возвращая себе бодрый вид. Когда я вернулся, на моем лице уже сияла улыбка.

— Что вас задержало? — спросила женщина, сидевшая слева от меня, когда начали подавать последние блюда. — Важные государственные дела?

— Небольшое расстройство желудка, — ответил я, потянувшись за щербетом. — Ничего особенного.

ВАЛЕРИАН

Мы никогда не были солдатами.

Когда бы нас не замечали за стенами этого места — как бы редко это не происходило — то всегда в ратном аспекте. Мы облачены в золото, как и в те дни, когда Он был нашим действующим капитаном, и смертные падают перед нами ниц, словно перед богами. Для них мы должны оставаться воплощением гнева. И для них мы должны выглядеть так, словно нас создали исключительно для разрушения.

Но когда–то мы были Его спутниками. Были теми, кому Он доверял, его советниками и мастерами — первым проблеском того, чем мог стать этот вид, если бы его верно направили и освободили от порочных слабостей.

Несомненно, нас учили сражаться. Он знал, что грядет война. Это было неотъемлемой частью возвышения, которому не суждено было продлиться вечно. Мы являлись стражами новой эры, и нам полагалось быть достаточно сильными, чтобы уберечь её.

Но мы потерпели неудачу и знаком этого служат черные робы, скрывающие аурамит. Это постоянное напоминание, замена кроваво-красным мантиям, что когда–то украшали наши доспехи. Бремя на плечах каждого из нас, поскольку мы знаем о природе поражения больше, чем кто–либо еще. Мы все еще пересказываем старые истории и изучаем потерянные архивы, к которым только мы имеем доступ, и потому мы не живем счастливой иллюзией того, что рану можно залечить. В галактике, где процветает незнание — мы помним. Мы культивируем осколки разбитого и остаемся осведомленными о том, что могло бы быть.

Иногда я думаю, что это знание — самое тяжелое наше бремя. Любой безжалостный человек может сражаться, если у него есть цель. Мы же сражаемся, зная, что наша цель уже позади, и все, что нам осталось — быть верными угасшему образу.

Но мы храним все. Мы заботимся о тех ценностях, что уцелели. Мы стремимся вдохнуть в них волю Его. Мы держимся Его света, когда сгущается тьма. Мы интерпретируем, изучаем и углубляемся в философию веков.

У нас много обязанностей. Но так и должно быть, поскольку мы особенные творения. Эоны изменили нас во многих отношениях, но только не в этом.

Мы были тысячей сущностей в тысячах душ, но только не солдатами.


Мое имя Валериан, я щит-капитан Палеологийского отделения Гиканатов. Как и у всех моих братьев, у меня много иных имен, вырезанных одно за другим длинной линией по внутренней части моего нагрудника. Многие из них заработаны в боях, но гораздо больше — после постижения тайн. Мы придерживаемся старой практики, хотя я не знаю наверняка, правильно ли, что мы соблюдаем эти ритуалы. Столь многое потеряно в тысячелетиях, и наиболее значимое из всего — уверенность.

В нашей теологии мы говорим speculum certus и speculum obscurus. Первое — изучение того, что уже и так известно. Если это кажется вам лишенным смысла, позвольте возразить, поскольку одно дело знать, что сказал Император, а второе — понимать, что Он имел в виду.

Он не оставил никаких письменных свидетельств. Все, что мы знаем о Нем, подчерпнуто либо из записей летописцев, либо из экстатических видений, дарованных верующим. И, таким образом, когда что–либо обозначено, как certus, о смысле этого никогда не стоит утверждать с уверенностью. Существуют споры, которым почти десять тысяч лет, они касаются отдельных высказываний, записанных на пергаменте через сто лет после того, как он последний раз говорил устами смертного. В башне Гегемона есть ученые, что посвятили всю жизнь толкованию подобных фрагментов. Мы их не презираем, для них изучение этого — постижение самого переплетения судьбы. Даже сейчас возможно достичь просветления через медитацию и размышление о словах тех, кто жил прежде.

Даже если certus и вызывает споры, то они ничто в сравнении с полемикой из–за obscurus, поскольку Император оставил столько недосказанного, но Он, несомненно, прояснил бы это в свое время. Те вещи, о которых Он хотел бы, чтобы мы знали, если бы только была возможность их записать. Мы смотрим со своих шпилей на царство человечества в том виде, в котором оно уже существует, и можем только гадать о том, какие намерения были у Него. Это изучение воли Императора, явленной во сне, и терпеливое понимание мистической логики.

Если же подобное утомляет или сбивает вас с толку, то прошу прощения, поскольку это — цель всего моего существования. Мои братья прозвали меня филологом — ученым. Не будь у меня других обязанностей, я бы мог представить жизнь, погруженную в бессмысленность такой философии. Может, это покажется потворством своим прихотям, а также пустой тратой даров, коими я наделен, но это неверное понимание той пропасти, на краю которой мы балансируем.

Без Него мы пропали. Все пропало. Наше единственное спасение заключается в толковании Его воли, и если мы потерпим неудачу, мы должны предвидеть это так же, как слепой может предсказать узоры символов на незримой странице.

В любом случае, у меня никогда не было роскоши потакать своим желаниям. Слишком долгое время рушатся охраняемые нами стены. Враги атакуют со всех сторон, нанося удары даже в сердце самой защищенной цитадели в Империуме Человечества, заставляя нас стать теми, кем мы никогда не планировали быть — истинным возмездием и защитой.

В то время я взял свое копье и познал иное искусство, но это уже не первые битвы, в которых нам довелось поучаствовать. Первейшие велись внутри стен, и их проводили подобные нам, в самом Дворце, там, где Он все еще жил и дремал в своем бессмертном дозоре. Тогда, перед тем, как небеса разверзлись и пошатнулся фундамент всего мироздания, я еще не знал, что все началось в тот момент, когда смертный человек достиг чертогов бессмертия.


Он был тучен, лицо покрывали морщины, а на голове виднелись редкие завитки волос, поседевших под влиянием времени. Он плохо держался, словно извиняясь, и был удивлен, что его вообще вызвали. Однако его одежда скромностью не блистала — на нем была надета толстая пурпурная мантия, покрытая золотой ризой. Он принес икону Высшего Совета — двуглавую аквилу, увенчанную черепом, внутри венца.

Я знал, как его зовут, но никогда не встречал его ранее лично. И ничего особенно необычного в этом не было — даже старших сотрудников Администратума насчитывалось многие десятки тысяч, но этот был влиятельнее большинства.

По старой привычке, практически бессознательно, я придумал самый быстрый способ его убийства. Самые оптимальные результаты — меньше чем за микросекунду требуемых усилий. Я нашел это весьма забавным.

— Канцлер Тирон, — произнес я.

Я не поклонился. Некоторые увидят в этом отсутствие традиционной вежливости, а также высокомерие, но правда в том, что мы кланяемся только Повелителю Человечества, и поступить иначе было бы величайшим неуважением. Однако я постарался выглядеть менее угрожающим и подал ему руку, чтобы провести в мои личные покои.

— Щит-капитан, — ответил Тирон, поклонившись и пройдя внутрь.

Доспехов на мне не было, лишь простая черная роба моего ордена. Но, несмотря на это, я оказался гораздо более крепкого телосложения и почти на треть выше самого Тирона. В моих покоях, безусловно, не было той роскоши, к которой он привык, свечи освещали стены из необработанного камня. Единственным контрастом были ровные линии стопок книг в переплетах, некоторые из них окружало сверкание стазисных полей, оберегающих их хрупкое содержимое.

— Я благодарен за аудиенцию, — начал мужчина, усаживаясь в кресло, на которое я указал, я же занял место напротив. Я предпочел бы стоять, но мне не хотелось, чтобы ему было неловко.

— Не стоит благодарности, — ответил я, — Канцелярий Сенаторум Империалис, Вы желанный гость в любое время. У Вас, должно быть, тяжкое бремя.

Он сухо улыбнулся.

— Никакое бремя не сравнится с Вашим. Не задержу Вас дольше, чем требуется. Я прошу аудиенции у генерал-капитана. Опасаюсь, что ее сложно получить, но я действую от имени Совета. Трудно было принять решение о том, к кому обратиться, учитывая, что, как мне сообщили, оба трибуна недоступны, поэтому, повторюсь, я благодарен Вам за то, что Вы нашли время.

Тирон говорил правду — оба трибуна заняты. Гераклеон выполнял ритуальные обязанности начальника Гетаэронской Гвардии, Спутников Императора, и ни на чей зов не откликнулся бы. Италео, равный ему по званию, был втянут в священную войну и был попросту неспособен решить никаких задач, кроме самых важных. Мой личный секретарь предупредил меня заранее, что канцлер приготовился к первому обстоятельству, но никак не ко второму.

Да, Кустодии сражаются. Да, на протяжении тысячелетий мы сражались. А как иначе подготовить наше братство? В те изменчивые времена речь шла лишь о природе и размахе войны, а не о том, почему она возникла.

— Генерал-капитан осведомлен о ситуации в Совете, — произнес я.

— Очень щекотливый момент, — начал Тирон, — поймите, я не говорю от имени какой–либо фракции, но обязан, если они просят меня.

— Ясно.

— Но вы же осведомлены о дебатах.

— Во всех деталях.

— И основное в них то, что война достигла критической точки.

Подозреваю, что никто в Империуме не знал этого лучше нас.

— Генерал-капитан заявил о своем несогласии занять место в Сенаторум Империалис пятнадцать лет назад, — сказал я, — его взгляды не изменились.

— Но место должно быть занято, — тихо возразил Тирон.

Он был прекрасным актером. Я видел, как людей ослепляла паника, когда они сталкивались с кем–то из нашего вида. Канцлер боялся, что было естественно, но он не был настолько глупым, чтобы показать страх, и не был трусом, чтобы дать этому страху собой овладеть. Он знал, каково теперешнее положение Адептус Кустодес, но так же должен был знать, что наш предводитель был близок к тому, чтобы занять место Юлии Лестии из Ордо Маллеус после её смерти пятнадцать лет назад. Теперь же, когда канцлера Бреча не стало, появился второй шанс.

— Единогласно ли решение в его пользу? — спросил я.

Вопрос казался излишним — мы оба знали позиции всех оставшихся одиннадцати высших лордов, но мне было интересно услышать, что скажет Тирон.

— Я служу Совету уже восемьдесят лет, — начал тот, — и я никогда не видел, чтобы они были единогласны в чем–либо, — он подался вперед, сложив ладони, словно рупор. — Когда в последний раз предлагали распустить Совет, голоса разделились поровну, по шестеро с каждой стороны, поэтому никаких решений принято не было. Я не могу перестать думать о том, что с тех пор ситуация стала еще более отчаянной. Предложение простое, щит-капитан, передать сей вопрос в ваши руки.

— То есть, все лорды проголосуют так же, как и до этого?

— Гарантированное вступление в должность.

— Но ведь в этой галактике нет ничего безопасного, не так ли?

— Отсюда и вытекает необходимость все обдумать.

Я улыбнулся. Мне нравился этот человек.

Было время, когда я презирал смертных — ранние годы службы, когда я только что достиг физического совершенства — но тогда я мало знал о более сокровенных истинах вселенной и рассматривал смертных как раздражителей, как бесполезные и склонные к разложению препятствия.

Наврадаран из Эфоров изменил мое мнение. Он провел больше времени за пределами Дворца, чем многие из нас, и его советы очень сильно повлияли на меня. В эти мрачные дни я воспринимаю людей как детей, и это не должно их принижать. У них есть потенциал стать чем–то большим, но мы, их стражи, никогда не приведем их к будущему, если сосредоточимся только на их неустранимых недостатках.

Все терпят неудачи, даже величайшие из нас. Мы, пожалуй, должны подумать об этом в первую очередь.

— Вас беспокоит Кадия? — спросил я.

Он серьезно кивнул.

— Она беспокоит меня больше всего. Я читаю доносы, меня преследуют кошмары. Настоящие кошмары, забирающие у меня сон, в котором я так нуждаюсь. Вот и вся подоплека событий. Вот, что меняется.

— Всего лишь мир.

— Это Врата.

— Одни из многих.

Он пожал плечами.

— Вам известно больше, чем мне, но я скажу правду: Высшие Лорды так никогда не беспокоились. Они думают, что мы потеряем Кадию.

— Тогда объясните мне — что изменит роспуск Совета?

— Я не знаю. Я не член Совета. Мое единственное задание здесь — показать варианты тем, кто будет решать.

Я внимательно смотрел на него. Пока мы разговаривали, я изучал. Он–то уж точно был умен. Но этому уму повредил уровень энтузиазма, который вполне мог оказаться чрезмерной компенсацией какого–то глубоко укоренившегося чувства сомнения.

Империум в том виде, в каком он существует, награждает сильных и жестоких, Тирон же явно не был ни тем, ни другим, поэтому был вынужден продумывать другие стратегии для выживания. Винить его за это я не мог.

Но мои повелители хотели бы знать, можно ли доверять ему. Поначалу мне казалось, что да. Нас трудно обмануть, даже самым хитрым, и я сомневался, осмелится ли так поступить Тирон.

— Мы не часть вашего Империума, — начал я, — мы вмешиваемся только по Его воле. Канцелярий, неужели Вы действительно думаете, что запрошенная вами аудиенция у генерал-капитана может повлиять на окончательное решение?

Вот в чем был вопрос. Точка, где он либо проиграл, либо выиграл. Я ждал ответа с интересом и был рад видеть, что он колебался.

— Не хочу показаться непочтительным, — ответил он, глядя мне прямо в глаза, — но да, скорее всего.

— Вы самоуверенны.

— Я знаю, что стоит на кону.

— Думаете, что мы нет?

— Всего пять минут, — серьезно ответил Тирон, — тогда и посмотрим.

АЛЕЙЯ

Когда так многое было потеряно, нашли нас.

Теперь, когда я вспоминаю об этом, зная больше, чем тогда, меня действительно удивляет, что хватка Империума настолько ослабела. В наших руках оказалось зернышко спасения, и нас забыли.

Несомненно, мы всегда несли службу там и тут — всё ещё нужно было комплектовать Черные Корабли, и находились инквизиторы, понимавшие нашу ценность — но, в конечном счете, нам позволили зачахнуть.

Я объяснила это Валериану много позже, пока всё ещё была зла. Он приложил все усилия, чтобы понять, но я не могла не сравнивать жизнь, которой он наслаждался, в уединении в золотых залах, запертый среди лучших и старейших артефактов угасающей империи, со своей, пока мы с сестрами болтались в пустоте, пытаясь выжить, в то время как чудовищные волны плескались у наших ног.

Всё это так глупо. И вовсе не клинки демонов таят для нас опасность, а глухое безразличие. Мы стали глупой расой, кичащейся немудреными ориентирами в виде гнева и благочестия.

Опять–таки, я осознаю, что моя точка зрения необычна. Не имея души, смотришь на реальность иначе. Думаю, так сложнее. Углы острее.

В моем мире нет богов. Я не вижу вещей, которые видны другим. Даже Он для нас не бог, но скажи я об этом вслух, я тут же окажусь в темнице или на столбе.

Не то, что бы я когда–нибудь скажу это вслух. Не то, чтобы я вообще хоть что–то когда–нибудь скажу вслух.

Теперь я мало разговариваю.


Я называла себя охотницей на ведьм задолго до того, как эту должность учредили вновь. Этим мы занимались, выслеживая слабые души в длинных тенях. Сродни инстинкту. И это всё, что мы имели, ибо Трон знает, что у нас не было почти ничего другого.

Наша палата состояла из девятерых. Семеро дали клятву, ещё двое проходили испытания. Говорили, что в далеком прошлом клятву приносили в присутствии Императора, но для нас это, очевидно, невозможно — мы не могли даже гарантированно добраться до Терры, тем паче договориться об аудиенции со стражами Трона. Мы как умели сохраняли старые обряды, собираясь в нашей старой обветренной башне на Арраиссе в облупившейся броне и с потускневшими мечами. Никто из нас не знал, правильно ли мы произносили слова, но мы верили, и связь была столь же сильна между нами, как и между нашими сестрами поколения назад.

Последними слышимыми словами, слетевшими с моих губ, было: «И за сим я клянусь.».

Честно говоря, это не верно. Впрочем, в свое время, я верила, что это так. После были жесты, оттенки и мыслезнаки. Мне так нравилось больше. Ясность, которую я так долго искала, приходила проще, когда не нарушалась щебетом бессмысленных мимолетных слов.

Если бы мне нужно было сделать одно изменение, одно-единственное изменение, которое могло бы восстановить нечто вроде стержня этого гниющего Империума, это было бы правило «говори меньше, делай больше». Боевой выпад — это суть, также как и начало удара мечом или нажатие на спусковой крючок, а голосовая команда в действительности не имеет отношения к этому действию.

Так много разговоров, так мало дел. Теперь, когда я видела саму Терру, я знаю, насколько плохо всё может быть. Люди, проведшие всю свою жизнь, утопая в словах — начертанных и изреченных — растрачивали свое краткое бытие на бессмысленный вербальный обман.

И они ещё говорят, что у нас нет души.

Меня зовут Танаю Алейя. Я — Анафема Псайкана, коих раньше называли нуль-девами, или — что ещё глупее — Сестрами Тишины. Кто придумал эти титулы? Точно не кто–то из нашего ордена. Может, один из Высших Лордов. Они в большинстве своем идиоты.

В те времена у нас не было организованного формирования. Я служила под командованием той, на которой долгое время держалось всё, под командованием женщины, чью память я глубоко чту. Я всё ещё надеюсь снова встретить её, ибо я не думаю, что она могла погибнуть. Потребуется целая орда шедым[1], чтобы победить её, и они бы вопили все время, пока она разрывала их на части. Её звали Сестра Атарина Гестия, и она была той, кто нашел нас всех, когда Терра напрочь забыла о нашем существовании; она собрала нас, выбила дурь из наших бестолковых голов и сделала из нас воинов.

Полагаю, подобное должно было происходить на сотнях миров, порой с официального благословения, порой — в условиях активных гонений, но всегда здесь, собираясь во тьме, делая то, для чего мы были созданы.

Кто сделал нас такими? Не знаю. Не думаю, что Он. Мне кажется, мы всегда ждали, играя разные роли, ожидая, когда вновь придет наше время.

У каждой из нас есть своя версия о том, когда это началось. Как по мне, это было в пустоте, в тишине, рядом с темным перевалочным пунктом Геллион Квинтус, где — и у меня есть основания в это верить — жила женщина, обменявшая душу на проклятье ради краткого избавления от ада жизни.

В этом я была права. Я ошибалась во всем остальном.


Я вошла в орбитальную зону Геллиона на одноместном перехватчике класса «Кулл». В те дни мы редко использовали суб-варповые суда с экипажем в полном составе. Даже высококвалифицированные солдаты из обычных людей испытывают трудности при работе с нами, поэтому в большинстве случаев мы выбирали корабли с сервиторами. Но и эти ментально мертвые дроны содрогались, когда я проходила мимо. Где–то глубоко в том, что осталось от их лимбических функций, всё ещё жил остаточный страх передо мной, что не могло не раздражать. Можно наполовину обнажить их мозг, завязать нервы в узел, и всё равно они едва могли находиться с нами в одном помещении.

На перевалочном пункте было бы еще хуже, но я могла войти и выйти, не привлекая особого внимания. Геллион был одной из тех реликтовых станций, которые построили в весьма далеком прошлом, когда торговцы всё ещё пытались совершать варп-прыжки без как следует санкционированных навигаторов, застревая в кричащем пространстве и в ускоренном режиме прерывая полет. Поскольку капризы потоков варпа были тем, чем были, станция выросла вокруг того, что капитаны в старые времена называли шахтой — безопасного колодца в реальном космосе, находящегося у основания целой группы капилляров-выходов. Какое–то время, как говорили наши разведданные, дела здесь шли хорошо, и привлекли даже некоторые военные расходы от командира обороны суб-префектуры для улучшения орудий. Как всегда бывает, появились завсегдатаи — постоянные торговцы, воры, миссионеры, продавцы удовольствий. Говорят, что тогда это было неплохое место, хотя и неидеальное.

Но не теперь. Никто не летает на варп-суднах без полной команды навигаторов. Даже задумываться о совершении прыжка без многодневных приготовлений и полей Геллера на полной мощности было безумием — эфир был подобен кипящему маслу, и ходили слухи, что сейчас пропадает больше кораблей, чем строится.

Это были плохие новости для Геллиона, равно как и для других недостроенных станций, кружащих в пределах старых шахт. Едва ли кто–то отважится совершить переход. Перестали прилетать как балкерные судна, так и тендеры флота. Теперь этими путями шли лишь те корабли, у которых находились причины оставаться скрытыми, и это ещё больше ухудшило контингент поселенцев Геллиона. Уважаемые люди уходили, оставляя целые секции его спиралевидной структуры пустыми.

Вот что мы имели — полузаброшенная пустотная станция, полная контрабандистов и работорговцев, работающих подальше от главных варп-маршрутов, вокруг которой бурно пенились эмпиреи. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что она была слабым звеном, местом, где смертная греховность найдет множество крючков, чтобы зацепиться.

Конечно, этоещё не всё. У нас были свои методы, свои информаторы, своя интуиция. Мы видели шаблон, по которому развивались события последние несколько десятилетий — ячеек поклонников шедым становилось все больше, и мы не могли выжигать их достаточно быстро, особенно учитывая необходимость оставаться вне поля зрения дерганых отрядов Адептус Арбитрес. Гестия лично уничтожила секретное сообщество под названием «Кольцо», скрывавшееся глубоко под доками на орбите Эйринана V. Перед тем как все они умерли, мы получили немного скомканной информации, которая привела нас к связанным ложам ереси, среди которых был Геллион Квинтус.

И вот я, облаченная в свой старый доспех, с обгорелым огнеметом в руке, наблюдаю, как темное переплетение металла медленно поворачивается в бездне. Я позволила сервиторам позаботиться о стыковочных комм-передачах, включавших обмен бинарными ответными кодами с такими же лоботомированными существами на другом конце. Мы низко прошли под тяжелой опорной балкой одной из больших игл станции.

Я закончила экипироваться и открыла двери шлюза в пространство, вонявшее человеческой мочой. Меня никто не ждал, даже автоматические стражи. Люмены в коридорах неприятно мерцали на низкой мощности.

Я активировала картографический сканер шлема и выделила нужное мне помещение. Нашелся прямой путь через нижний уровень, вне населенных зон станции, что сделало моё задание несколько проще. Я двигалась быстро, держась изобилующих здесь теней.

Большая часть живых существ, которых я встречала, были сервиторами: слепые и медлительные существа из металла и натянутой плоти, игнорировавшие меня. Несколько нормальных людей плелись в этих темных колодцах, и стоило им лишь бросить на меня взгляд, как их начинало ещё сильнее тошнить, прежде чем они спешили уйти. Я заметила вспышки серого в темноте, маслянистые глаза и исхудавшие руки, цепляющиеся за оборванные полы плащей.

«Человечество, — подумала я, — Повелители звезд».

Вскоре один из этих оборванцев доставит сообщение тем, кто считается здесь властью, предупредив их о чужаке в странной броне, крадущемся во мраке, но я рассчитывала уйти к тому моменту.

Я достигла места назначения — закрытой двери в целом ряде закрытых дверей. Пласталь была изъедена ржавчиной, а в центре панели располагался небольшой глазок из армированного стекла с заслонкой.

Я могла бы нажать на звонок и подождать, пока кто–нибудь не откроет прорезь глазка, но большой опыт научил меня, что мою своеобразную омерзительность можно почуять даже через монолит, потому я взялась за механизм латной перчаткой, активировала «ледяную хватку» и разбила его.

Так я прошла внутрь, пнув дверь в сторону и просканировав пространство за ней. Я заметила движение шести тепловых сигналов — два рядом, четыре дальше. Быстрый и прицельный лаз-огонь разрезал мрак. Я ушла от самых опасных выстрелов, позволив броне разобраться с остальными. Горячая вонь обожженного аурамита наполнила мои ноздри, когда я нажала на спуск огнемета.

В этот огненный вихрь попали двое ближайших сервов, и вскоре послышалась симфония их криков. Силовые блоки лаз-оружия взорвались, омыв узкое пространство всплеском статики, но к этому моменту я уже пробиралась через мерцающую огненную завесу к тем, что были впереди.

Они открыли ответный огонь, и я различила контуры закованных в броню тел, подрагивавшие в мареве. Ничто из их снаряжения не могло причинить мне вред. Самого моего присутствия было достаточно, чтобы их тела восстали против них, и я чувствовала панику в их движениях. Я использовала пламя подобно бичу, очищая их и оплавляя грубые пластины их брони.

Несмотря на то, что они умирали, мне удалось кое–что от них узнать. Их экипировка и оружие были лучше, чем у членов культа, которых я ожидала, и это — хороший знак, поскольку означало, что мы нашли более развитой вид дегенератов. Пока их доспехи съеживались, я успела разглядеть участки голой плоти — бледной и больной — прежде чем и она исчезла. Несмотря на страх, они не бежали. Нельзя сказать, что ненависть полностью поглотила меня — я могу отдать должное врагу, который не колеблется.

Впрочем, вскоре осталась лишь одна — пятящаяся от меня женщина, за которой я и пришла. Она была толстой, покрытой слоем жира, который, вероятно, был синтетическим и предназначенным для выживания во время пустотных перелетов. На ней была неряшливая униформа инспектора по техническому обслуживанию, отмеченная бледно-серыми рунами соответствующей компетенции, но она не была таковой.

Даже бездарь, даже глупейший из нашего вида должен был заметить неправильность, висевшую вокруг неё, будто мерзкие газы. Визуальных признаков не было, лишь своеобразная манера поведения, осанка, вопиющие о моральном убожестве.

Я позволила огнемету потухнуть. Она посмотрела на меня подрагивающими глазами, держа лаз-оружие двумя руками. У нее были темные волосы, покрытые жирным потом.

Она дергано ухмыльнулась. Я видела, что женщина напугана. Возможно, она лучше других знала, что я не обладаю тем, чем должна была бы.

— Они говорили, что ты будешь опасна, — сказала женщина.

Не знаю, чего она от меня ожидала. Разговора с ней? Мне и близко этого не хотелось. Речь, как и большинство вещей, — навык, требующий повторения. Спустя некоторое время теряешь даже мотивацию практиковаться.

Я оглядела помещение. По столам из черного железа были разбросаны документы, среди них инфо-планшеты и защищенные комм-кассеты. На одной из стен висела огромная схема, сделанная из чего–то похожего на звериную шкуру, лишь частично задетая пламенем моего огнемета. На ней были символические изображения планетарных систем, соединенные путаницей варп-маршрутов, выведенными темно-коричневой жидкостью.

— Всё равно уже поздно, — сказала она, держа меня на прицеле своего оружия — вещи среднего класса, не имеющей шансов причинить моей броне вред. — Сейчас уже неважно. Всё закончится, и очень скоро.

Она меня определенно заинтриговала. Большинство оскорблений от культистов было пустыми угрозами, скорее призванными укрепить их боевой дух, чем достичь чего–либо ещё. Но тут было что–то другое. Она почти сожалела.

Я посмотрела на неё в ответ, и она отшатнулась. Поджав губы, женщина сделала шаг назад до того, как осознала это.

Я вот что вам скажу. К этому нельзя привыкнуть. Эта рана не заживет. Ты растешь, проводишь всю свою жизнь, в окружении людей, которые испытывают к тебе омерзение по причинам, которые они даже объяснить не в силах, и это грызет изнутри. Конечно, тренировки помогают. Мы изучаем техники. У нас есть старые мантры для повторения, говорящие, что мы, на самом деле, величайшие из Его слуг, для которых гордыня стоит меньше самосохранения, но в это никогда не верится, и каждое передергивание плечом, каждое выражение ужаса немного бередит эту старую рану.

— Я ничего тебе не скажу, — с уверенностью сказала женщина.

Что за странные мысли. Она думала, будто я пришла её допрашивать.

Я вновь зажгла огнемет, облив её столбом благословленного огня. Какое–то мгновение я смотрела, как она извивается и дергается внутри обжигающего очищения, и тело ее походило на черный сгусток на фоне высвобожденной энергии.

«Ну, взгляни на меня теперь», — подумала я, позволив себе толику жестокого наслаждения от наблюдения за справедливыми и заслуженными страданиями этой женщины.

Я затянула с казнью. Использовала слишком много священного топлива, что было грехом, который Гестия так легко не простит. Когда я закончила, тело женщины превратилось в дымящуюся груду углей, сдобренную ещё кипящими кровью и костями.

Я отключила линию подачи прометия своего огнемета. Глубоко вдохнула и позволила тяжелым клубам жара рассеяться.

Затем я подошла к схеме. Что неудивительно, материал оказался не звериными шкурами, а чем–то более гнусным. Гораздо удивительнее то, что это было когерентное изображение варп-пространства, наподобие тех, которые мог бы использовать навигатор или имперский генерал. Я мало что понимала в эмпиреях, но многое могла разобрать в нарисованном. На мой взгляд, это выглядело как некое подобие схемы, используемой тактическим военным планером — кластером систем, организованных в эзотерическом порядке, продиктованном потоками варпа.

Я сделала пикт для дальнейшего изучения и двинулась к стопкам комм-кассет. Многие были отмечены защитными рунами — мазками крови, предназначенными для наложения проклятий на любого, кто попытается вскрыть их без должных приготовлений. Я активировала голо-лучи их эмиттеров, но получила, на свою беду, лишь нечеткие, перемешанные изображения. Их либо стерли, либо мой несанкционированный доступ запустил автоматическое удаление содержимого.

Мне пришлось изменить свое мнение об этом мусоре. Они действовали почти профессионально.

Я вернулась к дымящемуся трупу женщины. Она что–то держала прежде, чем я вломилась — что–то, выглядевшее как ручное зеркальце в тяжелой бронзовой оправе в форме раскрытого рта. Стоило мне его поднять, как я почувствовала всплеск энергии вокруг кисти. Ровная поверхность была мутной, со все ещё текшими неполными изображениями.

Я уже собиралась его разбить, распознав запрещенное устройство, которое можно было бы разобрать на досуге после возвращения на родной мир, когда стекло неожиданно очистилось. Я обнаружила, что смотрю в глаза чего–то гораздо более тревожащего, чем сожженная женщина у моих ног.

Буду честной — у меня екнуло сердце. В этом нет ничего постыдного. Мало кто из живущих может взглянуть в лицо Врага и не почувствовать холодной хватки на сердце.

Нечасто доводилось видеть одного из них так. Я, конечно же, убивала их сородичей до этого. Для меня нет большего удовольствия, чем видеть, как проклятый воин из Старых Легионов умирает от моей руки, ибо они среди самых ужаснейших из наших врагов, и поистине способны уничтожить нас, как и мы способны уничтожить их. Мы сосредоточили наши скудные ресурсы на исследовании их повадок, изучив их древнюю иконографию и основную геральдику ради всего, что могло бы помочь нам узнать их намерения.

Так что я знала, на что смотрела. Это была не прямая передача, а последнее эхо какой–то тайной связи, проходившей здесь до меня. Я смотрела на воина величайшего из всех полчищ Врага — самопровозглашенного Черного Легиона. Вид туманили облака поднимающегося смога, но я вполне ясно различила эбонитовую маску смерти, оправленную зеленоватым золотом. Я сталкивалась с этими порочными бойцами в схватке лишь единожды, много лет назад, и могла поручиться за их чрезвычайную смертоносность. Из всевозможных банд и смешанных подразделений Врага, именно этот Легион предвещал нам худшее.

Я не разобрала его слов. Язык искажало огромное расстояние, или коверкало колдовство, или, возможно, это был некий гортанный боевой жаргон, но само наличие записи изменило всё дело. Что–то необходимое, но рутинное, стало критичным — если существовала связь, пусть даже самая слабенькая, между Кольцом и Старыми Легионами, то необходимо было рассказать об этом Гестии немедленно.

Действовать пришлось быстро. Я собрала оставшиеся кассеты, которые намеревалась поместить в зеркало в нуль-контейнер на борту перехватчика, сняла карту из шкур и плотно её свернула. Уходя, я установила заряды с таймерами всего на несколько минут. Вскоре после моего отбытия весь этот уровень будет очищен, не останется ни одного намека на произошедшее. Спешка была необходимостью.

Лишь добравшись до проломленного входа, я услышала слово, действительно выбившее меня из колеи. Среди рыка и шипения все ещё активной передачи мелькнуло название столь знакомое, что никакие помехи не могли исказить его. Легионер произнес его будто ругательство, резко и жестоко — и потому не могло быть ошибки.

Арраисса.

Я побежала.

ТИРОН

Тогда казалось, что целям, стоявшим перед нами, не будет конца. Совет действовал с большим рвением — по крайней мере, я так предполагал — но этого едва хватало, чтобы соответствовать растущей волне задач. Мы не нуждались в советах Кераплиадиса, чтобы понять, что наше положение на войне ухудшается, но, несмотря на это, какие–то детали ускользали от нас. Варп-бури достигали доселе невиданных вершин, сонмы астропатов впадали в безумие, глухоту или летаргию, а мои попытки раздобыть несколько больше информации в привычной сети связей не увенчались особым успехом. Неуловимым образом поддавшись коллективной интуиции, так или иначе обгоняющей неопровержимые новости, Тронный Мир впал в панику.

Мы начали получать больше доносов от стражей Дворца, что поголовно жаловались на беспорядки в нишах трущоб за громадными стенами. Это не доставляло проблем силовикам, но их частота волновала меня. Они не были тщательно спланированными мятежами против тирании Лордов, а являлись спонтанными, сумбурными и беспричинными. Когда лидеров задерживали, они не просили пощады и не могли сказать ничего, кроме того, что их поглотило безумие. Во многих отчетах было замечено, что они предпочитали смерть тому, что, по их мнению, приближалось. Я же находил это одновременно презренным и тревожащим.

Многое из того, что попадало на мой письменный стол, оставалось непрочитанным — объем получаемых мной посланий из всевозможных источников был подобен зловонному наводнению. Я помню то ощущение, будто вещи разваливались на части, швы постепенно расходились, а рычаги управления больше не контролировали нижестоящие механизмы.

Впрочем, ничего нового. Я получал подобное много раз и прежде, но тогда порядок всегда восстанавливался, и воля Трона снова смыкалась над непокорным населением. Не помню, чтобы я думал о том, что всё изменится. А может, и думал. Сейчас мне трудно вспомнить об этом, так как в те времена мы меньше отдыхали, наши обеды становились скуднее и быстрее, и мы постоянно перемещались из одной цитадели в другую со связками пергамента, которые несла толпа неуклюжих слуг.

Я встретил генерала из высшего командования Кадии. Его звали Альберих Харстер, и он находился на Терре уже три месяца. Я уже привык иметь дело с высокопоставленными фигурами из Астра Милитарум, хотя так и не избавился от неясного чувства неполноценности в их компании. Вам это может показаться странным, учитывая то, с насколько более могучими воинами мне доводилось иметь дело — например, с Валерианом — однако в моей голове они состояли в совершенно другой категории — почти сверхчеловеческой. Люди вроде Харстера являлись тем, кем я мог бы стать, будучи сделанным из более твёрдого камня, и надо мной довлела мысль, что я каким–то образом недостаточно старался, что мой мир учёных людей и дорогих вин представлял собой оскорбление для тех, кто ежедневно погибал в окопах.

Если Харстер и ощущал то же самое, то явно не подавал вида. Человек старой школы — спокойный, почтительный, не болтающий лишнего. Он уважал моё положение, как и все военные, и был достаточно дипломатичен, чтобы не выказывать свои мысли о носителе этого ранга.

Я принимал его в тех же покоях, где со мной разговаривал Кераплиадис. Днём всё выглядело так же, как и ночью — грязно-серый солнечный свет Терры слабо разгонял гнетущий мрак, висевший над моим великолепным убранством.

— Генерал, — сказал я, предлагая ему присесть и выпить.

— Канцлер, — ответил он, и аналогично милостиво отказался.

Он был здоровым мужчиной с рубчатой шеей, обтянутой воротником его одеяний. Длинный шрам проходил по его правой щеке, разделяя пополам аугментированный глаз. Его плоть была загоревшей, как старая кожа, а серо-белые волосы коротко подстрижены.

— Когда вы возвращаетесь? — спросил я.

— Через две недели, — ответил он.

— Вы забираете наши надежды с собой.

Его выражение лица не изменилось.

— Я беру полмиллиона солдат, пятьдесят новых полков. Их сбор занял десять лет, и только сейчас я получил разрешение для отбытия. Я молюсь Трону, чтобы они не прибыли слишком поздно.

Я перенёс подразумеваемое оскорбление. Колёса имперской бюрократии вращаются медленно, и у него не было правильного понимания того, насколько сложно собрать такую армию за столь короткий промежуток времени. По правде говоря, десять лет это ничто — я знал, что сбор менее могущественных сил занимал в пять раз больше времени.

— Вы уже долго сражались, — сказал я. — Расскажите об этом.

— Мы держимся, — холодно ответил Харстер. — Рубеж не падёт.

— Ну же, генерал, — сказал я, положив свои утяжелённые кольцами руки на колени. — Если бы я хотел услышать катехизис, то обратился бы к жрецу. Скажите мне, как все обстоит на самом деле.

На его лице впервые появилась тень беспокойства. Он сомневался, зная, что это может стать проверкой общественной позиции, которую мы всучивали массам. Однако через секунду неуверенность прошла. Он слишком долго сражался, чтобы бояться того, что я способен с ним сделать.

— Полмиллиона не выдержат этого, — сказал он. — Даже вдесятеро больше.

Я кивнул.

— Мы долго не получали никаких известий с Кадии.

— Я знаю.

— Из–за это ходят разные слухи. Поговаривают, что Врата уже могли пасть.

— Я осведомлён о подобной молве.

— Вы всё равно отправитесь туда?

Серые глаза Харстера — один настоящий, а другой обрамленный железом — оставались неподвижными.

— Это наш долг.

Неожиданно меня тронули эти слова. Я посмотрел на человека, у которого оставалось много лет нормальной жизни и, без сомнения, обладающего деньгами и влиянием, чтобы найти менее суицидальную командировку, и увидел, кем могут стать эти твари в схолах, когда они ничем не ограничены. Признаюсь, я испытал стыд.

— Что можно сделать? — спросил я.

Он понял, к чему я клоню. Мне хотелось узнать, как Астра Милитарум смотрят на наше великое поручение и поддерживают ли его.

— Я видел то, что противопоказано любому человеку со здравым рассудком, — сказал он, ощущая от этого некую суровую гордость, хотя выражение его лица не изменилось. — Я видел Ангелов Смерти побеждёнными. Думаете, это возможно? Я так не думал, но стал свидетелем подобного. В этой вселенной есть сила, превосходящая их. Говорят, её часть, удерживаемая древними законами, находится здесь.

Его взор, твёрдый как сталь, совсем не изменился. Я бы последовал за ним в бой, если бы в этом заключалось мое призвание.

— Эти законы и обычаи устарели. Если бы меня спрашивали, я мог бы сказать, что мы больше не можем себе их позволить.

Я поджал губы в раздумьях. Мне хотелось поблагодарить его, но я понимал, что благодарность от людей вроде меня ничего ему не даст.

— Понятно, — на этом я и закончил.

Он начинал терять терпение. Я знал, когда посадочный модуль должен забрать его на флот, висящий на орбите — тысячи плоских кораблей, сопровождающихся всеми фрегатами, что удалось наскрести командованию Прэзис. Они отправятся после двух жалких недель без сомнения неукомплектованной подготовки, поэтому я поднялся и увидел, как он делает то же самое. Мы вместе прошли к выходу — я, шаркающий ногами под своими тяжёлым одеждами, и он, неуклюже шагающий из–за старых ран.

— Да хранит вас Император, генерал, — сказал я, стоя в дверном проеме.

Он коротко кивнул. Мы оба были наблюдательными, но никто не думал, что всё работает вот так. Я прекрасно осознавал то, что этот человек идёт на смерть, как и полмиллиона душ, которые он взял с собой. Вопрос заключался в другом: сможет ли это помочь достичь хоть чего–нибудь или хотя бы замедлить распад.

— Мы сражаемся там, — сказал он, сотворив знамение аквилы, а затем взглянув на чересчур украшенные золотые шпили вокруг него. — А вы — здесь. И я не знаю, у кого из нас работа похуже.

После чего он ушел, развернулся на сабатонах и заковылял по коридору.

— Так и есть, — прошептал я, смотря ему вслед.


Встреча оставила меня в плохом настроении. Первый раз за долгое время я нашёл бездонное болото медленных процедур Терры бессмысленными и утомительными. Я был таким же хозяином этих лабиринтов, как и любой когда–либо живший на свете человек, и всё же перед лицом уничтожения колёса двигались томительно долго. Всё говорило нам о том, что стены будут прорваны, и волна поднимется, дабы поглотить нас, но всё равно мы делаем то же самое, что и делали эти десять тысяч лет — собирали новые отделения, уговаривали своенравных магистров орденов, спорили по поводу старшинства секторов командования в Совете.

Я шагал по коридору в свой защищённый командный холл, игнорируя многочисленных сотрудников, желающих моего внимания.

Всех, кроме одного. Я не мог отказать Жек — она была такой же частью меня, как и мои синтетические лёгкие. Она не была столь же старой и разбитой, как я, но при этом имела острый ум и стойкий интеллект — качества, столь нужные для успешного роста в этой трясине конкуренции.

— Как он? — спросила она, энергично шагая поодаль от меня. Похоже, это было именно тем, что мы всегда делали — вели поспешные разговоры на пути к какому–нибудь новому кризису.

— Это разбивает мне сердце, — проворчал я.

— Это его долг, — снова это слово — «долг». Возможно, однажды оно окажется больше, чем просто словом.

— Расскажи мне о том, как обстоят дела, — сказал я.

— У нас есть установленная дата, — ответила она, позволяя нотке триумфа проникнуть в предложение. Это то, ради чего мы работали — упорно трудясь днями и неделями напролёт вместе с сотрудниками, стражами и привратниками Двенадцати — и вот я наконец посмотрел на неё. — Девятого децима. Все согласны.

— Даже Раскиан?

— Даже Раскиан.

Оуд Одия Раскиан был генералом-фабрикатором Адептус Механикус, и ему труднее всего присутствовать на общем собрании в Сенаторуме, поскольку его физическая форма представляла собой скорее постройку, нежели тело, и он нуждался в обширных модификациях, чтобы вообще переместиться с Марса. Понадобится восемь мегаподъёмников «Базиликон», дабы транспортировать его в дворец, и для этого требовалась кропотливая расчистка орбиты.

И всё же он согласился. Мы сделали это.

— Наконец хоть какие–то хорошие новости, — проворчал я, продолжая идти. Передо мной показались тяжёлые бронзовые двери моего командного холла, прикрытые дронами с пушками и парой стражей дома в фиолетовых одеждах. — У нас не так много времени, чтобы организовать расследование. Аркс со своим проклятым безумием настаивает на собрании внутри ордо, и это должно остаться вне повестки дня.

Надеюсь, вы поймете, зачем здесь столько имен, ведь политика столь сложна — Клеопатра Аркс являлась представителем инквизиции и боролась за полную реорганизацию запутанных слоев и кабалов в ее поле зрения, а это то, что требует участия Высших Лордов. Я хотел скрыть этот непростой и слишком административный вопрос подальше от стола переговоров, ведь он может лишь отсрочить по-настоящему важные дела.

— Я прощупала почву, канцлер, — сказала Жек. — Провост против, поэтому мы можем отложить этот вопрос до следующего запланированного заседания.

Когда двери открылись, раскрывая вид на своды внутри, моя голова уже вовсю работала. Я почти не замечал сотни слуг и савантов, усердно работающих на своих комм-станциях и пьедесталах. Сквозь окна над нами на фоне неба можно было увидеть возвышающийся фасад Внутреннего Дворца, целиком серого и монолитного.

Какое–то время все механизмы под моим командованием служили единой цели — поставить вопрос об Отмене перед Двенадцатью, заставить их собраться вместе и рассмотреть её. Поначалу я делал это из–за чувства долга в отношении Кераплиадиса, но как только узнал больше и поговорил с людьми вроде Харстера, то воспринял это как единственное поручение, имеющее хоть какой–то смысл. Более того, мне хотелось выполнить его.

Помните: история всегда запечатлевает мечников и оруженосцев, но всегда существовали те, кто делал всё нужное для того, чтобы они пошли в бой. Это и была моя роль сейчас, вклад, который мне было по силам внести.

— Мой разум медлителен, — сказал я, направляясь к стратегической платформе — шестигранной поверхности из покрытого рябью мрамора, обозревающей огромное пространство, занятое рабочими, и соединённой с гладким каменным столом, в свою очередь окруженным летающими линзами и гололитовыми роликами. — Я должен разложить всё по полочкам.

Жек присоединилась ко мне. Я вывел текст протекающей тактической операции, и литкасты замелькали вокруг меня полупрозрачной жизнью.

На всех членов Совета велись записи, обозначенные ярко-красными рунами. К каждому из них была прикреплена команда, которая отслеживала их движения и докладывала об их разговорах. Они вряд ли сильно удивились тому, что в их окружение проникли мои шпионы, ведь, без сомнения, в мою организацию внедрились аналогичным образом, но мои люди оставались лучшими.

Я ознакомился с данными. Несмотря на все уговоры, тихие подкупы и призывы к здравому смыслу, всё оставалось по-прежнему. Структура Совета была рассчитана на поддержание согласия. Могучая дюжина, не дающая спорным деяниям проходу, ведь даже один голос обеспечивал отклонение предложения. Каждый член мог выбрать поддержку, отказ или воздержание.

В настоящий момент мы знали, что Отмена поддерживается пятью участниками Совета: Клеопатрой Аркс, представительницей Инквизиции, Улией Ламма, консулом Патерновы от домов навигаторов, Канией Данда, спикером капитанов-хартистов, Мерельдой Перет, верховным лордом-адмиралом Имперского Флота, и зачинщиком всего этого — Кераплиадисом. Мы также знали, что пять проголосует против: Оуд Одия Раскиан из Адептус Механикус, Ирту Гемоталион, магистр Администратума и примус интер парес[2] Совета, Балдо Слист, экклезиарх Адептус Министорум, Авелиза Драхмар, грандмаршал-провост Адептус Арбиес, и Леопс Франк, магистр Астрономикона.

Получается, что было пять голосов против и пять — за. Последние недели мы направили все усилия на одного неопределившегося участника — Фадикса, великого магистра Официо Ассассинорум. Ассасины зачастую воздерживались от голосования, ведь их интересы не зависели от политик их хозяев. Фадикс всегда был типичным великим магистром — покрытым слоями из защиты, в чьи владения было труднее всего проникнуть, и, наряду с Аркс, наиболее рискованно. Мы делали все возможное, тщательно пытаясь поднять вопрос и добиться хоть какого–то знака о его предпочтениях. Если он проголосует против, то всё будет потеряно — голосование не пройдёт. Если же он решит поддержать, то тогда всё станет проще — место, освобождённое Брахом, останется незанятым, и голос всё равно будет засчитан. В конечном итоге это будет значить, что наши попытки связаться с генерал-капитаном станут менее насущными, и я приветствую это, поскольку не был достаточно близок с ним для аудиенции.

— Есть какие–нибудь новости от великого магистра? — спросил я, замечая то, что наш агент давно не выходил на связь.

Жек наградила меня извиняющимся взглядом и протянула небольшую шкатулку.

Я открыл её и нашёл передатчик, покрытый кровью и лежащий на подушке из мятого шёлка. Мне не нужно было активировать его, чтобы понять, что он был одним из наших. Шёлк был визитной карточкой Фадикса — говорят, будто после каждого его убийства где–то неподалёку оставалась подобная ленточка.

Я глубоко вздохнул. Я знал агента, работавшего там — хорошая и храбрая женщина, которая долгое время оставалась незамеченной.

— Ну, вот и всё, — опустошённо сказал я.

— Не совсем, — ответила Жек и жестом сказала мне закрыть крышку шкатулки. Как только я сделал это, то увидел практически незаметную надпись на одном из многочисленных шифров Совета, выполненную чёрным поверх чёрного.

Я взглянул на Жек.

— Он хочет увидеть меня, — сказал я.

— Но из–за чего? — с опаской спросила Жек.

— Скажем так, он не приветствует вмешательств.

— Или он просто хочет покончить с этим раз и навсегда.

Смелый поступок для одного из членов Совета — прикончить одного из самых значимых слуг — но всё же возможный. Они были обязаны лишь самим себе, а меня легко можно заменить.

— Возможно, мы зашли слишком далеко, — прошептал я.

Жек помедлила с ответом. Она оставалась самой верной из всех моих адъютантов, и всё же намёк на упрёк был заметен.

— Извините меня, господин, если я что–то полностью не понимаю, — сказала она. — Много предложений было, а теперь еще и это…

Я знал, что она пыталась сказать. Для меня оставалось загадкой то, почему эта идея так сильно меня зацепила. Я строил свою карьеру, играясь с рисками и оставаясь союзником со всеми, не позволяя себе сойти с рельс великой цели эффективности и самосохранения.

Если она надавит на меня, то я не знаю, что ей ответить. Я не знал глубоких подробностей Отмены, которая в полном смысле являлась рядом мер, подразумевающим под собой расторжение ранних законов Лекс Империалис, принятых первым лордом-командующим. На практике, однако, мы все знали, что это на самом деле значит — конец постоянного обязательства, которое удерживало Адептус Кустодес на Терре — хотя ранее это и не имело для меня значения.

Интересно, были ли Кустодии колдунами? Мог ли Валериан сделать что–то с моим разумом? Или Кераплиадис?

Я опёрся на стол. Скорее всего, я выглядел уставшим.

— Вам не обязательно идти, — сказала Жек, беспокоясь за меня.

— Нет, я не должен, — ответил я.

Затем она улыбнулась:

— Но пойдёте.

— Именно.

Она протянула свою руку и положила ее на мою. Я не мог не заметить то, какой юной она была по сравнению с моей сморщенной, не раз омоложенной плотью.

— Он не посмеет вас убить, — сказала она.

Это были любезные слова, и, возможно, она даже верила в них. Однако я лучше знал, как работает этот человек. Я заходил слишком глубоко, словно прошлые грехи нагоняли меня.

— Думаю, скоро мы это узнаем, — ответил я и убрал свою руку.


Не буду отрицать — мне было не по себе. Мои нервы ослабели из–за тяжелой ноши, и никак не покидало ощущение, что все это мне неподвластно.

Но я взошел на шаттл, дал указания пилоту и сделал то, что должен был. Когда мы поднялись с верхнего шпиля моих владений, я увидел городской пейзаж Терры, пробегающий перед нами — полуразрушенный и прекрасный, серый под темнеющим небом. Немного севернее виднелся горный склон самого Санктум Империалис — недружелюбный, как спящий вулкан. Урбанистические башни, спутанные и перенасыщенные, торчали со всех сторон. Я воспринимал это место своей средой обитания, хотя всегда понимал его опасность. Харстер был прав, в некотором роде — это была зона боевых действий, пусть даже и убийства здесь оставались бесшумными.

Владения Фадикса располагались в далеком переходе к югу от святой вершины, прижимаясь к внутренним выступам самих стен. Неофит никогда бы не догадался, что находится в этом месте — фасад не отличался от сотни храмов Экклезиархии, почерневших от копоти и украшенных страдающими ангелами на гранитных основаниях. Возможно, это место слыло более мрачным, чем остальные, и было построено чуть основательнее прочих. По какой–то причине балки были усеяны дюжинами пси-воронов, которые таращились чёрными авгур-глазами поверх вереницы разрухи. Никакие воздушные суда в радиусе километра не входили сюда, предупреждённые либо репутацией места, либо безмолвной интуицией. За последние секунды путешествия мой летательный аппарат оставался единственным в воздухе, крупинкой напротив огромных террас впереди.

Мы пристыковались, и в похожем на пещеру пыльном холле меня встретил только один сопровождающий. Он носил чёрный костюм из плотно прилегающих пластин. Он никогда не разговаривал, и я не видел его лица — оно было сокрыто вокс-искажающей маской без глаз. Если здесь и находились другие слуги или сервиторы, то они не показывались. Все это место было холодным, наполненным сажей и мраком. Почти пародия на то, чем должен являться орден — возможно, устроили какой–нибудь замысловатый театр для собственного развлечения. Я прекрасно знал, скажем так, что это была лишь одна из многих цитаделей Официо Ассасинорум. Настоящее ядро их операций никому не было известно, разве что только великому магистру и нескольким его соратникам из Совета.

Когда мы прошли дальше, я увидел символы Официо Ассасинорум, глубоко утонувшие в стенах из меди и оникса. Переходы оставались тихими, даже мёртвыми, и я мельком увидел большие хранилища, зияющие по обе стороны от нас, каждое из которых было усеяно тёмными шкафами и странными скульптурами.

Прошло ещё много времени, до того как мы добрались до покоев великого магистра. Там мой проводник растворился в воздухе, уйдя так же тихо, как и всё в этом проклятом морге, оставляя меня одного перед медными дверьми. Они открылись перед тем, как я успел сдвинуться с места, беззвучно проносясь по тёмному каменному полу.

Фадикс ждал меня внутри, сидя за длинным рабочим столом, заваленным пергаментом. Свечки горели в железном окаймлении, еле освещая комнату. То немногое, что мне довелось рассмотреть, выглядело изысканно — плотные масляные картины в закопчённых золотых рамах, бронзовые изделия на приставных столиках из красного дерева. Я словно мог ощутить возраст всех этих вещей. Что–то из этого могло пребывать здесь тысячи лет, что–то попало сюда в результате контрактов, заключённых против влиятельных фигур со всего Империума.

Я не слышал, чтобы ассасины считались более коррумпированными, чем остальные из нас, но никогда не существовало официального неодобрения относительно накопления достойной компенсации за оказанные услуги. И все же таких услуг было оказано достаточно много.

Он не встал. Я вёл себя настолько уверенно, насколько мог. У меня было основательное ощущение того, что на меня смотрели со всех сторон, и я сопротивлялся желанию посмотреть на мрак вокруг.

— Чувствуйте себя как дома, канцлер, — сказал он.

Фадикс выглядел мертвенно-бледным, как того и требовала его профессия. Его голова была сухощавой, а глаза чёрными, как у пси-воронов, сторожащих коридоры. Он носил свободные одежды — конечно же, из шёлка — которые блестели как нефть на мерцающем свете. Даже когда он сидел, в его позе было нечто, что выдавало экстремальные условия, в которых ему доводилось жить. Тогда я задумался, как и в предыдущих встречах, в каком же храме он изначально служил. Он точно не был одним из монстров Эверсор — они погублены своим образом жизни — и не думаю, что Кулексус можно восстановить. Оставалось еще достаточно вариантов.

— Ваше сообщение было идеально выразительным, — сказал я.

— Ничего личного. Я не люблю, когда за мной наблюдают столь пристально, вы или кто–либо ещё.

— Я делаю то, что должен.

— Но вы не страдаете из–за этого. А вот она страдает.

Я противился внезапному желанию сглотнуть. В его словах не было никакой открытой злобы, лишь пробирающее отсутствие интонации. Он убивал так же, как другой человек дышал.

— Я сильно об этом сожалею, — ответил я достаточно откровенно.

— Возможно, — Фадикс слегка наклонился вперёд, и шёлковые портьеры сместились. — Но вы проявляете необычный интерес к этому делу. Я никогда раньше не видел, чтобы вы так усердствовали.

Он говорил правду, поэтому не было особого смысла отрицать этого.

— Я действую по запросам Совета, — ответил я.

— Поначалу, возможно, — ответил Фадикс. — Но вы — не марионетка Кераплиадиса. Если только он вас уже не подкупил, что было бы не лучшим решением для вас обоих.

Я начал терять терпение.

— Это Терра, мой лорд, — сказал я. — Даже статуи смотрят друг за другом.

Несмотря на мой большой опыт, я позволил великому магистру задеть меня. Если это и означало какую–то победу для него, то он не выказывал никаких признаков удовлетворения. Будто бы его выражение лица никогда не менялось.

— Бесспорно, — ответил он. — Теперь вы устанавливаете дату camera inferior, и все мы выстраиваемся в очередь, чтобы исполнить вашу волю. Однако в этот раз всё по-другому. Вы делаете больше, чем простое распределение мест и времени. Вы собираете информацию, будто это еда для голодающего человека. Мне рассказывают, что деньги переходят из одних рук в другие в количествах, невиданных годами. Вы сохраняли осторожность и скрывали источники, но не только у вас есть шпионы.

Я начал отвечать, как обычно, защищая свою независимость, но он поднял свою худую руку, и мои губы сомкнулись. Его ногти были длинными и аккуратно подстриженными под идеальные эллипсы.

— Вы хотите определённого результата, — сказал Фадикс. — Вы больше не беспристрастны. Это интригует меня. Я мог бы разрушить вашу игру одним выбором, ведь я тоже знаю, на чём стоит Совет. Если проголосую против вашего движения, оно умрёт. А я привык убивать.

— Лорд, вы обязаны голосовать в интересах Империума.

Фадикс сухо улыбнулся.

— Я сделал для Империума больше, чем вы когда–либо сможете себе представить, — сказал он, и его зубы блеснули в темноте, как отполированный металл. — Я отправлял своих сыновей и дочерей в Кадианский ад, и практически никто из них не вернулся. За каждую устранённую цель мы теряем вдвое больше бесценных оперативников. Думаете, Отмена изменит это?

— В этом и дело.

Великий магистр пожал плечами.

— У меня нет точки зрения на этот вопрос. Мне плевать на законы, они только связывают мне руки. Предполагаю, вы освободите Кустодиев от их дозора. Говорят, что их десять тысяч. В то время как враг исчисляется миллиардами. Лев — плохой охотник, когда противостоит стольким шакалам.

Я вспомнил мрачное лицо Харстера. Во вселенной есть сила, превосходящая их.

— То же самое относится к Ангелам Смерти, — сказал я. — Элита всегда была нам необходима.

— И вот что мы имеем, — Фадикс дотянулся до листа пергамента и помахал им. Я мог видеть множество написанных близко друг к другу строчек, а также великие печати Адептус Терра. — Это приказ, согласно Лекс, об освобождении Эверсора. Ушло два года, чтобы его получить. Этой ночью оно будет активировано, и стазисная капсула отправится в пустоту. Это самое опасное оружие в моём арсенале, отточенное опытом десяти тысячи лет. Оно будет убивать снова и снова, пока не достигнет своей цели. Оно направит террор против террора. Что сделали Кустодии, чтобы приготовиться к такому сражению — несли дозор на этих стенах и полировали свои копья?

Я знал, что они сделали намного больше. Думаю, что Фадикс также это понимал, но аргумент все равно был хорош.

— Если вы возражаете, — сказал я, чувствуя, что пришёл сюда с большим риском для себя, дабы просто увидеть срыв своих стараний, — то у вас вполне есть на это право.

— Ха, если бы я хотел ранить вас этим путём, то было бы намного слаще сделать это в Совете, смотря на то, как ваши надежды рушатся.

Лёгким движением он положил пергамент. Каждый из таких листов был ордером на смерть объявленной вне закона души, и он перетасовал их, как банкир долговые расписки.

— Нет, для вас у меня есть более изощрённое наказание. Я знаю, что вы уже разговаривали с Адептус Кустодес. И не хотите к ним возвращаться, как и я. Но всё же вам придётся, ведь я намерен воздержаться. А вы понимаете, что это значит?

Это было действительно так. Если он говорил правду, то голоса оставались равными пяти с каждой стороны. Дабы покончить с безвыходным положением, нужно было двенадцатое место. Мне каким–то образом предстояло поговорить с генерал-капитаном.

Теперь я мог видеть деяния Фадикса. Желанный для меня исход стал очевиден. Теперь приближаться к Кустодиям для меня было опасно, и всё же бездействие могло позволить шансу выскользнуть. Пойдя дальше, я подвергал опасности все свои старания за эти восемьдесят лет.

Обстоятельства всегда были деликатными. Сейчас они стали рискованными.

— Пока я не знаю намерений Адептус Кустодес, — сказал я практически самому себе.

Фадикс положил руки на стол, аккуратно сложив их и укутав в манжетах из чистейшего шёлка.

— Тогда, канцлер, — сказал он, завершая беседу, — если вы дорожите своей репутацией и проектом ваших союзников из Совета, вам лучше это разузнать.

ВАЛЕРИАН

Я бежал по узкому коридору, глубоко под внутренней частью Дворца, где даже земля была священной. На высокой сводчатой крыше висели сотни заскорузлых от старости боевых штандартов. Высокие окна пропускали слабый свет, скользивший по плитам и покрывавший черепа горгулий серебром.

Копье, имя которому Гнозис, затрещало в руке. Я ощущал, как мое сердце спокойно бьется, как работают легкие, и как кровь бурлит. Мою броню окутывало статическое электричество, питаемое тонкими энергетическими разрядами от потрескивающего клинка. Я был подобен звезде в пустоте.

Он впереди. Я уже чуял его запах. Этот враг не из тех, кто умеет прятаться, он проник за стены этого уровня и теперь находился внутри. Я не испытывал иллюзий относительно того, на что он способен — несмотря на то, что нас взрастили превосходящими старых Легионес Астартес во многих отношениях, они все еще были одними из самых смертоносных врагов, и они вполне могут победить одного из нас, если не принять достаточно мер предосторожности. Долгая война одарила их множеством темных даров, которые нам пришлось изучить, чтобы противостоять им.

Я часто задумывался, а вдруг мы превзошли теперь даже наших древних братьев, тех самых, кто носил багровое с золотым, поскольку у нас было гораздо больше веков для понимания природы врага, с которым нам довелось столкнуться. Без сомнений, гордиться этим опрометчиво, но все же эта мысль часто меня посещала.

Я быстро завернул за угол и там увидел свою добычу. Двигался он быстрее, чем могла позволить тяжелая броня из орудийного металла. Он мог бы направиться к одной из кафедр выше, в надежде найти какую–то удобную позицию для обороны, но я быстро гнался за ним.

Заряд из Гнозиса попал прямо в плечо врагу и повалил его на землю. Над нами медленно покачивались знамена, подхваченные ударной волной от взрыва.

Я помчался за ним, наблюдая за тем, как он вскакивает на ноги. Он оказался крупным зверем, облаченным в рифленые и потускневшие доспехи. Линзы шлема светились тускло-красным, словно магма, и он нес двуручный боевой молот. От него исходила вонь машинного топлива. Должно быть, он был почти таким же, как я, моей весовой категории и моих сил — вот так варп извратил тех, кто когда–то служил Трону.

Мы столкнулись друг с другом, и камни вокруг разлетелись от силы удара. Наше оружие с треском скрестилось, и обоих осыпали искры плазмы. Я отвел удар рукоятью и отбросил космодесантника на шаг назад. Он рванулся вперед, намереваясь вбить рычащий молот мне в грудь.

И ему это почти удалось. Я понял, что его оружию оставалось несколько микросекунд до удара, который бы расколол мой аурамитовый нагрудник. Однако этого времени было вполне достаточно, чтобы провернуть лезвие и вонзить наконечник копья в горжет предателя, после чего выстрелить в него в упор.

Болтерный заряд взорвался мгновенно и разнес его голову потоком металлических осколков. Молот врага неконтролируемо взметнулся, конечности дернулись, и инерция удара отправила обезглавленный труп на пол.

Слабо сжимая копье и тяжело дыша, я простоял над ним еще секунду. Из гнилого обрубка шеи сочилась кровь, вязкая, словно сливочное масло. Металлические пальцы дернулись. Ореол силового поля вокруг боевого молота угас.

Медленно и осторожно я позволил себе расслабиться. Чистое убийство, без каких–либо полученных повреждений. Однако, мне не понравилось то, как далеко ему удалось пробраться. Я надеялся остановить его раньше.

Пока я изучал тело, эмоций практически не было. В то же время я понимал, что у моих кузенов из Адептус Астартес почти патологическая ненависть к своим предавшим собратьям. Интересно, это качество делает их более или менее эффективными на поле боя? Как по мне, выжившие воины старых легионов были подобны стаям животных — смертельная угроза Трону, которую стоит отправить на убой. Я не заметил существенных отличий в своей реакции от той, что я испытывал, охотясь на ксенотипы тиранидов и эльдар в этих тоннелях — все они опасны, все достойны изучения, но никак не потери эмоциональной энергии.

Я отключил энергетическое поле Гнозиса и отошел от трупа. Через несколько минут слуги Дворца будут здесь и изолируют тело. Каждый атом предателя уничтожат в печах под присмотром санкционированных священников. Но пока он полежит в пыли, разбитый, сломанный, как и многие из его братьев десять тысяч лет назад.

Если у вас возникли какие–то сомнения, то позвольте мне прояснить две вещи. Это не гололит — мы находились в настоящем Дворце. Тот предатель был настоящим легионером, принадлежавшим когда–то к IV Легиону, впоследствии он примкнул к какой–то варбанде из Офирского Предела, как мне доложили.

Это знание может как ужаснуть, так и, возможно, рассмешить вас. Как мы вообще могли позволить такому чудовищу подобраться так близко к самому сердцу нашей власти, к тому месту, которое мы поклялись защищать в первую очередь?

Я помню, что, когда познал суть этой особенной Кровавой Игры, такие же мысли посетили и меня. И, все же, помните, что Дворец сравним по размеру с континентом, здесь множество нежилых секций, и поэтому у нас есть сотни квадратных километров для тренировок. Если бы я позволил этой твари убежать, это стало бы позором в моем послужном списке, но несколько сотен вооруженных сервиторов уничтожили бы его прежде, чем он смог прорвать установленную нами границу.

И, в целом, ни один из них не ушел от меня живым. Я не хвастаюсь, а лишь показываю мудрость и необходимость наших тренировок. Нам нужны сражения с настоящими врагами в настоящем месте, которое мы поклялись охранять. Враги меняются по мере того, как годы, проведенные в порче, творят свою магию. Мы тоже должны меняться.

Остается вопрос: как он вообще здесь оказался? Помните, я рассказывал вам, что бездельничать нам некогда? У нас есть корабли и мы знаем о многих проходах, что ведут наружу, у нас есть целый ряд войск, что занимается изъятием подходящих субъектов. Касательно конкретного места, из которого забрали конкретный экземпляр — оно, конечно же, останется нераскрытым.

Я стряхнул кровь с лезвия Гнозиса и отошел от места убийства. Внезапно я почувствовал, что не один здесь. Я обернулся и увидел, как ко мне приближается темно-золотой силуэт Наврадарана из Эфоров.

Я улыбнулся.

— Ты был рядом все это время? — спросил я.

— Просто наблюдал, — ответил тот.

Голос Наврадарана был ниже моего, басовитый гул, казалось, доносился из глубин его брони.

— Он слишком далеко зашел, — сказал я.

— Только если меркой служит совершенство.

— А какие есть стандарты, кроме этого?

— Сходим как–нибудь вдвоем за стены, — ответил он, — и я покажу тебе.

Мы зашагали вместе. Задерживаться у порченого трупа было неприятно, я слышал рокот и грохот приближающихся отрядов по зачистке.

— Что привело тебя сюда, брат? — спросил я.

— Сны, — отрезал Наврадаран.

Я замер. Одного слова достаточно было, чтобы остановить меня.

Для нас сны не то же самое, что для других. Обычно мы вообще не видим снов. Если в детстве они мне и снились, то я их напрочь забыл. То, чем мы стали, изменило наше сознание, и чем бы ни были сны для смертных, мы в них не нуждались.

Но, как и везде, есть исключения. Легендарные сны. О них говорят с осторожностью и почтительностью, поскольку именно в сновидениях, давным-давно, Он являл нам свою волю. Существуют записи, сделанные тайным письмом и захороненные в самых глубоких склепах за стенами внутреннего Дворца, которые рассказывают нам о подробных свидетельствах старейших членов нашего ордена, которые по сей день живы и тех, что давно умерли. Величайшие из нас, такие как Диоклетиан Образцовый, Танассар и даже сам Вальдор, как говорят, видели сны, в которых им открывалось знание.

Сны не приходили в течение тысячелетий. Многие — как и я — стали сомневаться, что они когда–нибудь вернутся.

— И что же там было? — нетерпеливо спросил я.

— Не мои сны. Меня отвлекали более приземленные материи — ведьмы, ксеносы и охотники на них. Сны видел Гераклеон, и он хотел обговорить их со мной.

Трибун Гераклеон все еще находился во внутреннем святилище, слишком занятый своими обязанностями, которые были священным призванием каждого из нас.

— И что же ему снилось? — спросил я настойчиво. Я поймал себя на том, что сгораю от почти юношеского любопытства, которое давным-давно должно было исчезнуть.

— Ты прекрасный щит-капитан, Валериан, — ответил Наврадаран, продолжая идти. — Ты должен поразмыслить о том, куда приведет тебя твоя судьба.

— Я служу Его воле, — сказал я, держась немного позади Наврадарана.

— Никто и не сомневается. Но это время перемен — ты видишь все более ясно, с другой стороны.

— Ты говоришь намеками.

Наврадаран рассмеялся.

— Хочешь, чтобы я сказал прямо? Гераклеону снилось имя. Твое имя. Гетаэронская Гвардия уменьшилась в числе, и он воспринял это как знак. Я согласился, поговорив с ним лично.

Эти слова заставили мой пульс участиться. Спутников никогда не было больше, чем триста человек. Быть избранным для исполнения долга в этом братстве всегда считалось высшей честью. Конечно, придется пожертвовать чем–то — мне придется оставить свои драгоценные книги, но и они ничего не значат в сравнении с возможностью послужить наиболее основательным образом, который только можно себе вообразить.

Я и знать не знал, что ответить. Прошло так мало времени с тех пор, как я имел дело с политическими протоколами смертных крыс из иерархии Высших Лордов. Теперь мне открылась перспектива занять свое место за Вратами Вечности и никогда не покидать их, провести остаток жизни под сияющей защитой Его имматериального присутствия.

— Удивлен? — спросил Наврадаран, криво усмехнувшись моему изумлению в ответ.

— Можно и так сказать, — я попытался взять себя в руки. — Он мне ничего об этом не сообщал.

Наврадаран опустил руку на мое плечо, останавливая меня.

— Вот почему он послал за тобой, — произнес он. — Идем, Трон ждет.


Трон. Такое простое слово, используемое во всех мирах Империума, как проклятье и как благословение, как клятва или простой предлог. Практически никто из тех, кто взывал к нему, ничего не знал о Троне на самом деле. Полагаю, что они представляли простое золотое кресло, которое мог бы занимать царек варварского мира. Они представляли, что зал вокруг полон сверкающими богатствами наших межзвездных владений, и, возможно, придворных, которые ходят вразвалочку по этажам, болтая о делах государственной важности. Обвинить их за недостаток воображения я не могу. Жрецы учат их тому, как они должны думать и такой образ не приносит никакого вреда — только пользу. Люди могут сосредоточиться на этом во времена смуты, и их вера в силу Его поможет укрепить решимость. И это не смягчает того, что они так сильно ошибаются. Как бы они там не думали, Трон — это давно не один объект, более того, он даже находится не в одном помещении. Его механизмы расползались подобно корням по всему внутреннему Дворцу, уходя вглубь к забытым подземельям и вновь пробираясь вверх к высоким горным пикам. Энергетические катушки у него размером с города, а фундаментом служат переделанные горы. Адепты Механикус трудились без отдыха, чтобы поддерживать работу Трона, они добавили так много пристроек за последние десять тысячелетий жизни, что кора планеты вокруг была полностью изменена — пробурена, раскопана и закопана вновь.

Вы можете сказать, что Терра превратилась не во что иное, как во вместилище для Трона. Естественно, если принять во внимание мощные каналы псионической передачи, подходящие к крепости Астрономикона, как часть структуры — что являлось бы разумным суждением — то механизм Трона намного массивнее, чем сам внешний Дворец. Он уходит вглубь слоев планеты, подобно внутреннему органу — пульсирующему и разветвленному. По правде говоря, я сомневаюсь в том, что любая живая душа, кроме той, что приказала его построить и что живет в его сердце, имеет истинное понимание полных масштабов Трона. И все же, несведущие жители Империума ошибаются не во всем. Когда–то в сердце Дворца находилась комната — достаточно просторная, но все–таки комната. Полностью она не исчезла, хотя и внутренние границы помечены детритом Марса, а корни заменили шахты, впившиеся в самое сердце мира. Тяжело было даже дышать воздухом в том месте. Температуру просто не с чем сравнить. Земля там дрожит, а своды звенят от скрежета громадных механизмов, непрерывно работающих в течении тысячелетий.

Мне трудно рассказать о том, каково это — быть там. Я шел по залам и хранилищам в окружении святейших из всех человеческих созданий, и величие всего этого практически заставило меня упасть на колени. За исключением величайших ученых Красной планеты, являющихся людьми лишь в самом отдаленном смысле, только мы пересекали порог этих залов. Некогда были и другие, к примеру, молчаливые дочери Анафема Псайкана, но многие годы они не были частью Адептус Терра и не приходили сюда, как когда–то.

И вот, только мы и остались — облаченные в черные одежды, крадемся среди вьющихся, словно змеи, кабелей и прислушиваемся к малейшему изменению сердцебиения окружающей нас машины, теряясь в тенях цвета вороньего крыла.

Мы с Наврадараном быстро спустились по длинной извилистой лестнице на самые глубокие функционирующие уровни. Долгое время вокруг находились лишь красноглазые марсианские автоматоны, копошащиеся в темноте, прокладывающие ритуальные маршруты по лабиринтам и бормочущие слова на забытых вычислительных языках.

Мельком я поднял взгляд и увидел, как под высокими арками пролетел напоминающий ребенка ангел, оставляя за собой неровный след от благовоний. Существо выглядело слегка потерянным.

У меня все еще быстро билось сердце. Как мне говорили давным-давно, этого места боятся даже космодесантники. Все живое боялось этого места. Считалось, что человечество не может находиться близко к источнику как своего созидания, так и разрушения, поэтому мы, словно мотыльки у свечи, сжигали себя, приближаясь к двигателю душ.

Я увидел группу магосов Механикус в сотне метрах над нами, они шли по проходу, который освещали сварочные аппараты. Мы же продолжали спускаться, плавно проникая все глубже в подземный мир.

Некоторое время спустя мы достигли Астральных Врат, притолока которых была отмечена знаком Императора — зигзагом молнии. Нас там уже ждали воины Гетаэронской Гвардии с их копьями в руках. Трибун Гераклеон стоял с ними без шлема, открыв суровое и грубое лицо.

— Трибун, — констатировал я.

Он долго смотрел на меня.

— Щит-капитан, — ответил мужчина. — Наврадаран Вам все рассказал?

— Он сказал, что Вам снились сны.

— Похоже… что это единственное верное слово.

Я посмотрел ему за спину, через проем, в самое сердце внутреннего строения Трона. Длинный коридор, топорщащийся железными полосами, освещаемый люменами, вбитыми в металл, тянулся вперед. Пол по щиколотку был залит густой жижей конденсата, а едва уловимые искры статики плясали по зазубринам.

— Не я один, — начал Гераклеон, — все мы потихоньку начинаем их видеть.

— Для Вас это большая честь.

— Если эти видения правдивы. Но Трон уже не тот, каким был.

Пока он говорил, я увидел, как струя пара с шипением вырывается из трубы для охлаждающей жидкости, далеко в запутанных высотах. Тут же к ней подлетел маленький дрон-череп и, размахивая дендритами, завис под ней, изолируя утечку.

— Как видите, — сухо подметил Гераклеон. — За мной.

Мы вышли за врата. Стража осталась у входа, позволив нам троим пройти дальше.

— Не подозревал, что вы обратите на меня внимание, трибун, — произнес я.

— Я тоже, но перед тобой были другие имена. — Гераклеон посмотрел на меня. — Это не неуважение. Есть много ролей, которые нужно занять.

— Я не предвидел, что меня ждет здесь. Даже сейчас.

— Не сейчас. Но ведь мы живем в век сюрпризов, разве нет?

Из длинного коридора мы вышли в огромную полусферу, заполненную светящимися передатчиками энергии. Воздух гудел от электричества, и мощные лучи плазмы плясали над нами, яркими вспышками отражаясь на металле.

— Испытания, — сказал я.

— Конечно, — ответил Гераклеон. — Много. Но вот первое.

Из помещения с ярким светом мы вышли к однопролетному мосту через пропасть в облаках, которая, казалось, была бесконечно глубокой. Звуки становились все громче и насыщеннее, я ощутил муки земли под ногами. Как мне известно, она всегда трещала — разрываемая на части силами, едва сдерживаемыми марсианским фундаментом из покрытого землей железа. На противоположной стороне пропасти возвышалась стена, созданная человеческими руками и напоминающая лоскутное одеяло из клепаных панелей и труб. Древние штандарты висели на тикающих циферблатах и закованных в кандалы вакуумных капсулах, на многих из которых виднелась гравировка бинарными литаниями, на нескольких — чернильные надписи на чистом высоком готике.

Следующий вход охраняли два Контемптора-Галат, Почитаемых Падших, оба неподвижные и безмолвные в мерцающем мраке. Они даже не шелохнулись, когда мы проходили мимо, вечно неустанно вглядываясь в тени сквозь бронированные шлемы.

Еще больше ворот, больше помещений проплывали мимо величественной процессией, пока мы уходили все глубже. Большинство из них оказались огромными, с пылающими скованными огнями, пульсирующими подобно сердцам; другие походили на склепы, облицованные кристаллическими сияющими панелями. В одних никого не было. В других толпились конклавы облаченных в красное магосов, сосредоточенных на идущих работах, пока техножрецы шептали последовательные молитвы Омниссии, не обращая на нас никакого внимания.

В конце концов мы добрались до сердца. Там нас ждали двенадцать Спутников. Золото их аурамита почернело, словно обожженное пламенем. Я слышал, что близость к источнику сделала это, превращая нашу гордость в прах. И я всегда считал, что подобный символизм весьма уместен.

Дверь перед нами оказалась самой большой — готическая арка с окаймленными базальтовыми колоннами. Электричество щелкнуло и свободно заискрилось в воздухе, на мгновение ослепив почти всех в этой тьме. Над последней дверью, декорированной в архаичном готическом стиле, виднелись древние слова: Conservus, Restituere, Revivicarem.

Чем дольше мы шли, тем более подавленным я себя чувствовал. И вовсе не из–за монолитной архитектуры, поскольку в других случаях я отваживался заходить почти так же далеко. Как и весь мой орден, я прекрасно знал извилистые лабиринты внутреннего Дворца. Я не мог определить источник своего беспокойства, но оно нарастало с каждым шагом, и это меня мучило.

Теперь на пороге Последних Врат я чувствовал, как холодный пот струится по моей шее. Как кровь стучит в висках.

— Гетаэроны с Императором, — произнес Гераклеон так, словно слова были каким–то обрядом вознесения. — Лишь они могут видеть Его своими смертными глазами. Однажды примкнув к братству, они никогда его не покидают.

Я понимал. Я знал все с самого начала. Такая жертва была бы принесена и тысячу раз только потому, что Он хотел, чтобы я служил там.

Я чувствовал тошноту. Воздух был тяжелым, мерцающим от жара и психического догорания. Даже камни сверкали в нем. На мгновение, мне показалось, что они на меня кричат.

— Брат? — спросил Гераклеон. — Слышишь?

Я кивнул, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Это часть первого испытания. Мне нельзя терять спокойствие. Если бы не было так трудно переступить порог, то все бы сделали это.

— Итак, первый шаг — самый сложный, — продолжил трибун, — просто сделай его и узри самую важную из твоих обязанностей.

Спутники разошлись. На мгновение я увидел перед собой Последние Врата. Поверхность была черной и изъеденной язвами, сплавленной воедино из плит старого керамита. По центру, на створках, находилось резное черное лицо. Человеческое лицо, такое печальное и суровое, окруженное огненным ореолом.

Лицо разделилось надвое, как только створки распахнулись вовнутрь. Я увидел то, что находилось за ними — ряды колонн, уходящих в туманную даль. Энергоблоки размером с титана между сталактитами, свешивающимися с невидимого потолка. Я видел силовые кабели, гофрированные и массивные, извивавшиеся по всей поверхности, словно наевшиеся змеи. Воздух золотился и был густым, словно молоко, он выливался из дверного проема, словно слабый рассвет.

Сквозь туман плавающих пылинок силы я увидел само ядро. Было трудно определить размер — все сотрясалось в жарком переплетении психических энергий. Я видел невероятно старые рифленые, словно трубы органа, панели — они поднимались все выше и выше сквозь туман, покрытые паутиной патины и неоднократно отремонтированные. Видел, как трещат и извиваются дугообразные разряды молний, и как устройство для подачи крови шипит, чувствовал всюду проникающий приторный запах гниющего мяса.

И я увидел где–то в самом сердце этой титанической конструкции, посреди скрепленных террас и барочных платформ, дверей и лесов из кабелей, словно жемчужина в сердце мерзкой механической раковины — кусочек плоти, часть головы без волос, возможно скальп, а может и часть лица, погребенная под всем этим, порабощенная, подчиненная так же, как и все остальное.

Я постарался сделать шаг за ворота и увидел, как воздух замерцал вокруг меня.

Я потерял зрение. Золото наполнило воздух, и я ощутил, как мое внимание расфокусировалось.

— Ступай, — произнес Гераклеон.

Я не мог пошевелиться. Мой разум приказывал телу, но оно не слушалось. Каждая попытка переступить порог приводила к ужасному сопротивлению. Я боролся с ним, собирал все силы, но это походило на попытку заставить себя пройти сквозь стену.

Я отступил, и давление ослабло.

Гераклеон смотрел на меня с недоумением.

— Ты не повинуешься, — сказал он.

Я неуверенно повернулся лицом к трибуну, заставляя себя сконцентрироваться, чтобы удержаться на ногах. Опустошение и унижение — вот, что я ощущал, и вовсе не наделся, что мои братья поймут меня.

— Я… не могу, — это все, что я смог из себя выжать.

После этих слов я повернулся к Трону спиной. С момента рождения он был предметом всей моей преданности, но, спотыкаясь, я побрел от него во тьму.

АЛЕЙЯ

Я пришла слишком поздно. Из всего, что случилось после, из всего кровопролития и безумия, думаю, это самое тяжкое бремя.

Я чувствовала это на протяжении всего долгого пути. Я вернулась на перехватчике обратно к своему транспорту, «Кадамаре», и приказала капитану идти полным ходом назад к Арраиссе. Это было тяжелое путешествие, как и всё сейчас, с несколькими выходами в реальный космос, чтобы навигаторы не потеряли и так ограниченную связь с реальностью.

Всё это время я злилась. Нет ничего хуже, чем знать, что происходит что–то плохое, и не иметь возможности вмешаться. Это было лишь слово, шипение из уст лжеца, но моя душа знала, что это правда.

Я говорю «моя душа», но, конечно, образно. У нас всё ещё есть интуиция.

Когда мы достигли пределов системы Арраиссы, мои страхи быстро подтвердились. Маяки потеряны для нас — их раздавили в пояс крутящегося металла. Едва выйдя в точке Мандевилля, мы наткнулись на останки двух мониторов Флота. Похоже они сделали несколько выстрелов, прежде чем погибнуть, но не более того.

— Давай прямо, приказала я боевым жестом. — На полной скорости.

Команда выполнила распоряжение безотлагательно. По стандартам Флота у нас было довольно легкое вооружение, а потому присутствовал огромный риск, но если и был хоть один шанс добраться вовремя, его нужно использовать.

Прибывать на планету после пустотного рейда всегда странно. Если только не случится что–то поистине апокалиптическое, от авгуров не поступит никаких оповещений о проблемах — мир, даже самый маленький, попросту слишком обширен, чтобы передавать сигналы об атаке малоразмерной цели. Арраисса не была исключением — она выглядела такой же, какой я помнила её по сотне возвращений: жемчужно-белая и исполосованная плывущими облачными грядами.

Однако орбитальные системы защиты оказались уничтожены. Почерневшие вращающиеся обломки окружили планету, подобно кольцу. Тут дрейфовали ещё и пустые корпуса кораблей, все с отключенной энергией. Большую их часть я ожидала увидеть — торговые баржи, посадочные модули и подъемники, несколько пустотных хаулеров ранга зета. Среди них должны быть и дюжины кораблей Флота, но даже обломков не обнаружилось.

— Хотите, чтобы мы встали на якорь, госпожа? — тихо спросил капитан Ерефан.

Нет, я не хотела. Отдав приказы быстрым потоком боевых жестов, я спустилась к ангарам, чтобы найти перехватчик. Как и до этого, я отправилась одна. Ни к чему рисковать их жизнями на земле, и я в любом случае хотела, чтобы «Кадамара» просканировала систему на наличие оставшихся угроз. Было похоже на то, что мы прибыли слишком поздно, чтобы сыграть ощутимую роль, но никогда не знаешь, какая мерзость может задержаться.

Я плохо себя чувствовала, большей частью из–за фрустрации и страха — не за себя, а за тех, кто занимал стены обители. На планете не было более ничего, представлявшего военную ценность, ничего, что могло бы привлечь внимание Врага. Именно поэтому Гестия выбрала её, старательно держа нас подальше от рыщущих глаз имперских и иных властей.

Я заняла свое место в «Кулле», проследила, как, скрипя, расходятся створки отсека ангара, и направила корабль в пустоту вовне. Я жестко бросила корабль вниз сквозь атмосферу, отчего перед лобовыми стёклами взметнулось пламя. Когда кабина затряслась, я повела судно ещё жёстче, получая немного мрачного наслаждения от причиниения кораблю ущерба.

Это всегда было моей слабостью — жажда жестокости, выходившая за рамки добродетели. Однако в тот момент, я едва ли могла сделать себе за это выговор. Я была обеспокоена и настроена на бой и всё более уверялась в том, что пропустила всё действо.

Когда я опустилась под облака и выровнялась над Новион Урбан Примус, объём повреждений, наконец, стал очевиден. Шесть больших ульев горели, выпуская клубящийся дым из щелей на боках. Городские низины между ними также полыхали, будто пробитые огромными пулевыми отверстиями. Воздушные судна виднелись везде, роясь подобно злобным и беспомощным осам. Моя консоль зажглась сигналами тревоги, когда обнаружилась ведущаяся активность — битва? Я круто вела «Кулл», не заботясь о сокрытии своего приближения, как я обычно делала. Приблизившись к месту назначения, я увидела пелену черного как смоль дыма, более жирного и густого, чем в других местах.

Наша обитель располагалась в здании, походившем на обычную базилику Экклезиархии. Обитатели выглядели как жрецы или слуги Министорума, а Сестринство можно было легко перепутать с небольшим орденом Адепта Сороритас. Любой, кто вглядывался слишком пристально, мог заметить, что мы точно не из их числа, и что нам никогда на наносят визиты настоящие епархиальные власти, но Гестия всегда следила за тем, чтобы никто не вглядывался слишком пристально. Мы платили необходимые десятину и взятки, обхаживали нужных сотрудников планетарных крепостей Арбитес, и занимались истиным призванием под покровом полутайны.

Теперь же вся сеть разрушена. Целые жилые башни снесены, а их внешние структуры осели в обгоревшие груды булыжников. Сбавив обороты двигателей, чтобы приземлиться, я услышала шум продолжающихся разрушений, переплетенный с криками тысяч людей. Сам воздух здесь был черным, густым от хлопьев пепла.

Я залетела в развалившийся ангар, взрывозащитные двери которого оплавились, отключила энергию и выскочила из кабины «Кулла». Внутри все обгорело, а тела сервиторов и слуг были беспорядочно разбросаны по площадке. Все корабли, стоявшие здесь раньше, исчезли, разграбленные так же, как и, вероятно, разграблены регулярные подразделения Флота на Арраиссе.

Я забежала внутрь, перепрыгивая через трупы, зарядив и приготовив свой огнемет. Коридоры были полны следов разрушения — тела, отброшенные к стенам, обрушенные дверные проемы, разграбленные и всё ещё тлеющие библиотеки.

Мне начало казаться, что тут ничего более не осталось. Я бежала к командному центру, похороненному глубоко под ложной оболочкой Министорума. Всё воняло кровью и гарью. Я протиснулась в сломанные двери, ожидая всё тех же сцен разрухи, и обнаружила дожидающееся меня создание Внешнего Ада.

Я понятия не имела, почему он всё ещё был здесь. Его соратники уже давно ушли, сбежали по привычке обратно в варп, но он остался. Возможно, он выполнял роль сторожа, который должен был не дать мне вернуться, а может, они передрались между собой в привычной манере и оставили одного из своих в качестве наказания за слабость.

Мне плевать. Он стоял здесь, передо мной, нависший над трупом одной из моих драгоценных сестер, с покрытыми её кровью когтями.

Чудовище казалось громадным. Его черная броня была толстой и изъеденной эфиром, украшенной завитками и шипами из золота на матово-черном фоне. Он дышал как зверь, с вокс-решетки капал конденсат. В одной руке он держал свою жертву, а в другой — забрызганный кровью цепной меч.

Я закричала, рванувшись к нему — мысленно, конечно же, но крик от этого не становился менее реальным. Я высоко прыгнула, активировав огнемет ещё до того, как он меня заметил.

Он развернулся в последний момент, и мы столкнулись друг с другом. Мой импульс был чудовищным, но он весил как танк и был столь же смертоносным. Я ударила его в шлем сквозь пламя, испытывая жестокое удовлетворение от его удивленного рыка.

Затем цепной меч запустился, гортанно ревя сквозь огонь. Я отступила, опустошив огнемет ему в лицо, едва он приблизился, резко орудуя мечом. Его движения были такими же быстрыми, как мои, но намного тяжелее. Я чуяла запах порчи, исходивший от него, запах прочной коррозии его пропитанного варпом дома. Его тяжело ранили — на боку виднелась длинная рана — что, возможно, объясняло его изгнание.

— Анафема, — прохрипел он, замахиваясь на меня. По крайне мере, он знал, с чем сражается.

Чем дольше это продолжалось бы, тем вероятнее я бы погибла. Мое предназначение — ослаблять шедым, призраков грез, а не физических слуг Врага. Несмотря на раны, он сильнее меня, он создан для таких схваток и он уже убил десятки моих сестер в их собственной цитадели.

Но я была в ярости. Почти ослеплена ею. И это давало мне сил.

Я подставила огнемёт под его вытянутый цепной меч, его рычащие зубья опалило огнём, и они бешено завращались. Затем я нырнула под размашистый удар, используя свои размер и скорость и, дотянувшись до своего ронделя[3] двумя руками, я направила острие вверх, в челюсть существа.

Оно вошло в плоть, и я толкнула его глубже. Черная как смола кровь вылилась через его горжет, и он поймал меня в медвежью хватку, втиснув в себя.

Я почувствовала давление, а моя броня прогнулась. Меня затошнило от вони, и я с трудом ловила воздух. Все это время я продолжала орудовать кинжалом, проворачивая его, пробивая им плоть и кость. Я почувствовала, как что–то лопнуло, и по нам обоим побежал поток зловонного гноя. Он сдавил меня ещё сильнее, и я услышала первый хруст нагрудника.

Мы оказались лицом к лицу. Я смотрела в просвечивающие линзы его шлема. Я знала, что прямо под поверхностью этой гротескной брони то, что некогда было человеком, смотрело на меня в ответ, с ненавистью, соразмерной моей. Гнет усилился. Он убивал меня, сжимая.

Я теряла сознание. Собрав все оставшиеся силы, я держала глаза широко раскрытыми и давила вверх. Его вокс-решетка раскололась, и я толчком вогнала кинжал в его череп. Ещё мгновение он сжимал меня, фыркая кровавой слюной, а затем чудовищное давление наконец пропало.

Он распростерся на полу, обрушившись грудой пластин брони, латные перчатки упали, обмякнув. Я повалилась на колени сверху, втягивая воздух в раздавленные легкие, едва ли видя что–то за кружащимися в глазах звездочками.

Цепляясь пальцами, я перелезла через его нагрудник обратно к щели на шее. Я сорвала его шлем и уставилась на монстра. Его плоть была белой, как хрящ. Глаза налиты кровью и вспучены, чёрный язык вывалился из проколотых губ. Последним выражением его лица были безумие и агония, что, в некоторой мере, принесло мне жестокое удовлетворение.

Я сняла шлем, чтобы увидеть его воочию. Затем отхаркнула и плюнула в его незрячие глаза.

За моих сестёр, — безмолвно произнесла я.


Мне хотелось бы скорбеть дольше, сжечь тела с необходимыми ритуалами, но я знала, что времени осталось мало. Весь сектор сети был уничтожен атакой, но скоро прибудут подкрепления из других мест в поисках причины нападения, и они могут докопаться до истины. Это привлечёт нежеланных гостей к тому, что осталось от обители, что, с определенной вероятностью, разрушит всё созданное втайне.

Я встала с трупа монстра. Командный центр — сводчатое помещение, размещенное, подобно склепу, под старым нефом — был сильно поврежден. Пол устилали тела. Многие были без брони, возможно, их оторвали от медитаций или исследований. Одно за одним я находила знакомые лица, избитые и безжизненные.

Я проковыляла сквозь командный центр в сеть комнат за ним. Налетчики сожгли архивы, и свитки с данными всё ещё тлели и дымились. Арсенал был пуст, его содержимое либо уничтожили, либо украли. У нас не существовало своих молелен, кроме обманок уровнем выше, но наши личные кельи, где мы тренировались и отдыхали, разграбили.

Все были мертвы. Налетчики пришли не для того, чтобы что–то захватить — лишь чтобы уничтожить. Каким–то образом, несмотря на все наши усилия, они узнали, где мы располагаемся, собрали достаточно сил, чтобы нейтрализовать наши системы защиты и зачистили цитадель.

Одна лишь эта мысль крайне беспокоила меня. Наш орден был тайным, но мы не беззащитны. Нижние залы экранированы и имунны к авгурам. У нас есть тяжёлые орудия и расчёты для их обслуживания. Все мои сёстры обучены сражаться с величайшими угрозами Империуму, и на собственной территории — более чем ровня тем, кто пришел за ними.

Тот факт, что нигде не лежали трупы Врага не означал, что многие не погибли во время атаки. Помимо оставленного раненого, нашлись свидетельства и о других погибших, которых забрали, тяжело протащив по земле, для сбора брони и геносемени. Это было чем–то почти неслыханным — даже в те стесненные времена — чтобы большая банда подобных воинов атаковала мир вроде Арраиссы. В такой жестокой концентрированной силе должно было быть много монстров.

Возможно, это и есть истинная причина, по которой они оставили одного позади — в качестве метки грядущего, дать жителям Империума знать, что теперь за ними охотятся.

Моя ярость ещё пылала, пока я продиралась через отголоски частично направленных против меня сил. Я думала, что, возможно, покидать Геллион неразумно, несмотря на то, что предупреждений не было. Изменило бы что–то мое присутствие? Вероятно, нет. Я, наверное, убила бы одного, возможно двоих, но ясно одно — битва категорически неравная. Именно мое незнание о готовящейся атаке спасло мне жизнь.

То, что у нас нет прямой связи с варпом — наша величайшая сила и величайшая слабость. Наши коллеги из Адептус Астартес пользовались услугами библиариев и лучших астропатов, провидцев и мистиков, и потому могли обнаружить угрозы до их воплощения. Мы же, с другой стороны, были слепы к этому аспекту вселенной. Наши навигаторы и астропаты слабы, они едва способны работать в нашем присутствии, и потому для нас нет смысла самим предугадывать ход будущего.

Когда–то все было иначе. Мы были частью громадной машины Адептус Терра, имели возможность пользоваться её почти бесконечными ресурсами для обеспечения всем необходимым нашего уникального воинского подразделения. Так мы задуманы — взаимодействующие части великого целого. Легионы Космического Десанта были самодостаточными армиями, способными на всё, в то время как мы и Кустодианская Стража — комплементами, всего лишь частями единой силы под всепроницающим взглядом Трона.

Но это было очень давно. Я понятия не имела, существует ли, как тогда, Кустодианская Стража. Все составляющие механизма очень сильно прогнили и постепенно изменили своему изначальному предназначению. Мы походили на детей, бродивших в тенях и пытавшихся вспомнить старые уроки, пока не потерялись навсегда. И сейчас возвращались старые кошмары.

Комнаты мелькали мимо меня, каждая хуже предыдущей. Налетчики были скрупулезны. Каждый коридор приносил все новые трупы, сломанные и раскиданные по углам. То тут, то там я видела, что мои сестры пытались создать заграждения против этой орды, баррикадируясь за опорными пунктами и яростно сражаясь. Я надеялась, что перед смертью они собрали обильную жатву.

У этого должна была быть четкая причина. Это не мог быть случайный рейд — слишком много ресурсов требовалось, слишком точны разведданные. Я вспомнила злорадные слова женщины с Геллиона: «Сейчас уже неважно. Все закончится, и очень скоро».

Что такое Кольцо? Не было ли оно, в свою очередь, творением Старых Легионов? Наши ли разоблачения их действий спровоцировали такой ответ, или нас отметили для уничтожения по другой причине?

Нигде не оказалось следов Гестии. Некоторых других сестер тоже не нашлось, хотя я знать не знала, на задании ли они. Я добралась до комм-станции с разрушенными передатчиками. Пройдя с хрустом по усыпанному разбитыми кристаллами полу, я смогла найти эмиттер ближнего действия, который всё ещё кое–как работал. Я восстановила подачу энергии на него от полупустой батареи и настроила на передачу зашифрованного предупреждения держаться подальше. Я понятия не имела, как долго он продержится, но это уже хоть что–то.

Далеко наверху я услышала тяжелые удары и отдаленный звук кричащих человеческих голосов — наверное, поисковый отряд, наконец, добравшийся до базилики. Мне нужно уйти до того, как они меня найдут, но требовалось обыскать еще несколько комнат.

Последней из них была та, что принадлежала Локку, старому астропату, верно служившему Гестии около двадцати лет. Большую часть этого времени он был ослабленным, истощенным близостью к нашему мерзкому, бездушному пути, и всё же он оставался, выполняя свой долг. Тела его я не нашла, хотя к дальней стене тянулся длинный след крови. Его койка была сломана, книги сожжены, следы сажи от них остались на крошащейся лепнине.

Я поворошила мусор носком сабатона в поисках чего–то, что можно восстановить. Он писал множество текстов, этот Локк, вечно записывая свои сны, пока они не исчезали из его памяти. Большая их часть не обладала особым смыслом и имела лишь небольшое значение для направления обители, но Гестия ценила его верность, и время от времени его видения оказывались правдивыми и полезными.

Пламя не тронуло лишь малую часть груды пергамента, и те обрывки, что сохранились, были исчерканы бесконечными полосами рун и астрологических схем. Я ничего не могла понять из них и позволила им вновь слететь на пол.

Лишь развернувшись, чтобы уйти, я увидела надпись, начертанную поперк самой двери чем–то похожим на кровь. Язык был нашим — негласный код, использовавшийся в тайных целях и для необученных глаз вряд ли вообще выглядящий как письмена. Даже я почти его пропустила. Увидев бурые пятна, я задумалась над тем, как их сделали — начертал ли их сам Локк перед смертью? Или даже перед атакой?

Как бы то ни было, они были необычно лаконичными.

Он зовет Своих дочерей Домой.

Я долго смотрела на надпись. Я вообще ей не верила. Мне хотелось, чтобы Гестия оказалась рядом, чтобы дать мне уверенность в моих суждениях, но, конечно, её не могло здесь быть. Тогда я чувствовала себя очень одиноко, бродя по руинам единственного дома, что у меня был, наполненного теперь трупами.

Сверху послышалось ещё больше шума. Мне придется добраться до ангара до того, как путь отрежут. Тут больше нечего спасать, хотя разрушения и тела в древних доспехах озадачат силовиков, когда они придут.

Я осторожно вышла, держа кинжал в руке. Нужно быстро добраться до «Кадамары», выйти из зоны досягаемости Арраиссы и затем спланировать следующий шаг. Возможностей было много, но мне требовалось время на раздумья, на осмысление случившегося. Скорбь придет, когда я дам ей время — сейчас же нужно предполагать, что за мной охотятся, как, возможно, и за всеми мне подобными, всё ещё выполнявшими задачи в пустоте.

Он зовет Своих дочерей Домой.

Я никак не могла выбросить эти слова из головы. Они эхом звучали в моих мыслях, даже когда я сорвалась на бег, проносясь сквозь забрызганные кровью коридоры.

Что это значило? Что всё это значило?


Я вернулась на «Кадамару», едва ли утруждая себя избеганием скоплений лихорадочного воздушного трафика, грозившего преградить мне путь. Средства гражданской обороны к тому времени были полностью мобилизованы, как и матово-чёрные воздушные судна отрядов планетарных Арбитес. Их силовики — эффективные солдаты, но я содрогалась от мысли, каких масштабов могла бы достичь резня, прибудь они вовремя и помешай истинному врагу.

Признаю, даже среди нас была тенденция считать наших противников невменяемыми и кровожадными, всегда с большой радостью утопающими в беспамятстве берсерка, когда выдается возможность устроить бойню. Конечно, некоторые из них такими и были, и мы одерживали победу в битвах, основываясь на лучшей дисциплине, но думать так — значит недооценивать истинных владык разрушения, которые сражались так же чутко и так же умело, как они делали это, будучи слугами Терры.

Они ликвидировали установленные цели, уходили до обнаружения, находили лучшее применение своей численности. Я вновь задумалась о звездной карте с Геллиона.

Мои мысли прервало начало стыковочного цикла. Я влетела в ангар, зафиксировала перехватчик и вернулась на командный мостик.

— Обширные повреждения большей части инфраструктуры планеты, — несколько излишне доложил Ерефан. — Никаких следов оставшихся в системе вражеских боевых единиц.

«Вообще был один» — подумала я про себя.

Сейчас моей команде понадобятся приказы. Им нужно сказать, что делать и как реагировать. В обычное время я бы дала им всё это без промедления, но я всё ещё находилась в состоянии потрясенной скорби. Ерефан, должно быть, почувствовал это, потому что начал отдавать команды, не дожидаясь меня.

— Выведите нас с орбиты, — приказал он. — За пределы действия авгуров, затем ожидайте дальнейших инструкций.

«Кадамара» развернулась, ударившись о какой–то падающий мусор, а затем свободно ушла в верхние слои атмосферы. Когда мы набрали скорость для выхода из системы, я увидела очертания огромного десантного корабля Астра Милитарум, выползшего из–за горизонта. Арраисса располагала своими полками, и один уже, очевидно, поднялся в воздух по тревоге. Чистка начиналась.

Затем мы исчезли, свободно уйдя из обломков обратно в открытую пустоту. Когда двигатели «Кадамары» вышли на полный ход, планета позади начала уменьшаться: сначала бледная сфера, затем точка, а после — ничто. Каким–то образом я знала, что вижу её в последний раз, потому всё это время смотрела через обзорные окна, чтобы запомнить вид.

Команда ничего мне не сказала. Многие отводили глаза, хотя я поймала несколько взглядов, поднятых от ниш сканеров. Они знали, что у меня нет души. Теперь они, видимо, гадали, не лишена ли я и сердца.

Я послала сообщение навигатору корабля, приказала Ерефану продолжать то, что он делал, а затем направилась в свои покои. Там я забрала вещи, взятые на Геллионе, большая часть из которых всё ещё находилась в нуль-поле. Я начала просматривать их, активируя каждую найденную комм-кассету, изучая обрывки пергамента и ритуальных молитв.

Спустя некоторое время пришел навигатор, Слово. Я чувствовала в нем предельную настороженность. Для него находиться рядом со мной труднее, чем для обычных людей. В конце концов, они лишь отчасти были психическими созданиями, в то время как Слово находился на противоположном конце спектра — он существо, полностью погруженное в волну душ. Я также находила его довольно неприятным, но это больше касалось плохой личной гигиены.

— Вы звали меня, госпожа, — сказал он, холодно кивнув.

Он был худым, облаченным в грязные одежды цветов его Дома. У него были длинный горбатый нос и впалые глаза. Нам никогда не удавалось привлечь лучших, лишь тех, кто по каким–либо причинам не мог нести службу в более приятных отраслях нашего славного Империума, но Слово был достаточно компетентен и зависим от менее разрушительных и притупляющих чувства наркотиков.

Я указала на большой кусок человеческой плоти, снова зажатый между опорами и теперь украшавший дальнюю стену моей команты. Слово медленно подошел к нему и тяжело осмотрел завитки крови.

— Карта варпа, — хмыкнул он. — Обычная ошибка. Нельзя картографировать варп.

Мои пальцы мелькнули в серии простых ответов — он не понимал мыслезнаки, поэтому мы были ограничены более грубыми фразами.

Меня это не волнует.

Скажи, что это значит.

Кратко.

Он взглянул пристальнее.

— Я понимаю, что они делали, — наконец сказал он. — Это представления, то, как вы можете видеть главные каналы. Те, по которым можно провести флот. Они начинали сужаться, эти каналы — помните, я говорил вам? Возможно, они знают, почему.

Он провел пальцем по кровоточащей карте, бубня себе под нос. Я позволила ему продолжить. Не я решала, что показывать, а что нет — они любили хранить секреты, эти старые мутанты варпа.

— Может быть, — сказал он, затем снова умолк. — Может быть, а может и нет.

Я сложила пальцы в форме «Говори».

Он бросил на меня раздраженный взгляд. В тот момент я видела, насколько он ненавидит меня. Он понимал причины этой ненависти и потому подавлял её, как мог, но она всё равно прорывалась время от времени.

— Предположим, они знали, что должно случиться, — сказал он. — Предположим, они знали, в каком направлении текут волны. Они могли знать, что одни каналы закроются и откроются другие. Тогда им нужно контролировать открытые. У раскрывшихся устьев этих потоков будут миры. Они могли бы провести свои мерзкие корабли по этим путям. Это сложно. Им бы пришлось координировать удары на большом участке космоса. И они везде должны оказаться правы. Впрочем, не думаю, что это толковая схема. Не думаю, что это возможно.

Мы все привыкли к тому, что считавшееся невозможным внезапно происходило в реальности, поэтому я не особо доверилась этому суждению.

Я сама взглянула на карту. Её нелегко изучать, поскольку формы текли и изменялись, будто оптическая иллюзия. Я разглядела системы, отмеченные незнакомыми мне письменами — какой–то гнусный язык Ока, без сомнения. Их расположение было не таким, как в реальном космосе, иначе я бы могла определить их по нашим картографическим записям, вместо этого отражались их эфирные связи — то, как они стояли в потоках невидимого измерения. А поскольку они постоянно находились в движении, как мне говорили, статичную карту нельзя создать. Она имела применение лишь, как сказал навигатор, если они как–то узнали будущее их расположение.

Я приблизилась к центру диаграммы. Чем ближе я была к этой точке, тем больше кругов и пентаграмм пересекались, привлекая взгляд к одному-единственному миру. Даже я могла определить его, помещенный, как драгоценный камень, в центре множества переплетенных струек крови.

Терра? — дала я знак.

Слово пожал плечами.

— Вы можете прочитать этот мусор, да? Я нет. Есть другие первостепенные миры — Кадия, Гидрафур, Марс. Не хотелось бы делать выводы — не из того, что я вижу.

Я подавила раздражение. Мужчина не пытался быть презрительным, он делал то, что делали все смертные, говоря со мной — боролся с отвращением. Он хотел убраться из этой каюты, и этот инстинкт окрашивал все его слова.

Всё равно, — показала я.

Он пожал плечами. Я чувствовала, что получила от него всё, что можно было. Он скоро будет нужен. Ему потребуется отдых, прежде чем я прикажу вновь войти в варп.

Поэтому я отослала его. Затем я вновь посмотрела на метки, будто этот последний взгляд мог объяснить мне всё.

Я не получила от этого никакого особого вдохновения. Эти знаки предназначены для извращенных глаз, могущих погрузиться в смысл, который мои упустят. Тем не менее, я, по крайней мере, могла вычислить названия миров, поскольку это хоть что–то дало бы мне. Существовали области науки, с помощью которых я, кажется, сумела бы расшифровать этот список, что, вероятно, затем приведет к расшифровке всей карты.

Но, по правде, было мало мест, куда можно отправиться. Мы работали в одиночестве, отрезанные от остального нашего Сестринства — если действительно кто–то остался. Я не могла просто задать курс к следующей обители и надеяться найти убежище. Мне нужно сделать выбор.

Он зовет Своих дочерей Домой.

Я вернулась на мостик, ощущая дрожь палуб под сабатонами от того, что корабль двигался в пустоте. К тому времени, как я вернулась на пост, Ерефан уже ждал меня там.

— Ваши приказы? — спросил он.

Идите тихо, остановитесь, когда выйдете из системы — показала я.

— Но мы направляемся в варп, — сказал Ерефан. — Таковы намерения?

Я не подала ему знака. Я посмотрела на звезды и попыталась представить, как они лягут на ту карту.

Да, — показала я. — К Тронному миру.

Это долгий путь. Маршрут будет опасным, забитым путешествующими пилигримами и пройдет под бдительным оком Врага.

Впрочем, я была уверена. Уверена, как во всём в те странные времена. Частично из–за установленого на случай катастрофы протокола, частично — из–за смутного представления о том, как идут дела, но в большей степени — из–за нарисованного кровью послания Локка, хотевшего, чтобы я его нашла — в этом я не сомневалась.

После того, как я увидела его, я бы вряд ли смогла поступить иначе. Если Он действительно звал нас после стольких тысячелетий молчания, тогда я совершенно точно должна была ответить.

ТИРОН

Я был слишком озабочен проблемой Кадии. Как и все остальные. Возможно, из–за этого мы упустили Фенрис.

Я едва ли даже задумывался о Планете Волков. Она была для меня полумифическим местом. Конечно, я много слышал о ее грозном Ордене, но при этом я никогда не встречал его членов.

Космические десантники любого рода нечасто бывали на Терре. Мне теперь почти смешно вспоминать, но древний запрет на их присутствие здесь — одна из немногих вещей, оставшихся после того, как старые причины этого решения уже давно поблекли. Говорили, что Тронный мир все еще нес на себе шрамы Великой Ереси, и поэтому держал дистанцию с Орденами из–за давнего ощущения незабываемого ужаса.

В этом было мало правды и много бессмыслицы. От самых высоких соборов Дворца до шахт-трущоб экваториальной зоны еще оставались видимые шрамы старой войны, но мало кто из обычных людей и даже большинства жрецов ясно понимал, что они из себя представляют. Перед лицом всей этой забывчивости Ангелы Смерти давно уже перестали нести какой–либо ужас для большей части местного населения. В действительности, если люди читали свои катехизисы Экклезиархии, они, вероятно, почти поклонялись им как мифическим спасителям.

Что осталось, так это настороженность правящих классов. Они знали свою историю такой, какой она для нас оставалась. Они знали, что, даже после грандиозных реформ первого Лорда-командующего, объединенная мощь Адептус Астартес была феноменальной, и если все эти сотни миниатюрных армий соединились бы когда–либо, они бы стали самым могущественным блоком внутри Империума. И потому Высшие Лорды усердно работали, чтобы поддерживать дистанцию между Тронным миром и Магистрами Орденов. Инквизиция не чуралась наказывать всех, кто подходил слишком близко, хотя в любом случае антипатия была, по большому счету, взаимной — Ордены сами предпочитали пребывать в пустоте, имея возможность бороться с врагом там, где он действовал.

Вот почему я никогда не видел Космических Волков. Никогда не видел Темных Ангелов или Белых Шрамов. Единственными, кого я когда–либо замечал — издали — были золотые воины Имперских Кулаков Дорна, которые все еще поддерживали обитель на планете, где когда–то находился лишь их гарнизон, и теперь чаще всех посещали сверкающие залы Внутреннего Дворца.

Это изменится, как и всё остальное. Впрочем, в тот день вести о раздоре все еще приходили издалека.

— Фенрис? — спросил я, на мгновение предположив, что Жек сделала редкую ошибку.

— Несомненно, — ответила она как всегда спокойно. — Что–то случилось. Упоминается Инквизиция. И другие Ордены. Я слышала такое, во что с трудом могу поверить, но источники безупречны.

Учитывая то, что мы теперь знаем, кажется немыслимым, что мы обнаружили это так поздно, и все же мы всегда несли тяжелейшее бремя — скудность коммуникаций между нашими разрозненными и беспокойными владениями. Ходили слухи — иногда сомнительные, но зачастую правдивые — о целых войнах, что начинались и заканчивались до того, как мы на Терре вообще узнавали о них. Официальные каналы связи чрезвычайно запаздывали, полагаясь на физический транспорт между мирами, разделенными тысячами световых лет. Психическая связь была немногим лучше — ненадежная, склонная к безумию и разрывам, афористичная[4] в выражениях.

Поэтому не слишком вините нас за катастрофу на Фенрисе. Непохоже, что Волки сами хотели втягивать нас в свои многочисленные битвы.

— Мы восстанавливаем контроль в одном месте, а другое попадает в опасность, — пробурчал я, уже размышляя, как это отразится на нашем великом предприятии. Империум, при всех своих ошибках, может действовать решительно и твердо, противостоя одной большой проблеме. Паралич наступает, когда зон боевых действий становится много. — Кто еще знает?

Под «кто» я подразумевал Высших Лордов. Лишь у них был доступ к лучшей разведке, чем наша.

— Не все, — сказала Жек. — Пока что. Точно Гемоталион. Возможно, Аркс. Можно предположить, что Кераплиадис первым получил известия, но у меня нет ничего от нашего агента там. Не думаю, что Флот уже проинформирован, но если им потребуются массированные передвижения флота, следующей в цепи будет Перет.

— Однако это не единичное событие, не так ли? — задумчиво сказал я.

Жек подождала, пока я продолжу. Она знала, что я не спрашивал ее.

— Знаешь, я никогда не слушал всех этих пророков Страшного суда на кафедрах, — развил я мысль. — Я говорил себе, что они тысячи лет предрекают дни тьмы, и никогда еще не было настолько худо. Но сначала был обескровивший нас Армагеддон, потом проклятая бесконечная война в Оке, а теперь это. И они продолжают накапливаться. Я мог бы удариться в религию.

Жек засмеялась.

— Тебе есть в чем каяться, — сказала она.

Мне не хотелось смеяться в ответ. Я старался не думать о количестве данных, прошедших через меня и свидетельствовавших о том, что галактика поворачивается к Фенрису — всегда есть другие дела, занимающие нас.

Я начал серьезно задумываться.

— Это шокирует, но может нам помочь, — сказал я. — Если это правда, то она станет дополнительным аргументом на заседании. Почему мы держим силы здесь, когда угрозы множатся? Трон, у нас их десять тысяч. Десять Орденов. Это безумие.

У нас оставались считанные дни до заседания camera inferior.

— Есть что–нибудь от генерал-капитана? — спросила Жек.

Единственная оставшаяся проблема.

— Я не могу подобраться к нему.

— Не думаю, что теперь это получится.

Мне было ненавистно признание поражения. Но эту неудачу я признал с легкостью. В старые времена травли в схоле, когда меня до крови избивали те, кто потом будут командовать полками, я бы лежал в темноте, испытывая боль, и планировал, как лучше оправиться от унижения. Еще до того, как слезы высохли на моих детских щеках, я бы размышлял, как ослабить позиции моих врагов, распространить слухи, чтобы изолировать их, попросить об одолжениях, которые бы унизили их и поставили их в положение моих должников.

Знать, что тебя побили — вот путь к верному поражению. За последние несколько лет я так много раз слышал, как высокопоставленные чиновники шепчут мне: «Все кончено, мы потеряли все шансы, мы просто не можем собрать нужные нам войска», — и я никогда не верил ни одному из них. Единственным истинным вопросом был тот, который я задал Харстеру: «Что можно сделать?».

Но в тот момент я не видел пути дальше. Я провалил проверку Фадикса и не мог гарантировать, что приведу генерал-капитана к Высшим Лордам. В его отсутствие ничего не изменится, и мы продолжим бездействовать, пока наши поражения множатся.

— Наверное, ты права, — пробубнил я, ненавидя звучание этих слов, но не в силах игнорировать их.


Я проснулся от звенящего в ушах звука высшего уровня опасности. Какое–то мгновение я понятия не имел о том, где я и что происходит — я мог слышать только тонкий бешеный визг моего кохлеарного сигнала.

Я выключил его и сел. Шелковые простыни слетели с моих взмокших рук и ног.

— Свет, — сказал я, и три жемчужных суспензора ожили.

В моей комнате царил беспорядок, и на мгновение я подумал, что ее обчистили. Затем я отбросил этот вариант, вспомнив события прошлого вечера, интересную компанию и обилие выпитого нами вина.

Я сонно поднялся, натягивая халат и завязывая пояс вокруг своей упитанной талии.

— Отчет, — приказал я, говоря в комм-бусину, имплантированную в мое запястье.

— Вторжение в секторе лямбда-септ Внутреннего Дворца, — раздался голос дежурного офицера, мужчины по имени Риво Джемел. — Приняты контрмеры, но уровень опасности требовал оповещения.

— Я приду, — сказал я, надевая обувь и доставая тяжелый плащ. — Отправьте координаты.

Затем я побежал. Бегун из меня так себе, что вас не удивит — я переваливался с ноги на ногу подобно перекормленной птице, шлепая развязанными туфлями по отполированному полу. Пока я направлялся туда, ко мне в соответствии со стандартной процедурой присоединились члены моей домашней стражи, которые бежали трусцой позади из уважения к моему неуверенному темпу.

Место назначения находилось неподалеку. Я достиг внутреннего наземного транспорта, и мы набились внутрь, а затем c грохотом помчались по транзитным туннелям ко внутреннему кольцу Дворца. Благодаря кратким вспышкам сквозь окна из бронестекла я видел мелькавшие в ночи высокие шпили, бока которых подсвечивались натриевыми бликами.

Мой наушник к тому времени заполнили выкрикиваемые приказы, входящие отчеты, вопли удивления и ужаса. Все были наслышаны о широко распространившихся беспорядках вне стен, но получить что–то такое внутри — это было нечто иное.

Я позволил им болтать. Я опередил их, оповещенный первым, и находился в лучшей позиции для действий. Транспорт прибыл к пункту назначения, будучи теперь глубоко внутри комплекса Сенаторум Империалис, и мы высадились. Шестеро стражей рассредоточились в защитный строй вокруг меня, и мы устремились дальше, мчась через полутемные вестибюли и залы аудиенций.

Я знал каждый из них. Я знал, как добраться от одной стороны лабиринта до другой, возможно, лучше любого из живших тогда смертных, и поэтому мы продвигались быстро. К тому моменту я уже слышал треск выстрелов лаз-оружия, за которыми следовал грохот и звон ломавшихся бесценных вещей.

Мы ворвались в полуразрушенную комнату, полную старой пыли и потускневших фрагментов каких–то фресок Телек-эры[5]. Суспензоры разорвало, и мы видели произошедшее только в свете вращающихся лучей надетых на голову люменов.

Там были сервиторы — здоровые, бочкообразные сервиторы с тяжелыми цепными глефами. На них была проштампована символика Дворца, они носили потертую униформу поверх неприлично мускулистых тел и бесновались, носясь по центру длинной комнаты подобно разъяренным гроксам. Я насчитал двадцать, вышедших из–под контроля — они атаковали взвинченный строй Палатинских Стражей, стоящих в дальнем конце.

Мои телохранители пригнулись для стрельбы, подняв лаз-винтовки.

— Стойте, — сказал я, выйдя из–под их защиты. Шквал комм-трафика в моем аудексе давал мне информацию, которую они не могли слышать, и я чувствовал дрожь восхищения, смешанную с лютым ужасом.

Видите ли, я знал, что случится дальше.

Он прорвался в дальний конец комнаты, где находились Палатинцы, в которых тут же отпала необходимость. Огромные, обшитые панелями двери слетели с петель, с силой ударились о стены и раскололись. Сквозь открывшийся проем хлынул ослепительный и переливающийся свет.

Он выглядел восхитительно. Не будь я так ошеломлен, я бы, возможно, упал и взмолился бы этому видению. Он двигался, как нечто из легенд — гораздо быстрее, чем я успевал следить, невероятно быстро для его громадной массы, будто вихрь золотого и черного. Воздух вокруг него клокотал, вспыхивая там, где его огромный клинок косил и пылал.

Он прорвался сквозь сервиторов, будто они были ничем, лишь случайными развалинами бесполезной техники, словно брошенное оскорбление его бессмертному достоинству. Я едва мог уследить за тем, как он это сделал — столь неправдоподобно быстрым, столь ужасающе могучим было это движение — и даже сейчас я чувствовал, что он едва ли напрягается.

Он широко взмахнул своим копьем и отправил троих из них — троих — в полет к дальней стене, где они с хрустом сломались и свалились в спутанную кучу. Он ударил, сломав шею четвертому, затем выстрелил в пятого из болтера, установленного на рукоять. Шум был невероятным — стена рычащей плазмы, казалось, обвила его плащом искажения, но он все так же ничего не произнес.

К этому моменту лишь бездумные сервиторы не убежали бы с визгом, но эти мясные автоматоны продолжили наступать, обнуляя свои датчики системы целеуказания и грубо промахиваясь. Он быстро оказался среди них, то крутясь, то нанося удары и разрезая своим клинком сплетения серой плоти и горящего металла. Еще один сервитор взмыл в воздух, вращая конечностями, прежде чем с грохотом свалился на пол в облаке разбитой плитки. Двое других были обезглавлены взмахом двух рук, затем еще часть разорвал на куски болтер. Он работал почти наобум, и тем не менее это было не так — все было срежиссировано с такой безжалостной точностью, что выглядело больше искусством, чем схваткой.

И все это продолжалось считанные секунды. Ему было этого достаточно. Дольше затухало эхо от его разрушений, уносясь от тлеющей картины полного уничтожения. Я едва ли полностью осознал его появление до того, как попытался осмыслить только что произошедшее, изумившись количеству обломков, образовавшихся за такое короткое время.

Сразу после он встал в центре, свободно держа копье, а с его плеч ниспадал черный плащ. Визоры светились во тьме подобно рубинам, придавая тусклый красный оттенок вычурного величия шлему, скрывающему его лицо. Его броня была лучше и богаче декорирована, чем у Валериана — настоящая громада тяжелого золота, расписанная геральдическими молниями — старейшим из наших древних символов — в свою очередь окруженными астрологическими украшениями, будто извивавшимися и скалилившимися в мерцающем сумраке.

Стражи позади меня даже не успели открыть огонь. Они были так же потрясены, как и я, но, с другой стороны, они никогда и не были здесь существенным фактором. В этой комнате значение имели лишь двое — он и я.

Он понял, что произошло, еще до того, как зажглось энергетическое поле его клинка. Риски есть всегда, а впереди их будет еще больше, но отчаянные времена требуют отчаянных решений.

Он подошел ко мне. Каждое его движение все еще источало едва сдерживаемую угрозу. Меня затошнило. Я почувствовал, как у меня в горле скопилась слюна, и тяжело сглотнул.

— Убирайтесь, — сказал он.

Он говорил не со мной. Палатинские Стражи мгновенно подчинились, с грохотом выйдя из комнаты стройными рядами. Мои телохранители — нужно отдать должное — колебались секунду или две, но их решимость была лишь человеческой, и потому они тоже отступили.

Я остался, смотря вверх, в визоры Траянна Валориса, генерал-капитана Адептус Кустодес, возможно, самого смертоносного отдельно взятого воина во всем Империуме, которого я, несомненно, очень сильно разозлил.

Я начал что–то бормотать.

— Молчать, — приказал он, и я замер. — Откуда ты знал?

Почему–то моя внешняя комм-передача была закрыта — наверно, он сделал это — и я чувствовал себя крайне уязвимо. Его голос, исходивший из вокс-эмиттера, заставил мои кости дрожать. Мне ужасно хотелось преклонить колени, хотя этот жест был бы бесполезен.

— Прошу прощения, господин, я…

— Откуда ты знал?

Я снова сглотнул. У меня кружилась голова. Это было слишком рискованно, и я проклял себя за то, что осмелился. Возможно, было бы лучше признать поражение.

— Я подготовил перевод свиты генерал-фабрикатора в эту зону, — сказал я, пытаясь обуздать свой страх. — Он прибывал последним. Я знал, что Вы будете лично наблюдать за безопасностью его покоев. Также я знал коды доступа и обладал средствами, чтобы обойти протоколы безопасности. Мне нужно было привести Вас сюда — Вас и себя.

К этому моменту он стоял надо мной. Я чуял запах крови и масла сервиторов, медленно запекавшихся на его еще горячем клинке. Ощущал актинический привкус энергетического поля. Мог проследить линии невероятно изготовленной брони и увидеть, как она болезненно красива вблизи. Я задумался, не будет ли это последним зрелищем, что я увижу. «Не так уж и плохо», — мрачно подумал я.

— Я убивал за меньшее, — сказал он.

— Я знаю.

— Твой чин тебя не защитит.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Я ждал этого вопроса. Если бы он действительно решил казнить меня здесь и сейчас, он бы не задал его. Это был мой единственный путь, но вопрос о том, смогу ли я пройти по нему, оставался весьма спорным.

— Потому что моя жизнь, в действительности, мало что значит, — сказал я, изо всех сил пытаясь держать себя в руках. — Полагаю, почти ничего, но я кое–что знаю. Я вижу, как идут дела. И когда приходит приказ, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы помочь Совету, — меня по-прежнему тошнило, приходилось бороться с подступающей рвотой. — Я неделями пытался поговорить с Вами. Все мои прочие возможности иссякли. Остался единственный шанс, и нужно было на него осмелиться.

Он не двигался. После того, как я увидел, каким невероятно могучим он может быть в действии, его абсолютная статичность устрашала сама по себе.

— Я просил Вашего щит-капитана о пяти минутах, — продолжил я, изо всех сил стараясь выглядеть менее абсурдно. — Запрос все еще в силе.

Он долго ждал. Я весь покрылся липким потом, чувствовал головокружение и каждое мгновение ждал, что копье вопьется в мою шею. Полагаю, я бы это даже не почувствовал. Я бы этого и не увидел.

Мои колени начали подкашиваться. Не считая глухого скрежета силового доспеха передо мной, звук здесь издавали лишь последние подергивания и щелчки умирающих сервиторов.

Я начал готовиться. Я никогда не был верующим, но существовали определенные молитвы, которые нужно прочитать перед смертью, и я все еще помнил кое–что.

— Тогда идем со мной, — сказал он.

Он развернулся на пятках и прошагал обратно через тела. Шепотом вознося благодарности какому бы ни было святому, приглядывавшему за мной в тот день, я подобрал свои одежды и поспешил следом.


Позвольте рассказать, что я знал о Траянне Валорисе.

Второе из его используемых имен было, думаю, гоноративом[6], заработанным в битве почетным титулом, который давным-давно вышел из употребления в остальном Империуме. Конечно, у него были и тысячи других имен, записанных внутри оболочки из аурамита, но по стандартному протоколу необходимо было именовать его Валорисом в тех редких случаях, когда любое из них использовалось напрямую.

В то время как два трибуна Адептус Кустодес были, как правило, заняты многочисленными ритуальными задачами ордена, генерал-капитан не имел установленного круга обязанностей, но управлял силами под своим командованием с полной свободой. В тех случаях, когда Десять Тысяч вели дела с любой другой частью Адептус Терра, они регулировались через него. Искать аудиенции могли Высшие Лорды, как и другие великие воины или могущественнейшие из наших лордов-инквизиторов, но только лишь равные ему по званию.

Вот и все. В имперских базах данных не было записей о его воинских завоеваниях или о его восхождении в орден. Я не знал, какое имя было у него до того, как его забрали в Сенаторум Империалис, или где он родился, или когда. Может, сотню лет назад, а может — пять тысяч.

Впрочем, на протяжении всей моей жизни его имя произносили только с почтением. Даже над Высшими Лордами подшучивали во хмелю или гневе, но в отношении генерал-капитана это выходило за грань воображения. Во время Века Чудес говорили, что Император назначил регента — могущественную фигуру, давшую начало громадной бюрократии, которая однажды станет Администратумом — и критиковать его было все равно что критиковать Императора. Так же обстояло дело и с Валорисом. Хоть он и не входил в число Высших Лордов, почти не было сомнений в том, что он являлся ближайшим представителем самого Императора из всех тех, кем мы обладали.

Вот почему даже когда страх неминуемой смерти немного утих, я все еще опасался этого человека. Как правило, репутация на меня не влияла, поскольку я видел, как часто она служила лишь скрывающей мелкие душонки маской, но он был в прямом смысле редкой породы.

Он вел меня глубже во Дворец, и вскоре мы оказались глубоко в криптах под одним из огромных военных соборов, воздвигнутым в честь первого триумфа на Улланоре. Когда он остановился, мне показалось, будто мы сошли в сердце планеты. Холодный камень вокруг нас потрескался от времени, и единственным источником света оставалось свечение его визоров и остаточной ауры его великолепной брони.

— Вы хотели пять минут, — сказал он.

Я мог спросить, защищено ли это место от прослушивающих устройств, но тут же передумал. Он привел меня сюда. Конечно же, оно было защищено.

— Я слышу донесения из каждого уголка Империума, — начал я, пытаясь удержать дрожь в голосе и помнить, кто я и на кого работаю. — По правде, я слышу больше, чем кто–либо, даже чем Высшие Лорды, ибо у них есть свои владения, за которыми нужно наблюдать, а я верен всем и никому. И, хотя я рискую сказать Вам то, что Вы и так уже знаете, я вижу, что мы достигли переломного момента. Я вижу, что потери, которые мы несем, невосполнимы. И я не могу просто стоять и ничего не делать.

Пока я говорил, он молчал, но медленно потянулся к своему шлему и снял его. Не знаю, чего я ожидал увидеть — возможно, кого–то похожего на Валериана, с его гладкой кожей и приятным внешним видом.

Валорис выглядел совершенно иначе. Его облик был жестким, разорванным паутиной шрамов, а кожа — рельефной и испещренной венами. Его губы были тонкими, нос — широким, шея — жилистой. При таком скудном освещении — несомненно, усугубленным моим собственным страхом — он выглядел почти отвратительно.

— Говорить мне об этом — не Ваша задача, — сказал он. Без шлема его голос звучал низко и взвешенно.

— Да, при нормальном ходе дел это так, — ответил я, прикладывая усилия, чтобы оставаться спокойным. — Но в моей компетенции состав Совета. Лорд Брах почил — Трон сбережет его душу — и к консенсусу о том, кто займет его место, мы не пришли. И, кроме того, есть Отмена, о которой говорят и говорят, но так и не пришли к решению.

Валорис положил пустой шлем на алтарь рядом с собой. Он приставил громадное копье к одной из колонн, и лезвие лязгнуло по камню. Затем он осмотрел меня жуткими покрасневшими глазами.

— И Вы хотите, чтобы я уладил это, — сказал он. — Ничто из этого не ново для меня.

— Но с тех пор, господин, мы получили информацию о катастрофе на Фенрисе. И два флота для подкрепления линий поставок Магистра Войны Катаска пропали по пути к границам Сегментума Соляр. Это вряд ли обычная задержка. И потом…

— Кадия. Врата в Око. Вы, канцлер, кажется, думаете, что мы не знаем об этом.

— Нет, совсем нет, но вы, возможно, не видите той же перспективы, что и я.

Его взгляд, несгибаемый как гранит вокруг нас, не колебался. Я задумался, как бы он выглядел, если бы попробовал улыбнуться.

— Я знаю, чего Вы хотите, — сказал Валорис. — И Вы знаете, что у нас был шанс до этого, когда Спикер Лестия умерла. Мы не воспользовались им тогда. Причина проста — Высшие Лорды правят Империумом, а мы не принадлежим Империуму, — я вспомнил, что Валериан говорил то же. — Были времена, когда проявлялось Его видение. То, что Вы видите вокруг себя сейчас, все, что было построено за десять тысяч лет, — все это не Его. В то время как вы забыли, мы помним.

— Но до этого в Совете состояли генерал-капитаны.

— Во время величайшей нужды.

Я не смог удержаться — и криво улыбнулся.

— И теперь нужда огромна, господин. Нужда действительно огромна.

— Для Империума, — согласился Валорис. — Если бы я служил вашему смертному миру, дело было бы серьезным. Но мой первостепенный долг — долг перед Императором. Мы Его стражи, а не армия в руках Совета.

— Да, именно таким вы и стали, но так было не всегда.

И тут я впервые заметил крошечное проявление удивления. Знания о Великом Крестовом Походе были исчезающе редки даже на высших уровнях иерархии, но я обладал доступом к множеству скрытых библиотек и сделал их предметом своего усердного изучения. Я знал, что когда–то Кустодии шли на войну в самых отдаленных областях галактики, и не всегда только лишь с Императором во главе.

— Тогда все было иначе, — сказал он.

— Конечно. Разные века всегда отличаются, — я каким–то образом забывал свой страх. Спор что–то вновь зажег во мне — вероятно, любовь к дискуссии. — Но как Тронный мир может оставаться в безопасности, если его миры-крепости падают один за другим? Я слышу мольбы от тех, кого мы посылаем в пустоту. Один из них, хороший человек, который почти наверняка уже мертв, сказал, что мы не можем больше позволить себе наши старые законы. Он смотрел Врагу в глаза. Я бы доверял его суждению.

Меня начало заносить, и я тут же осознал это.

Генерал-капитан оставался безразличным. Я сомневался, что смогу сделать хоть что–то, чтобы серьезно обеспокоить его — я был для него слишком низок в плане величия, и мне повезло даже с тем, что он вообще снизошел до разговора.

— Вы можете быть правы, канцлер, — спокойно сказал он. — Все сказанное вами может быть верно, но даже тогда все это неуместно. Войны и тактика ваших генералов — для меня они ничто. Может пасть тысяча миров, и это все так же будет ничем. Вы понимаете это? Лишь одно вынудит меня изменить древний закон, направляющий нас — если это будет проявлением Его воли.

Я задумался, не понимая, как на это отреагировать.

— Но… как Вы…

— Решению этой задачи посвящены наши жизни.

Было что–то утомительное в разговоре с кем–то со столь нерушимой уверенностью. Они обязаны были быть такими, вне сомнения, но я привык к миру политики, где искусство возможного — это все, и человек мог утром верить в одно, а к вечеру — в другое, и поэтому мне было трудно с ним общаться.

— Высшие Лорды все равно будут обсуждать это, — сказал я, хватаясь за то, что мог.

— Да, — произнес Валорис. — Как я понимаю, Ваших рук дело.

— Лишь частично, — я посмотрел ему прямо в глаза, насколько мог. — Если Вас не будет там, они будут обсуждать эти вопросы без полного понимания. Сейчас они разобщены, но это может измениться. Я сталкивался с таким раньше. Допустим, они проголосуют за упразднение закона — что тогда? Вы станете частью этой войны, нравится Вам это или нет.

— Никто нас не заставит.

— Может, и нет, но голосование внесет разлад. Сейчас, когда нам это нужно меньше всего, — я почувствовал, что тема мне нравится, и моя уверенность вернулась. — В этом проблема, генерал-капитан — у вас есть власть. Если решитесь, Вы можете покончить с этим на целое поколение. Если Вы так уверены в своей позиции — придите в Совет. Вы можете занять место Браха. Можете сказать то, что сказали мне здесь, и никто не сможет противоречить Вам. Не стоит ли это того?

Он изучал меня. Лишь тогда я понял, что он делал. Мои слова совершенно не имели значения, и было слишком высокомерно считать, что могли бы, но я заинтересовал его.

— Почему это так Вас волнует, канцлер? — спросил он.

— Мой долг — служить.

— Справедливо. И все же Вы настолько отчаянно хотите, чтобы предложение прошло.

Я слегка сбился.

— Я хочу увидеть победу в войне. Все мы хотим.

Валорис приблизился ко мне. Он смотрел на меня почти жадно, будто я был его добычей.

— Вы были циничным человеком, — сказал он. — Вы хранили верность, но никогда не принимали ничьей стороны. Для Вас все это было просто, как шестерни в машине. А теперь Вы готовы умереть, лишь бы встретиться со мной. Вы никогда не думали о том, что с Вами происходит?

Жек спрашивала меня о том же. В кои–то веки у меня не было слов.

— Есть такая максима, — произнес Валорис, — с которой Вы, должно быть, знакомы. Она говорит, что Император — внутри нас всех, и все мы — внутри Императора. Если хочешь увидеть Его стремления, взгляни на стремления тех, кто служит. Он более не говорит с нами смертным голосом, но может действовать через преданность тех, кто говорит.

Это звучало опасно похоже на ересь. Если бы это был кто–то другой, а не он, я, возможно, ушел бы тогда. Как бы то ни было, я мог лишь слушать.

— Мы не слепы к этому, — сказал он. — Когда Валериан вернулся ко мне с докладом после встречи с Вами, я мог призвать Вас тогда, но не сделал этого, желая посмотреть, как далеко Вы захотите зайти. Звучит, как жестокая игра? Мы так не задумывали. Мы научились быть осторожными, поскольку ложных пророков больше, чем истинных. Но Ваше рвение искреннее, ибо будь иначе, Вы бы уже были мертвы.

— Приятно знать, — произнес я и выдавил сухую улыбку.

— Я еще не вижу перспектив, — продолжил Валорис, игнорируя меня. — Все пути сейчас темны, и если бы я ясно знал маршрут, по нему пошли бы еще пятнадцать лет назад. Но я не могу игнорировать то, что Вы сделали. Может быть, это пустяк, слабость старика, но, опять же, это может быть и чем–то иным.

Я молчал. К тому моменту я едва мог поверить в то, что слышу.

— Поэтому я займу место в Совете, — сказал он. — Я выслушаю то, что они скажут. И когда все будет рассмотрено, я внесу свой голос. Считайте Вашу задачу выполненной — пока что.

Я почувствовал волну радости внутри себя. Все, для чего мы работали, неделя за неделей тяжелого труда, окупилось, по крайне мере пока.

Я не был уверен, прошло ли все так, как задумывалось, но я, как и прежде, испытывал непередаваемое чувство правильности. Первый раз за мою долгую карьеру, если не за всю жизнь, я делал то, во что действительно верил.

— Я прослежу, чтобы все было готово, господин, — сказал я, возвращаясь в свою привычную роль порученца власть имущих.

К этому времени он уже тянулся к своему шлему. Его покрытое шрамами лицо исчезло под маской золота, положив конец краткому ощущению, что я говорил с кем–то более человечным, чем полубожественным.

— Тогда мы поговорим вновь, — сказал генерал-капитан, подняв копье, будто приготовившись использовать его. — И позволим себе надеяться, что Ваше видение не собьет нас с пути.

ВАЛЕРИАН

После того дня я испытал многое.

В первую очередь — стыд. Даже гнев, в некоторой степени, но больше всего — замешательство. Гераклеон не был фантазером. Даже если в его видениях присутствовал не я, как он думал, мне бы все равно удалось переступить порог. Я один из Десяти Тысяч — это место мой духовный дом, и все мы, в той или иной степени, в конце оказывались там.

Покинув катакомбы, я вернулся к своим обязанностям. К участию в Кровавых Играх. Вернулся и к размышлениям. Я проводил ритуалы доспеха, клинка и щита. Закончил свой труд по философии Устиандеса из Тар и отдал монографию на хранение в архив.

Но все же произошедшее не давало мне покоя. Я недосыпал. Каждый раз, когда я закрывал глаза, мне казалось, что я снова увижу эти метафизические камеры, огромные железные лопасти и древнюю плоть, облегающую кости старых машин. Я чувствовал, что на то, что я не смог войти, повлиял какой–то недостаток внутри меня. Так или иначе, оставалось непонятным, как и почему я потерпел неудачу.

Самым непосредственным последствием этого всего стало то, что я даже и не начинал подготовку к вступлению в Гетаэронскую гвардию. Гераклеон пришел ко мне спустя несколько дней, и заново поднял тему, чтобы я обдумал всё ещё раз. Он сказал, что, вполне возможно, сам виноват в том, что неверно понял символы. Я это оценил, но ни капли ему не поверил. Во всяком случае, мы договорились, что до поры до времени мой долг остается прежним — находиться во внешнем Дворце, как и многие тысячи, чтобы охранять стены от врага извне.

Наврадаран так же приходил ко мне перед тем, как снова вернуться к своей работе. Для меня было честью, что он оказался моим другом в то время. Возможно, глядя на нас со стороны, вы подумаете, что наша жизнь безэмоциональна и безжалостна, но мы вовсе не лишены многих человеческих качеств и даже некоторых низменных черт. Среди моих братьев были те, кого я недолюбливал, но находились и те, отношениями с которыми я дорожил. Наврадаран как раз был одним из таких.

Он нашел меня в Библиотеке Древних. Меня настолько поглотили книги, что я услышал отчетливые приближающиеся шаги лишь с расстояния тридцати метров, что гораздо меньше стандартов боевой подготовки.

Он увидел, что я читал, и, подняв бровь, присел напротив. Огромная библиотека вокруг нас продолжала жить своей жизнью — шорох одеяний, скрипы железных пальцев и гулкий стук томов, которые ставили обратно на самые верхние полки.

— «Повелитель Человечества», — тихо прочитал Наврадаран название книги, — Диоклетиан Образцовый. Ты, должно быть, перечитывал ее много раз.

— Всего раз. Давным-давно.

— Нашел ответы?

Я медленно пролистал большие страницы, каждая из которых представляла собой лист толстого пергамента, исписанный выцветшими чернилами. Копия копии, но и ей было больше пяти тысяч лет.

— Здесь говорится, что наша служба не всегда заключалась в этом, — ответил я. — Мы не всегда сражались с тишиной.

Наврадаран кивнул.

— Но всё же даже тогда произошла ошибка.

— С большим оправданием.

— Было ли оно? — он слабо улыбнулся. Наврадаран старше меня, и у него уже были шрамы. Я не знал, сколько имен он нацарапал на внутренней стороне своей брони, лишь то, что их было очень много. — Думаю, что мы слишком долго сожалели, — продолжил он, — мы слишком привыкли думать, что в прежние времена все было лучше. И всё же ты читаешь Диоклетиана. Ты можешь убедиться в том, что еще до Провала были сомнения.

— Когда я думаю о том, что потеряно…

— … ты не помнишь, что приобретено, — Наврадаран опустил тяжелую перчатку на полированное дерево между нами.

— Они жили во времена изобилия, а мы живем во времена раздора. Подумай, насколько наша вера сильнее, чем их.

Эти слова не успокоили меня, тем более, я не был с ними полностью согласен. Я поднял на него взгляд.

— Пройти мне не удалось. Видел я все, а вот пройти не смог.

— Знаю.

— И что это значит?

— Прими это как знак того, что ты недостоин, иначе ты только навредишь себе. Мы готовы поверить в то, что не так хороши.

— Потому что однажды мы…

— Однажды! Однажды, десять тысяч лет назад, мы столкнулись с невыполнимым заданием и мы справились лучше, чем кто–либо мог вообще представить, — он рассмеялся. — А ты знаешь, что есть определенные преимущества в том, чтобы проводить время вне этого места? Я встречал людей без особых талантов, и они мнили себя королями. Я видел больных, которые говорили, что они здоровы, и видел нечестивых, мнящих себя праведниками. Они так слабы, все они слабы, как солома, но не вредят себе сомнениями, которые есть у нас. Они живут, ссорятся, смеются, богохульствуют, и я пришел к тому, что это, так или иначе, имеет больше смысла, чем все остальное.

Я не мог сдержать улыбки.

— Ну и возвращайся туда.

— Меня бодрят те места, — он огляделся вокруг, — больше, чем это.

Тогда согласиться с ним я не мог. Здесь, в окружении древнейших слов, толстых пергаментов, теологии долгих веков я чувствовал величайший покой. Вселенная снаружи больше походила на зарождающееся море, эфемерное и вечно меняющееся, но здесь оставались вечные истины, охраняемые и запечатанные навсегда. Нет призвания священнее, чем стоять на страже этого места.

— Исполняй Его волю, — ответил я, потянувшись, чтобы пожать ему руку.

— И ты, — он не ответил на жест. — Слишком много не читай.


Как оказалось, опасность не миновала. У меня осталось мало времени для каких–либо занятий.

Я вспомнил свою встречу со смертным Тироном. Он выглядел взволнованным, когда мы разговаривали, и, без сомнений, у него были на то причины. Чего я не понял сразу, так это того, насколько сильно эти волнения распространились.

Мы, в наших привилегированных рядах, знали об обострении войны у Кадианских Врат. Кусочек за кусочком, мы постепенно узнавали все больше о катастрофе на планете Волков. Генерал-капитан задержался в основном из–за того, что анализировал две огромных зоны боевых действий, а также многие другие более старые кампании, и сказано было тогда, что он долго говорил с Высшими Лордами о ресурсах, приготовленных для сдерживания этих зон. Оба трибуна были в курсе и по-своему готовились к тому, что могло произойти.

Я не знаю, как этот слух распространился за стенами. Мы живем в галактике нестабильной связи, где крики миллиардов могут раствориться в пустоте, в то время как едва слышный шепот без преград попадает к месту назначения. Даже рассудительность лучших умов могла притупиться из–за таких диаметрально противоположных вариантов в ошибках передачи, но всё же я никогда не переставал удивляться тому, как слух о войне мог распространиться даже среди наименее образованных. Как крысы, население каким–то образом знало об этом. Мы делали всё, что могли, как хранители вида, чтобы уберечь наших подопечных от дурных вестей, но наши усилия чаще всего были тщетны.

Конечно, было очевидно, что враг приложил руку к распространению этой информации. Мы были не настолько слепы, чтобы не принимать во внимание присутствие мятежных группировок на Терре. Однако сколько бы инквизиторов мы не отправили, и сколько бы костров они не возвели, предателей, ждущих своего часа, всегда оказывалось больше. Но, несмотря на то, что Наврадаран восхищался духом смертных, этот самый дух мог стать причиной воистину постыдной слабости.

Итак, почти сразу же, как мы об этом узнали, слухи об ухудшении нашего положения в ходе войны начали просачиваться каким–то странным осмотическим процессом в трущобы и башни ульев. Мы получали уведомления о новых беспорядках по всему южному полушарию, вызванных как паникой, так и длительным затаенным негодованием. Угнетенные и обнищавшие могли бы вынести многое, если бы верили в то, что Империум, по крайней мере, способен обеспечить им безопасность; и как только они теряли это чувство, наша власть над их преданностью ослабевала.

Мой первый прямой опыт столкновения с этим произошел через два дня после того как Наврадаран покинул Дворец. Трибун Италео сказал, что я нужен на юго-восточном крыле стен дворца, исходя из просьб командиров гарнизона регулярных войск. Внешние стены Дворца, как вы понимаете, опоясывали гигантские участки земли на сотни километров. Даже если бы все десять тысяч моих братьев патрулировали стены, там бы все равно оставалось зияющее пустое пространство, а посему, чтобы компенсировать наше ограниченное количество, использовалось множество полков психически обработанных смертных солдат. Некоторых набирали из частей, что прославились по всему Империуму, таких как Черные Люциферы, в то время как других никто не знал за пределами Терры, например, облаченных в белые одежды Палатинских Стражей.

Я согласился отправиться к ним, и на посадочной площадке меня встретил капитан 156-го полка Трамманских Штандартов — человек с именной нашивкой, на которой читалось «Леовин Уэрриш». Наше рандеву началось прямо внутри огромного вогнутого изгиба навесной стены — на широкую посадочную площадку падала его тень, когда солнце изо всех сил пыталось подняться над восточным горизонтом. Серая завеса беспокойного неба Терры исчезла, и горячий ветер с пеплом заплясал вокруг. Человек изо всех старался не казаться напуганным в моем присутствии. Но даже для тех, кто служил в священных пределах Дворца, мы являлись редким и внушительным зрелищем.

— Мой господин, кустодий, — начал он, опускаясь на колени.

Когда он вновь поднялся, я увидел, как его лицо осунулось. На нем читалась усталость, которая приходит только после длительных периодов постоянных действий без отдыха, усталость, которая вонзается в кости и не ослабляет хватку.

— Мне доложили, что у вас неприятности, капитан, — произнес я.

— Я не знаю, откуда все это, — ответил он слишком устало, не в силах скрыть масштабов проблемы. По правде говоря, я и сам на слух определил их — глухой раскатистый рев с дальней стороны массивной стены, характерный шум тысяч гневных голосов. — Но там творится безумие.

— Уверен, Вы сделали все, что могли.

Он выглядел опустошенным.

— Рад, что Вы с нами, господин. Будут… а скоро ли прибудут остальные члены вашего отряда?

Мою улыбку он бы даже не заметил, поскольку я был в полном боевом облачении, и мое лицо скрывало золото. Не было подкреплений. Для нас даже думать о развертывании в качестве отряда было необычно — мои братья пойдут со мной только когда их вызовут, но потребность в этом была очень редкой, да и сам я подумал бы о том, чтобы призвать их лишь в крайнем случае. Но он не мог этого знать. Может быть, он служил вместе с Ангелами Смерти в какой–то другой зоне боевых действий и видел, как они использовали узы братства, чтобы усилить свои необыкновенные умения. В таком случае, капитан вполне логично предположил, что и мы действуем подобным образом.

— За дело, — только и ответил я.

Он торопливо поклонился, подал знак эскорту из тридцати таких же уставших офицеров, и мы вдвоем направились туда, где на перроне ждал гравилендер «Талион». Я занял место у руля, а Уэрриш сел на свободное место, пристегнувшись ремнями. Он выглядел до смешного маленьким под ремнями безопасности, что предназначались для одного из моих братьев.


Мы поднялись в воздух и направились к входным вратам в стене. Некоторое время всем, что виднелось впереди, был лишь плавно изгибающийся склон из черного адамантия.

Через каждые двести метров в нем были вырублены ступени, зигзагами поднимавшиеся по обдуваемому ветром холму к проходу наверху, затененному высоким укрепленным парапетом шириной в тридцать метров. Оборонительные башни возвышались на расстоянии ста метров друг от друга — массивные орудийные цитадели, увенчанные лазпушками и тяжелыми болтерами, все развернутые в сторону городского пейзажа.

Открылись створки шахты — сдвоенные взрывозащитные двери раздвинулись и явили нам багровые внутренности самой стены. Мы залетели внутрь и увидели стойки штурмовых кораблей, прикрепленных к пусковым клетям, внутри тускло освещенного помещения; за ними тянулись эшелоны боеприпасов для башен наверху, а затем показались стробирующие силовые лучи пустотных щитов. Стена здесь была не прочным барьером, а скорее огромным комплексом фортификаций, гарнизоном и домом для сотни тысяч людей.

Врата открылись с другой стороны, и на «Талион» пролился тускло-серый свет земного рассвета. Ландшафт за стенами был открыт, очищен от обычного жесткого натиска жилых башен и шпилей ульев старыми законами, запрещающими строительство вплоть до древней линии, где проходила стена. В этом редчайшем на свете месте — открытом пространстве — собрались тысячи людей. Они что–то напевали почти в унисон, рядами теснясь у стен, прежде чем отступить. Внизу я увидел воинов Уэрриша — тонкие серые линии, сдерживающие прилив.

Риска того, что сброд проникнет за стену, не было. Опасность заключалась в том, что они могли захватить городскую зону, расположенную за периметром, что привело бы к тому, что охраняемая граница сдвинулась бы назад и пришлось бы проводить операции по зачистке. Даже из закрытой кабины я ощутил запах одержимости — зловоние, поднимающееся выше страстных песнопений.

Небо над нами, как и всегда, заполняли воздушные корабли, добавляющие собственные следы к пленке смога. Я видел настороженно парящие досмотровые аппараты Арбитрес среди них. За этим беспорядком возвышались нагромождения вечного города, убогие, и в то же время великолепные джунгли. Взглянув вперед, я вдруг увидел сухой трут, сложенный огромными кучами у основания наших стен и готовый воспламениться от любой искры.

— Толпа готовится напасть на твоих людей, — подметил я, заметив, что между толпами развивается взаимодействие, как между пчелами в рое.

Уэрриш устало кивнул.

— Я отдам приказ открыть огонь снова. Теперь у нас есть подкрепление с воздуха.

Он логично командовал своими войсками. Они вытянулись в длинную неровную линию у основания стены с подразделениями резерва, окопавшимися по оба фланга. В большинстве своем они были вооружены лазганами, и повсюду виднелись последствия их применения — тела там, где толпа пыталась в последний раз прорваться сквозь кордон.

Я опустил гравилендер пониже к земле и теперь мог наблюдать предводителей черни, подначивающих толпу наброситься на тех, кто поддерживал дисциплину. Некоторые из мятежников тащили горящие жаровни, другие — силовые посохи, потрескивающие слабыми завитками плазмы. Один из них был облачен в голубую мантию, испачканную пылью и грязью. Глаза его белели, словно жемчужины, а на лысой макушке красовался фальшивый третий глаз.

Ситуация обострялась. Толпа разъярилась, многих из них уже расстреляли. Я прикинул, что их было около восьми тысяч против нескольких сотен солдат Уэрриша. Большинство мятежников в первых рядах погибли бы быстро — лазган мог уложить многих, прежде чем владельца задавили бы числом.

Бессмысленность происходящего опечалила меня. Собравшиеся там не могли иметь ни малейшего представления о том, по какой причине они устроили бунт — более циничные души подстегивали их скрытую ярость и страх. Вопли стали громче. Жаровни изрыгали грязное пламя. В небе над нами послышался слабый треск молний, пронзивших вращающийся круг на Санктум Империалис. Еще немного, и все бы взорвалось.

— Отставить, — сказал я Уэрришу, опуская флаер еще ниже и подняв тучу пыли при посадке. — Убьете эти тысячи сегодня, и завтра их заменят десятки других. Прикажите своим войскам не сдавать позиций.

Я отдал летательный аппарат в управление духу машины, открыл люк, освободился от ремней безопасности и спрыгнул. К тому времени мы были всего в нескольких метрах над землёй. Я приземлился на одно колено, плавно поднялся и пошел.

Меня окружили со всех сторон. Несколько секунд я прошел беспрепятственно. Ближайшие из смертных уставились на меня разинув рот. Тогда более проницательные, медленно начиная узнавать меня, принялись кричать об опасности, а затем бежать, падать навзничь, спотыкаться и паниковать. Огромная толпа начала откатываться назад, необъяснимый ужас внезапно поразил её в самое сердце.

На них я не обратил никакого внимания. Они походили на рой насекомых — огромных, но неспособных причинить мне какой–либо вред. Многие даже не были должным образом вооружены — просто несли запчасти от машин и импровизированные копья — их крики гнева быстро превратились в вопли ужаса. Некоторые даже выкрикивали слова отчаянного раскаяния, захлебываясь слезами и пытаясь дотронуться до моего плаща, хотя большинство из них хотело сбежать от меня как можно быстрее.

Я знал, что у Ангелов Смерти есть выражение для такого феномена — трансчеловеческий ужас, так они это называли. Если уж на то пошло, наш орден обладал большей мощью в этом отношении, усиливаемой нашим положением, нашей исключительностью и эзотерическими образами на наших золотых доспехах. Я мог убить многих мятежников, если бы захотел. Я мог бы пробраться в эти нестройные ряды и вынести приговор волей Императора, пока многие тысячи не упадут у моих ног.

Но ничего подобного я не сделал. Убивать легко. Наш Империум стагнировал во многих сферах, но мы стали экспертами в насилии настолько, что оборвать чью–то жизнь стало таким же обычным и тривиальным делом, как прочистить горло. Я не испытывал угрызений совести, используя свою силу при необходимости, но и не разделял рвения к разрушению, характерного для других слуг Трона. Если бы возможно было решить наши многочисленные проблемы путем применения неограниченной силы, тогда вы могли бы подумать, что за десять тысяч лет попыток мы могли бы получить гораздо лучшие результаты.

Я добрался до зачинщика, до человека с меткой в виде глаза. Его стража отпрянула, как только я приблизился, чтобы показать, что они к этому не причастны. Один из них задыхался от страха, а другие, убегая, мочились прямо в штаны.

Сам мужчина задрожал, едва удерживаясь на месте, чтобы посмотреть мне в глаза, его лицо судорожно задергалось в попытке бросить мне вызов. Он держал в руках нечто вроде посоха, украшенного перьями. Я понятия не имел, где ему удалось раздобыть перья — настоящие обычно в трущобах Терры не водятся.

— Значит ты пришел убить меня, золотой? — напряженно взвыл человек, охваченный ужасом.

Я мог сработать быстро, но на секунду задержался.

— Почему ты это делаешь? — тихо спросил я его.

Он едва мог встретиться со мной взглядом. Его кожа блестела от пота.

— Скоро тебе конец, — выпалил он, по-звериному смотря на меня, — мне показали.

— Почему ты это делаешь? — спросил я снова с той же интонацией.

Он стал терять остатки самообладания.

— Потому что вы не можете нас защитить, — прошипел тот. — Они сметут все это. Они сметут все это прочь! — его взгляд стал расфокусированным. — Что он мне сказал? Путь… открывается прямо сейчас.

Вокруг меня происходило много вещей. Люди пробегали мимо нас, пытаясь вернуться в жилые зоны. Жаровни уже были опрокинуты. Воздушные корабли летали над головой, наводили орудия, но не стреляли. Все наступление превратилось в паническое бегство, свидетельствующее как о своей слабости, так и об окончательном утверждении власти Трона.

— Врата уже пали, — продолжал он, бредя от страха и перевозбуждения. — Знаешь? Это дошло до твоих глухих и слепых хозяев?

— Кто тебе это рассказал? — спросил я.

Он рассмеялся — в этом смехе было нечто безумное.

— Какое тебе дело? Ты глухой и не слышишь голоса. Ты глух к голосам всех живых. Мертвые не могут выстоять против живых. Слышишь? Мертвые не выстоят против живых!

Мы оба словно оставались островком спокойствия в этом мире движения. Эта непрофессиональная атака закончилась, но это мало значило в глобальном масштабе. Придут новые толпы покрупнее, взбудораженные безумием, подобным этому, и нас уже будет недостаточно, чтобы сломить их всех. Нам нужно узнать причину.

— Пойдем, — сказал я.

Он с ужасом уставился на меня.

— Нет, — ответил мужчина очень тихо.

— Ты совершил великий грех.

Я никогда не разговаривал громче шепота, но в тот момент он потерял все самообладание. Слезы выступили у него на глазах.

— Так и есть, — признался он настолько изумленно, словно только что понял, что натворил, — я совершил великий грех.

— Есть способы искупить вину, — продолжил я.

Он сделал неуверенный шаг ко мне навстречу, моргнул и пристально посмотрел на меня.

— О, я клянусь Троном, — удрученно пробормотал он, — все уже прекратилось.

Я вызвал транспорт и через мгновение услышал шум двигателей над головой. Уэрриш всё ещё был на борту и, казалось, был в недоумении от того, что я разговариваю с еретиком.

Я указал на открытую дверь кабины. Человек покорно и нерешительно выпустил посох из своих рук и направился к кормовому отсеку, двигаясь так, словно пребывал в ступоре. Я закрыл за ним дверь и вернулся к Уэрришу.

— Дух машины привезет вас обратно. Доставьте его в подразделение дозора Ордо Еретикус в вашем секторе. Расскажите при каких обстоятельствах мы его словили. Передайте, что я хочу изучить отчет, как только он будет готов.

Уэрриш кивнул. Его взгляд метнулся к отступающей толпе, пересекавшей открытую местность в зоне досягаемости пушек.

— Что с остальными?

Я проследил за его взглядом и увидел, как они бегут с широко открытыми от страха глазами, спотыкаясь на ходу. Согласно Лекс Империалис все они были предателями.

— Пусть бегут.

— Но их нужно казнить, — произнес он осторожно.

— Они слабаки и глупцы. Не слишком увлекайтесь убийством подобных, капитан.

После этого я щелкнул пальцами, и гравилендер поднялся ввысь, крутясь в потоке перегретого воздуха, прежде чем направиться обратно к всё ещё открытым вратам вместе с Уэрришем и рыдающим еретиком.

Я же зашагал прямо к бесконечному городу, в который едва отваживался заходить с момента своего возвышения. До самого конца мне не верилось, что он мог быть настолько грязным вблизи. Отсюда разило тюремным заключением. И они все еще разбегались от меня.

Я вспомнил слова Наврадарана. Есть определенные преимущества в том, чтобы проводить время вне этого места.

Я обернулся через плечо на стену, возвышающуюся высоко над самой большой из городских башен. Внешнюю поверхность, черную как смоль, всё ещё покрывали старые раны. Даже самым новым секциям было почти девять тысяч лет; некоторые части были такими же старыми, как и сам Империум. Они выглядели совершенно неукротимыми, своего рода барьером, который армии будут пытаться пробить целую вечность.

Я мог разглядеть лишь самую большую из построек, размещенных внутри — сам Санктум Империалис, вершина всего нашего существования. Он был похож на далекую гору, окутанную туманом. Башня Героев представляла собой тонкую вертикальную серую линию на фоне грозового горизонта.

Любопытно было наблюдать за своим домом со стороны, видеть его таким, каким они видели. Я всегда предполагал, что все, кто жил на Терре, должно быть, ощущали себя исключениями — отрезанные от великолепия и вечно стучащие в закрытые двери подобно голодным беспризорникам.

Но именно тогда я вдруг увидел всё это под иным углом. Они пришли в ужас, увидев меня. Я был самым ближайшим живым воплощением души Императора, а они с криками бежали от меня. Возможно, они видели в стене не ту преграду, что не давала им проникнуть во Дворец, а ту, что, наоборот, не давала нам его покинуть. Возможно, они видели в стене не препятствие своему движению, а клетку, необходимую для нас.

Теперь я это разглядел. Высокие стены и потемневшие от времени башни, всё было похоже на огромную и старую тюрьму, чье ужасное сердце запечатано, подобно тому, как за слоями рокрита прячут смертоносный реактор.

Я должен был вернуться обратно. У меня было много обязанностей, и я мог улавливать мысленные импульсы и приказы из башни Гегемона. Как только я развернулся, чтобы пойти назад, мои сабатоны стали такими тяжелыми, словно я шел по песчаным дюнам.

От этого чувства было нелегко избавиться, но я продолжал двигаться.

Не переставая это ощущать.

АЛЕЙЯ

Я никогда не знала варп с этой стороны. Путешествия меж звездами всегда были сложны, а в последние несколько лет разные навигаторы множество раз говорили мне, что постепенно становится все хуже. Большая часть того, о чем они мне рассказывали — эфирные вихри и волны-тоннели — не имела для меня никакого смысла, но я совершенно определенно чувствовала удары, которые получало наше судно, пока мчалось через эмпиреи.

Во время предыдущих путешествий я часто задумывалась о том, что случится, если я открою варп-заслонки и взгляну на него, как делают навигаторы. Обычный человек сошел бы с ума за несколько секунд, как говорили. Но у обычных людей были души, и потому они имели доступ к психическому измерению. Что бы увидела я? Ничего? Легионы демонов? Истинную сущность самого варпа?

Я никогда не была достаточно любопытной, чтобы узнать. Существовала вероятность, что зрелище окажется для меня смертельным: так или иначе — пария или нет, но эмпиреи — не то место, где можно задержаться или на которое можно смотреть, если хочешь сохранить рассудок.

Теперь, впрочем, я снова испытывала легкое искушение. Палубы «Кадамары» походили на барабанные перепонки, резонировавшие так, что отдавалось в зубах. Мы уже лишились одного из наших вторичных приводов, потеряв скорость движения через галактическую трясину, и всё сильнее ощущая каждый удар и каждую волну, которые беспокойная бездна приносила нам.

Я, пошатываясь, шла по дрожащим коридорам, чувствуя слабость от длившегося неделями постоянного движения. В этом была своеобразная ирония — я большую часть времени вызывала у окружающих тошноту, и теперь прониклась неким сочувствуем к тому, как это ощущалось.

Но моё чувство дезориентации имело иную причину. Какое–то время после возвращения на корабль, я отказывалась скорбеть, предпочитая направлять энергию в действие. Однако по мере того, как удлинялись странные дни в эфире, мои мысли все больше обращались к тому, что оказалось потеряно.

Я любила моих сестер. Это была ярая, почти отчаянная любовь, рожденная из того факта, что мы разделяли столь уникальную связь. Каждая из нас могла вспомнить время, когда мы вступали в обитель, грязные и голодные, больше привыкшие к побоям, чем к словам объяснения, и затем медленно осознавали, что это место безопасно, оно создано для нас, и мы не одиноки во вселенной.

Это существование не было комфортным. Нас тренировали, порой жестоко. Гестию мотивировало не великодушное чувство заботы, а безжалостное призвание, уходящее корнями в древнюю доктрину. Некоторые из тех, кто нашел свой путь до обители, умирали вскоре после этого, порой от истощения, порой убивая сами себя. Те, кто выжил, стали сильнее и телом, и разумом. Мы изучили секреты вселенной, что подписали бы нам смертный приговор, будь произнесены вне стен этого места.

До принятия обета молчания, мы говорили, болтали и сплетничали, как делают все подростки. Мы даже смеялись, когда позволяли наши подчиненные распорядку дни, делясь остротами в адрес наших лишенных чувства юмора инструкторов. Даже когда время для произносимых слов прошло, между нами оставалась эта связь. Мыслезнаки, в своей полной форме, были экспрессивным языком, в каком–то смысле даже больше, чем обычная речь, и дружеские узы, которые я завязала, были лишь крепче от того, что сформировались в тяжелые времена.

Теперь я могла лишь вспоминать их лица — Эринны, Каталы, Руйи — залитые кровью преждевременной смерти. Этот образ в памяти был подобен ране, раскрытой и кровоточащей, он возвращал меня в ранние годы, когда я была затравленным ребенком, неспособным понять, почему, казалось, весь мир хочет навредить мне.

Мне не с кем было разделить эту скорбь. Я одна, как и всегда, в окружении обладающих душами, которые никогда не могли понять, что для нас трудно находиться в изоляции. Мы меньше, чем другие, можем опереться на то, что внутри, и великая ирония нашей добровольной изоляции в том, что мы нуждались в человеческих взаимоотношениях сильнее, поскольку они временно заполняли пустоту, притаившуюся в наших сердцах.

Я начала бояться того, что найду, когда мы, наконец, прибудем к Тронному миру. У меня не было иллюзий, что путешествие будет легким, или что мы вообще сможем его завершить. Гестия как–то сказала мне, что путь пилигримов подходил лишь заблудшим, и что шансы достичь Святой Терры самостоятельно были мизерными. Теперь же, когда Высшие Лорды, казалось, хотели забыть все, связанное с Сестринством Тишины — как же я ненавидела это название! — мы могли быть уверены, что не получим особого обхождения и помощи в пути.

Но я направляла корабль вперёд, держа его на пределе мощности, игнорируя предостережения Слово и его аколитов, просивших уважать завихрения варпа.

В моем разуме однозначно связались три вещи: возвращение Старых Легионов, атака на обитель, надвигавшийся шторм в эфире. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что происходит нечто новое, и что мы слишком долго боролись старыми методами, хотя они давно перестали быть эффективными.

Я отдала всё в угоду этой новой цели. Собрала свою скорбь и сделала её оружием, как нас и учили. Если мне придется разодрать «Кадамару» на части, я все равно доберусь до золотых шпилей священного мира и узнаю, что видел Локк перед смертью.

Возможно, мне следовало прислушаться к предостережениям Слово, но выдержка никогда не была в числе моих сильных сторон, да и, как мне всегда говорила Гестия: «В праведном гневе силы больше, чем в кротком смирении».


Я пошатнулась. Что–то с силой ударило нас. Я думала, это невозможно. Мы находились глубоко в варпе, здесь не было физических объектов, с которыми можно столкнуться.

Затем я увидела руну тревоги и побежала. Я была в доспехе, как и все мы — звездные перелеты сейчас столь опасны, что я дала команде инструкции всегда оставаться в боевой готовности.

Мы снова ощутили удар. Казалось, будто какой–то громадный кулак влетел в середину корабля, заставив судно крутиться вокруг своего центра масс.

Добравшись до святилища Слово, располагавшегося высоко на хребте корабля, я услышала крики. Его каюты были полностью изолированы от основной структуры на время перехода, чтобы лучше отделять его во время трудоемкого процесса управления. Я достигла первой тяжелой двери и спешно ввела коды доступа. Всё это время я слышала, как удары, обрушивавшиеся на внешнюю обшивку, становятся все громче и громче.

Двери открылись, и я вдохнула окутавший меня затхлый воздух святилища. Люмены хаотично моргали на грязных стойках. Я вошла внутрь и увидела двух аколитов, державшихся за виски и плакавших чем–то, походившим на кровь. Это были слуги Дома Рехата, не одаренные Видящим Оком, и они орали, как резаные.

Я услышала доносящиеся из глубины крики Слово. В каютах были низкие потолки, укрепленные тяжелыми полосами адамантия. Все это место выглядело как военный бункер, крепкий и нерушимый.

Но сейчас он ломался. Трещины уже поползли по внутренним стенам, дрожащим от высвобожденной энергии. Я бежала через этот лабиринт к внутренним покоям Слово — железной сфере, расположенной внутри корпуса корабля, доступной только через единственный металлический портал, располагавшийся надо рвом с маслом. Перейдя, я увидела несколько проломов, вспыхивавших молниями, изгибавшимися и плясавшими в пустоте.

Когда я приблизилась к порталу, он резко раскрылся, выпустив на меня клубящиеся пары токсичного газа. Шатаясь, появился сам Слово, его кожа была влажной от каких–то жидкостей, в которые он погружался, а кабели всё ещё свисали из подкожных портов на его руках.

— Вытащи нас отсюда! — выдохнул он с выпученными и налитыми кровью глазами. К счастью, он смог закрыть тканью своё смертельно опасное Видящее Око, хотя остальная его одежда свободно болталась на щуплом теле. — Вытащи нас отсюда!

Я отправила руны Ерефану — «Немедленно выйти из варпа» — и рванулась, чтобы помочь Слово. Он оттолкнул меня, едва удерживаясь на границе портала. Он был не в себе, едва различал что–то вокруг, из его ноздрей сочились две струйки крови.

— Они пробираются внутрь! — прошипел он, пуская слюни. — Поле падает. Вытащи нас отсюда!

Взглянув через его дрожащее плечо, я увидела, какой беспорядок царит в сфере — резервуар с питательным веществом, в который он опускался, был грязным и подтекал, а кабели, свисавшие с потолка как паучьи лапы, посылали разряды электричества по всему помещению. Я схватила мужчину за плечо и оттащила от сферы, отходя от портала. Я уже слышала сирены — Ерефан делал то, что ему сказали. Корабль неистово затрясся, от чего взорвалось ещё больше люменов, затем, казалось, начал головокружительно падать, словно проваливаясь сквозь место, где всё ещё была гравитация.

Я яростно спросила у него жестами: «Что случилось?» — но он не смотрел на меня.

Затем я заметила что–то краем глаза. Еще больше светильников разбилось, погрузив пространство в мерцающую тень. Выглядело так — если это вообще возможно — будто стены стекали вниз подобно густой жидкости, сползая с внешней обшивки корабля и превращаясь в болото расплавленной стали.

Я потащила Слово дальше, обратно к взрывозащитным дверям в переплетение комнат за ними. Он вцепился в меня, что–то бормоча про невозможность потери целостности поля Геллера, про то, что бы произошло, если б это случилось, и что они идут, они забираются внутрь, они знают, кто мы и куда направляемся.

Моё сердце забилось сильнее. Из трюмов под нами доносился шум, искаженный и визгливый. На мгновение я подумала, что сам варп мог звучать так — какой–то жуткий отпечаток бесконечно агонизирующих душ — пока «Кадамару» не тряхнуло вновь, сбив с подфюзеляжной оси.

Внутренние панели вогнулись, линии электросети взорвались, бронестекла внезапно покрылись трещинами. Я услышала, как включились новые сирены, а на сигнальной панели надо мной зажглись руны, сообщавшие о том, что мы выходим обратно в реальное пространство.

Мы достигли комнаты для слуг. Одна лежала на палубе лицом вниз, под её головой медленно растекалась лужа крови. Второй, мужчина, всё ещё стоял на ногах, исступлённо дергаясь у дальней стены, будто пришпиленный к ней.

Дрожь корпуса сходила на нет, а крен выровнялся, но мы остались в вихрящемся световом узоре мерцающей темноты. Я едва могла что–то видеть ясно — передо мной мелькали стоп-кадры крови и ужаса.

— Мы вышли? — просипел Слово, цепляясь за мой плащ.

Я не ответила. Оттолкнув его, я достала свой огнемет.

Стоявший слуга скалился на меня. Он скалился так широко, что уголки его рта порвались. С каждой вспышкой колеблющегося света оскал становился шире и темнее, и на моих глазах мужчина потянулся ко рту, засунул в него руку, схватил язык и начал тянуть.

Я положила руку на спусковой крючок. Что–то длинное черное и блестящее вылезло из его рта, и продолжало тянуться.

Я активировала огнемет. Мужчина кричал и корчился в дрожащем потоке пекла. Его одежда загорелась во вспышке, кожа обгорела дочерна, но я не останавливала ревущее пламя. Я увидела, как что–то склизкое и маслянисто-черное вьется внутри огня, свернувшись для удара. Моих ушей достиг обрывочный крик, будто исходивший из множества мест одновременно, но ни из одного из них.

Я достала меч как раз, когда оно прыгнуло на меня — груда цепких лап и жутких игл. Я с силой ударила, отрезав одно из щупалец, затем развернулась, чтобы вонзить клинок в нарост плоти в центре. Оно завизжало и схватило меня, попытавшись задушить кольцами извивающихся хрящей, но к тому моменту я уже была в боевом трансе, за пределами ощущений смертных, двигаясь быстрее и жестче и превратив меч в вихрь стали.

Это шедым. Учитывая наше поле Геллера, это должно быть невозможно, но оно появилось здесь, на корабле. Я чувствовала его вонь — гниение человеческой плоти, которую оно подчинило себе, разодрало и собрало заново.

Я рассекла его. Оно ударило меня, пытаясь утянуть вниз, но я уже была языком пламени, дуновением ветра мира. Мой меч вращался, и куски неестественного тела чудовища со стуком падали на палубу, все еще дергаясь.

— Анафема Псайкана, — прошептало оно мне, встав на дыбы в похабной насмешке над законами физики, вырастая в шмат мускулов и слизи. Я видела сотни глаз, смотрящих на меня — сотни одинаковых человеческих глаз, скопированных с его сосуда, обрамленные веками, ресницами и слезами. Его рот не прекращал расти, и теперь был громадной и неровной пастью, усеянной зубами, шлепающей и слюнявой. — Одна? Одна, здесь? Будет наслаждением вывернуть тебя наизнанку!

Я не слушала. Смертным приходилось прилагать усилия, чтобы не слушать шедым, но не мне. Это порождение варпа для смертных было невыносимым ужасом, искушением за пределами стойкости, но для меня это всего лишь мерзкая и опасная тварь, змея, обнаруженная под подушкой, что–то, что нужно раздавить.

Я воткнула клинок в его пасть и провела скользящий удар по зубам, вырвав их из черных десен. Я танцевала всё быстрее, ныряя под молотящие щупальца, отрезая те, что оказывались близко. Я почувствовала его хватку на броне, всасывающую тягу сплетенных варпом пут, и освободилась ударом меча.

У твари были сердце, легкие и органы — отнятые у сосуда, но всё ещё необходимые ей в реальном пространстве. Я искала их, рассекая плоть, будто хирург. Когда я достигла цели, клинок вонзился глубоко внутрь, поток чернильно-черной крови окатил нас обоих. Я кромсала и кромсала, пробираясь в брюхо твари, чтобы вырезать её нутро, пока она не регенерировала.

Всё это время она визжала, пока я не вытащила её вздутые легкие, вырвав пузыри с гноем и мерзким газом, и беспорядочно разбросала их по палубе. Я вырвала пищевод из ее глотки и разорвала ее дряблый желудок ударом сабатона, и она, наконец, заткнулась.

Затем останки её взорвались, разодранные жестокостью моей атаки, разлетевшись на куски жира и мокроты. Мои доспехи покрылись ими, меч — промок, а распущенные волосы — слиплись.

Я выдержала поток, дождавшись, когда дождь жижи иссякнет. Вид помещения теперь вызывал тошноту. Труп второй служанки почти исчез под грудой дымящихся потрохов. Слово забился в угол, царапая закрытую дверь, всё ещё таращась на мигающий свет люменов.

Я должна удостовериться. Я разворошила останки добычи, держа меч наготове. Они были жестокими тварями, всегда, и могли возродиться даже после оперативного нанесения смертельного удара, если не быть начеку.

Основные люмены вновь зажглись, в этот раз гораздо ярче. Я услышала быстрый топот сапог из внешнего коридора, и предположила, что Ерефан стабилизировал корабль и отправил службу безопасности мне на помощь.

«Несколько поздновато, — подумала я, — но хотя бы мы полностью вышли в реальный космос».

Я повернулась к Слово. Облепленная коркой чернильно-черной крови и чешуек, я, должно быть, сама выглядела почти демонически.

Ему плохо, но я была не в том настроении, чтобы нянчиться с ним.

Ответы, — показала я, и мне действительно показалось, что команда напугала его больше всего.


Возможно, мне стоило проявить больше сочувствия. Даже навигатору, по призванию смотрящему в бездну, невероятно трудно лицезреть полностью воплотившегося шедым. Вблизи они выглядели переплетением кошмаров и ввергали разум смертных в конвульсии.

Остальной команде было не легче. Солдаты Ерефана влетели в комнату с оружием наготове и вскоре начали испытывать рвотные позывы и блевать, пытаясь держать желудок под контролем. Они не были трусами или глупцами, они просто люди, и потому не созданы для встречи с обитателями чистого эфира.

Я также понимала, что мы все видим вещи по-разному. Я ощущала шедым, демона, лишь в его телесном аспекте — обличии, которое он взял и перекроил из невезучего аколита в своё новое тело. Это было достаточно жутко, в биологическом смысле, но не вселяло иного ужаса в обладавших моим мировосприятием. С другой стороны, имевшие души могли воспринимать и психический аспект, и именно в нём — как мне говорили — причина истинного страха. Даже запах мог породить это давящее ощущение мерзости и ужаса, которое лишало их рассудка и контроля над телом, а уж вид был десятикратно хуже.

Люди так многое в галактике считают исключительно мерзким — парий, демонов, ксеносов. Я порой задумывалась над тем, как эти хрупкие создания вообще живут достаточно долго для размножения.

Я приказала солдатам выйти, и они поняли боевой жест лишь в той мере, чтобы подчиниться. Затем я стерла ихор со шлема и присела, чтобы осмотреть Слово.

Он приходил в себя. Я догадывалась, что это вдвое сложнее для навигатора из–за того, что его вырывали из варп-транса, но мне нужно знать, что происходит.

Приведи себя в порядок, — вновь показала я ему. — Пять минут.

Я поставила его на ноги и помогла выйти отсюда. Передав мужчину выжившим слугам его Дома, я запечатала двери за нами и отправилась на поиски шланга.

Через пять минут я сидела напротив Слово в одной из освинцованных допросных, в присутствии Ерефана. Мы сидели вокруг прикрученного к полу стола и пытались игнорировать исходившую от двоих из нас вонь.

— Я не верю в это, — начал Слово, переводя глаза то на Ерефана, то на меня. Он уже был гораздо спокойнее, но всё ещё лихорадил. — Я даже не знаю, как это описать.

— Пожалуйста, попытайся, — кисло сказал Ерефан. Капитану удалось вывести нас из варпа довольно быстро и не разбросать при этом корабль по ленте пространственно-временного континуума, но он не был рад тому, что ему пришлось это сделать.

Слово горестно вздохнул.

— Варп растет, — сказал он.

Я не поняла, как такое возможно. Как мне всегда говорили, варп — это отражение реальности, и он такого же размера, как и она.

— Очень, очень плохо, — продолжил Слово. — Видел, как это происходит — разрывает пространство, как лист бумаги. Мы шли прямо по линии разрыва. Это обрушило внешний щит. Я слышал их. Трон, я слышал их.

— Разве ты не слышишь их всегда? — спросил Ерефан.

— Но не так, — Слово посмотрел на меня. — Они знали, что Вы здесь. Они били по корпусу, чтобы добраться до Вас. Сотни Их, — он потряс головой. — Мы должны были выходить оттуда. Не знаю, как много времени у нас оставалось — несколько секунд, наверное.

Но один пробрался, — показала я.

— Как раз, когда мы вышли в реальное пространство, — кивнул Слово. — Должно быть, в тот момент. Оказался запертым на нашей стороне, и к тому времени уже ослаб.

Ерефан повернулся ко мне.

— Генератор поля Геллера в плохом состоянии, — сказал он. — Много узлов сгорело. Нужно время, чтобы починить его.

Было бы хорошо иметь возможность использовать мыслезнаки, чтобы задать нужные мне деликатные вопросы. Я хотела знать больше о том, что происходит.

— Это будто… разлом, — сказал Слово, полным дурных предчувствий голосом. — Трещина. Каньон. Он растет.

— Я не знаю, что это значит, — сказал Ерефан.

Слово хрипло и лающе засмеялся.

— Я тоже, капитан. Я пытаюсь осмыслить то, что я видел, — он сцепил руки, стараясь унять их дрожь. — Казалось… будто вся галактика разламывается посередине. Я видел границу, уходящую дальше в пустоту. Я видел, как свет уходит из вселенной. Вытекает из неё.

Я подалась вперед.

Маяк? — показала я.

— Астрономикон? Он чертовски слаб. Чертовски слаб. Мы потеряли его ненадолго там, но мне почти удалось нацелиться на него, как раз перед тем, как щит начал падать.

Моё нетерпение росло. Ясное дело, Слово был в шоке, но у меня нет времени на его слабость. Перед ним стояла задача, и мне нужно, чтобы он ее выполнил.

Я повернулась к Ерефану.

Как долго? – показала я.

— Мне понадобится несколько часов, чтобы восстановить варп-двигатели. Есть повреждения корпуса, но ничего такого, что не смогут залатать сервиторы. Меня беспокоит поле Геллера.

— Мы не можем вернуться туда, — яростно выпалил Слово. — Они нас разорвут. Они знают, Вы здесь, и они ненавидят Вас.

Я вспомнила звездную карту, с извивающимися каналами варпа. Складывалось ощущение, что вселенная принимает какую–то давно придуманную конфигурацию, ее тектонические плиты сдвигались, и мы оказались в эпицентре этого.

— И они знают, что мы делаем, — сумбурно продолжил Слово. — Они знают, куда мы направляемся, и они уничтожат нас, чтобы не дать этому случиться.

Я могла его заткнуть. Некоторые знаки боевых жестов были физически болезненны для необученных реципиентов, и я могла легко сомкнуть его губы, но я подумала, что лучше дать ему выговориться.

— Я думаю, это Врата, — сказал он, его взгляд снова начал метаться между Ерефаном и мной. — Я думаю, что–то сломалось и нарушило баланс. Мы не можем вернуться туда.

Я повернулась к Ерефану.

Четыре часа, — показала я.

— Могу за пять, — ответил он.

Четыре, — сказала я.

Затем я встала. Мне нужно было хорошенько очиститься, стереть вонь демона с доспехов и вымыть волосы горячей водой. Потом стоило заправить огнемет, уделить внимание клинкам и начать подготавливать команду.

Нам требовалось забаррикадировать наиболее уязвимые секции — сферу навигатора, капитанский мостик, внешние помещения инженериума. «Кадамара» располагала регулярным гарнизоном в несколько сотен солдат, и если их правильно натаскать, они, может, выстоят достаточно долго, чтобы я сделала всё необходимое.

Я была уверена, что Слово прав. Была уверена, что эмпиреи разрываются, что обитатели варпа атакуют, как только мы перейдем грань, и что шансы пройти нетронутыми равнялись нулю. Но если его видения верны, то растущий разлом грозил оставить нас в пустоте навечно, или, по крайней мере, не с той стороны, где мы должны быть.

Потому мы сделаем это. Мы пробьем себе путь.

Навигатор с ужасом смотрел на меня. По крайне мере, он больше не говорил. Ерефан был профессионалом и держал свои чувства при себе. Я понятия не имела, возможно ли вернуть нас на курс за четыре часа, но у него хотя бы было над чем работать.

Я оставила их в допросной и поспешила в свою каюту. Побеспокоиться о психическом состоянии навигатора можно позже, когда будем вновь пересекать грань. Однако сейчас мне нужно составить план обороны.

ТИРОН

— Итак, мы пришли к сути вопроса, — сказал Магистр Администратума, Ирту Гемоталион.

Он сидел во главе длинного стола из черного гранита, на его лице отпечаталась напускная скорбь. Подобно остальным Высшим Лордам, Магистр был облачен в тяжелые церемониальные одежды — но, пожалуй, эти казались самыми претенциозными, в соответствии с его ролью первого среди равных.

Так было не всегда. В другие времена наши военные командиры могли обладать неофициальным превосходством, но в этот век бюрократии и инерции, когда величайшая сила оказалась погребена под непостижимо сложными правилами процедур, глава чиновничьего аппарата де-факто был главой Империума.

Я смотрел на происходящее со своего места в конце стола. Двенадцать собрались в своих разнообразных нарядах, сопровождаемые облаченными в мантии представителями, сидевшими позади на тронах поменьше. Мы находились высоко в северной части Сенаторума Империалис, и из высоких витражей падал тусклый свет. Двое вооруженных Черных Люциферов охраняли тяжелые двери, еще больше их стояло внутри и по периметру комнаты Совета. Я слышал бесконечно кружащие над нами оружейные дроны так же хорошо, как и вой активных поисковых турелей.

Все они были параноиками, настаивавшими на невероятных уровнях безопасности даже в самых защищенных местах Империума. Но я мог это понять: их не особо беспокоили внешние угрозы — они боялись друг друга.

Заседание длилось уже несколько часов, и водянистое солнце стояло высоко в небе. Был рассмотрен целый ворох мер, достигнут консенсус. Теперь мы переходили к существенным делам.

— Я должен поблагодарить канцелярия за его усердие в повторном вынесении этого вопроса на Совет, — продолжил Гемоталион, язвительно глядя на меня. — Кажется, ничто не может удержать его от исполнения долга в данной ситуации, даже если потребовалось немало… убеждений, чтобы удостовериться, что учтены все мнения.

Я чурался этого человека. Он, вероятно, обладал самым высоким среди них всех интеллектом и был мастером цифр и учетных книг, как и должно, но в нем имелась жестокая холодность, которую я всегда находил отталкивающей. Конечно, я чуть улыбнулся и склонил голову в знак признательности.

— Это важный вопрос, — сказал Магистр далее, намереваясь сказать своим коллегам то, что они уже знали. — Десять тысяч лет Лекс поддерживал баланс между нашими силами, основываясь на изначальных указаниях Лорда-Командующего. Именно он наложил Кодекс на своих братьев из Легионов Астартес, установив мир между космическими десантниками и Адептус Терра. И именно он, после консультации с великим Вальдором, издал Эдикт о Сдерживании, по которому Кустодианской Страже недвусмысленно было приказано оставаться на Терре в качестве телохранителей Императора-На-Троне. Множество раз поднимались голоса против этого эдикта, и каждый раз их подавляли. Но теперь, когда война находится в столь щекотливой стадии, этот вопрос вернулся к нам.

— Этого нельзя делать, — прорычал Раскиан через вокс-фильтр. Генерал-Фабрикатор широко располагался на противоположном конце стола и занимал почти столько же места, сколько все остальные в комнате вместе взятые. Его условно человеческое тело было заключено в целый ряд многоярусных механизмов, кашлявших и искрящих среди зарослей толстых линий энергоснабжения. Наиболее неизмененной осталась его голова, хотя даже она была бронзовой, с изумрудными глазами и лысиной. — У нас случались сотни кризисов, и мы никогда не шли против старых пактов. Что дальше — вы расторгнете Пакт Олимпа?

— Лекс Империалис нерушим, — согласилась Авелиза Драхмар, госпожа Адептус Арбитрес, с продолговатым лицом. — Недопустимо изменять его положения при первых признаках военной неудачи.

Пока что все шло весьма предсказуемо. Я был рад позволить противоположным партиям изложить свои доводы.

— Вряд ли это «первые признаки», — ответила Мерельда Перет, Верховный Лорд-Адмирал Имперского Флота. Она была довольно хладнокровным человеком, привыкшим отдавать приказы под сильным давлением. Она мне нравилась. — Вы можете возразить, что мы проявили значительную сдержанность.

— Это все еще ересь, — сказал Бальдо Слист, древний Экклезиарх и самый абсурдно изукрашенный после Гемоталиона. Он положил пальцы, унизанные перстнями, перед собой на каменный стол и пригвоздил других Высших Лордов мрачным взглядом пророка. — Воля Бога-Императора была выражена в этом Эдикте. Нарушить его теперь есть слабость веры.

— Не менять ничего, когда того требуют факты, есть слабость ума, — возразила Улия Ламма, Консул Патерновы от Навигаторов. Ламма единственная среди Высших Лордов представляла настоящую силу, стоящую за Домами: огромного и раздутого мутанта, занимавшего Дворец Патерновы с чтецами варпа. Она мне тоже нравилась — будучи слугой, как я, хоть и высокопоставленной, она сохранила чувство меры в жизни. — Сколько раз Лекс сковывал нам руки, когда у Врага не было никаких законов? Мы удерживались от создания тысяч новых Орденов, потому что нас удерживала в плену древняя доктрина Лорда-Командующего. В самом деле, день для этого давно настал. Позвольте нам отпустить Десять Тысяч. Позвольте нам открыть гено-лаборатории и создать новых космических десантников для службы под нашим прямым командованием. Позвольте нам реформировать Имперскую Армию, вооружить Экклезиархию и окончить эти споры, что разрушают нас.

Эти опасные речи рисковали сделать дискуссию безвыигрышной. Первое правило политических изменений состояло в ограничении требований — они бы никогда не пошли на полную переработку Кодекса Астартес.

Следующим взял слово Леопс Франк — тощий как жердь Магистр Астрономикона и последний из тех, кто противился инициативе.

— Вы забываете собственную историю, милорды, — прошептал он через ребризер, отчего всем пришлось напрячь слух. — Каждый кризис кажется своему поколению величайшим из всех. Когда Зверь угрожал уничтожить Империум, мы не отпустили Десять Тысяч. Когда подняла свою еретическую голову Нова Терра, мы не отпустили Десять Тысяч. Когда Вандир объявил Кровавое Правление, мы не отпустили Десять Тысяч. Каждый раз мы стояли на своем, и мудрость тысячелетий подтверждалась. Дрогнем сейчас — и заслужим гибель.

— Но во все те годы, — выдвинул возражение тот, кто начал все это, Кераплиадис из Адептус Астра Телепатика, — мы еще удерживали Врата Ока. Мы могли вынести все прочие раны, зная, что ад сдерживается. Вот чем мы рискуем теперь. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что наша хватка ослабевает. Когда Разоритель…

— Разоритель не сможет прорвать барьер, — сказал Слист. — Он потерпел неудачу двенадцать раз, и в этот раз будет так же.

— Вы предпринимали варп-путешествия в последние месяцы, Экклезиарх? — спросила Кания Данда, Спикер Капитанов-Хартистов и наш самый сильный союзник. — Сама природа деформируется. Если он может изменять начала, то может и прорвать барьер.

— И никогда не была столь сильна смута, — сказала Клеопатра Аркс, Представитель Инквизиции. — У наших ордосов долгая память, и мы знаем, когда волна движется на нас. — Она обвела собравшихся лордов холодным жестким взглядом. — Как я говорила годами, мы сейчас на пределе. Мы не можем сжигать еретиков и вырезать ксеносов достаточно быстро. Это не просто очередная стадия испытаний для Святого Империума. Это наш критический момент.

К тому моменту лишь двое еще не высказывались. Фадикс, так или иначе, мало говорил и занимался тем, что делал пометки кристальным стилусом в инфо-планшете с костяной оправой. И оставался Валорис.

Он пришел, как и обещал. Если кто–либо из остальных и удивился этому факту, они это не показали. После того, как он занял место, его право на это не оспаривалось. Голосование об одобрении было формальностью, хотя он почти не говорил во время него. Теперь он сидел на середине освещенной стороны стола, куда более грузный и внушительный, чем кто–либо другой, за исключением Раскиана.

При дневном свете его лицо выглядело еще более истерзанным, чем я запомнил. Полагаю, это сотворила с ним одна из его многочисленных битв — казалось, будто по его чертам текла кислота, сделав их вздутыми и злыми.

Теперь он медленно и неторопливо подался вперед и сложил рукавицы вместе.

— Не забывайте, лорды, что стоит на кону, — тихо сказал он. Слушали все. Даже Фадикс отложил перо. — Кустодии всегда сражались. Мы не просто патрулируем стены, пока другие умирают снаружи. Я уверен, никто из вас не предположил бы иного, ведь вы умные люди.

Было странно слушать, как он говорит. С прошлого раза в катакомбах, прошли дни, и это стало чем–то больше похожим на сон, чем на явь.

— На кону вот что — будем ли мы сражаться, как в Великом Крестовом Походе, на передовой, и по распоряжению Сенаторум Империалис? И на этот вопрос нет простого ответа, ибо, если мы станем сражаться, кто будет нами командовать? Император не может вести нас, как делал это в забытые века. Мы не связаны волей Совета, как Астра Милитарум и Имперский Флот. Возможно, вы желаете, чтобы мы стали второй Инквизицией, отвечающей только лишь перед Самим Императором, но тогда вы должны быть осторожны в своих желаниях, ибо наши цели могут не совпасть с вашими.

Я не понимал, к чему он ведет. Его взгляды все еще оставались для меня неясными, хотя он сам говорил о моей роли в том, чтобы убедить его прийти. Я надеялся, возможно по глупости, что дискуссии здесь, когда все изложено, а Высшие Лорды могут выразить свое мнение, хватит. В конце концов, кто откажется от большей власти для себя? Все, что мы предлагали — это шанс для Кустодиев вновь обрести свое по праву место.

— Нас чуть меньше, чем десять тысяч, — сказал Валорис. — Это пылинка против той бури, что грядет. Даже численность Адептус Астартес невелика — войны для нас всегда выигрывали бессчетные полчища. И, конечно же, в Век Чудес, мы сражались вместе с Сестринством.

— Их призвали вновь, — сказал Гемоталион.

Валорис посмотрел на него с неожиданным интересом.

— Я не знал.

— Канцлер может просветить Вас.

Я кашлянул и приподнялся со своего служебного трона.

— Вопрос был решен в мандатуме 786734–56, последовавшим за известиями о разрушении Системы Фенрис. Формально Анафема Псайкана никогда не расформировывались и никогда не проходили по положениям этого акта. Совет единогласно постановил отыскать разрозненных членов старого Сестринства и издать уведомление об отзыве там, где они еще оставались. Некоторые уже в пути. Другие еще не ответили.

Валорис осторожно посмотрел на меня.

— Это сделали Вы?

— Это сделал Совет.

— Интересное время, чтобы вспомнить о них. Это стоило сделать столетия назад.

Я поклонился в извинениях.

— Война унесла многое из того, что должно было оставаться рабочим. Мне говорили, что с Сестрами… тяжело ужиться. Здесь у них никогда не имелось союзников, в которых они нуждались.

Думаю, я немного разоткровенничался. По правде говоря, долгий упадок нашего руководства над этими париями в большей степени объясняется закостенелой природой наших командных и управленческих структур. Намеренно их никогда не забывали, просто они постепенно хирели тысячелетиями, когда другие приоритеты брали верх, а широко распространенные подозрения в их эзотерической природе сделали их легкой добычей для фанатичных врагов.

— Это восстановление того, что никогда не должно было утеряться, — сказала Ламма. — Мы возвращаемся к старым формированиям, позволившим нам завоевывать звезды.

— И Отмена эдикта Лорда-Командующего завершит картину? — презрительно спросил Франк. — Вы переоцениваете свою позицию, Консул.

— Это необходимо сделать, — призвал Кераплиадис, самый убедительный из Высших Лордов. — Пока мы совещаемся, Кадия горит. Можете ли вы сомневаться в том, что даже десятая часть Десяти Тысяч обернет эту волну вспять?

— Я могу сомневаться в этом, — сухо сказал Гемоталион. — Генерал-Капитан сам сказал, что они лишь щепотка пыли.

— Та, что может вдохновить других, — возразила Перет. — Если я смогу привести на передовую их полк, один только полк, солдаты увидят это и поймут, что Император не забыл их…

— Он никогда не забывал, — бросил Слист.

— Но они могут верить, что мы забыли, — резко возразила Данда.

— Это никогда не должно было обсуждаться за этим столом, — вновь проворчал Раскиан, становясь мрачнее.

— Все должно обсуждаться за этим столом, — сказала Аркс.

Я видел, что дискуссия разваливается. Все, кто ранее был за, остались за сейчас, и наоборот. Надеяться на колебания личности, чтобы уладить этот вопрос, было явно напрасно, а злоба теперь еще больше рисковала сорвать переговоры.

Я посмотрел на Гемоталиона и поймал его взгляд. Мы тут же поняли друг друга. Хоть он и был тем еще подлецом, но он знал, как все устроено.

— Прошу, достаточно, мои дорогие лорды, — сказал он, подняв руку. Комната стихла. — Первые аргументы вы высказали. Любой шаг к Отмене должен диктоваться большинством в этом зале. Чтобы избавить нас от ненужных дебатов, я предлагаю сейчас оценить баланс мнений. Если большинство за, мы можем продолжить обсуждение. Если нет, есть еще достаточно других проблем, беспокоящих нас.

Время пришло. С Валорисом я имел необходимые голоса. Я почувствовал внезапный порыв страха, как будто стоял на обрыве над разбивающимися внизу волнами. После стольких лет трудов, мы наконец пришли к точке решения.

— Голосуйте, если хотите, милорды, — сказал Гемоталион.

Один за другим Высшие Лорды положили руки перед собой. Ладонь вверх означала согласие, вниз — несогласие, сжатый кулак — воздержание. Раскиан и Кераплиадис проголосовали первыми за противоположные стороны диспута. Другие последовали их примеру: одни решительно, другие более сдержанно.

Вскоре на столе лежали одиннадцать рук. Воздержался лишь Фадикс, и, кладя кулак на стол, Магистр Ассасинов смотрел на меня с прохладой. Как и предполагалось, за каждую из сторон было по пять голосов, лишь Валорису оставалось отдать свой.

Я поднял на него взгляд, мое сердце колотилось. Я уже видел, как это происходит. Я видел, как возрождается в этот момент старый Легио Кустодес, принимает бой против Врага, и это будет моей работой. Даже если на корабль взойдет лишь часть их, я видел, на что они способны в сражении — ничто, воистину ничто, не сможет противостоять им.

У меня вспотели ладони. Все глаза повернулись к генерал-капитану, который спокойно ждал, будто слушая что–то недосягаемое для наших ушей. Напряжение стало невыносимым, и мне приходилось сдерживаться, чтобы не ляпнуть что–то неразумное.

А затем он пришел в движение, подняв грузную руку с камня и раскрывая ее. Содрогнувшись от чистейшего ужаса, я увидел, как его тяжелая ладонь поворачивается к столу.

Но он не положил ее. Едва он двинулся, каждый из Высших Лордов вдруг получил одни и те же новости по внутренним комм-передачам. Адъютанты вскочили с мест, остервенело проверяя и перепроверяя, что только что услышали, прежде чем броситься сверяться со своими хозяевами.

Двери на дальнем конце зала с грохотом распахнулись, и облаченные в мантии чиновники ворвались внутрь, игнорируя крики Черных Люциферов.

На мгновение я не имел ни малейшего представления, в чем причина суматохи, пока не увидел кричащего от ужаса Кераплиадиса, и внезапно с чудовищной ясностью понял, что, должно быть, произошло.

Лишь одна новость могла прервать заседание Совета, поскольку связные астропаты никогда бы не посмели потревожить их чем–то менее значительным. К тому времени, когда я активировал внешний канал и услышал исступленный голос Жек на другом конце, я уже знал, что она мне скажет.

— Милорд! — закричала она дрожащим от боли голосом. — Потеряна! Потеряна.

— Скажи прямо, — рявкнул я. Вокруг меня все будто рушилось, все, для чего я так много работал и рисковал, рухнуло в одно мгновение, и это повергло меня в отчаяние.

— Кадия, — сказала уже рыдающая Жек. — Она пала. Все кончено, милорд. Все кончено.

ВАЛЕРИАН

Все произошло так быстро.

Время, пространство, материя, мысли — мы давно знали, что они не что иное, как безупречное плетение, но, возможно, мы не вполне понимали, насколько связь между ними тесна. Великий план, что вынашивался тысячи лет, пришел к своему логическому завершению, и мы являлись поколением, ставшим свидетелями разверзнувшегося ада.

Помню, как смотрел на небо и видел, как оно меняется. Небеса Терры, серые и затуманенные, вечно бурлящие в мути дрейфующего смога. Те, кто населяет планету, учатся не смотреть вверх. С чего бы им туда смотреть вообще? Совсем не на что, кроме грязных свидетельств наших собственных разрушительных действий.

Но после в тот день тучи стали красными, словно артерии, такими яркими и болезненными, их внутренности пылали, словно от огня. Смертные бежали к крепостным валам Дворца, глядя широко распахнутыми глазами на пылающую атмосферу, они взывали к Богу-Императору, чтобы тот спас их от безумия вокруг.

Я стоял там, высоко на парапете Башни Гегемона, и смотрел, как горят небеса. Воздух наполнился криками. Я видел, как огромные молнии, такие же кровавые, как и небо над головой, под громовые раскаты скачут по городскому пейзажу. Раздался звук тысячи боевых рогов, посылая шипы рева в шатающийся небосвод. Я видел, как воздушные суда теряют мощность и обрушиваются на башни внизу, когда в их системы попадают карающие разряды электростатики. Один большой транспортник, до этого висевший в километре над ульями Ксерихо, долго падал, его пилоты отчаянно пытались завести один из отказавших двигателей, пока остов медленно погружался в чащу жилых блоков. Я видел, как всё это происходило. Как ад наступил на земле, когда плазменные двигатели взорвались. По всему широкому горизонту вспыхивало всё больше огней, присоединяясь к горячим вспышкам с небес над ними.

По дисплею моего шлема быстро проносились сигнальные руны. Я мгновенно оценил их и не обратил внимания на тысячи предупреждений в пользу единственного важного приказа — Италео вызвал всех нас в зал сбора.

Я побежал. Броня уже на мне, и я остановился только на мгновение, чтобы достать Гнозис. К тому моменту похожее на пещеру внутреннее пространство цитадели начало сотрясаться от рева новых предупреждающих сигнальных сирен. Многие из них молчали со времен Великой Ереси, когда ложный Воитель осаждал стены, и их каркающие звуки разносились подобно гудению боевых труб из другой реальности.

Я оказался первым, кто откликнулся. Через несколько минут после вызова в огромном зале собралось более трехсот человек, над которыми возвышались статуя Вальдора и длинные золотые лики выдающихся мертвецов, новые люди прибывали все время.

Паники не было. Я думаю, что нас создали такими, чтобы мы не поддавались панике. Но присутствовало ожидание, бурлящее в позолоченных стенах этой комнаты, желание покинуть её. Мы все чувствовали на уровне инстинктов, что нечто важное сломалось, но пока не знали, что именно и насколько серьезна поломка.

Оглядываясь назад на тот момент, я понимаю, что самым четким моим воспоминанием осталось яркое непрошеное чувство взволнованности. Вы должны помнить, что мы являлись одинокими охотниками, и для нас редкость видеть так много членов нашего ордена в одном месте. Как только я пробежал глазами по собирающимся батальонам доспехов из аурамита, у меня внезапно возникло чувство того, что мы непобедимы. Так, наверное, было до Тайной Войны — последний раз, когда мы объединились и шли одной армией против единственного врага.

После в зал вошел один из Почитаемых Павших — могучий левиафан образца Контемптор-Галат, точно такой же, как те, кто погребен у врат самого Трона. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его духов машины вызвали после долгого бездействия, но даже простое лицезрение священного лика моего всё ещё живого брата только усиливало чувство радости. Погребенный воин неуклюже вышел из тени, огромный доспех блестел, словно его только что выковали.

За ним вошел трибун Италео, его сопровождали двое почетных гвардейцев. На его доспехах было много царапин, словно от когтей, а его длинный черный плащ — разорван. Он снял шлем — лицо оказалось запачкано пеплом. Я не знаю, где он сражался и против кого, но свидетельства испытаний тяжело не заметить.

— Братья мои, — крикнул он, остановившись на высоком помосте в дальнем конце зала, — до вас дошли слухи из Кадианских Врат. Я пришел, чтобы их подтвердить — мир потерян для Империума. Выжившие спасаются бегством от штормов. Разоритель уничтожил древний осадный лагерь, и теперь его армии беспрепятственно маршируют в пустоте.

Он говорил осторожно, взвешивая каждое слово, но я видел в этих серых глазах нечто такое, чего никогда раньше не замечал. Возможно, усталость от сражений, хотя обычно я ее не обнаруживал. И тут я задумался о том, где он был до того, как пришел сюда, и что же он там видел.

— Наши звездочеты, кто еще жив, докладывают, что это только начало, — продолжал Италео. — Око Ужаса растет, пространство вокруг него разрывается. Мы потеряли контакт со многими регионами Его царства из–за растущей бездонной тьмы. И среди всего этого, самое серьезное: Астрономикон погас.

Мы все транслюди, привыкшие стоически реагировать даже на самые худшие новости, но и мы не машины. По рядам собравшихся пробежала волна беспокойства, и я услышал приглушенное «этого быть не может», сорвавшееся с нескольких губ.

Астрономикон был большим, чем просто маяком, на который ориентировались наши звездолеты. Это самый важный признак постоянного присутствия Императора с нами. Мы могли бы время от времени надеяться на мистические знаки или же вдохновение от Таро, но на самом деле величайшее доказательство того, что наш повелитель держит власть над волнами нестабильности — свет, с помощью которого Он ведет нас сквозь эмпиреи. Пока свет горит, Он здесь. Если бы свет погас, мы бы узнали, что Он потерпел неудачу.

Италео поднял руку, чтобы прекратить разговоры, и я увидел, что его металлическая перчатка растерзана и покорежена.

— Пока я говорю, сюда направляются ученые с Красной Планеты, — сказал он. — Делегация восьмого уровня от Адептус Механикус прибудет на Терру в течении часа, и генерал-фабрикатор лично займется ремонтом. Я говорил с трибуном Гераклеоном, оставшимся рядом с Императором, и он заявляет, что показатели работы Золотого Трона находятся в пределах нормы. Мы еще не знаем причины. До тех пор, пока мы ее не найдем, наши флоты останутся без ориентира, а наши армии будут попадать в штиль.

Когда он произнес эту новость, я как раз бросил взгляд на своих братьев. У тех, кто пришел без шлемов, я заметил целую палитру разнообразных эмоций на обычно бесстрастных лицах — шок, быстро вспыхнувшая решимость и даже гнев, что было редкостью для нас. Я видел, как транслюди разных профессий — художники, теологи, стражи и хранители знаний — медленно перевоплощаются в воинов.

— Генерал-капитан остается с Высшими лордами в Верховном Совете. Сейчас Тронный мир находится в состоянии extremum bellum, что приостанавливает все нормы Лекс мирного времени. Гетаэрон останется в Санктум Империалис, всем остальным приказ — охранять внешние стены Дворца в соответствии с правилами обороны, согласно приказу.

Он окинул нас взглядом. К тому времени прибыло ещё больше моих братьев, их стало так много, что пол скрылся под золотым полем. Второй дредноут занял свою позицию, его клинок плыл в потоке бурлящей энергии. Над нами развевались знамена древних кампаний, и символику на них окутывали стазисные поля, а пятна крови оставались яркими.

— Темный день, братья, — сказал Италео, сжимая поврежденную латную перчатку в кулак, — но мы сыны Объединения, праведные когти Императора и ни одному из врагов не удалось переступить порог, который мы охраняли. Оставайтесь верными, неукротимыми и Он поведет нас, как прежде.

Мы не издали ни одного боевого клича после этой реплики, как обычно делал космодесант. У нас даже нет никаких кличей, мы сражаемся молча, и агрессивный рев, используемый ими для усиления своей доблести, для нас не имел ценности.

Но, тем не менее, я был тронут. Мои братья тоже. Мы чувствовали, как материя нашего мира, само существование нашего вида начинает распадаться, и всё, что осталось — принять этот вызов.

Мы подняли оружие. Несколько сотен копий и длинных мечей безмолвно взметнулись в воздух, многие из них были окружены расщепляющим полем — орудия настолько же древние и легендарные, как и наши несравненные боевые доспехи.

— Только Его волей, — произнес Италео нашу вечную мантру.

— Только Его волей, — ответили мы, и это было единственным, что мы когда–либо говорили, перед тем как нас призывала битва.


Мы знали свои роли. Учитывая то, насколько огромен внешний Дворец, каждый кустодий выступал в качестве предводителя для целых армий меньших воинов. Я знал имя старшего смертного офицера под моим командованием — полковника Слена Урбо из 143‑го полка Катандских Поборников. К тому времени, как я добрался до пункта назначения, он собрал свой полк — почти четыре тысячи солдат в оливково-зеленой форме под панцирными доспехами. Они были полностью готовы к развертыванию.

Сектор, который нам нужно охранять, находился в нескольких километрах к востоку от легендарных Львиных Врат, где во времена Великой Ереси проходили самые ожесточенные бои. Теперь же здесь выстроили огромное количество соборов. Огромный проспект для процессий, ведший от внешних жилых улиц до самых Врат Вечности, пересекал весь район, над ним возвышались сотни оборонительных башен и проходили патрули Титанов.

К тому времени, как я прибыл на точку сбора, вокруг кипела подготовка к сражению. Я знал, что сейчас выверяются линии огня, и со скрежетом закрываются противовзрывные заслонки.

Оборонительные станции на орбите заработают на полную мощность, активируя давно бездействующие плазменные катушки и подавая энергию огромным гаубицам — убийцам кораблей. Входящий пустотный поток транспорта будет остановлен, и резервные силы флота перейдут к немедленным действиям. От Луны до Юпитера рыскали эскадрильи, посылая обстоятельнейшие отчеты с экранов авгуров глубоко в пустоту.

Даже перед тем, как прозвучал выстрел, эти действия обрекли на гибель миллионы людей. Терра не могла прокормить себя много тысячелетий. Существование планеты зависело от бесконечной череды прибывающих грузовых звездолетов — любая остановка в данном процессе приводила к голоду, а последствия подобного станут ощутимы уже через несколько дней.

Это было нашей самой большой слабостью. Военные объекты имели запасы провизии на месяцы, но гражданским такая роскошь недоступна. Как только толпы людей поймут, что из–за кордона безопасности поставки провианта замедлятся, и без того беспокойное население станет практически неуправляемым. Если бы власти этого самого бесценного мира выделили хотя бы десятую часть средств, использованных на содержание тысячи соборов, на зернохранилища, то наша оборона была бы гораздо менее неустойчива, но мы жили в такие времена.

Я встретил Урбо среди воющего шторма на вершине одной из больших посадочных площадок к северу от стены. Там стояли ряды штурмовых кораблей «Валькирия», и все они ревели на полную мощность. Отряды Поборников мчались по площадке. Их лица скрывали респираторы.

— Мой господин, кустодий, — Урбо поприветствовал меня, кланяясь и жестом показывая символ аквилы.

Коротышка с поросячьими глазками и носом, который, должно быть, ломали не единожды. Он заговорил гортанным голосом, и я заметил черный отблеск аугметики на его шее. Мужчину окружали солдаты из его полка — двадцать человек, облаченных в одинаковые зеленые мундиры, только комиссар был в черном, и растерянный астропат носил бледные одежды.

— Все ли готово? — спросил я.

— На 98%, господин, — ответил он незамедлительно с некоторой гордостью.

— Вам известны приказы?

— Развертывание будет завершено в течение сорока минут, господин. Первые боевые корабли уже уходят.

И, как будто в подтверждение его слов, на дальнем конце площадки взмыла в воздух «Валькирия» в сопровождении двух истребителей. Следующий корабль отправился за ней почти сразу, и площадка под нашими ногами задрожала.

Схема обороны была давным-давно определена и регулярно пересматривалась. Пехота высаживалась на стратегические огневые точки, откуда открывался вид на огромную беспорядочную массу шпилей ульев и памятников Экклезиархии. Регулярное патрулирование боевых кораблей будет действовать как силы быстрого реагирования, подкрепленные тремя постоянными резервами из четырех сотен солдат, каждый из которых оснащен тяжелым вооружением и шагоходами «Часовой». Подобные отряды действовали по всему периметру протяженностью в тысячи километров.

— Мы обследуем сектор, — сказал я Урбо. Он кивнул и жестом пригласил меня следовать за ним к ожидающему нас большому командирскому кораблю, испускающему пар на рокритовой площадке.

— Прошу прощения, господин, но не могли бы вы мне рассказать ещё что–нибудь? — спросил полковник, ускоряясь, чтобы подстроиться под мои широкие шаги. — Оба наших санкционированных псайкера закованы в кандалы, они кричат. Астропат потерял дар речи и не может вспомнить свое имя. И, ну, небо, как вы могли заметить…

— Будьте настороже, полковник. Когда подозрения о ситуации подтвердятся, вы будете первым, кто узнает больше.

Командирский корабль представлял собой большую машину, приземистую, черную и оснащенную оружием ближнего боя. Его главный трюм был одним из немногих в технике из арсенала полка, где мне удалось разместиться с комфортом, и к тому же из его решетчатых бронестекол открывался хороший обзор вдоль каждого фланга. Мы сели, двери захлопнулись, и турбины подняли нас в воздух.

И только в полете я полностью прочувствовал всё, что происходит. Мы отдалились от стены, низко пролетая над линией обороны, состоящей из установок лазпушек, и тут нам открылся вид на ад. Горизонт охватило пламя с севера на юг, облака горели алым и оставляли за собой следы черной сажи. Я чувствовал её на своей коже, даже несмотря на защиту доспехов — на Терре всегда жарко, но сейчас было болезненно горячо. Ещё больше молний заплясало над разрушенным городским пейзажем, таких ярких и оранжевых.

Обычно небо заполняли транспортные потоки, но сейчас там виднелись только военные корабли. Столбы дыма поднимались от остовов летательных аппаратов, сбитых с курса всплесками помех. Когда Астрономикон погрузился во тьму, он разнес электрооборудование на половине планеты. Здесь же, вблизи эпицентра, большинство шпилей ульев всё ещё оставались темными.

Я не могу объяснить, каково это — знать, что Маяк исчез. Конечно же, этого не видно — мы не теряли физического столба света над нашими головами, но с психической стороны это ощутимо. Мы все понимали это, но до отчета Италео не знали истинной причины.

Я почувствовал себя не в своей тарелке. Астрономикон был настоящим маяком для навигаторов-мутантов, но для остальных он также служил ориентиром. Только с его потерей мы смогли понять, насколько его присутствие влияло на наше подсознание — слабая аура уверенности посреди галактики, разрывающей себя на части.

И это объясняло безумие вокруг. По мере того, как корабль двигался все дальше вглубь центра города, мы видели огромные толпы людей, бежавших на мостовые и приподнятые площади. Это было невероятно — живые моря человеческих тел, что струятся из каждой щели. Они сгрудились в пространстве, словно рой саранчи, а их отчаянные крики можно расслышать даже сквозь гул двигателей.

Я вспомнил, как встретился с гораздо меньшей толпой всего несколько дней назад. Вспомнил и нервозность смертного командира, и предчувствие надвигающегося насилия, что витало в воздухе. Всё это теперь улетучилось, сменилось неприкрытым отчаянием такого масштаба, что места вере не осталось. Знали ли они тогда, что так будет? Не это ль толкнуло их смертного мага в пучину безумия?

На западе раскинулись Львиные Врата, что виднелись подобно серой глыбе посреди мерцающих вихрей огненного воздуха. Там оборона казалась самой сильной, но мы несли службу на восточном фланге от врат — это место было критически важно удержать, если кто–то попытается перейти в наступление. И тут я поймал себя на том, что мечтаю, чтобы у Урбо было в два раза больше солдат.

Полковник же казался весьма подавленным, после того как мы облетели зону боевых действий.

— Так много, — пробормотал он, — Трон, они все впадают в безумие.

Я всегда сомневался в том, что большая масса человечества достаточно психически настроена, чтобы обнаружить присутствие Астрономикона, но, возможно, я ошибался. Или же, может быть, это особый вид первобытного страха — стадный инстинкт, набиравший силу с каждой секундой.

— Летим туда, — скомандовал я, указывая на виднеющиеся вдалеке шпили огромной базилики.

Мы пересекли ещё несколько пустынных мест. Один из шпилей города-улья горел на востоке, обнажая скелетообразную решетку жилых уровней внутри. Другой город оказался поражен мерцающими неоново-синими дугами, перегрузившими энергосистему. Как только мы снизились, главный виадук, изогнувшийся дугой над глубоким каньоном, обрушился под весом кишащих на нем людей, и серо-стальные обломки шлейфом рухнули вниз. Среди всей этой суматохи потеря оказалась едва заметна.

Я прищурился. Во мраке пламени и пепла становилось трудно что–то разглядеть. Воздух над куполом базилики был странным. Нечто находилось там, танцующая, извивающаяся сущность, похожая на блик от подзорной трубы. Как только мы приблизились, всё исчезло, и бетонные очертания здания вознеслись настолько, что заслонили собой все остальное — многоэтажная массивная конструкция из сланцево-серого адамантия, увенчанная рядами черепов и плачущих ангелов.

— Свертывайте оцепление, полковник, — я отдал приказ, направляясь к люку. — Мне нужно все проверить.

— Господин, но ведь там внизу тысячи… — вдруг он вспомнил, с кем разговаривает, и смущенно улыбнулся.

— Вернусь в течение часа, — я потянул задвижку, впуская внутрь огненный воздух. — К тому времени всё должно быть закончено.

Я вышел на площадку корабля. Сейчас мы уже не более, чем в десяти метрах над землей, и я ощутил запах толпы людей внизу.

Я приземлился с грохотом, едва не раздавив тех, кто находился прямо под моей тенью. Огромные двери базилики распахнулись прямо передо мной, хоть площадь и была забита трудящимися и чернорабочими. Как и прежде, одного взгляда на меня оказалось достаточно, чтобы вызвать у большинства крик и заставить их броситься прочь, хотя некоторые из отчаявшихся подползали для того, чтобы дотронуться до моего плаща или чтобы умолять меня защитить их. От людей разило страхом и безумием.

Я протолкнулся сквозь них, поднялся по ступеням и вошел в базилику. Воздух внутри ощущался едва ли менее лихорадочным. Огромная взволнованная толпа собралась вокруг могучих колонн, люди раскачивались и причитали в унисон. Боковые приделы базилики украшали фрески имперских святых, темные от пятен ладана, а главный алтарь забили молящиеся, пытавшиеся дотянуться до реликвариев. Серво-черепа проносились сквозь едкие облака, сенсорная перегрузка сбивала их с толку, а глаза-авгуры безумно сверкали.

Я направился прямо к главному алтарю — огромному сооружению, покрытому золотом и расположенному под сводом, где пересекались трансепты. Мимо меня, спотыкаясь, прошел священник с кровоточащими глазами — судя по всему, он ослеп. Другие с криками побежали к главному помосту. Машина покаяния, величайшее и самое гротескное из творений военного крыла Экклезиархии, прихрамывая, спускалась с нефа, её огнеметы были активированы, но давка вокруг знатно ей мешала. Я мельком увидел лысых пророков в лохмотьях, что заняли кафедры и предсказывали конец времен.

Безумие. Не звучало ни одной молитвы; прихожане толпились вокруг, как тупые животные, что потерялись в приливах психического ужаса. Среди этой неразберихи проигнорированное всеми нечто обретало форму над алтарем. Воздух всё сгущался, становился вязким и быстро сворачивался в нечто материальное.

Ногой я пробил ограду вокруг алтаря и поднялся по его ступеням. Один из многочисленных реликвариев, висящих над вершиной алтаря — хрустальный сундук, длиною в рост смертного человека. Закованный в цепи, облицованный почерневшим золотом и весь увешанный обрывками молитвенных лент, гроб сильно вибрировал, вырываясь из оков. Прозрачные грани потрескались, и послышался совсем тихий скулеж, напоминавший звук стекла, помещенного под пресс.

Священник с окровавленным лицом подполз ко мне.

— Это… это… — выдохнул он, становясь на колени и слабо указывая на вибрирующий реликварий.

Приблизиться к нему они не могли. Помост усеяли мертвые и умирающие священнослужители, а по мраморным ступеням темными ручьями стекала кровь. Я слышал, как что–то скребется. А воздух над алтарем всё сгущался.

Я активировал поле Гнозиса, и рычащая плазма неистово отреагировала. Гроб в цепях сильно затрясло, и крышка открылась. Я заглянул внутрь и увидел меч — реликвию какого–то святого, наделенную древней силой, почитаемую на протяжении тысячелетий — но теперь, без сомнения, эта реликвия стала проводником для чего–то еще более древнего.

Я ощущал, что завеса быстро истончается и уже готова порваться, словно марля. Я взмахнул Гнозисом и разбил гроб в мгновение ока под вопли высвобожденной энергии. Весь неф содрогнулся, сотрясаемый ударной волной, и меч, вырвавшись из пут, развернулся ко мне. У меня возникло мимолетное ощущение того, что кто–то тянется ко мне, чтобы схватить — высокое существо со звериной ухмылкой под короной из рогов.

И тут я вонзил Гнозис в самое сердце призрака, и видение исчезло, разлетевшись вихрем сверкающих слез. Меч со звоном упал на мрамор, изогнувшись, когда сталь встретилась с камнем. Я услышал эхо воя, сменившееся хором прерывистого смеха.

— Я был первым, — послышалось вдруг, словно свистящее дыхание эхом разнеслось по нефу. — Первым из многих.

Звенящее эхо затихло вдали. Суматоха в нефе не утихала, но аромат безумия померк у алтаря.

Я знал, что мне довелось увидеть. Демон почти вошел в мир плоти, и пребывал всего в нескольких секундах от того, чтобы стать реальным. Какой бы резонанс он ни вызвал, он точно оказался связанным с реликвией, что хранилась здесь под наблюдением Министорума в течение многих поколений.

Я посмотрел на лезвие меча. Металл всё ещё оставался горячим, хоть уже и немного остыл. Перепуганный священник приблизился к нему, держа посох так, словно тот способен защитить его.

— Не трогай, — приказал я, придвигаясь ближе к упавшему оружию. Я увидел надпись на языке, которого не знал, и догадался, что этой надписи ранее там не было.

Это Терра. Мир-святилище Империума и временное пристанище Владыки Человечества. Несмотря на всю его испорченность и многочисленные грехи, демоны не вторгались в этот мир со времен катаклизмов Великой Ереси. С тех пор возвели мощные обереги, освящаемые и обновляемые каждым поколением, о них заботилась целая культура, что приспособилась к вечному наблюдению за тьмой. Это невозможно, не здесь, не под пристальными взглядами стольких святых, священников и агентов Ордо Еретикус.

Мир исказился, снялся с якоря.

Эта вещица не могла оставаться здесь, она не должна была затеряться среди этих толп полубезумных и до ужаса глупых людей. Я поднял меч, зная об опасности, и почувствовал прикосновение осиного жала, несмотря на аурамит моих перчаток.

В мгновение ока я узрел другую реальность. Я видел, как разверзлись небеса, как легионы Нерожденных шагали по горящим руинам Терры. Я увидел, что Дворец Императора осажден, как и было однажды до этого, я слышал душераздирающий крик ветров вендетты, и осознал, что это всё так близко.

Развернувшись, я быстро зашагал прочь. Я не мог вызвать Урбо — реликвию нужно убрать подальше от смертных, уничтожить, если возможно, запереть, если же нет. Существовали те, чья жизнь посвящена решению подобных вопросов. Я поймал себя на том, что гадаю, сколько же таких артефактов в тысячах святилищ на Терре, терпеливо накапливаемых долгими тысячелетиями. От этой мысли кровь в моих жилах застыла.

Я спустился по длинному нефу и вышел в красное зарево тлеющего неба. Передо мной простирался огромный многоуровневый лабиринт сгущающейся неразберихи.

— Щит-капитан Валериан, — произнес я по вокс-связи, чувствуя, как в ладони, сжимавшей меч, нарастает боль, — срочное сообщение для трибуна Италео. Запросите немедленно отправку транспортного средства «Талион» ко мне. Демон обнаружен на Терре, в пределах видимости стен.

Я сам едва верил в то, что говорил.

— Рекомендую вызвать подкрепление. Думаю, нам стоит связаться с Титаном.

АЛЕЙЯ

Они проникли внутрь.

Каждый раз, когда они прорывались, я убивала их. Каждый раз, когда я убивала их, они наносили всё больший урон. Нас медленно уничтожали, разрывали, пока мы мчались через рушащиеся подземелья мироздания.

Я подготовилась так тщательно, как могла, учитывая ограничения, в которых приходилось работать. Я отдала бы всё, чтобы несколько моих сестер оказалось со мной, но люди Ерефана оказались способнее, чем я ожидала. Конечно, они гораздо лучше обучены и подготовлены, чем средний солдат Астра Милитарум. Их тренировки основывались на уставах стражи Черных Кораблей, поэтому они понимали приказы, отданные боевыми жестами. Они психически устойчивы ко всему, кроме худших созданий Врага, и потому, получая соответствующее предупреждение, могли выстоять против большей части того, перед чем спасовал бы обычный солдат.

Но это был предел. Когда кошмары процарапали себе путь внутрь нашего сломанного и пробитого судна, они могли лишь несколько секунд удерживать позиции, прежде чем обращались в паническое бегство. Битва и полет приняли чудовищный вид — Ерефан будет держать нас в варпе так долго, как может. Может, несколько дней, может, несколько часов. Как только Слово обнаруживал брешь в поле Геллера, отдавался приказ об аварийном выходе в реальное пространство. Иногда нам удавалось избежать полного отключения, и мы вываливались в мир ощущений невредимыми. Время от времени приходилось активировать критические системы и отчаянно работать, чтобы не дать плазменным двигателям перегреться. Порой же, в самом плохом случае, мы выходили в физическую пустоту с новыми пассажирами — бездушными, как и я, вытащенными из эфирной трясины эмпиреев и готовыми к бойне.

Последний выход был из таких. Я находилась на своем посту в самом центре судна, подобно охотнику в засаде, выжидая на большом пересечении дюжины транзитных артерий. «Кадамара» была небольшим кораблем — меньше километра в длину, и имела всего несколько нежилых уровней, но все равно необходимо было преодолевать сотни метров, когда включалась тревога.

Я услышала предупреждение Слово, потом приказ Ерефана об аварийном выходе, затем визг и взрыв включившихся плазменных потоков, после этого — человеческие крики.

Я быстро побежала. Мой огнемет дергался в руке, готовый к атаке, меч мерцал в тенях. Чтобы добраться до них, ушло много времени, и когда я была уже близко, мою комм-бусину наполнили крики смерти и ужаса.

Я ворвалась в узкий коридор снабжения, прямо под кормовыми ёмкостями инжинариума. Дюжина солдат Ерефана бежала на меня, беспорядочно стреляя во что–то невидимое. Даже если бы я могла крикнуть им: «Вернитесь!» — они бы меня не услышали — их уже охватил холодный ужас, приклеивший их пальцы к спусковым крючкам и лишивший их способности мыслить рационально.

Я пробилась сквозь них, снимая огнемёт с предохранителя. Коридор оказался заполнен телами, сваленными в кучу, как мешки, и залитыми кровью. Какое–то мгновение я не видела того, что нанесло ущерб. В моем бездушии были и минусы — мне нужно использовать органы чувств, чтобы обнаружить демона, не имея возможности ощутить психический ужас, который выдал бы его присутствие раньше.

Бегите, — показала я солдатам, надеясь, что они увидят сигнал и уберутся, пока ещё могут.

Затем я увидела это. Тактические люмены наполнили коридор вспышками красного света, выхватив гладкую кожу чего–то, что выглядело как горбатый младенец, по размерам не больше человеческого ребенка. У него не было глаз, а его похожая на бочку голова была в три раза больше его хилого тела. Я разглядела, что оно прыгает ко мне на похожих на пальцы ножках, раскрыв огромный рот и демонстрируя концентрические круги человеческих зубов.

Я наполнила проход огнём, отчего содрогнулся воздух и по бокам от меня почернели опоры. Существо прыгнуло через пламя, его кожа сморщилась и свернулась на жирном мешке костей. Оно завыло, будто испытывающий боль человеческий ребенок, отчего у меня свело зубы.

Оно отпрыгнуло на потолок, оттолкнувшись от стен, уворачиваясь от пламени огнемета, прежде чем броситься на меня. Я мгновенно переключилась на меч, приготовившись разрубить его тонкую шею, но оно было слишком быстрым, и удар прошел по касательной. Пока мой меч делал пируэт, мы проскользили по палубе, и оно потянулось к моей шее своими раздутыми челюстями. От хлынувшего фекального запаха его дыхания меня чуть не стошнило. Я отбросила огнемет и ударом отбила ужас, отчего блестящий мешок его серой плоти шлепнулся о стену.

Оно вновь подскочило ко мне быстрым рывком и вцепилось мне в ногу. Я почувствовала иглы боли, когда начала ломаться моя броня, затем жгучую волну агонии в бедре. Провернув меч, я столкнула шедым вниз и чистым ударом пронзила его. Из него потекла черная жижа, монстр судорожно задышал, отчего его небольшие легочные мешки дрожали.

Я почувствовала головокружение. Что–то в его укусе попало в мою кровь, и внезапно подступила тошнота. Оно свернулось и вновь прыгнуло, безрассудное, будто загнанный в угол паук. Как–то мне удалось повернуть клинок и выставить его на пути существа, вогнав острием вперед в его глотку.

Насажанное на стальное лезвие, оно затряслось, брыкаясь и царапаясь. Затем оно начало подтягивать себя к рукояти шестью цепкими пальцами.

С мрачным выражением лица, я потянулась к отброшенному огнемёту. Одной рукой держа меч, а другой, положив палец на спусковой крючок, я вдавила дуло во вхолостую щелкающие челюсти существа.

А теперь подавись, — пожелала я, открыв огонь.

Поток пламени наполнил рот демона, плескаясь и бурля, раздув его дряблый живот в горящий мешок. Еще мгновение он корчился на этом вертеле, булькая и подтягиваясь ближе к моей руке.

Затем его тело взорвалось, рассыпалось цепью растянутых внутренностей. Я отряхнула свой меч, сбросив сдувшуюся оболочку на палубу, а после встала над останками и окатила их волнами пламени.

К тому моменту боль в ноге уже была невыносимой, но я не сдавалась. Даже помутненным зрением я видела, как труп шедым съёживается и искажается.

Когда последние частицы его неестественной плоти обратились в пепел, я, наконец, остановилась, опустившись на одно колено и опершись на рукоять меча. Пламя развеялось, и я осталась одна в кровавом коридоре, доверху наполненном измученной и мертвой плотью. Я увидела, как много моих солдат убила эта тварь — кажется, около двадцати — прогрызая себе путь через их тела и конечности в голодном безумии. Моя нога также болела, распухнув от боли, чересчур несоразмерной ране.

Я передала комм-сигнал Ерефану, что демон сожжён. Держа глаза открытыми, не желая терять сознание, я, шатаясь, поднялась на ноги. Я пнула останки шедым здоровой ногой и уверилась, что он уничтожен.

Я никогда не видела таких. К моему внутреннему бестиарию добавилось ещё одно прозвище — «грызун» — хотя я была уверена, что где–нибудь в забытой библиотеке Инквизиции есть более подходящее название подобному мерзкому варповому уродцу.

Я смутно различила топот бегущих ног. Сейчас должны быть активированы стандартные протоколы — текущий ремонт, оценка повреждений, консультации со Слово, а затем все начнется снова. Мы опять протащимся чуть дальше по извилистым внутренностям варпа, ещё чуть более избитые, ещё чуть менее способные защитить себя от неизбежной атаки.

Я похромала туда, откуда пришла, зная, что мне нужно снять доспехи и позаботиться о ране. Добравшись до конца коридора, я увидела команду уборщиков — шесть солдат и одного из выживших слуг Слово.

Это странно. У навигатора не было причин посылать сюда кого–то. Я посмотрела на него, и тот поклонился.

— Моя госпожа, навигатор Регата желает немедля поговорить с вами, — сказал он.

Я отмахнулась от него и отодвинула, но — невероятно — он не отступил.

— Видите ли, мы не можем вернуться, — нервно произнес он. — Астрономикон. Маяк. Он исчез.


Слово выглядел ещё хуже, чем обычно. Я подумала, не довожу ли я его до смерти, и часть меня почувствовала за это вину. Впрочем, это ничего не меняло, и я бы с радостью прошла те же испытания, если бы мы поменялись ролями. Лишь цель была важна, и мы все подчинялись ей.

— Там ничего нет, — жалко произнес он, прикладывая грязную одежду к желтоватому лицу. Вокруг его открытых глаз залегли фиолетовые круги, а разъёмы на тыльных сторонах ладони вздулись от синяков. — Он мигнул. Блеснул. И пропал.

Эти известия ранили меня. Я не могла почувствовать маяк, будучи даже менее чувствительной к его присутствию, чем обычный человек, но все равно, перспективы, которые это несло, ощущались мной как физический удар.

В комнате со мной был Ерефан, вместе со своим заместителем на капитанском мостике, мужчиной по имени Ритан. Недавно получивший повышение лейтенант Ориат теперь служил командиром моего гарнизона — предыдущие трое погибли, противостоя вторжениям. Как по мне, он выглядел невероятно молодо, едва ли старше мальчика, едва вышедшего из учебной базы на Арраиссе, и перспективы его руководства действиями против врага меня не радовали.

— Но ты уже проводил корабли через шторм, — осторожно сказал Ерефан. — Сейчас что–то изменилось?

Слово горько засмеялся.

— Может, на несколько мгновений, — он со страхом посмотрел на меня. — Я всё ещё вижу потоки. Вижу, как они двигаются. Но я не могу сориентироваться. Мы можем залететь прямо в Око, а я и знать об этом не буду.

— Об этом ты узнаешь, — проворчал Ритан.

— Тогда будем совершать более короткие прыжки, — сказал Ерефан, так же посмотрев на меня, в этот раз, ища поддержки.

— Более короткие прыжки! — смех Слово приобрел маниакальные нотки. — О, ну да, более короткие прыжки, — он подался вперед через стол, его пальцы тряслись от отсутствия сна. — Они там кричат о нас, — он зарычал. — Вы понятия не имеете, что я вижу. Вселенная разваливается на части. Разлом простирается так далеко, как я могу видеть, и ничто не просачивается с другой его стороны, — его взгляд метался между нами. — Это не шторм. Это что–то иное. Я видел другие корабли, сгоравшие внутри, разломанные, растерзанные, как туши. Если мы пробудем тут достаточно долго, мы станем одним из таких кораблей.

Я посмотрела на Ерефана. Как далеко?

Он пожал плечами.

— Трудно сказать. Нам не по чему измерить. Даже звездные схемы, кажется, грешат, но мы снова проводим триангуляцию, — он понял, что его ответ абсолютно бесполезен для меня, и попробовал снова. — В нормальных условиях, я бы сказал, что мы в нескольких неделях, если идти на максимально доступной скорости. Но мы получили много повреждений и забитый медицинский отсек. Я едва могу укомплектовать мостик, не говоря уже об остальном корабле.

Меня начинало раздражать, что мои офицеры так часто напоминали мне о проблемах. Я знала, что они устали, но все же было бы неплохо, если бы кто–нибудь из них предложил что–то более позитивное, когда я спрашивала.

— Мы можем запечатать полем Геллера грузовые и трюмные уровни, — неуверенно произнес Ориат. — Я говорил с управляющим инжинариумом, и он сказал, что это можно сделать. Это затопит их радиацией, и мы их потеряем, но, по крайней мере, придется меньше патрулировать.

Я улыбнулась. Юнец принес немного пользы — возможно, не стоило так быстро списывать его со счетов.

Выполняйте, — показала я Ерефану. Затем я повернулась к Слово. — Карта.

Он закатил глаза.

— Я гадал, когда ты попросишь взглянуть на нее снова. Забудь. Как я уже тебе говорил, нельзя картографировать варп.

Возможно, вам интересно, почему я терпела то, как он со мной разговаривал. Мне это не нравилось. Один удар кулаком в его потное лицо напомнил бы ему о необходимой вежливости, но, конечно, я не могла позволить себе потерять его. Его естественное отвращение ко мне усиливалось тем, что я заставляла его делать, и он был близок к тому, чтобы полностью потерять рассудок.

Карта крутилась у меня в мыслях уже давно. Пытаться изучить её было, вероятно, бесполезно, но, так или иначе, я сидела напротив неё часами, пытаясь понять, что она отображала. Голос Слово звучал в моей голове не единожды.

Предположим, они знали, что должно случиться. Предположим, они знали, в каком направлении текут волны.

Они совершенно точно знали. Это не случайная разработка, это долго планировалось и осуществилось спустя тысячелетия работы. Оставалась вероятность того, что мы сможем использовать их схемы. Может, Слово больше не видит Астрономикон, но он видит потоки, ибо мы идем по ним, и если они соответствовали карте каким–либо образом, тогда он сможет использовать её.

Он мог быть истощен, мог быть полубезумен, но он пронырлив и умен не по годам, и понял, о чем я думаю, без моих потуг объяснить идею на том языке жестов, который бы он смог разобрать.

— О нет, — предостерег он, водя пальцем, будто я была ребенком в схоле. — О, нет. Рискованно. Слишком рискованно. Мы ничего о ней не знаем. Может, они позволили тебе её найти. Предусмотрели это, а? Я бы и плевать на неё не стал.

Но он сделает больше. Он изучит её и использует это. Я отнесу её в его каюты с вооруженной охраной и заставлю его запомнить каждый изгиб и узел. Альтернативой было сидеть здесь, гнить, пока не закончатся припасы, а двигатели не задохнутся от недостатка топлива.

Когда я повернулась к Ерефану, он изучал меня со странным выражением лица. Он не знал о карте. Никто не знал, кроме Слово.

— Так что мы делаем? — спросил он.

Я почти помедлила. При всей моей внешней решимости, я понимала ужасный риск. Одно дело смерть — застрять в пустоте, постепенно истощая запасы воздуха и энергии. Другое дело варп, место, где смерть была однозначно лучшим, что могло случиться.

Но на самом деле выбора нет, особенно если понимать баланс вещей. Мне нужно добраться до Терры, и даже если, пытаясь, я обреку себя и всех остальных, мы все равно это сделаем.

Мы идем обратно, — показала я, нарочито смотря на Слово все это время. — С верою в Него.


Это мы и сделали шесть часов спустя. Мне буквально пришлось держать голову Слово за виски, чтобы заставить его вновь посмотреть на схему на содранной коже, из–за чего у него пошла кровь носом, а дыхание участилось, но в его истощенном теле осталось достаточно верности, чтобы пройти через это и составить некое подобие маршрута.

Прежде, чем ставни закрылись, я бросила последний взгляд из обзорных окон на реальность. Пустота выглядела так же, как и всегда. Никогда не знаешь, если что–то идет не так, а звезды продолжают гореть на куполе тьмы, холодные и ясные. Весь ужас был заперт по ту сторону, закрыт барьером пустоты, отгорожен от физического измерения законами, старше самой вселенной.

У меня всегда возникали проблемы с осознанием этого. Возможно, непустые люди могут понять это быстрее, учитывая их чувствительность к психическим материям, но для меня оно за гранью воображения. Гестия как–то сказала мне, что наши ограничения ничем не отличаются от дальтонизма, но то было успокаивающее заблуждение. Человек может жить в мире, где отсутствуют некоторые оттенки, но мне недоставало гораздо большего. То самое качество, которое позволяло мне убивать демонов, лишило меня всякой возможности их осознать.

Впрочем, вскоре ставни захлопнулись и вид исчез. Когда все было готово, предвосхищая прыжок, включились сирены. Я пришла на капитанский мостик — хотела быть рядом с Ерефаном, если что–то пойдет не так. Как и всегда, когда мы готовились к переходу, весь экипаж был вооружен и готов. Тех, кто остался из регулярных сил обороны, распределили по палубам, и они находились в боязливом ожидании.

Прозвучали сигналы, хронометр закончил отсчет, плазменные двигатели потухли, и запустились варп-двигатели. На секунду появился выворачивающий наизнанку крен — заминка при разрыве синхронизации реальностей — и затем мы вновь появились в измерении грез.

Лицо Ерефана напряглось от концентрации. Какое–то время когитаторы жужжали как обычно. Сигнальные прожекторы работали вхолостую, и намертво подключенные сервиторы просматривали списки рун. Я чувствовала барабанную дробь систем «Кадамары», толкавших нас глубже. Атмосфера стала холоднее, как и всегда. Все, что не было закреплено, дребезжало. Люди в команде нависли над своими постами, напряженные и встревоженные.

— Он ищет путь, — наконец произнес Ерефан.

Я не ответила, но не отвлекла своего внимания от жизненно важных индикаторов корабля. К тому времени мы двигались быстро, направляя всю мощность на варп-катушки, стараясь пройти как можно дальше до неизбежной атаки. Шло время — первый час, второй, третий. Я не расслаблялась. Никто на мостике не расслаблялся. Конструкции вокруг нас трещали и изгибались, перегруженные невероятными силами, рокочущими вокруг нас. Я смотрела на индикаторы постоянного статуса от сферы Слово каждые десять минут — ничего не обнаружено, ничего не обнаружено.

Так не могло длиться долго.

— Есть сигнал, — неожиданно доложил Ритан.

Я подошла к его посту.

— Варп-след, — сказал он. — Что–то фиксируется.

Скорость, — показала я?

— Быстрее, чем мы.

В этот момент Ерефан включился в разговор.

— И больше.

Шансы случайно встретить другой корабль в варпе настолько малы, что это становилось почти невероятным. Реальный космос сам по себе достаточно велик, чтобы встречи были редки, но в эмпиреях все зависело не столько от размеров, сколько от их уникальной сущности. Нельзя «увидеть» другой корабль в варпе, лишь зафиксировать взаимодействие между гармониками Геллера суден и окружающим объемом вытесненного эфира. Это не означало даже того, что судна находятся рядом в физическом смысле, лишь то, что они занимают коэкстенсивные карманы варп-пространства, а учитывая уменьшение числа доступных путей из–за, как называл это Слово, «великого разлома», казалось маловероятным, чтобы этот шел по нашим следам. Возможно, он нашел нас из–за коинцидентности галактических величин. Или, может, чем бы он не являлся, там имели доступ к методам прорицания и психическим навыкам, запретным для нас.

«Они знают, что мы делаем, — сказал тогда Слово. — Они знают, куда мы направляемся, и они уничтожат нас, чтобы не дать этому случиться».

И всё же дело было спорным, учитывая то, что оба корабля находились в варпе. Между нами не могло быть никакого взаимодействия, лишь некий театр теней, пока один из нас или оба не выйдут в реальную вселенную. Без сомнения, заключенный в шар видений Слово также мог видеть судно, но я не могла попросить его внести ясность — не без нарушения концентрации, которая необходима ему, чтобы не размозжить нас о хроноворонку или не стереть нас из пространства и времени.

Поддерживайте статус, — показала я, внимательно наблюдая за сигналами корабля.

— Держится ровно, — сдавленно доложил Ритан.

Ерефан отдал несколько приказов инжинариуму и перенаправил часть боеспособного резерва к батареям пустотных орудий «Кадамары», какими бы они ни были. Это стандартная процедура, но я обнаружила, что почти улыбаюсь её оптимизму — нечто, достаточно мощное, чтобы выследить нас в эфире — как тот корабль — вряд ли так же легко бронировано, как мы.

Судно не уходило. Каждый раз, когда я смотрела на обороты авгура, варп-след отображался, настигая нас, прокладывая более быстрый и широкий путь через лабиринт. Он совершенно точно нацелился на нас и ждал возможности напасть.

И тогда, лишь тогда, поступил отчет, которого он ждал.

— Целостность поля Геллера снижается, — раздалось дальше вдоль линии сенсорных установок мостика.

Я получила уведомление от слуг Слово лишь секундой позже.

— Обнаружены следы демонов, — протрещал монотонный отчет. — Активность высокая и растет.

Ерефан повернулся ко мне за приказами. Ему пришлось подождать.

Что–то ударило корабль, развернув нас на правый борт. Высокие арки заскрипели, и на палубу слетели клубы пыли.

Я вновь посмотрела на авгур и увидела тень. Она будто бы приближалась.

«Да что б их, — подумала я. — Они сговорились».

— Щит Геллера истощился у внешних отсеков, — прозвучал еще один отчет, дребезжащий и нежеланный. — Предполагаемое время отключения — три минуты.

Корабль снова дернулся, будто мы каким–то образом врезались в препятствие на пути. Я слышала, как скребутся и визжат существа снаружи, а также протяжный вой, возможно, от когтей на хребте. Шпангоуты начали ломаться — я видела филигрань микроскопических линий, ползших по ним, будто возрастные морщины.

В моем ухе раздался напряженный голос Слово.

— Вытащи нас отсюда, — предостерег он. — Вытащи нас отсюда сейчас же.

Я всё ещё ждала. Именно этого они и хотели. Они напоминали стаю охотников, выгонявших нас из чащи в открытое поле.

На высоте, где висели кластеры люменов, что–то сломалось, и палубу усыпало осколками стекла. Я почувствовала, как накренилась палуба, раскачивая нас, а варп-ставни задребезжали в рамах.

Ерефан внимательно посмотрел на меня.

— Приказы? — с нажимом спросил он.

Я хотела подождать. Хотела впустить их, а затем сразиться с ними. Мне нравилось убивать шедым. Мне нравилось смотреть на их разъяренные звериные морды, когда они понимали, что я не стану их жертвой, а отправлю их обратно в их адское измерение, терзаемых неудачей. В конце концов, именно для таких схваток я и создана.

Зажглись сигнальные руны, включились сирены. Корабль сотрясали удары ветров, которые не были ветрами, и члены экипажа отчаянно старались держать нас прямо. Под нами уже раздавались крики.

— Они вцепились в корпус! — взорвался Слово. — Они проникают внутрь!

Ерефан потерял терпение.

— Начинайте аварийный выход из варпа, — приказал он, всё время смотря на меня.

Команда не отреагировала. Одни смотрели на него, другие на меня. Установка когитатора взорвалась, расплескав по палубе статику, а они все еще ждали приказа.

Они были хорошей командой, все они. Они преданно работали на женщину, которую инстинктивно ненавидели, и даже сейчас ждали, пока я не отдам приказ.

Они заслужили пожить еще немного.

Аварийный выход, — показала я, начав поток кратких команд. — Поднять пустотные щиты на выходе. Перенаправить мощность с плазменных двигателей на питание артиллерии. Начать предогневую подготовку. Ждать прицельную матрицу по материализации.

Ерефан выкрикнул остальные приказы, начав свертывание, после которого мы вывалимся обратно в реальность. Зазвучали новые предупреждающие сигналы, и рунические линзы наполнились длинными списками траекторных данных. Корабль вновь накренился, в этот раз сильнее, и громадный кулак прогнул стену так сильно, что я подумала, будто она сломается.

— Выходите сейчас же! Выходите сейчас же! — слышались крики Слово.

Все пришло в движение — команда бегала, оскальзываясь на дрожащей палубе. Наша внутренняя гравитация сбоила, наши непрогретые плазменные двигатели пусто рыкнули. Повреждения, наносимые появлявшимися шедым, увеличились, когда возникавшие проявления затягивало обратно в варп — шпангоут оторвался, вспучившаяся стена развалилась дождем падающих креплений-брусов. Линзы авгуров наполнились моргающими отображениями окружающего космоса, и какое–то время я ничего не видела и позволила себе понадеяться, что мы вышли достаточно далеко, чтобы оторваться.

Я подлетела к ближайшему полноспектровому сканеру и развела диафрагму линзы. Заслонки обзорных окон открылись, через передний окулус мы увидели полосу космоса, раскрывшую на нас пасть, пустую и усеянную звездами.

— Полный вперед! — рявкнул Ерефан. — Прижать шпангоут!

Мы вышли. Одни. Разодранный демонами корпус все еще герметичен. Мы сделаем это снова.

Тут окулус зажегся бушующими ложными оттенками, светящимися как рождающиеся разноцветные звезды.

— Минимальная мощность! — взревел Ерефан срывающимся голосом. — Полное ускорение и подготовить артиллерию правого борта!

Я увидела, как преследующее нас судно выстрелило, выходя из раскрытой раны реальности. Я понятия не имела, что подобная точность выхода была возможной — оно выплыло на расстоянии визуального контакта, огромное и дымящееся, его древний угольно-черный корпус все еще горел варп-огнем. Мне хватило одного взгляда на корабль, чтобы понять, что мы не выберемся.

Открыть огонь, — показала я. — Запустить первостепенный маневр уклонения.

Уже поздно. Я увидела, как наши макропушки выстрелили, послав множество снарядов, пролетевших мимо цели, и как размылись звезды, когда мы совершили нырок. Они были лучшими стрелками — залп высокоэнергетических копий ударил нас, взорвав еще заряжавшиеся пустотные щиты и превратив его в ореол электростатики.

Теперь мы застыли в пустоте, наша защита исчезла, а наши орудия мало что могли противопоставить громадному ужасу, нависшему над нами. Мы крутились так быстро, что было тяжело смотреть в обзорные окна, но я увидела кошмарные батареи эзотерических орудий, висевших, будто высохшие фрукты на искаженных ветвях.

Они не уничтожат нас — пустотные корабли слишком ценны, — но потребовалось всего несколько секунд, чтобы детекторы захвата зажглись, оповещая о точке телепорта.

— Построиться для отражения захватчиков! — приказал Ерефан, доставая оружие и присаживаясь за командным троном.

Воздух разорвался тяжелой дрожью от вытеснения. Пространство за командным возвышением замерзло во вспышке белого серебра, и по палубе разбежались эфирные молнии. Из сердца холодного пламени вышли шестеро. Я уже нацелилась на их лидера, отмечая его для пламени и клинка, и мои икры напряглись для прыжка, который должен был вывести меня на линию огня.

— Во имя Трона, отступитесь! — раздался голос, пробравший меня до костей. Я замерла, неожиданно сбитая с толку, до тех пор, пока не исчезли последние пряди материи эфира.

Четверо Сестер Тишины вышло из распадающихся облаков, облаченные, как и я, в полный доспех, с громадными цвайхандерами, по которым бежало голубое пламя. Они тихо распределились по периметру, закрывая каждую стратегическую позицию и излучая такую ауру психической пустоты, что смертная команда отшатнулась, будто от удара кулаком.

Двое других были иными. Они огромны, они возвышаются над нами, закованные в полный золотой доспех, омытые рассеянным варп-светом мерцающие силуэты. На мгновение, я подумала, что это могут быть шедым, облаченные в видимость фальши и славы, посланные обмануть меня, прежде чем разорвать мою физическую оболочку. Я направила огнемет на вычурный шлем лидера, готовая выпустить в эту жуткую диковинную маску весь заряд прометия.

Он подошел ко мне. У него было потрескивающее силовое копье, оружие, столь гротескно перегруженное инженерными излишествами, что я бы его даже поднять не смогла, не говоря уже об использовании.

— Ты была в обители на Арраиссе, — сказало существо.

Мой палец лег на спусковой крючок. Я кивнула.

Существо потянулось и сняло шлем. Под ним оказалось человеческое лицо, больше похожее на лицо космического десантника, но менее жестокое и более красивое. Это был лик придворного в той же мере, что и лик солдата, выдававший и силу, и утонченность.

Он отключил силовое поле копья.

— Ты последняя? — спросил он.

Я помедлила с ответом. Затем, к моему полнейшему удивлению, он задал вопрос снова, но в этот раз безупречным мыслежестом — Ты последняя?

Насколько я знаю, — ответила я танцем пальцев. Прошло много времени с тех пор, как я могла свободно говорить на бытовом языке жестов, и, несмотря ни на что, я чувствовала почти что эмоциональное облегчение.

Тогда нам повезло вас найти, — золотой продолжил. — Я Наврадаран из Эфоров из Адептус Кустодес, и я здесь, чтобы забрать тебя домой.

Его взгляд метнулся к моему все еще активированному огнемету, и он послал мне краткую, сухую улыбку.

Деактивируй, пожалуйста, свое оружие, - показал он. — Времени мало, и если ты воздержишься от того, чтобы меня сжечь, то я буду должен многое вам сказать.

ТИРОН

Позже мы назовём их Днями Слепоты. Это было время, когда мы ничего не видели и ничего не слышали. Мы были такими же одинокими, какими были до того, как Император освободил нас, отделённые от нашего великого Империума и брошенные дрейфовать по течению бездны.

Это было время ужаса. Приостановилось действие всех законов — даже действие законов времени и пространства. Позже мы обнаружили, что все миры пережили одну и ту же ужасную изоляцию, но её продолжительность сильно различалась. Некоторые сообщали о нескольких днях слепоты, другие о месяцах. Насколько я знаю, быть может, ещё множество систем находятся в ужасной хватке небытия.

Конечно же, это вызвано варпом, окрашивающим пустоту, как кровь в воде. Всё, чего он касался, становилось безумным, и прежние рубежи сгибались и ломались вокруг него. Когда наши многочисленные грехи наконец–то настигли нас, мы обнаружили, насколько пророческими были предупреждения древних видящих.

На Терре, у источника всего этого, слепота длилась чуть больше месяца. Тридцать три дня страха и насилия, что всё это время проходили под взором наших новых кроваво-красных небес. Беспорядки, подпитываемые ложными проповедниками, вышли из–под контроля, и начали распространяться со скоростью лесного пожара. На всей планете ввели военное положение, и каждый свободный солдат Астра Милитарум был приведен в полную боевую готовность. Полки, всё ещё готовившиеся к отправке на Кадию и Армагеддон, отозвали с орбитальных сборов и отправили в вихрь боев в городах-ульях, вынудив открывать огонь не по ксеносам или еретикам, а по себе подобным, штурмовавшим бункеры снабжения или грабившим соборы в поисках золота.

Тридцать три дня кажутся таким коротким сроком по сравнению с годами до и после, но на деле они ощущались вечностью. Я почти не спал в течение всего периода и избавился от мании только благодаря строго дозируемому приему наркотиков. В воздухе кипела лихорадочная энергия, делавшая невозможными настоящий отдых или размышления. Казалось, каждый взгляд раскрывает новые ужасы в темноте. Я просыпался с криком после получасового сна, хватаясь за промокшие от пота простыни. Однажды я посмотрел в зеркало во время бритья и увидел ухмыляющееся лицо демона, глядевшее на меня, и мне пришлось разбить стекло, чтобы избавиться от него. В другую ночь я чуть не задохнулся от собственных кошмаров, в которых с меня живьём сдирали кожу хохочущие мясники в крылатых шлемах, и Жек потребовалось время, чтобы успокоить меня и не дать откусить себе язык.

Да, Жек делила со мной постель. Не судите строго нас за это — мы не впали в низменную похоть, а были сведены вместе чем–то вроде потребности. В то время она была единственной, кому я мог полностью доверять, и я думаю, что она чувствовала то же самое в отношении меня. Если бы её не было, я не знаю, что бы со мной случилось. Я цеплялся за неё, а она цеплялась за меня. Перед лицом этого водоворота мы снова стали неофитами, лишёнными наших должностей и притворства, низведённые до того, чем мы всегда были на самом деле.

— Я смогу избавиться от этого, — сказал я ей, лёжа в темноте.

— Худшее пройдёт, — сказала она, совершенно не веря в свои слова.

Я нервно закусил губу. Тени в моей комнате казались неестественно чёрными, будто они внезапно соскользнули на кровать и душили меня.

— Я был так уверен, — сказал я.

— Уверен в чём?

— В Совете. Я был уверен, что Легио переделают, и я стану его архитектором, и тогда всё будет хорошо.

— Гарантий никогда не существовало.

Но я вспомнил, что сказал мне Валорис. Он думал, что я проводник Его воли. Я тоже в это поверил. Чем ещё можно объяснить мою необычайную убежденность, появившуюся в жизни, в которой убежденность всегда отсутствовала?

Такое высокомерие.

— Возможно, Его уже нет в живых, — пробормотал я.

— Замолчи! — настойчиво упрекнула меня Жек, садясь и прижимая палец к моему рту, — Даже не думай об этом.

Когда–то сама эта мысль показалась бы мне абсурдной. Я не произнёс бы ее даже наедине с Жек, опасаясь подслушивающих устройств Ордо Еретикус. Теперь же я обнаружил, что шпионы и инквизиторы меня совершенно не волнуют. Все было кончено, и не было ужаса, превосходящего тот, что уже высвободился.

Я встал. Было ещё рано — оставалось несколько часов до рассвета, но болезненное красное сияние, теперь уже постоянное, просачивалось через шторы и проникало в мою комнату. Я прошёл к пульсационной душевой кабине и смыл с кожи остатки ночного пота. Под резким свечением люменов я выглядел ещё более бледным и дряблым, чем когда–либо, а щёки свисали с моих скуловых костей как лохмотья. К тому времени, как я вернулся, чтобы одеться, Жек снова заснула. Некоторое время я молча смотрел на неё. Она намного моложе меня. Возможно, от этого ей ещё тяжелее. Я видел, как слишком много надежды уже утекло за эти годы — она должна была дожить до лучших времен.

Разумеется, я не мог задерживаться. Несмотря на усталость и болезнь, мы были заняты больше, чем когда–либо. Совет лихорадочно работал, принимая резолюцию за резолюцией. Марсиане ползали по глубинам Трона и по каналам Астрономикона, выискивая, проверяя и пробуя всё, что только можно, чтобы восстановить священный маяк. Я уже давно догадывался, что они во многих отношениях шарлатаны, занимающиеся вещами, которых они не понимают, и их несчастные попытки только укрепили моё мнение. Когда я посмотрел Раскиану в глаза, вернее в то, что считалось его глазами, я увидел в них настоящий страх — не смерти или боли, а того, что их раскусят, покажут, что они не ведают, что творят, и заблуждаются относительно того, что они так ревностно охраняли, как свои собственные владения.

Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, я покинул спальню и, хромая, направился в залы для приемов. Охрана стояла повсюду, и все они держали оружие в руках готовым к бою. Они нервничали и следили даже за высокопоставленными чиновниками вроде меня, пока не убедились, что я не какое–то ложное подобие, посланное их обмануть. Они не были настолько глупы, чтобы думать так — поступало много сообщений о тех, кто проникал во Дворец, а затем открывал огонь и убивал десятки людей. Никто никому не доверял, и каждый приказ проверяли или перепроверяли, прежде чем его выполнять. Это заставило нас медлить с реакцией. Мы жили в тумане смятения, что, несомненно, было задумано нашими врагами.

Первая моя встреча в тот день была назначена с Представителем Аркс — госпожой Инквизиции. Я едва успел устроиться поудобнее, когда она вошла, скользнув в комнату подобно чёрному лебедю.

Аркс была странной, и я не очень хорошо её знал. Мне всегда было трудно иметь дело с инквизиторами — сильными душами, движимыми силами, что я не вполне понимал. Представитель была выбрана из рядов Ордо Маллеус — охотников за демонами, и этот факт я посчитал слабым утешением тогда.

Из всех Высших Лордов она оставалась одной из самых спокойных в то время, поскольку на протяжении всей своей долгой карьеры на службе Империуму она имела дело с пагубными явлениями, что подготовило ее к худшим последствиям.

— Канцелярий, — обратилась она ко мне, слегка поклонившись.

— Представитель, — ответил я, указывая на небольшое кожаное кресло у камина.

В былые времена мы могли бы позволить себе светскую беседу, расспрашивая друг друга о сотрудниках или родственниках, размышляя о нелепостях жизни в Администратуме, но не сейчас. Она сразу перешла к делу.

— На этой планете есть демоны, — решительно сказала она. — Признаем это. Ни одна планета не подвергалась более тщательному изучению, чем эта. Малейший намёк на ересь карался без жалости. А теперь самые мерзкие твари во всей вечности скачут в пределах видимости Дворца.

Я знал это. Я видел секретные документы и слышал показания тех, кто отважился проникнуть в мятежные ульи. Я даже видел их сам, если только то зеркало не было галлюцинацией.

— Мы можем сдержать это? — спросил я, чувствуя слабость и желая ещё поспать, зная, что у меня впереди еще несколько часов встреч.

— Я мобилизовала всех своих инквизиторов на планете. Десятки других отзывают со станций в иных местах, но мы не можем выйти за пределы системы Сол. Я боюсь думать о том, что происходит вне ее.

— Тогда Титан, — сказал я.

Я не должен был знать о Серых Рыцарях. Лишь немногие из Высших Лордов знали о них, плюс высшие эшелоны Ордо Маллеус. Забавно, что ты узнаёшь на протяжении веков. Несмотря на все свои несомненные усилия, Империум никогда не умел хранить секреты.

Аркс, конечно же, была в курсе.

— Запрос уже сделан, — сказала она. — Валорис говорил со мной. Вы верите этому? Наши золотые защитники, те, кого вы хотели отправить в мясорубку Кадии, уже просят о помощи.

Я желал обойтись без сарказма. Было достаточно тяжело видеть, как мои надежды рушатся так публично, и без напоминаний о том, что моё предложение также лишило бы нас наших самых способных защитников.

— И каков же был их ответ?

Тут Аркс рассмеялась. Я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась, и не хочу видеть этого снова. Это было совершенно лишено человеческих качеств — циничное выражение мрачного веселья, которое, как мне кажется, обнажило её душу в большей степени, чем она намеревалась показать.

— Их ответ? Они посылают войска на Луну.

Я на мгновение растерялся. — У меня нет сообщений о беспорядках на Луне.

— Нет. В том–то и дело. У Серых Рыцарей есть… возможности. Вот где, по их мнению, будет разыгрываться следующий ход.

Я потёр глаза руками. Трон, я устал. — Тогда нам нужно будет укрепить верфи… — начал я.

— Нет, — ответила она. — Нет, наши силы понадобятся нам здесь. Они присылают, что могут. Великий Магистр Анвал Лараон разделил свои силы на три части: постоянная оборона на Титане, основная ударная группа на Луне и резервный отряд на Терре. Последняя группа будет самой слабой из трёх — не более чем подачка для Траянна Валориса, чтобы сохранить дружеские отношения.

Я не смог сдержать улыбку, она сорвалась, лукавая, прорвалась из–под маски усталости.

— Я бы хотел посмотреть, как эти двое встретятся, — сказал я.

— Я бы не хотела, — чопорно ответила Аркс. — К чему мы пришли. У нас будет минимальная поддержка Серых Рыцарей. Дворец — это приоритет. Он и Крепость Астрономикона. Мы вполне сможем держать их в безопасности. Остальная…

— Она замолчала. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что она предлагает — оставить планету в руинах и беспорядке. Если бы я услышал это из других уст, то насмешливо фыркнул бы.

— Значит, вы говорите, что мы не можем удержать весь мир целиком? — спросил я, желая убедиться, что всё понял.

— Так и есть.

— Это Терра.

— Я знаю об этом.

— У нас миллиарды под ружьём. У нас есть Титаны. У нас есть поддержка Флота.

— Действительно. И они все совсем, совсем сошли с ума.

Она так спокойно сказала это. Я знал, что она права. Трон, я видел репортажи из захваченных станций Арбитрес и смотрел видеотрансляции из жилых шпилей, погружавшихся в анархию. Многовековая хватка священников ослабла. Реальность дала трещину. Небеса горели, и никто не спал днями.

— Вы говорили об этом с Гемоталионом? — спросил я.

— Вы сделаете это. Также Вы поговорите с остальными. Всё дело в приоритетах. Сейчас мы не можем позволить себе совершать ошибки.

Тогда у меня возникло ужасное чувство ее правоты, и что очень немногие увидят это, и всё, что ждёт впереди — ещё больше мучений и конфликтов.

— Мы временно потеряли маяк — сказал я. — Нам нужно кое–что сделать, чтобы восстановить порядок. Вы же не предлагаете нам уступить контроль над ситуацией, когда она становится труднее.

Услышав это, Аркс наклонилась вперёд, упёршись локтями в колени. На неё было трудно смотреть — сплошные кости и жёсткость.

— Несколько недель назад мне доставили одного человека, — сказала она. — Его послало ко мне дежурное подразделение сектора юго-восточной стены. Я думаю, что его задержал кустодий, которого вы, возможно, знаете, но это неважно. Важно то, что он не был разглагольствующим демагогом. Он был пронизан варпом и погружен в такую порчу, что я видела только на далёких мирах. И как только мы применили инструменты, то начали понимать, что происходит.

Я не мог отвести взгляд. У Аркс был вид женщины, которой больше нечего терять — почти что шальная смелость обречённой.

— Он так много знал, — продолжала она. — Он знал то, чего не знают даже мои адепты. В тюрьме сидит слепой и изуродованный колдун, называющий себя Искандер Хайон, и другие, и все они в поразительной степени сходятся в одном. Они рассказывают нам всё, что мы когда–либо хотели знать, потому что эти люди больше ничего не боятся. Они рассказывают нам о Багровом Пути. Они рассказывают нам о Великом Разломе. Они говорят нам, что невозможное ранее теперь реально, и не верить в это становится все труднее.

— Они лгут.

— Нет, канцлер, они не лгут. С чего бы им это делать? — Она сжала ладони вместе. — Каждая война, которую мы когда–либо вели, каждый крестовый поход, который мы когда–либо начинали, каждый Черный Крестовый поход, который мы когда–либо отражали — всё вело к этому. Спросите своих друзей, Кустодиев — они тоже знают это. Вот почему их парализуют сомнения. Они знают то, о чем мы забыли. Всё упирается в этот момент. Наши решения сейчас могут проклясть нас.

Пока она говорила, мне становилось всё хуже. Я так долго жил в эпицентре империи, вдали от войн и нищеты, и это сделало меня слабым.

— Зачем вы рассказываете мне всё это? — спросил я.

— Я всем говорю одно и то же, — сказала она. — К нам возвращаются Анафема Псайкана, одни из них бегут впереди шторма, другие застигнуты врасплох его приближением. Нам понадобится столько людей, сколько мы сможем собрать, и генерал-капитан принимал активное участие в их возвращении.

Я колебался. — Он не знал, что мы приказали им вернуться домой.

— И вы поверили в это? Вы теряете хватку, канцлер. Одно время он делал всё возможное, чтобы собрать их. Они всегда сражались вместе, эта пара. Он не так давно разобрал знаки, и я подозреваю, что только у него было достаточно знаний, чтобы вовремя передать им сообщение.

Я чувствовал себя глупо. События опережали мою способность понимать, не говоря уже о моем влиянии. Я задавался вопросом, как долго это продолжалось, и насколько управляемым было, если вообще было управляемым — на что я надеюсь.

— Значит, Ламма была права, — сказал я. — Мы возвращаемся к старым шаблонам.

— К некоторым из них, — Аркс встала и принялась разглаживать свою длинную мантию. Я сделал то же самое. — Я поддержала Вас в Совете, канцлер, потому что Вы были правы. Это ничего не меняет — пока что. Со временем всё должно измениться, но выживание первоочерёдно. Вы понимаете это? Она подошла ближе, и я увидел морщинки вокруг её глаз. — Вы видели всех нас, приходящими и уходящими. Мы должны сохранить единство Совета в этом вопросе.

Я слабо кивнул. Нужно так много переварить. — Спасибо, что рассказали мне всё это.

— Обсужденное здесь останется в тайне.

— Конечно.

— Не то, чтобы сейчас было много причин для секретов.

Она повернулась, чтобы уйти. Как только она сделала это, я почувствовал внезапно накатившую волну раздражения. Возможно, она накапливалась в течение нескольких недель, вызванная моими недавними неудачами, или, возможно, истощением, поразившим мой организм.

— Мы ещё не закончили, Представитель, — сказал я, заставляя её повернуться ко мне лицом. — Мои помощники сказали, что мы начали готовиться за пятьдесят лет, но это не так. На Терре есть демоны? Были и раньше. Будь они прокляты. Будь все они прокляты. Это наш дом.

Тогда я не мог разгадать выражение её лица. Удивилась ли она? Испытала ли презрение? Запуталась? Может быть, всё вместе. Но, в конце концов, она просто кивнула.

— Именно так, — пробормотала она.

Затем ушла, оставив меня одного в комнате, которую я украшал всю свою жизнь. Я огляделся на прекрасные вещи, предметы, доставлявшие мне такое удовольствие. Я больше не мог испытывать восторг в отношении их. Коллекционирование больше, чем когда–либо, походило на баловство, на занятие-компенсацию для слабого человека, который должен быть сильнее.

Но затем щёлкнула моя комм-бусина, и по ретинальному дисплею потекла дюжина новых сводок.

Поэтому я начал двигаться. Работа зовёт. Как и всегда, работа зовёт.

По крайней мере, теперь у меня было направление. Мы назвали это Доктриной Аркс, стратегией усиления важнейшего ядра планеты: Санктума Империалис, периметра Дворца, всё ещё дремлющей Крепости Астрономикона и других столичных структур Администратума. Я проводил время, курсируя от Высшего Лорда к Высшему Лорду, уговаривая, убеждая и подкупая, чтобы свести разногласия к минимуму.

Некоторые видели в этом необходимость с самого начала. Как ни странно, Гемоталион был моим самым верным союзником в те дни. Он достаточно холоден, чтобы принесение в жертву миллиардов ради спасения внутреннего ядра Империума не стало для него тяжёлым решением.

Другие сопротивлялись. Я мог понять почему — вторжение еще не началось в сколько–нибудь значительной степени, а волнения по всей планете были тревожными, но едва ли опасными. Перет особенно не хотела видеть, как постоянно срываются оборонные заказы, поскольку она командовала огромными ресурсами Имперского Флота в системе Сол и, скорее всего, была соблазнена их огромным потенциалом. На орбите у нас стояли полностью экипированные эскадры, в том числе корабли-разрушители систем, укомплектованные целыми полками ударных войск. У нас были тысячи полков, расквартированных по всей поверхности планеты, плюс три полных манипулы Титанов, огромные силы Механикус, целая рота Имперских Кулаков, плюс рассеянные представители других орденов космодесанта.

Таким образом, мы вряд ли были беззащитны, но и столкнулись мы не с обычным врагом. Безумие среди горожан быстро распространялось, подпитываемое голодом и потерей веры. Сообщения о вторжениях демонов появлялись с ошеломляющей частотой, и наши резиденты-инквизиторы вскоре выбились из сил, пытаясь уничтожить их все. Исчезновение Астрономикона означало, что постоянный поток грузовых кораблей, уже и так прерванный нашими оборонительными мероприятиями, полностью иссяк. Издавна считалось, что потери трехразового питания достаточно, чтобы люди озверели. Для нашего и без того голодающего населения, запуганного болезнями и непрекращающимся шёпотом духов по ночам, этого было уже предостаточно. И главное, слово, что было у всех на устах, никогда не произносимое, но всегда присутствующее — Разоритель.

Так оформилась Доктрина Аркс. Регулярные полки были передислоцированы к стенам, передав контроль над массивными городскими территориями подразделениям Адептус Арбитрес. Многие из этих районов быстро впали в полную анархию, в то время как другие сохранили лишь видимость контроля.

Опыт оказался для меня крайне мучительным. Вы можете себе представить, каково было слушать сообщения от отчаявшихся префектов сектора, умоляющих о поддержке, когда их командные цитадели наводняли голодные толпы еретиков. Даже сейчас я отчётливо помню один разговор — молодая женщина с окровавленным лбом и в повреждённых доспехах умоляла меня прислать подкрепление в ее отдалённое владение.

— Дворец не осаждён! — Возмущённо воскликнула она. — Ваши стены надёжно защищены! Святой Трон, в чем причина того, что вы не отправляете помощь?

Я мог только смотреть на неё, не в силах вмешаться. Что я мог сказать? Что мы знали, что грядёт еще худшее? Что величайшие из нас считали, что Конец Времён приближается, а сами залы Императора находятся в опасности?

— Оставайтесь стойкой, префект, — сказал я, ненавидя звук собственного голоса. — Помощь будет отправлена, когда это станет возможным.

— Значит, вы убили нас, — выплюнула она. Проклятые собаки! Ты убил…

Я отключил передачу. Я больше ничего не мог слушать.

Однако постепенно, в течение дней и недель, мы подготавливали все средства защиты, которые могли. Орбитальная сеть осталась в основном нетронутой, даже когда мы потеряли контакт примерно с четвертью поверхности планеты. Жрецы Марса, менее восприимчивые к слабостям смертных, оказали нам всю возможную помощь, хотя я подозреваю, что они тоже были напуганы шаткостью положения Марса. Наши боевые корабли поддерживали плотный кордон по всей Системе Сол, лавируя среди холодных глубин, даже когда Тронный мир увядал в противоестественном огне.

На двадцатый день Слепоты произошли два события, которые дали нам надежду. Первым был прилет серебристо-серых десантных аппаратов, прибывших с ударного крейсера, недавно вставшего на геостационарную орбиту над Дворцом. Пассажиры этих аппаратов отправились прямо в самое сердце Санктума, шагая в бледно-серых одеждах под кровавым светом шторма.

Я наблюдал за их прибытием издали, но даже это мимолетное впечатление от созерцания Серых Рыцарей на короткое время вызвало возбуждение в моей усталой старой душе. В прошлом это зрелище означало бы, что у меня сотрут память или убьют меня, но теперь старые ограничения казались бессмысленными, и я не боялся их. Как я понял, они собирались посовещаться с самим Валорисом, добравшись до стен своими силами. Я не могу сказать, сколько их было. Может быть, пятьдесят? Это не то, что нам нужно, но я помнил слова Аркс, и знал, что их величайшие силы были собраны неподалеку. И всё же это было хоть что–то.

Второй повод для надежды был менее заметен. Если бы Аркс ничего не сказала, возможно, что я никогда и не узнал бы об этом, но как только семя надежды было посажено, я постоянно отслеживал его. Мои агенты были отправлены на каждую сенсорную станцию, что мы всё ещё контролировали, они перебирали миллионы записей о высадках на планету и о перемещениях по орбите. Чем дольше мы искали, тем больше находили.

Они осторожны и скрытны, но на Терре очень трудно сохранить секреты полностью от того, кто знает, где искать. Сёстры Тишины высаживались месяцами, иногда с Чёрных кораблей, иногда с зафрахтованных транспортов или военных конвоев. Они исчезали в Башне Гегемона, где их след обрывался.

Я задумался, кто ещё мог знать об этом. Сообщил ли Валорис своим собратьям, Верховным Лордам? Возможно, некоторые из них были вовлечены в это уже давно, просто подыгрывали остальным членам Совета. В обычные времена я бы поискал ещё, но понимания того, что они здесь, уже было достаточно. Знание о том, что готовится не только Враг, приносило мне немного успокоения — другие узрели, что небеса затянет мраком, и строили планы, как ему противостоять.

Но я сомневаюсь, что хоть одна живая душа в этом мире, за исключением, возможно, Того, Кто восседает на бессмертном Троне, имела хоть какое–то истинное представление о том, что ждет нас дальше. Серые Рыцари, какими бы способами они ни вглядывались в туманное будущее, были ближе всего к истине — Луна, а не Терра, станет первой целью для удара. Всё, что мы знали об этом — лишь внезапная вспышка многоцветного света, на короткое время пробившая круговорот облаков над нами.

Я был высоко в своём личном святилище, просматривая многочисленные ежедневные кипы безумных посланий. Жек, как всегда, была со мной, и свечи медленно догорали. Внезапно лучи яркого света пронзили высокие окна, разбиваясь о каменные плиты. Мы оба оставили свои дела и бросились к зарешёченным оконным рамам. Жек громко ахнула. Я уронил перо. Мы могли видеть звёзды.

Я должен объяснить, почему это было так удивительно. Я никогда не видел звёзд на Терре. Никто из нас не видел — ядовитый облачный покров был абсолютно непроницаемым всё время и оставался таковым в течение тысяч лет. Но теперь мы смотрели в ночное небо, в мерцающем, танцующем сиянии, что разверзлось впервые на нашей памяти. Я видел остовы низкоорбитальных защитных платформ, охраняющих город-мир, их низы мигали ориентировочными сигналами, а их позиционные двигатели вспыхивали бело-голубым цветом. Я видел миллионы военных самолётов, летящих зигзагами на бреющем полете, являя собой яркий контраст с нашим измученным небом. Но главное, я видел саму Луну — нашу огромную военную верфь, известную как грязно-серый и повреждённый объект, как и мир, вокруг которого она вращалась.

— Клянусь Троном… — пробормотала Жек, её взгляд скользил по вновь очистившимся небесам. В этом была ужасная красота — суровый холодный пейзаж, на короткое время позволявший забыть всю так давно укоренившуюся грязь и волнение.

— Не смотри, — сказал я, оттаскивая её от окна.

Огни заплясали сильнее, срывая огромные слои кровавых облаков, но мне больше не нравилось, как они мерцают. Смена цветов стала болезненной, и ещё больше слёз потекло по моим щекам. Луна в анфас стал слишком яркой, слишком мрачной, как будто её ядро было готово взорваться. Я также мог слышать крики на ночном ветру, и голоса не казались мне даже отдалённо человеческими. Я закрыл ставни и поспешил из комнаты, Жек бежала рядом со мной.

— Что случилось? — спросила она, моргая налитыми кровью глазами.

— Определенно, ты слышала это, — пробормотал я, направляясь так быстро, как только мог к своему командному узлу. — Что–то ужасное.

К тому времени, как я добрался до холла, входящие потоки данных были почти переполнены сигналами приоритетов. Мой персонал бегал между стойками когитаторов с длинными снопами пергамента в потных руках. Высокие окна из бронестекла омывались теми же радужными лучами света с небосвода, что больше не подчинялись законам природы.

— Опустите ставни! — приказал я, торопясь к платформе стратегиума. К тому времени, как я добрался туда, Жек восстановила своё привычное самообладание и начала просматривать коммуникационные сообщения.

— Несколько запусков с Терры, — пробормотала она, пролистывая длинные списки рун.

— Адептус Астартес были задействованы. Валорис отправил свои собственные войска.

У меня были приказы от Гемоталиона, забившие мой канал — освободить ресурсы Милитарума для немедленного перенаправления на Луну, отключить все несущественные коммуникации за пределами периметра Дворца, связаться с командованием Валориса, чтобы немедленно ввести режим блокировки.

— Что случилось там, наверху? — спросил я, не в силах понять всё более и более паникующий характер серии посланий.

— Неестественная активность, — подтвердила Жек, изучая наш тайный канал в иерархии Аркс. — Масштабная. Показания данных по Геллеру зашкаливают.

Я тяжело опёрся на стол.

— Я должен это увидеть, — произнёс я.

Жек посмотрела на меня с некоторым удивлением. — Не думаю, что от нас там будет много пользы, лорд.

Лорд. Она не называла меня так несколько дней, и теперь это казалось совершенно неуместным.

— Мне это надоело, — сказал я. — Я видел, как они все шли на войну, а я дёргал за ниточки, в безопасности. Достаточно. Я должен это увидеть.

Я начал движение, но она рывком оттащила меня назад. — Вы старый, толстый человек, — сердито сказала она. — Вам там нечего делать. Это быстро убьет Вас и не принесёт им никакой пользы.

Я слишком устал, чтобы спорить. Наверно, это было безумие, но мы и так все сошли с ума, как и сказала Аркс. Ставни опускались слишком медленно, и яркие огни пронеслись по внутренней части моего святилища как насмешка.

— Я и так слишком долго прожил, — огрызнулся я, вырывая рукав из её рук. — Отдай приказ моему транспорту.

Она пристально смотрела на меня пару секунд с недоверием на лице. Потом засмеялась. Тогда в каждом из нас было что–то безумное, наши настроения, казалось, колебались и ломались, как свет шторма над нами.

— Ещё одно безумие, — сказала она. — Да будет так. Я тоже пойду.

Мы вышли на старт двумя часами позже. Именно столько времени потребовалось, чтобы добраться до посадочных площадок и подготовить транспорт — большой старый и громоздкий RE-45, основанный на давно устаревшей конструкции Милитарум. Мы отправились с минимальным сопровождением: всего двадцать охранников из моей собственной свиты, плюс офицер связи Флота и несколько моих офицеров-связистов. Ожидание старта было мучительным, хотя за это время мы получили от Луны очень мало информации о каком–либо статусе. Всё, что мы смогли ясно установить: вражеские силы каким–то образом прорвали наш безупречно организованный кордон и совершили посадку на спутник, наша оборона немедленно отреагировала, и весь ад разверзся.

Всё остальное терялось в общей неразберихе или подавлялось военными властями. Во времена кризиса, подобного этому, моя служба не была включена в первый уровень связи, и я предположил, что сами Адептус Кустодес, или, возможно, даже Имперские Кулаки, приберегли подробную информацию для собственного использования.

Так что к тому времени, когда мы, наконец, вошли в отсек экипажа транспортника, мы всё ещё почти ничего не знали о том, куда направляемся. Мы оторвались от леса башен и парапетов Сенаторум Империалис и вскоре уже уверенно поднимались в верхние слои атмосферы. Я почувствовал, как в нескольких метрах ниже того места, где мы сидели в ремнях безопасности, загудели двигатели, и начал проклинать своё опрометчивое решение. Я не был прирожденным пустотником и почти сразу же почувствовал тошноту, поднявшуюся в моем туго затянутом скафандре.

— Попробуй смотреть в иллюминатор, — предложила Жек, зная о моей слабости.

Но это не помогло. Всё, что я мог видеть сквозь крепко удерживающие зажимы — дико вращающийся диск, отмеченный огромными полосами огня. Я заметил, как сильно изменился лик Терры по сравнению с тем, как он выглядел раньше, его однородная пелена грязно-серого цвета теперь была разрушена пламенем, бушующим в верхних слоях атмосферы. По глупости я попытался разглядеть хоть что–нибудь в Крепости Астрономикона, надеясь, вопреки всему, что она снова загорится и прогонит волны разрушения, которые теперь беспрестанно кружили вокруг планеты.

Вскоре даже эти детали исчезли, когда мой родной мир сжался, расплываясь от мощного взлета транспорта в пустоту. Вой от сопротивления атмосферы оборвался, оставив только внутренний рёв наших двигателей. На нас начали нацеливаться сотни флотских объектов на нашем пути, и все они теперь следили за нашим приближением к Луне, как пси-ястребы. Я видел приближающиеся крылья пустотных истребителей и догадывался, насколько нервными будут их пилоты.

— Усильте трансляцию нашего свободного статуса, — передал я по воксу пилоту. — Если возникнут проблемы, то подключите их прямо к моему аудексу, и я разъясню, как быстро я могу заставить команду убийц найти их семьи.

RE-45 был грубым инструментом, но очень быстрым, когда он начинал работать. Плотная сеть оборонительных станций проплыла мимо нас, медленно поворачиваясь под мерцающими огнями искажённого отражения лика Луны.

— Вот оно, — пробормотала Жек, глядя в один из видеопотоков, связанных с данными из фронтовых авгуров.

Я много раз видел Луну и всегда поражался её поблекшему величию. В отличие от Терры, это было тихое тёмное царство, где доминировали огромные доки, выступающие из её экватора. Луна — гораздо более холодное место, и она также казалась более чистой, если не обращать внимание на огромное количество контрабанды, проходящей здесь каждый час.

Глядя на нее сейчас, можно было увидеть, что большая её часть такая же, как и всегда, за исключением сектора, который был выше носа нашего корабля. Оттуда исходил свет, мигающий как солнечный свет из линзы. Эффект выглядел менее ярким, чем раньше, хотя и казалось невероятным, что что–то столь мощное могло быть создано так быстро.

— Спусти нас как можно ближе, — сказал я пилоту, глотая желчь, забившую мне горло. — До непосредственной видимости, если мы не попадём под огонь.

К тому времени я уже мог видеть другие пустотные корабли, маячившие впереди — двенадцать мониторов Флота с их орудиями, обращёнными на местность внизу, ударный крейсер Имперских Кулаков в выцветшем жёлтом цвете, два больших корабля в серебристо-серой окраске и даже золото с чёрным гранд-крейсера, несущего орлиную голову Адептус Кустодес. Луна не испытывала недостатка в собственной обороне, но помощь с Терры, тем не менее, была значительной.

Мы прошли через периметр, наш статус и полномочия были достаточными, чтобы справиться с неудобствами, исходящими от более крупных судов. Зловещий тёмно-серый пейзаж Луны заполнил обзорные окна, разрастаясь сначала в большую линию изгиба шпилей и мануфакторий, а затем мчась к нам в горизонте пыльных полос из древних башен.

Мы приземлились в облаке поднявшейся пыли. Боясь, что тошнота может полностью одолеть меня, я снял ограничительные фиксаторы с груди и первым сошёл с опускающейся рампы.

Пилот хорошо справился с задачей, доставив нас к краю огромного кратера, расположенного в пустошах кладбищ кораблей на Луне. Мы опустились среди остовов древнего пустотного корабля, выброшенного на твердь давным-давно и всё ещё разоряемого поисками металлолома. Корпус титанических размеров вздымался на сотни метров в кристально чистый воздух, почерневшие лонжероны[7] казались скелетами на фоне ясного звёздного неба. Над ними, далеко от нас, на тёмном горизонте возвышались колоссальные плиты самих доков — огромные чёрные полосы, проведённые вертикально по небосводу.

Воздух был полон мелких песчинок, что были продуктом почтенных терраформеров Механикус, сжигающих ядро мира. Гравитация здесь никогда не была полностью равна нормальной терранской, поэтому нас шатало при движении.

Я уже слышал приглушённые звуки марширующих сапог и вокс-крики отдаваемых приказов, но пока ещё ничего из того ада, которого я боялся. Волшебный свет, казалось, исчез, но на его месте я мог различить колебание и вспышку световых лучей — все они исходили из–за гряды впереди нас.

Жек поравнялась со мной, и охранники побежали по обе стороны от нас, направив оружие на вершину.

— Что ты ожидаешь здесь найти? — спросила она.

— Что–то, стоящее наших неудобств, — пробормотал я, начиная долгий путь вверх по гребню.

Одна эта утомительная прогулка едва не прикончила меня. Подъём длился более ста метров в разрежённом воздухе, и к тому времени, когда я приблизился к вершине, я задыхался и потел под скафандром. Я чувствовал себя нелепо. У меня не было причин быть там. Я был чиновником, а не воином. Возможно, зловонный воздух Тронного мира окончательно лишил меня рассудка, и теперь я шёл навстречу давно запоздавшей смерти.

Наконец я добрался до вершины пыльного склона. Я глубоко вздохнул, чувствуя головокружение, и упёрся руками в колени, прежде чем смог снова встать.

Я выглянул за гребень. Жек встала рядом со мной и тоже посмотрела. Мои охранники и чиновники, все в своих толстых защитных доспехах, всматривались туда. Никто из нас не издал ни звука. В кои–то веки я совершенно потерял дар речи. Возможно, не существовало подходящих слов, чтобы описать. Так мы простояли довольно долго, чувствуя только тяжёлые удары своих сердец и слыша в своих шлемофонах шум ветра.

Позвольте мне сделать всё, что в моих силах, чтобы передать эту сцену. Боюсь, что я не справлюсь с этой задачей, но постараюсь.

Мы смотрели вниз с пологого склона на изогнутую внутреннюю поверхность широкой чаши. Она была огромна — около двадцати километров в поперечнике — и я едва мог разглядеть её дальнюю сторону среди пыли и клубящегося дыма. Ещё больше останков кораблей отмечали далёкие очертания огромного кратера, такие же массивные, как и тот, мимо которого мы прошли ранее — они возвышались над впадиной подобно мегалитам.

Пейзаж представлял собой тлеющее кладбище, заваленное трупами и развалинами боевых машин, частично затуманенное клубами дыма. Некоторые из убитых были людьми, одетыми в серую одежду сил обороны Луны, но большинство из них было гораздо крупнее и вычурнее — космодесантники, набранные из дюжины орденов. Я увидел кобальт и эбонит, золото и багрянец, собранные вместе на огромной шахматной доске расцветок. Среди мёртвых находились и живые, измученные и покрытые пылью Луны, но всё ещё двигавшиеся с той тяжеловесной плавностью, что всегда была присуща Адептус Астартес.

Я никогда не видел стольких из них, собравшихся вместе. Должно быть, их были тысячи — военный сбор, о котором я даже не мечтал. Большинство из них одеты в кобальт Ультрамара, этого далёкого королевства, о котором я так много читал, но по которому я никогда не путешествовал. Другие шагали среди них как равные — Имперские Кулаки, которые до этого дня были расквартированы на Терре, и Чёрные Храмовники, Новамарины, Мортифакторы… Список продолжался и продолжался, служа проверкой моим познаниям в геральдике, полученным мной в далекой юности.

Не может быть, чтобы они оказались здесь. Мы месяцами вели хронику и перечисляли всех защитников Терры, зная, что большинство орденов сражаются далеко в глубинах пустоты. Варп-пути заблокированы и кипели — они не могли быть здесь.

Но они оказались не единственными. Я видел странных существ, для которых не знал названий — таинственные создания Механикус, некоторые даже выше ростом, чем космодесантники, что шли рядом с ними. Я видел живых святых, точно таких же, как на фресках Экклезиархии, парящих среди ореолов змеящейся энергии. Разреженный воздух потрескивал от недавно выпущенной плазмы, такой же тугой и напряжённый, как натянутая кожа. Прямо у меня на глазах над головой прогрохотали три боевых корабля Имперских Кулаков — Громовые Ястребы, гораздо более массивные, чем я их себе представлял. Кустодиев, более высоких, чем все остальные, можно было разглядеть среди огромного воинства, окружённого самыми высокими грудами изломанных трупов.

Убитых было намного больше, чем тех, кто ещё мог передвигаться, но это были необычные трупы. Даже при взгляде на них у меня горели глаза — многих украшали высокие змеиные шлемы, они были одеты в доспехи из лазурита и меди, превосходящие любую роскошь, которую я видел во Дворце. Среди них валялись обрывки и ошмётки неестественной плоти, дымящейся, как будто её приготовили на холодном воздухе. Я не был знатоком тайной магии, но мог догадаться, что это были за существа, а их было так много — легион развращённых, лежащих, обвитых трупами своих жертв.

В центре кратера располагались огромные ворота в форме высокой арки. В конструкции этой вещи не было ничего человеческого — это был просто изгиб из изогнутых костей, мерцающий, как холодная плоть, и всё же достаточно высокий, чтобы сквозь него мог пройти Титан «Гончая Войны». Я не в состоянии представить, что он мог пробыть там достаточно долго, потому что даже в таком пустынном месте его бы давным-давно обнаружили и исследовали — и поэтому это тоже должно было быть какое–то колдовское сооружение, связанное с остатками той демонической сущности, устилавшими дно кратера.

Это было вместилище ужаса и изумления, аномалия, превосходящая всё, что я видел за свою долгую карьеру. Я мог бы просто ошарашенно стоять перед этим, упиваясь зрелищем, но, по правде говоря, эта диковина вскоре оставила во мне лишь слабое впечатление. Кустодии, в присутствии которых я так оторопел на Терре, не внушали мне прежнего благоговения. Тысячи космических десантников, великих защитников нашего Империума, подарили мне лишь мимолётное ощущение величия.

Это не имело к ним никакого отношения. Всё связано с ощущением в их сердцах.

Я снова двинулся вперёд, спотыкаясь на длинном склоне, двигаясь, как лунатик. Я слышал, как кричала Жек, пытаясь удержать меня, но я не слушал. Я почти ничего не видел вокруг и лишь смутно различал размытые очертания гигантских измученных воинов. Они не обратили на меня никакого внимания. Я был всего лишь одним из многих функционеров и техников, которые сейчас спускались на территорию, чтобы изучить её и обезопасить. Они понятия не имели, кому я служу, а даже если бы и знали, то вряд ли уделили бы этому внимание.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы добраться до центра. Наверное, очень много, потому что я шёл, спотыкаясь. В конце концов, я увидел врата ксеносов, парящие передо мной, увидел звёзды под их аркой, размытые и дрожащие, и понял, кто был поблизости.

Он стоял там в ожидании. Тогда я понятия не имел, как далеко он зашёл и с какими опасностями справился, но он был там. Его окружали великие и строгие советники, защитники, ни один из которых даже не взглянул на меня. Они совещались между собой, глядя на своё оружие, каждое их движение было наполнено усталостью.

Я знал, кто он такой. Я узнал картинки из религиозных трактатов. Нам с детства показывали эти образы, учили постоянно медитировать на них, даже молиться им, учили никогда не выпускать их из головы. Квадриллионы видели эти образцы героизма и размышляли о былой славе, относясь к ним как к образцам человеческого мужества и надеясь, возможно даже еретически, что однажды они вернутся.

Я никогда не думал, что это случится. Я не верил, что это возможно. Я думал, что массы были невежественными и слабыми, и что наше спасение могло прийти только с теми силами, которые мы всё ещё сохранили, а не с легендами полузабытого прошлого.

Один он из всех собравшихся заметил меня, хромающего среди великанов. Он смотрел мимо кустодиев, которые стояли там с копьями, испачканными кровью. Он смотрел мимо капитанов космического десанта и гротескных лордов Марса, остановив на мне взгляд холодных голубых глаз.

Я почувствовал, как моё сердце начинает неуправляемо биться. Всё это место было похоже на ядовитый сон, призрак, что был послан вытянуть последнее здравомыслие из наших измученных тел, и всё же я не мог отрицать его реальность. Когда он заговорил, в его голосе был странный, почти неразборчивый акцент голоса из другой эпохи. Несмотря на мой наряд, он сразу же узнал, кто я, по символам службы на моём скафандре, и постарался обратиться ко мне с максимальной точностью.

— Канцелляриус Сенаторум Империалис, — сказал он.

Только тогда кто–то из остальных повернулся ко мне. Рядом был щит-капитан в полированном золоте, которого я, возможно, должен был узнать, но к тому времени было сложно просто оставаться в сознании.

Я упал на колени.

— Лорд Жиллиман, — сказал я, используя и настоящее, и церемониальное имена, объединившиеся в этой душе десять тысяч лет назад.

— Вы говорите от имени Высших Лордов? — спросил он.

Я молча кивнул. Я с трудом мог смотреть в это лицо — в нём было что–то одновременно блаженное и ужасное, изобилие силы, почти что непристойное в своей невозможности.

Он был другой эпохой. Он был умершим мифом.

Он шагнул ко мне, протягивая огромную перчатку, отделанную золотом и кобальтом, чтобы поднять меня на ноги.

— Тогда хорошо, что вы здесь, канцлер, — сказал Робаут Жиллиман. — Меня долго не было. Возможно, если ваши обязанности всё ещё распространяются на подобные вещи, Вы будете так добры, что представите меня вашим повелителям.

ВАЛЕРИАН

Они здесь. Серые Рыцари, отношения с которыми у нас всегда были непростыми, откликнулись на наш зов. Я не знаю, моя ли просьба побудила издать приказ, или Валориса подтолкнули к этому другие. В любом случае, мы не гордились тем, что не попросили о помощи, когда в ней нуждались.

Здесь следует уточнить различия между нами. И Кустодий, и Cерый Рыцарь истребляют демонов. Мы, как и они, не восприимчивы к искушениям и так же эффективны против всех многочисленных стратегий Нерожденных. В системе Сол есть два великих хранилища знаний о том, как бороться с демонами: наши архивы в башне Гегемона и огромный либрариум, расположенный на самом Титане. Возможно, вы скажете, что хаос — это причина, по которой оба наших вида существуют.

Но всё же мы отличаемся. Помните, я рассказывал вам, что мы были кем угодно, но не воинами. Мы, конечно, не армия, и наше первоначальное призвание — служба империи, мечты о которой никогда не воплотятся в жизнь. Наши кузены-воины из Ордо Маллеус, напротив, были созданы исключительно для войны против нашего самого сильного и стойкого врага — и других целей у них нет. Они, точно так же, как космодесант, по образцу которого их создали, являются завершенной и самодостаточной армией.

Мы всегда знали об их существовании. В недрах наших архивов покоятся записи о хронике их создания. Десять тысяч лет назад мы наблюдали, как Он начал свой последний гамбит. Когда Великий Враг приблизился к Терре, мы увидели, как темнеет луна Сатурна, и знали, что настанет день, когда Он вернется, чтобы закончить начатое.

Подумайте о том, что это значит. Мы знаем, что они пришли после нас — младшие творения, и всё же они так же тесно связаны с Ним, как и мы. Оба наших вида смотрят на Него и только на Него как на прародителя, и мы разделяем одно и то же чувство, культивируемое веками — чувство, что мы исполняем Его замыслы, когда остальные колеблются.

Среди моих братьев есть и те, кто не видит в сынах Титана никого, кроме специализированных космических десантников, к которым можно относиться с подозрением, как к части той раскольнической породы, причинившей нам столько страданий в прошлом. Космодесантники в любой момент могут потерпеть неудачу, думают они, при наличии времени в запасе и достаточных причин, и поэтому все они являются носителями одного и того же потенциально аберрантного штамма.

Так считают некоторые. Другие же, как и я сам, часто размышляли в этом направлении, поддерживая таким образом различные опасения. Мы достаточно хорошо знаем, что они были задуманы как Его последнее великое оружие, приспособленное к эпохе, которую Он предвидел ближе к концу своего земного воплощения. Что если именно они, а не мы, наиболее точно воплотили Его последнее наследие? Вы никогда не услышите, чтобы кто–то из них сказал это вслух, но это вовсе не означает, что подозрения не существуют. Они крадутся по коридорам башни Гегемона, как слабый трудновыводимый неприятный запах.

Из speculum certus мы знаем, что мы были самыми верными и лучшими. Но со стороны speculum obscurus всё больше сомнений, как всегда.

Отсюда и исходит такая неловкость между нами. На практике это не вызывало проблем, поскольку зачастую они не находились на Терре, а мы не были на Титане. Теперь, конечно же, все изменилось. Они прислали меньше воинов, чем мы просили — меньше половины одного из их братств. Многие из Серых Рыцарей находились далеко от системы Сол, это правда, но всё же, их помощь оставляла впечатление, в некоторой степени, ничтожной подачки. Они должны были знать о том, как сложно нашему капитан-генералу отправлять подобные просьбы, и трудно поверить, что такое пренебрежение не было намеренным.

Только много дней спустя я столкнулся с одним из новоприбывших. Я был занят с полком Урбо, защищая свой сектор. Несмотря на все наши усилия, неестественный прилив насилия только нарастал. Появились демагоги, когда–то погребенные в недрах Тронного мира, а ныне взращивающие целые сонмы последователей. Некоторые из них были воистину развращены — эти семена посеяли много лет назад, а теперь пришло время собрать урожай — но другие оказались просто обмануты, они отчаялись, ужасы в небе и голод исказили их умы. Вскоре стена подверглась ночным атакам, и наши войска занимались тем, что опустошали батареи своих лазружей в атакующие орды.

Отвратная работа, и даже Урбо зачерствел от неё. Я же был призван истребить зачинщиков этих беспорядков и находился в самом центре изнурительной схватки, убивая тех, кого я когда–то защищал на расстоянии. Некоторые из совращенных превратились к тому времени в ужасных получеловеческих существ со следами порчи на телах. Величайшие из них принимали нечестивые дары, делавшие их смертоносными и в то же время убедительными в глазах толпы. Я убивал людей с зачатками крыльев, растущими из позвоночников, женщин с клыками и полулюдей-полузверей.

Со временем стало понятно, что дела на юге от Львиных Врат быстро ухудшаются. Вдобавок к издержкам на проведение карательных рейдов, мы потеряли контроль над большей частью населенных районов за пределами стены, и старые соборы превратились в колодцы разврата. Я свободно охотился в этих местах, в принципе, как и все мои братья, но патрулям Урбо пришлось отступать снова и снова, пока они не попали в засаду, и их не уничтожили растущие толпы проклятых.

Я посмотрел в небеса и смог увидеть только спекшуюся кровь, алый клубок, испещривший небо, делавший его зловещим. Солнечного света практически не было, да и настоящих сумерек тоже — только постоянное сияние безумия, прогоняющее сон и превращающее святые места в обители упырей. Мы не могли ни накормить, ни защитить невинных, оставшихся в этих огромных районах города, и наши инквизиторы бродили между кипящих шпилей ульев, словно затерявшись в каком–то давно забытом мире смерти. Именно при таких обстоятельствах я встретил юстикария Алкуина. Я уверен, что было бы лучше, если бы наши пути пересеклись в другое время. Впрочем, наша встреча и так была далека от идеала, поскольку произошла в ночь, которую никто не может забыть — второй раз в истории, когда сквозь внешние стены прорвался враг. Событие, которое выжившие позже назовут Разграблением Львиных Врат.


Я возглавил атакующий отряд, в который входили лучшие из оставшихся солдат Урбо. К тому времени они уже ожесточились от виденного ранее и теперь могли оказать мне полезную поддержку, когда мы сталкивались с созданиями эфира. Я взял с собой две сотни из них с высоких посадочных площадок, оставив стену под бдительным прикрытием оборонительных батарей, прежде чем отправиться в город. Нашей целью была зона Мануфакторума к востоку от большого процессионального пути в пределах видимости самих Львиных Врат. Некогда славная улица шириной в триста метров, по которой проходили военные парады, превратилась в вереницу полуразрушенных домов с привидениями, за которыми присматривали безглазые ряды выжженных террас. Мы предприняли несколько повторных вылетов, чтобы зачистить улицу, в целом для того, чтобы обеспечить путь для наземных войск, отступающих к стенам со своих позиций. В условные дневные часы мы загоняли носителей порчи обратно в тень, но с наступлением ночи, в свете беснующегося темного пламени, они всегда возвращались обратно.

И поэтому нам снова и снова приходилось мчаться в Вечный Город, чтобы очистить стены от скверны. Это напоминало мне попытки вычерпать прилив руками.

Мой боевой корабль «Талион» был во главе отряда, и большая часть солдат Урбо следовала за ним на «Валькириях». Оказавшись за стенами, мы опускались все ниже, огибая разрушенные транзитные каньоны, не поднимаясь над ними выше, чем на пятьдесят метров. Огромные стены улья возвышались по обе стороны, многие ещё догорали, но большинство уже были темны, как смоль. Миллиарды людей всё ещё обитали в этих саркофагах, и мне не хотелось думать о том, сколько из них ещё сохранили рассудок. Из сгоревших окон свисали рваные знамена, исписанные знаками порчи. Не имеет значения сколько из них мы разорвем — за считанные часы появятся еще сотни.

— Цель приближается, полковник, — передал я по воксу, наблюдая за тем, как огромные врата старого Муниторума выныривают из туманной дымки.

— Приготовиться к высадке, — передал он своим сержантам, и «Валькирии» снизили высоту.

У нас с Урбо возникло нечто вроде эффективного партнерства. Как только его благоговейный страх передо мной немного рассеялся, я понял, что он выполнит любой приказ. Стоило ему стать свидетелем моей резни во имя Императора, он сразу понял, что я могу убить и его. Удивительно, я считаю, какие связи могут возникать между людьми во времена бедствий.

Входные ворота фабрики были разломаны, и по обе стороны от них в мерцающем воздухе вздымались широкие заграждения. Все это место было лабиринтом из плавильных заводов, кузниц и сборочных линий, возведенных эоны назад, когда Терра намеревалась производить что–то для себя, но после цеха использовались для переработки неисправного военного оборудования, слишком дорогого для уничтожения и слишком дешевого для отправки за пределы планеты.

Боевые машины рычали под низкой притолокой, погружая нас в полутемный мир приглушенного эха. Я первым покинул борт, с хрустом опустившись на мокрый пол, усыпанный стружкой. Люди Урбо выпрыгнули из парящих «Валькирий» и с гулким топотом ринулись вперед по пространству залы, вмонтированные в их лазружья люмены светились в темноте.

Место казалось каким–то огромным мавзолеем с высоким неокрашенным потолком, исчезающим во мраке. Мне сообщили, что раньше здесь обслуживались сверхтяжелые транспортные средства Милитарума, и среди взорванных корпусов спящих машин, объединенных по моделям, всё ещё висели цепные подъемники. Стояла вонь от прокисшего масла и ржавеющего металла.

Я уже слышал наших врагов. Они даже и не пытались скрывать свое присутствие здесь, но вели себя так, будто были надежно укрыты в каком–то другом мире, недоступном нашему восприятию. Факт, что они осмеливались на это, вызывал у меня отвращение — это было богохульство, которому я больше не мог потворствовать.

Поэтому я побежал изо всех сил, углубляясь в гулкие глубины зала. Пустые лифты-клетки висели подобно фонарям во тьме, тихо ржавея над бездонными шахтами.

Впереди я чувствовал химический запах гари и слышал рев толпы. Я видел, как закутанные в мантии фигуры скрывались во мраке, но не обращал никакого внимания на них — настоящая добыча была впереди, собирала силы и подготавливалась, чтобы атаковать нас. Войска Урбо изо всех сил старались держаться рядом, но вскоре отстали. Мое стремление покончить с этим подгоняло меня, и я бежал все быстрее, углубляясь в недра смердящего лабиринта.

Я ворвался в помещение, что когда–то давно было сборочным цехом. Ленты конвейеров все еще оставались на своих местах, на некоторых еще стояли остовы танков, недвижимых, словно памятники. Теперь же все пространство было заполнено колышущимися массами людей, облаченными в лохмотья старой рабочей формы. Место было святилищем порчи — человеческие тела висели на цепях, прикрепленных к высокому потолку, извиваясь в зловонном воздухе — их глаза были выколоты, а руки освежеваны. На стенах виднелись восьмиконечные звезды, сложенные из обломков механизмов, выпачканных нагаром бойни. Вдобавок к запаху моторной смазки я начал различать и человеческие — запах крови, пота и отчаяния.

Лица толпы не смотрели на меня, они подняли головы к главному пульту управления Механикус — парящей массе сложных металлических конструкций, утыканной кабелями и гремящей длинными механодендритами. Это сооружение могло бы вместить, по крайней мере, двадцать техножрецов, но сейчас в нем находилось гораздо больше обитателей. Они царапали и ранили друг друга, копошась словно крысы, ползли и карабкались к вершине.

На этом пульте управления восседал единственный священнослужитель в рваных одеждах Экклезиархии, хотя старые символы Министорума были вырезаны и заменены на грубые восьмиугольники. Священник поднял всё ещё бьющееся сердце двумя скользкими от крови руками, поднося его кому–то, подобно благословению. Тела имперских солдат из сотни различных полков валялись на подступах к конвейеру, в их разорванных грудных клетках поблескивали белые ребра. Многих оставшихся в живых загнали в самодельные клетки, вырезанные из ржавых танковых корпусов. Их готовили для принесения в жертву ордам, загнавшим их туда.

Все претензии на святость исчезли. Тысячи душ, что издевательски корчились в крике, больше не выглядели людьми. Их кожа побелела, радужки глаз обрамила чернота, а их языки стали ядовито-красными. Кровоточащие татуировки были вырезаны на их лицах тупыми ножами, и металлические осколки вырывались сквозь складки кожи. Они меня не боялись, ничего больше не боялись, их организм насильно подпитывали галлюциногены и стимуляторы демагогов, что втянули их в это греховодье.

Я не колебался. Бросился в гущу толпы. Прорываясь сквозь неё, быстро убивал на ходу, прокладывая путь к пульту управления. Я услышал, как первые солдаты Урбо нагнали меня, и вспышки лазерного огня вскоре уже соперничали с пляшущим пламенем жаровни в яркости, прогоняя тени. Гнозис закружился в танце, пожиная и разрезая оскверненную плоть. Они визжали и сквернословили, атакуя меня. Сперва напали десятки, после — сотни, они лезли с широко раскрытыми от безумной ярости глазами.

Ни один из них даже не сумел коснуться моих доспехов. Я окружил себя полусферой изодранной плоти, орбитой из пролитой крови, вращавшейся и разбрызгивавшейся повсюду. Мои движения становились всё быстрее, методичные убийства едва замедляли меня. Я погрузился в свое естественное боевое состояние чистой концентрации. И я вовсе не смотрел на этих несчастных, как на отдельные мишени, скорее как на огромное многоголовое чудовище, что стояло между мной и моей целью. Они умирали так быстро, удручающе быстро, словно сухое топливо, брошенное в топку.

Послышался треск тяжелого вооружения — это говорило о том, что отделения дальнего боя Урбо уже прибыли на место. Штурмовые группы направились к клеткам, стремясь освободить как можно больше своих товарищей, а основная часть регулярных войск вступила в бой с послушниками.

К этому времени я очутился совсем близко от пульта управления и почувствовал, как сгущается воздух, становясь похожим на атмосферу в соборе со священными останками. Крики усилились, и пламя взметнулось ещё выше. Священник принес ещё одного сопротивляющегося человека в жертву на своем ложном алтаре. Я в это время приблизился на расстояние болтерного выстрела, не обращая внимания ни на что, кроме ритуала, который он проводил. Мне удалось увидеть, сколько было убито — горы черепов, покрытых пятнами крови и остатками плоти, грудой лежали за пультом, подобно сокровищам завоевателей.

Я перебросил Гнозис из руки в руку по широкой дуге, освободив пространство для прыжка. И как только я это сделал, воздух передо мной затрещал, мгновенно похолодев от внезапного взрыва, затопив всех, кто всё ещё выл и подпрыгивал и заставив кафедру бешено содрогнуться. Пять ясных лучей выжигающих глаза молний пронзили пустоту над нами, воплощаясь в серебристо-серых воинов, державших силовые алебарды и потрескивающие боевые молоты. Они врезались в сердце врага, заставляя культистов броситься врассыпную одной лишь силой своего присутствия, прежде чем рассечь их почти хореографическим смертоносным движением.

Я адаптировался, оценивая то, как новоприбывшие взаимодействуют с моими атаками, измеряя скорость и силу ударов этих воинов. Вскоре мы уже сражались вместе, пробивая себе путь все выше, отшвыривая раздавленные и разрубленные тела прочь, на конвейеры. Мы закрыли проход и вскочили на высокую платформу кафедры, ухватились за её покрытые коркой нечистот вентиляционные отверстия, подтянулись и встали на неё.

Мой клинок оказался самым быстрым. Я достиг высокой платформы как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как священник вырывает бьющееся сердце у последней жертвы. Я убил его телохранителей, что неуклюже попытались сразиться со мной, и прицелился из Гнозиса, чтобы выстрелить. Человеческую жертву отбросили в сторону и труп нелепо скатился по горе из черепов.

Священник ухмыльнулся мне. Он поднял сердце и раздавил его между пальцами, окропив свою лысую голову тяжелым потоком жидкой крови.

— Видишь ли, всё же мы сделали достаточно, — сказал он мне.

Мой болт попал ему в грудь и сбросил с платформы. Заряд воспламенился уже в воздухе, священника разорвало на части, а оторванные конечности улетели вниз, в толпу.

Серые Рыцари присоединились ко мне. Их серо-стальная броня всё ещё шипела от остаточной энергии, а телепортационные маяки с координатами исходной позиции на их плечах пульсировали. Четверо из них несли массивные мечи, лезвия которых потрескивали от неоново-голубого расщепляющего поля. Их лидер держал тяжелый боевой молот, на котором были начертаны руны чистоты.

— Мы опоздали, — произнес тот.

Я повернулся к нему. В зале царило смятение, толпы бежали от наступающих солдат Урбо, бросаясь под лазерные залпы, словно испуганный скот.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Если мы убьем их всех сейчас, то к рассвету это место будет очищено от скверны. Всё закончится здесь.

Весь его шлем, кроме линз, светящихся синим огнем, покрывала грязно-коричневая пленка крови. Я почувствовал психическую сущность, лучившуюся из самого его нутра. Это было похоже на жар, исходящий от каждого его жеста. Он был где–то на голову ниже меня и менее крепкого телосложения, его доспехи были начищены до блеска там, где броню украшала богатая роспись, и он двигался немного медленнее меня, хотя каждую часть его тела пропитывала тайная сила варпа.

— Не совсем, — ответил он, удерживая включенным мерцающее пси-поле, окружающее огромный молот. — Приготовься, кустодий, сейчас разразится буря.

Еще до того, как он закончил свою речь, стены начали дрожать. Тяжелые цепи колыхнулись, сначала плавно, затем начали раскачиваться все сильнее и сильнее. Под визг и вой конвейеры задвигались, их покрытие дрожало. Под нами раздался гул, скрежет земли о землю, слишком тихий, чтобы его можно было услышать, но он эхом отдавался в наших костях.

Солдаты Урбо продолжали сражаться, а толпа не переставала напирать на них. Смертные, казалось, не чувствовали ничего, но сейчас я ощущал, как нечто растет, раздувается, набухает, разворачивается, расширяется и проталкивает себя в реальность.

Это и было кульминацией. И оно росло.

— Ты почувствовал, — произнес я более обвинительным тоном, чем намеревался.

— Нам нужно уходить, — всё, что сказал тогда Серый Рыцарь.

Стены затрещали. Фундамент начал шататься. Я посмотрел вниз на зал и увидел, как он задрожал, вибрируя, как подброшенный ногой песок.

— Отступайте, — приказал я Урбо по воксу. — Сейчас же уходите. Назад к своим кораблям.

Его войска мгновенно подчинились приказу, развернулись и отступили тем же путем, каким пришли. Я поднял голову. Надежно закрепленная на адамантиевых панелях лестница на дальней стене вела вверх, на крышу. Серый Рыцарь понял, что я имею в виду, и кивнул.

— Приемлемо, — ответил тот.

Мы вновь начали движение, спрыгнули с кафедры и побежали по разламывающемуся металлическому полу. Я чувствовал, как плиты раскалываются под моими ногами. Где бы мои сабатоны не касались пола, везде оставалось красное свечение, словно мы ступали по магматической пленке. Теперь я мог полностью высвободить свою силу и бежать во весь опор. Космодесантники не отставали, мы вшестером пронеслись через разрушающийся зал. По мере того, как мы бежали, огромные куски железа обрушивались вокруг нас, разбиваясь об пол и отправляясь прямо в недра подземелий. Один из остовов танков перевернулся и упал прямо в расширяющуюся пропасть внизу.

Я добрался до лестницы и начал подниматься, перепрыгивая по четыре ступени за раз. Мы быстро взбирались вверх, а стены уже начали деформироваться. Помещение заливал кроваво-красный свет, лучи которого вырывались из каждой щели в рушащемся здании вокруг. Я мысленным взором видел, как вся конструкция разрушается, пока мы мчимся сквозь неё, как многотонные секции над нами осыпаются, превращаясь в разваливающиеся руины.

Ведомый интуицией, я отпрыгнул, едва избежав столкновения с колонной, что разбилась в пыль. Мы пригибались и уворачивались, двигаясь по разрушающимся галереям, на которые сыпались облака отлетающих обломков. Шум стал невероятным, похожим на рев забытых океанов. Перед тем, как мы добрались до выхода наружу, я бросил свой взгляд на своды сборочного цеха в последний раз — они были полностью разрушены и впечатаны в пол. Я промчался сквозь цех, за мной последовали и остальные — как раз в тот момент, когда пол под нашими ногами провалился, увлекаемый в нарастающий водоворот разрушения.

Мы вышли на высокий узкий мост, ведущий на уровень шпилей, и продолжили бежать. Позади нас осталось громадное здание Муниторума, пронзенное сверкающими лучами красного света, вырывающимися из сгущающейся темноты. Медленно, мучительно, словно гора, которую пожирают изнутри, огромные контрфорсы сложились внутрь себя, а башни рухнули. Я слышал взрывы и грохот истерзанного камня, уступающего тектоническому давлению, далеко внизу и видел клубы дыма, что поднимались высоко в небеса.

Мост начал раскачиваться, его ванты оторвались от арматуры. Перед нами находилась арка, расположенная в торце возвышающегося шпиля улья с раздвоенной короной. Мы бросились туда, уклоняясь и пригибаясь, когда вокруг нас дождем осыпались расплавленные куски металла. У меня сложилось смутное впечатление, что всё — башни, купола и огромные оборонительные сооружения — распадается, словно всё бытие вокруг нас разваливается на части. Я сосредоточился на цели — широкой платформе из тяжелого железа и адамантия, возвышавшейся высоко на западной стороне раздвоенного шпиля — и изгнал все остальное из своей головы. Как только мостик наконец освободился от креплений, мы мгновенно прыгнули в воздух, проносясь сквозь огненные блики ветра, а затем с хрустом упали на твердый пол впереди.

Позади нас мост извивался подобно обезглавленной змее. Его остов сломался, и гравитация засасывала его в голодную пасть катаклизма. Ещё одна завеса из пыли, освещенная изнутри новыми взрывами, поднялась на противоположной стороне каньона. Перекрывающий все звуки рев стал невыносимым, подавляя даже мои слуховые рецепторы и заставляя мое зрение расфокусироваться.

Я посмотрел на запад, туда, где проспект для процессий вел к Львиным Вратам. Как бы я ни был закален, как бы ни был приспособлен, я едва мог поверить своему разуму. На какое–то ужасное мгновение, охваченный этим сейсмическим потрясением, я потерял всякую ориентацию в пространстве и устойчивость. Мой внутренний стержень будто бы вырезали.

Терра, которую я знал, исчезла. Столбы шипящего пламени вырывались из туннелей глубоких каньонов, облизывая стены раскачивающихся шпилей. Языки огня были невероятно высоки, они сливались воедино с общим пожаром, с грохотом поднимаясь в безвоздушное пространство. Я едва мог различить стену, смутно видимую через кипящие облака горячего пепла на дальней стороне раскаленной ночи. Видел я и вершины базилик, торчащие в небе словно черные копья. Сами небеса воспламенились, охваченные болью от странного света и разодранные ревом нечеловеческих голосов. Десятки огромных зданий, простоявших тысячи лет, рассыпались черной пылью, разрушенные ритуалами, что проводились в их сердцах. Всепоглощающая неземная психическая ненависть, необузданная и сконденсированная, ужасающе чистая, хлынула через древние зубчатые стены и башни, подобно штормам в сокрушительном водовороте.

Серые Рыцари стояли рядом, их доспехи в нечестивом свете приобрели багровый цвет. Юстициарий бесстрастно смотрел в ночное небо.

— Осколки Кхарнета, — произнес он мрачно. — Они и в самом деле осмелились на такое.

Мы могли видеть, что происходит на просторах старого космопорта Львиных Врат — огромные пространства рокритовых посадочных площадок и командных башен переплелись с глубокими пропастями, где ждали корабельные лифты. Даже в обычное время это место пустовало, как отмеченное и почитаемое Экклезиархией и оставленное оголенным для всех ветров. Теперь тут открывался дьявольский вид на мучения. Столбы жидкого раскаленного пламени вырывались из трещин и поднимались высоко в плачущее небо.

— Стена, — произнес я, приготовившись прыгнуть вниз со шпиля.

Но прежде, чем я успел пошевелиться, раздался оглушительный грохот, пронесшийся звуковой волной по шпилям, разбив их бронестекла вдребезги. Сверкающий дождь из осколков обрушивался водопадом, отражая багровую ауру и превращая ее в реки из рубинов.

За безмерным горизонтом я увидел столбы затвердевшего пламени. Каждая точка зловещего света засияла сильнее, тысячи, десятки тысяч точек, пока огромная равнина не начала напоминать звездное поле, кровавое зеркало того, что ворочалось за облачной завесой.

Рождаясь, они ревели. Я мог только наблюдать за тем, как они воплощаются в реальность, сначала десятки, потом сотни, все больше и больше, пока весь ландшафт не вскипел от демонических эмбрионов. Кошмарные младенцы росли, купаясь в пламени рождения, их тела растягивались вверх и вширь, челюсти разевались в предродовой агонии, и острые шипы пробивали спины. Они открывали глаза, чернее самого черного, и хлестали цепкими языками, вываливаясь из пылающих коконов; квакая уже затвердевшими голосовыми связками, создания поднимали клинки, что вырывались из крепнущей плоти, покрытой струпьями.

Целый строй. Адский полк, когорта, вызванная из зеркального царства, взрастал и обретал силу, пока всё войско не предстало перед нами. Вскоре я уже и не мог их сосчитать — армия нерожденных, заполнившая весь пустотный порт от края до края, выплеснувшаяся даже за его пределы в пропасти и башни за ними, увенчанная молниями, скользкая от крови и кричащая богохульства на шпилях Святой Терры.

Затем нечто ещё более ужасное вырвалось из оков мира — слюнявые бегемоты с сотней глаз, гончие в железных ошейниках, пускающие слюни и дергающие своими толстыми цепями, квазимеханические джаггернауты с горящими глазами и изогнутыми дымовыми трубами; всё больше и больше тварей вырывалось из истерзанной земли, выкапывалось из неё среди катаклизмов свежей эфироплазмы.

И, наконец, на самой вершине рождались величайшие из всех. Они врывались в существование многоголосым ревом, испарявшим рокрит вокруг, воплощаясь в аватары в кружащемся детрите, всё выше и выше, раздуваясь и развиваясь в громадины из полированных обгорелых мышц и почерневшей от пламени латуни. Огромные крылья летучих мышей сливались, вытягивались и расправлялись — изодранные, пронизанные цепями и раскачивающимися связками черепов. Они заслоняли небеса. Огромные головы были высоко подняты, каждая увенчана сложными зарослями скрученных рогов, а в слюнявых челюстях виднелись клыки. Могучие раздвоенные копыта топали, разрывая землю шипящими кровавыми каналами. Воплотились двуручные топоры, скрываемые густым дымом, прежде чем превратиться в двусторонние пластины из проклятой варпом стали с выгравированными рунами погибели, сверкающие отраженным светом звезд иного измерения. Колючие плети рассекали пламя, огромные, извивающиеся и хлещущие собственной адской остротой.

Жаждущие Крови. Восемь. Выкованные по образу самых древнейших страхов человечества воплощения боевой ярости и аватары кровожадности, они были мифическими титанами разрушения из мифов. Когда они выстроились, горизонт содрогнулся. Когда их крылья щелкнули, пламя с грохотом разлилось с новой силой. Окутанные молниями, оплетенные гирляндами из огня с черными краями, обрамленные штормовой волной. Сильнейшие из сильнейших посланников Кровавого Бога подняли свои распахнутые пасти к небу и издали рев.

Облака над ними взорвались, и с них на землю обрушились грохочущие потоки багрового цвета. Армия Нерожденных закричала, загремев крючковатыми клинками, и хор дикого экстаза обрушился на мир, который они жаждали заполучить с незапамятных времен. На мгновение показалось, что сами небеса сформировали образ огромного лица с рогами, такого же громадного, как и сам Дворец, этот образ ухмылялся в предвкушении триумфа, прежде чем его стер кровавый проливной дождь.

Позади них раскинулась стена, исполинская, покрытая боевыми шрамами, возвышающаяся над всеми шпилями ульев, укрепленная самой мощной защитой во всем Империуме. Впервые в жизни я смотрел на неё и понимал, насколько она хрупкая. Творение людей против бесконечной злобы богов. Воплощенная армия Нерожденных, бессмертных разумов вечного эфира, устремилась к стене, жаждая разрушить парапеты, чего им не удавалось сделать раньше.

Не успел я опомниться, как снова пустился бежать. Я преодолевал новые и новые лестничные колодцы и прыгал с платформ, набирая полную скорость. Мое копье рычало, заставляя золотое пламя плясать в кровавой тьме. Вокруг меня появились Серые Рыцари — серебряные призраки во мраке, их оружие сверкало, словно сапфиры.

Я знал, что каждый из моих братьев непременно сделает то же самое. Все, кто остался на стене и все, кто находился в Вечном Городе, будут мчаться навстречу этому, пуская в ход свои клинки, чтобы разрезать варп-плоть, поднявшуюся дабы уничтожить всё, что мы должны были защищать с момента нашего рождения.

И пока я бежал, только одна мысль овладевала мной, воодушевляла меня и гнала вперед, в разверстую пасть живой погибели.

Мы не можем снова потерпеть неудачу.

АЛЕЙЯ

Черный Корабль «Вечное Изобилие» плыл в пустоте, приняв на борт предназначавшийся ему груз. «Кадамара» шла за ним по пятам, прикрытая с флангов мини-флотом таких же способных на варп-переходы суден — побитым сборищем сильно обветшавших посудин, с трудом поспевавшими за более крупным кораблем.

Я не осознавала, как близко мы подошли. Выживание настолько поглотило меня, что я не поняла, каким невероятным был наш прогресс — к тому времени, как нас перехватили, мы находились в пределах варп-пространства системы Сол. Нужно отдать должное Слово. Несмотря на его придирки, нытье и физическую слабость, он вел нас со всем мастерством, хотя сложно предсказать, смог бы он справиться с последним опасным переходом.

Впрочем, наша близость к цели оказалась нашим спасением. «Вечное Изобилие» находился на орбите родного мира, вернувшись в штаб прямо перед тем, как вошло в полную силу влияние того, что Наврадаран, повторяя определение Слово, называл Великим Разломом — катастрофы, разрезавшей вселенную пополам. По плану, Черный Корабль не должен был возвращаться на Тронный мир еще три года, но Наврадаран взошел на него и отдал капитану новые приказы — ценнейшим грузом судна стали теперь не заключенные псайкеры, бушевавшие и ревущие в его трюмах, а тюремщики, сторожившие их.

Но он и близко этим не удовольствовался и направил корабль нестабильным путем обратно к Терре, зайдя в каждую, известную точно или по слухам, обитель охотников на ведьм в субсекторе, прежде чем установить прямой курс домой. Корабль не заходил так далеко, чтобы достичь Арраиссы, но другие рассказали о нашем существовании, и их астропаты обратили взоры в эфир в поисках последних выживших, прежде чем начать пробиваться обратно к пункту отправления. Каким–то образом они нашли и воспользовались возможностью подобрать нас. Если бы мы сбежали от них и попытались идти дальше одни, подозреваю, мы бы уже были мертвы, а наши скелеты пережевывали грызуны.

Я никогда не видела таких кораблей. Он был громадным, более чем в двадцать раз превосходившим размеры «Кадамары», и однозначно старше нее. Я едва могла прочитать надписи на древнем готике на множестве дверей тюремных камер — столь странными были речевые обороты и лексика. Все судно было погружено в тень, люмены светили на минимальной мощности, а коридоры окутывала тьма. Термин «Черный Корабль» не метафоричен — каждая его деталь сделана из эбонитового металла, почти не отражавшего свет, покрытого украшениями защитных узоров против порчи. Громадные эфирные гасители охватывали нижнюю часть корпуса, гудя от постоянных процессов Геллера, разряжавших и сбрасывавших накопленную на борту психическую энергию. Большой экипаж — думаю, раза в три больше, чем на аналогичном боевом корабле флота — неустанно сновал по коридорам. По большей части, это были обычные люди, имевшие очевидные признаки психо-адаптации и обладавшие странным оружием, которое я не узнавала. Некоторые, впрочем, были пустыми. И часть из них, как и я — анафема псайкана.

Моей первой мыслью было: «Наверное, я знаю кого–то из них». Возможно, здесь находились другие беженцы из обители Гестии. Но очень быстро я лишилась этой надежды. Все они — разношерстное смешение беглецов из Лиги Черных Кораблей, отрядов Инквизиции и таких же разрушенных обителей, к какой принадлежала я. В общей сложности, нас было сорок пять, собранных из двенадцати разных образований, у каждого из которых были свои доспехи, инсигнии и горькие истории.

Когда у меня появилась возможность приобщиться к новой жизни, Наврадаран объяснил ситуацию. Его отправили в пустоту, как и других из его ордена, с приказами генерал-капитана. Эфир становился все беспокойнее на протяжении десятилетий, и появлялось все больше предвестников катастрофы. Сестер Тишины, которым когда–то позволили стать лишь воспоминаниями, собирали вновь. Последнее было предпринято как раз вовремя — стоило помедлить еще немного, и Разлом сделал бы подобный сбор невозможным. Несмотря на это, кустодий подозревал, что многие сотни обителей и Черных Кораблей остались брошены по ту сторону, отрезанные от света Астрономикона и неспособные осилить путь домой.

Что же до нас, то дела обстояли немногим лучше. «Вечное изобилие» располагал штатом из двадцати Навигаторов, почти все из которых были сильнее и здоровее Слово. Весь корабль укреплен для защиты от демонических атак и укомплектован многотысячной командой, с самого рождения тренировавшейся обнаруживать малейшие признаки проявления эмпиреев, и потому их путь был легче. И, несмотря на это, как сказал мне Наврадаран, они не могли долго оставаться в пустоте. Каждый прыжок увеличивал опасность, и трое их Навигаторов сошли с ума при последнем большом переходе. Он выразил удивление тем, что нам удалось продержаться так долго, и еще большее от того, что мы смогли составить маршрут в отсутствие маяка Астрономикона.

Я не рассказала ему о карте, оставшейся под охраной на «Кадамаре». По правде говоря, я сомневалась, что она стала вещью, спасшей нас — Слово заявлял, что она никудышный компас, и что мы проделали наш путь в большей степени благодаря удаче и инстинктам — и все же я не хотела раскрывать ее наличие. Это единственная вещь, взятая с руин моей прошлой жизни, и я была уверена, что ее существование что–то означало, но я могла поделиться этим лишь с тем, кому доверяла.

Вы можете подумать, что это глупо в той ситуации, и, возможно, так и есть, но вы должны запомнить вот что: я была в ярости. Мой гнев на вселенную, всегда присутствовавший, всегда бурливший внутри, вырвался наружу. Я видела в «Вечном Изобилии» то, как все могло бы быть, если бы Империум по непонятным причинам не потерял в нас веру. Я видела огромные ресурсы, некогда переданные под наш прямой контроль, осуществление которого доверяли старым Сестрам Тишины. Я смотрела на фантастически украшенный доспех этого Кустодия, видела, какой невероятной экипировкой он пользовался, смотрела на свою побитую броню и думала о моем ржавеющем огнемете.

Когда бы мы не общались — всегда мыслежестами — я чувствовала эту затмившую все обиду.

Вы никогда не сражались, — хотела я сказать ему. — Мы были здесь, все это время, забытые и вынужденные полагаться только на себя. Вы оставались за стенами, с вами обращались как с богами. А теперь вы позволили себе собрать нас на Терре, милосердные и снисходительные, будто мы своенравные дети, готовые к выволочке.

Я не говорила этого ему, не в стольких знаках, но он почувствовал мою пассивную ярость, ибо он не глуп. Арсенал корабля был огромен, и меня снабдили лучшим доспехом и лучшим вооружением. Это не стерло чувство несправедливости, но дало мне почувствовать себя более смертоносной. Я облачилась в золотую броню с фиолетовым плащом, какие носили мои предшественницы, и заменила свой старый шлем на решетку-полумаску из чистого аурамита. Я отложила свой огнемет и взяла большой меч. Это было безумное оружие, почти размером с меня, но оно мне нравилось.

Все на корабле проводили долгие часы в тренировках. Помимо Наврадарана здесь находились и другие кустодии, и они одержимо совершенствовались в тренировочных клетках. Нужно признать, что наблюдать за ними было волнительно. Для своих размеров они двигались невероятно быстро, и я предположила, что они бы убили того Черного Легионера на Арраиссе куда более эффективно, чем я. Я долго изучала их, пытаясь не испытывать зависть, и часто терпела поражение в этом. Я начала ненавидеть их тихую, спокойную решимость. Они никогда не жаловались, никогда не злились. У них все было изысканно и благочестиво, будто в доспехи воинов как–то просочились дипломаты. Я могла бы подумать, что они автоматоны, если бы не видела, как они орудуют клинками. Трон, у них даже язык был хорошо подвешен, и они обращались со мной с такой непреклонной вежливостью и вниманием, что мне хотелось кричать.

В этом и состояла ключевая проблема — мне нужно было оправдание для ненависти к ним, но они не давали мне ни одного. Потому я сделала то же, что и они: взяла свой клинок и начала тренироваться до изнеможения. Я впитала все, что могла, от всех — от кустодиев, от моих союзных Сестер, даже от высшего командования гарнизона Черного Корабля — поглощая все то, что было недоступно для изучения все эти годы из–за изоляции.

Я не знаю, как долго продолжалось это путешествие. Казалось, что прошли недели, но время в варпе шло так же странно, как и всегда, потому это могло быть не так. Наврадаран все это время был уверен, что мы возвращаемся на войну. Он раз за разом говорил мне это.

— Терра уже находилась в трудном положении, когда я покидал ее, — сказал он мне. — Были знаки, но они вводили нас в заблуждение. Совет разделился, и Валорис лучше других видел, что мы шли к кризису. Отсюда и этот сбор, — он виновато улыбнулся. — Приношу свои извинения — это звучит неуважительно, но Вы поняли, что я имею в виду.

Я едва не ударила его в большое, элегантное лицо. Теперь мы были нужны. Теперь мы были желанны. Я думаю, именно это и уловил Локк, только слишком поздно, чтобы это стало полезным. Казалось, Враг знал больше, чем мы — так или иначе, кто–то пришел бы за нами, и только мы оставались безразличными к тому, куда текли волны.

Однако есть предел тому, сколько можно предаваться негодованию. В конце концов, я — слуга Императора и, несмотря выводящие из себя манеры Наврадарана, у меня не было сомнений в том, что он прав насчет кризиса. Галактика раскололась надвое, а Астрономикон пропал. Часть меня ожидала, что когда мы доберемся до Терры, она уже будет лежать в руинах, но не то чтобы я когда–либо делилась этими мыслями со своими более благочестивыми спутниками.

Так что на последнем участке пути, когда «Вечное Изобилие» разрезало варп, как кит, барахтающийся в сырой нефти, треща двигателями и скрипя древним корпусом, иллюзий не оставалось. Мы экипировались, подготовили клинки и посадочные модули.

Мы знали, что направляемся в пекло.

Но ничто не могло полностью подготовить меня. У меня, может, и нет души, но есть разум и эмоции, и ни то, ни другое не могло помочь с тем, что мы обнаружили, перейдя грань.


«Вечное Изобилие» направился внутрь системы от точки Мандевилля полным ходом, активировав плазменные двигатели, как только прорвался пузырь варпа. Остальной флот вышел вместе с ним, собранный, чтобы извлечь как можно больше пользы от лучшей навигации и превосходящей мощи Черного Корабля.

Я ничего этого не видела. Я уже сидела в моем посадочном модуле — тяжелом куске адамантия, подвешенном на большом пусковом когте во внешних отсеках корпуса. Здесь были еще четыре моих сестры. Одна из них, Рева, происходила из похожей на мою обители, расположенной на агро-мире Эртекия, и разделяла мою медленно горящую ярость от того, как с нами обращались. Три другие призваны из Лиги Черных Кораблей и оказались неспособны понять наше непроходящее недовольство. Они были странными женщинами с угрюмыми лицами, и я сомневалась, что они бы производили приятное впечатление, даже будь у них душа.

Как я узнала позднее, наш проход едва не окончился здесь, разбитый на куски бортовым залпом имперского крейсера «В Его Явном Постоянстве». «Вечное Изобилие», казалось, не собирался замедляться для опознавательных сигналов-приветствий, и лишь присутствие Наврадарана на постоянном канале вид-связи уберегло нас от уничтожения еще до того, как мы увидим Тронный мир.

Становилось очевидно, что по всей системе уже царил хаос. Кордон Флота был огромен, но что–то подействовало на команды. Корабли сталкивались, оборонные станции захлестывали спонтанные вспышки безумия, энергетические кольца перегружались и уничтожали целые орудийные платформы. Большая часть действительно тяжелых боевых крейсеров была отозвана на орбиту Терры, и потому целая кавалькада тяжелых судов пробивала себе путь к центру системы, стекаясь к своему истоку, чтобы помочь с напастью, обошедшей их всех и ударившей прямо по Тронному миру.

Конечно же, будучи запертой в узком, тесном отсеке для экипажа посадочного модуля, я не могла видеть ничего из этого. Всем, что я могла почувствовать, была дробящая челюсти тряска палубы из прессованного металла, когда начали открываться с консоли внешние створки Черного Корабля. Обычно нам бы потребовались дни, чтобы договориться об извилистых путях подхода к орбитальному пространству Терры. Сейчас же мы проходили весь путь за считанные часы, толкаемые вперед гигантскими двигателями, работавшими на полной мощности. Ощущение было сродни тому, какое испытываешь, прибывая к огромной цитадели, в которой никого нет, а крепостные стены заполнены призраками и безумцами.

Когда громогласный рев плазменных двигателей начал стихать, мы поняли, что прибыли. Я почувствовала, как качнулся посадочный модуль, перенесенный вовне и вниз огромными длинными манипуляторами. Я представила, как это выглядит снаружи — осколок металла, внезапно вытолкнутый из объятий гладкой черной внешней обшивки «Вечного Изобилия», крохотный на фоне своего округлого убежища.

Передо мной появились списки рун, висящие в воздухе и излучаемые моей проецирующей бусиной. Я все еще не привыкла к этим штукам, этим маленьким устройствам с машинным духом, которые делали мою текущую экипировку намного лучше той погани, которой я пользовалась так долго.

Мне нужно было изучить лишь несколько строк.

Имперский Дворец под массированным штурмом. Концентрация сил на главном пересечении Львиных Врат. Координаты переданы вашим посадочным модулям. Оборона продолжает развертывание. Совершите планетарную высадку и установите связь с уже задействованными силами. Император направит ваши клинки.

Все происходило слишком быстро. Нас приписали к отрядам, линии командования сформировались во время предшествующих дней. Многие из тех, кто был на борту, находились в пути дольше меня, и потому стимул действовать оказался не таким неожиданным, и все же я едва ли чувствовала себя подготовленной.

Я посмотрела на Реву.

Готова? — показала я.

Всегда. Ты?

Конечно нет.

Она улыбнулась, и мне это понравилось. Я не видела ее рта, только глаза, но они светились настоящим весельем.

Что–то тяжелое со стуком сдвинулось с места, и посадочный модуль задрожал. Я внезапно представила нас висящими, как осенний лист, трепещущий на холодном ветру, прежде чем оторваться от ветки.

Затем затворы отошли, двигатели посадочного модуля с хлопком зажглись, и нас бросило в головокружительный спуск.

Меня откинуло в фиксаторах, как и моих спутниц. Нас мотало и трясло, окутав ревом невероятно мощных двигателей, выходящим за границы слуха. Затем его перебил другой рев, и внутренняя температура начала повышаться.

Я переключилась на внешние тактические данные, и дерганая вид-связь нашего продвижения появилась на установленных на потолке экранах. Перед лобовыми стеклами все полыхало. На мгновение, я подумала, что что–то подожгло нас, но затем поняла, что смотрю на тропосферу всей планеты. Пожары были чудовищными и эфирными, столь же неестественными, как и мнимое пламя шедым, но, видимо, все еще смертельными.

Я бросила мимолетный взгляд на другие судна на нашей траектории — похожие на слезы посадочные модули перехвата, более грузные саркофаги, вроде нашего, даже обтекаемые корабли огневой поддержки Флота — прежде, чем горящие облака быстро поглотили нас.

Посадочный модуль брыкался и прыгал, попав в турбулентность, и нас швыряло, как солому в трепальной машине. Я ударилась головой о фиксаторы, отчего от брови до щеки протянулся порез.

«Первая кровь на счету этого ржавого ведра», — мрачно подумала я, потянувшись, чтобы стереть ее.

Мы с визгом стремились к земле, и направляющие двигатели посадочного модуля увлекали нас все ниже и ниже в почти вертикальном падении, пока не переключились в тормозное положение. Вибрации стали такими, что могли раздробить кости, шум оглушительным, а замедление — сокрушительным.

Мы ударились о землю с сильным грохотом, и двери отсека экипажа тут же резко открылись. Мои фиксаторы задвинулись обратно в пазы, и мы пришли в движение, спрыгивая с сидений и доставая оружие.

Я вышла первой, сбежав по рампе плечом к плечу с Ревой.

В тот момент я первый раз увидела Терру, так долго бывшую моим далеким вдохновением. Святая Терра, дом святых и трон Того, Что Бережет. Цель всех пилигримов и колыбель нашего вида.

Меня могло стошнить. Я могла расплакаться, и, несомненно, произошло бы и то, и другое, если бы безумие и мерзость не протянули бы ко мне обе руки и не попытались убить.

Поэтому, я сделала то, зачем меня сюда привели. Я убила в ответ.

ТИРОН

Я мало что помню с той первой встречи в разреженном воздухе Луны в окружении гробниц из звездолетов. Полагаю, меня поразило его присутствие, а также мой возраст и слабость. Впечатления — всё, что у меня осталось от этой первой краткой встречи.

Я не знаю, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до нас. Я не узнал об этом и после. Я слышал обрывки речей тех, кто позже получит великую силу в нашем новом Империуме, и я едва мог им поверить, несмотря на то, что у меня не было причин сомневаться в говорящих.

В последующие годы наши ученые смогут собрать воедино все события и присвоить им официальные даты. Мое же предположение состоит в том, что Кадия пала за несколько месяцев до того, как мы узнали об этом. И что Великий Разлом открылся задолго до того, как его последствия достигли нас на Терре. До меня дошли слухи о связи между событиями в Оке и воскрешением примарха на далеком Ультрамаре, хотя я не могу найти в них смысл. Есть много такого, за что, как я подозреваю, меня бы заклеймили как еретика, если бы я занялся этим вопросами.

Несмотря на всё это, я понимал, что путешествие Лорда Жиллимана было чрезвычайно трудным. Крестовый поход провел его через полгалактики, даже когда она разрывалась на части. Я полагаю, что время для них протекало иначе. Когда говорили о паломничестве, производилось впечатление о прошествии месяцев дрейфа в потусторонних потоках и сражениях с врагами, которые я едва мог уразуметь, не говоря уже о том, чтобы представить.

Конечно же, он не рассказывал об этом при встрече. Никто из его капитанов или советников не знал об этом. Они только что вступили здесь в ужасную битву, и их речь была невнятной от усталости. Я так и не понял, с кем именно они сражались. Никто из сведующих не сказал бы мне, а я достаточно хорошо разбирался в имперских законах и обычаях, чтобы не настаивать.

Должно быть, мы обменялись еще несколькими словами. Скорее всего, я рассказал ему, кто такие Лорды Терры, и как свершилось то, что принесло смятение в мир, что он создал. Похоже, я пытался рассказать ему о том, что мы пытались сделать: вовлечь Адептус Кустодес в войну, преобразовать наши армии для более эффективного противостояния Разорителю. Но мне, все же, интересно, находил ли он эти скудные размышления комичными или раздражающими.

Трудно смотреть прямо на него. Я не знаю почему. Казалось, что свет, отражающийся от его лица, исходит от недоступного нам солнца, которое никто из смотревших на него не мог видеть.

Он говорил мягко. Был рассудителен и внимателен. Все произносимые им команды подавались спокойно и властно. Все немедленно повиновались ему — не только космодесантники, имевшие схожую родословную, но и конструкты Механикус, живые святые, сопровождавшие эту странную кавалькаду, даже кустодии с Терры. Тогда мне показалось, что именно его мы ждали так долго, сами того не понимая. Теперь же, когда он стоял здесь, среди нас, ужасные сомнения начали рассеиваться, по крайней мере на какое–то время.

И всё же я не завидовал ему. В редкие моменты я улавливал феноменальную степень боли в этих спокойных голубых глазах. Я замечал, как он смотрит на гротескные и чрезмерно милитаризованные лунные доки, на потрепанные корабли, висящие на орбите над нами. Иногда мог увидеть тень удивления на фасаде патрицианской сдержанности.

— Возможно, Вы найдете Терру… не такой, какой ее помните, повелитель, — сказал я ему перед приземлением. Вспоминая об этом, я чувствую смущение. Конечно же, всё будет иначе. Он уже достаточно повидал Империум, чтобы понять это. А я экстраполировал[8] его прошлое, о котором знал только из полузабытых исторических записей. Я представлял себе его мир как рай для свершений, и, конечно же, мог ошибаться. Возможно, его боль пришла из иного источника. Быть может, я истолковал его слова совершенно неверно. В конце концов, кто я такой, чтобы рассуждать о разуме примарха? Он был так же высоко надо мной, как я над тараканами, кишащими в канализации тронного мира.

Чуть позже щит-капитан кустодиев Адронитус повел нашу делегацию к военному кораблю, чтобы доставить нас обратно на Терру. Я удостоился чести путешествовать с ними — один из немногих смертных, кому это разрешили. Меня окружали фигуры, на которые было страшно смотреть, не говоря уже о том, чтобы заговорить: лорды космического десанта, магосы Механикус, командиры Серых Рыцарей. Я, игнорируемый всеми, занял свое место среди них и молча наблюдал за происходящим.

На этом этапе жестокое нападение на Львиные Врата еще даже не начиналось. Прежде чем мы отправились в путь, я подумал о беспорядках на Терре, об ужасе в небе и видениях в ночи, и предположил, что мы наконец–то увидим, как всё утихнет. Мы, в сопровождении множества кораблей из поспешно присланной оперативной группы, быстро миновали орбиту Луны. В строжайшем секрете вести передали в Санктум Империалис, а разрешение на посадку оформили для пустотного порта Стены Вечности. Даже участие в этом сопровождалось чувством нереальности. Всё происходящее казалось сном.

Конечно, о прибытии лорда Жиллимана во Дворец теперь хорошо известно и многие души рассказывали о нем миллионы раз. Экклезиархия выпустила больше пикт-записей об этом единственном событии, чем за всю предыдущую тысячу лет. Все слышали рассказы об огромных толпах, выстроившихся вдоль улиц, кричащих от радости и тянущихся к подолу его плаща.

Ладно, это было не совсем так, по крайней мере, я видел иначе. Там действительно были толпы людей, явившихся без нашего ведома. Слухи, каким–то образом, опередили нас. Мы прошли через периметр Внешнего Дворца, вдали от самых страшных волнений. Поэтому первое впечатление оказалось самым подходящим для оценки примархом своих подданных: схоласты, дворцовая стража, жрецы и государственные министры.

И всё же я едва мог смотреть на него в тот ужасный миг. Мы не могли скрыть всё отчаяние нашей ситуации. Он видел своими глазами неестественные штормы, бушующие в атмосфере, затемненный профиль нефункционирующей крепости Астрономикон. Он видел стены с защитниками и догорающие, полуразрушенные участки города за стенами. Хотя хуже всего то, что, даже когда мы доставили его в целости и сохранности в самую святую и безупречную из наших цитаделей, он смотрел на нее так, словно всё это действие было оскорбительно для него.

Я наблюдал за ним издалека, и мой желудок скрутило при виде такой великой души, затащенной в помойную яму. Я огляделся по сторонам: посмотрел на заляпанные грязью аквилы, на стеллажи с оружием, осквернявшие увенчанные ангелами парапеты, на нагромождения тяжелых оборонительных сооружений и на грязь, покрывающую всё это… От стыда меня чуть не стошнило.

Это мир, созданный нашими руками. Это мир, за который он сражался и который он сохранил, а мы загубили его.

Ко времени воссоединения с Жек я уже не мог больше скрывать тревогу. Она обеспокоенно посмотрела на меня, и мы удалились в мои покои вместе.

— Ты снова с ним разговаривал? — спросила она, отчаянно желая услышать новости, несмотря на то, что волновалась за меня.

— Мало, совсем немного.

— Значит, ты был прав, что ушел, — оживилась она, пытаясь меня подбодрить. — Это начало чего–то нового. Ты ведь находишься на хорошем счету. Можно извлечь из этого выгоду. Ему понадобятся советники, понимающие нынешнее состояние дел.

Но проблема именно в этом. Я делал больше, чем осознавал. Я внес свой вклад. Я часть процесса разложения. Все мы были такими.

— Ему не нужны советники, — сказал я, с несчастным видом опускаясь на ложе. — Правда, ему никто из нас не нужен.

Должно быть, я проспал всего пару часов, а может и гораздо дольше. Мне снились ужасные сны, пугающие меня сильнее, чем другие, являвшиеся мне на протяжении последних недель и месяцев. Я чувствовал, что ворочаюсь во сне. В самом ярком из них мне чудилось, что комната вокруг пылает; огонь взметнуся вверх по шторам и врезался в высокий потолок. В этом пламени я видел нечеловеческие лица с вытянутыми челюстями и длинными клыками.

Проснувшись, я обнаружил, что Жек трясет меня.

— Просто сон, — пробормотал я, медленно приходя в себя. Я мог видеть нетронутые очертания моей спальни и стены без единого следа бушевавшего пожара.

— Нет, — ответила она с ужасным выражением лица. — Уже нет.

Она стащила меня с дивана. Одежда была липкой от пота, но Жек не дала мне переодеться. Когда мы торопливо шли по коридорам, я заметил, что свет снаружи стал еще краснее, чем раньше — артериальной яркости с дикими вспышками. Воздух раскален. Трудно дышать. Везде полно удушливых песчинок.

— Что это такое? — выпалил я, совсем сбитый с толку. — На сколько я отключился?

Она не ответила на мой вопрос, а быстро потащила меня на высокий балкон. Мы вышли на открытое место. Портьеры сильно хлопали вокруг нас.

Далеко внизу я видел пустотный порт Львиных Врат. Это место находилось далеко отсюда, скрытое завесой пепла и пыли, но я мог увидеть достаточно.

Я пошатнулся, ухватившись за перила. Жек потянулась ко мне, удерживая. Ее уже трясло.

У меня не было слов. У меня не было мыслей. Мне хотелось закричать, но я не мог издать ни звука. Повинуясь старым инстинктам, не покидавшим меня, я хотел спросить: Где Жиллиман? Где Валорис? Где Высшие Лорды? Сможем ли мы собрать наши силы и сделать то, что необходимо? Но мои губы не двигались.

Я просто стоял, парализованный, оцепеневший от страха, не в состоянии вымолвить ни слова.

Нам больше не нужно беспокоиться о Кадии. Нам больше не нужно беспокоиться о чём–либо. Наконец случилось всё то, что предсказывали пророки, но мы не придавали этому значения.

Око пришло. Око пришло на Терру.

ВАЛЕРИАН

Так быстро я никогда не двигался. И так сильно не напрягался. Мои генноулучшенные и освященные мышцы ещё никогда не реагировали настолько идеально.

Убийство — лишь один из видов искусства, в которых мы преуспеваем, такой же, как и остальные. Когда оно становится необходимым, мы относимся к нему не как к долгу, а как к призванию. Мы изучаем наших противников подобно тому, как художники изучают свою модель, мы наблюдаем за светом, тенью, формой, весом, угрозой и возможностью.

В этот час я оказался одинок, так же, как и всегда. Серые Рыцари были рядом друг с другом и сражались, как единое целое — в этом и заключалась разница между нами.

Мы не игнорировали друг друга, не подумайте, это далеко не так. Мы много раз спасали друг друга в те первые и решающие минуты. Но всё–таки привычка — вторая натура, и я сражался так, как был обучен, доходя до пределов моих превосходных физических возможностей, оценивая угрозу с точностью до миллисекунды и полагаясь на абсолютную неуязвимость моего снаряжения.

Они в то же время оставались братством. И я уже знал их имена, к примеру, Алкуин был юстикарием и командиром отряда. Они прикрывали спины друг друга, ободряюще рычали, следя за краткими оплошностями своих боевых товарищей. Я видел это, когда врывался в самое сердце орды демонов, и когда защитные лазеры на стене заливали жуткую сцену ослепляющим светом, и когда золотой штурмовик позади громил и ревел, ведя обстрел на бреющем полете.

Я мог чувствовать, как их психическая энергия льется через край в те моменты, когда они пробираются к врагу, прокручивая мечи и молоты в руках. И каждый их физический удар сопровождался соответствующим ментальным всплеском, а их эзотерические алебарды вспыхивали, когда скорость атак увеличивалась.

Так мы и вышли на арену к врагу — похожие и одновременно непохожие друг на друга, лев рядом с ангелами. Демоны заревели на нас, некоторые были даже выше ростом, чем я. К тому моменту их колдовское рождение завершилось — их головы были болезненно длинными, когти стали ещё больше, сильные ноги с вывернутыми назад глянцевыми коленями заканчивались копытами. В их черных глазах отражалась маниакальная уверенность в победе, подпитываемая окружающими их легионами таких же, как они. Дурман чистой жажды крови насытил воздух, такой пьянящий и всепоглощающий.

Я видел, как низшие демоны карабкаются вверх по первым ступеням стены, крепко впиваясь в изъеденный адамантий и образуя живые мосты из своих собственных тел, чтобы высшие демоны могли перепрыгнуть через них. Бесконечная орда, сливающаяся и с небом, и с землей, жидкая масса извивающейся злобы, с силой вцепившаяся в плоскость бытия смертных.

Алкуин и я, мы оба знали, чем они были. Мы знали то, чего не могли знать другие — демоны это наши собственные души, обретшие плоть. Мы понимали, что наша ярость делает их сильнее. Они питаются нашими первобытными инстинктами, и поэтому нам ничего не оставалось, кроме как бороться с собой. Все, что у нас было — осталось, после того как мы вытеснили гнев — долг, обязательства и решимость.

Я ударил кулаком в сердце кровопускателя и вырвал его из раскаленной груди, затем развернулся, чтобы пронзить Гнозисом шею другого, после ударил локтем в позвоночник третьего, потом повернулся и вонзил рукоять копья в четвертого… И затем я сбился со счета, переключив свое внимание на ближайшее будущее, тщательно анализируя всё, пока спокойно двигался в самом эпицентре бури. Алкуин прокладывал себе путь рядом со мной, оттесняя Нерожденных назад и рассекая их пси-ударами своего могучего демонического молота. Его отряд держался рядом, двигался вместе с ним, не давая проходу демонам, выкрикивая угрозы, когда удары их клинков попадали в цель.

Демона ранит оружие вечности, мы знали это. Тяжелый шквал лазерного огня с парапетов, рассекающий кровавый дождь кипящими залпами, мог причинить им неудобства или замедлить, но, чтобы убить демона, нужно сражаться с ним кулаками и клинками. Их породили наши древнейшие сражения и древнейшая ненависть, и нам никогда не избавиться от первобытного начала.

Сами врата находились в километре от нас, их окутывали завесы огня и окружало огромное скопление демонов. Вершину охватило пламя, которое разрывали массированные залпы макропушек и лазерных установок. Над нами роились истребители, запущенные с внутренних площадок Дворца, даже в небе завязалась битва. Тяжелые болтеры открыли огонь, прокладывая борозды в уже глубоко изрезанной местности, посылая демонов обратно к их хищным сородичам, что разрывали их и пожирали, перед тем, как снова атаковать. Из их приоткрытых пастей стекал черный ихор.

Стена сама по себе была ложной защитой — демонов она не остановит, но даст нам время, пока они будут роиться вокруг, рвать и терзать её. Их нужно встретить на поле битвы, противопоставить доблесть их ненависти.

Я взмахнул клинком и со свистом направил его острие в бегущего кровопускателя, затем развернулся, чтобы вонзить древко в ещё одного. Они не достали меня даже когтем, но их количество уже превышало пределы разумного. И пламя изрыгало новых, они врывались в реальность и во плоти обрушивались на нас.

Я увидел, как воин из отряда Алкуина пошатнулся от удара, его психическая защита разрушилась на мгновение, и я встал между ним и нападавшим и срезал голову Нерожденного с плеч, прежде чем развернуться лицом к новому противнику. Доля секунды отделяла меня от того места, где я должен был находиться — и первый же удар, пришедшийся на мой наплечник, отбросил меня в объятья крылатого клыкастого ужаса.

— Exsilium daemonica! — взревел Алкуин, направив свой молот в чудовище.

Воздух затрещал, когда сквозь него прошел обжигающий луч серебряного света, разбивший грудную клетку монстра и отбросивший его далеко в наступающую орду, где собственные собратья разорвут его на части, прежде чем он доберется до нас.

После этого мы вновь начали сражаться, на слова благодарности не было времени. Наши конечности двигались очень быстро, наши сердца переполнял гиперадреналин, и наши глаза были прикованы к мириадам быстро меняющихся целей.

Дело нескольких секунд. Всё, что мы могли сделать для больших сил на стене, чтобы они смогли осознать опасность и отреагировать на неё. Даже в самый разгар боя, теряющийся под гнетом атак и контратак, мой дух воспарил, когда увидел ответ с осажденного Дворца.

Открылись выходные точки, окружённые тяжелыми болтерами, демонстрируя красные, как сырое мясо, внутренности стены-крепости, и из отверстий полилась сила, что была скрыта внутри на протяжении десяти тысяч лет. Мои братья, построенные в черно-золотые фаланги, вытекали из Львиных Врат в таком количестве, которого никто не видел с момента Войны Позора, пронзительно сверкали ряды закаленной стали их копий.

Я видел поднятые знамена, те же золотые штандарты, что мы несли в битву в Эпоху Чудес — они оставались неповрежденными даже по прошествии тысячелетий. Тяжелые орудийные платформы падали из парящих транспортеров, превращаясь в крутящиеся облака разрушения. Лендрейдеры в черном и золоте выкатились из укрытия, стреляя пучками лазерного огня толщиною с руку. Италео был там, он возглавлял атаку с правого фланга прямо на пути одного из высших демонов. Валорис спрыгнул вниз в самом центре, его копье пылало, когда он вонзал его глубоко в орды врагов. Я видел воинов в полированных терминаторских доспехах, вступающих в битву — их когти рассекали воздух вокруг на полоски — а позади них высокомерные Почитаемые Павшие, ростом превосходившие всех, кроме высших из Нерожденных, выходили из дымящихся десантных капсул, размахивая мечами и щитами.

Адептус Кустодес объявили войну, и теперь Тронный мир содрогался под массивной поступью своих самых могущественных сынов. Алая волна схлестнулась с потоком золота, и крики нечистых стали воистину неистовыми. Две армии столкнулись в схватке с неясным исходом, последовательная волна ударов расколола рокрит и закрутила кровавый дождь вращающимися вихрями.

Я продолжал бороться, подгоняя себя всё сильнее, чувствуя необъяснимую радость, растекавшуюся по моим едва заметным из–за скорости движения конечностям, даже когда я разрывал на куски, рубил или свежевал.

Я чуть было не закричал в голос. Я мог потерять себя в этот момент только потому, что среди резни пришло видение из утерянных эонов, фрагмент нашего славного прошлого, ставшего реальным снова. Генерал-капитан был там, величественно орудуя копьем. Десять Тысяч были освобождены, изливая свою тлеющую ярость на единственного врага, что по-настоящему имел значение.

Мы вернулись.

АЛЕЙЯ

Битва в тот день была дикой и жестокой, и я возненавидела ее.

Запомните — мы имунны к психическому ужасу, порождаемому шедым. Мы не считали их зловещими или устрашающими, просто отвратительными и нескончаемыми, будто материк из злобных мокриц. Все поле боя перед нами было пеленой слизи, брошенной в грязь, покрытой коркой крови и залитой потоками токсинов.

Конечно, Валериан помнит её иначе. Все, кто там присутствовал, помнят её иначе, чем мы. Думаю, тут стоит задать философский вопрос — а кто видел правду? Можно попробовать ответить, если очень хочется, но вскоре уйдешь в утомительную теологическую дискуссию, которой наслаждаются кустодии, когда не отрубают головы угрожающим Трону.

Мы никогда не видели ревущие потоки варп-огня и зловеще ухмыляющиеся лица во тьме. Земля не светилась, как магма, она была вонючей мешаниной разбитого асфальта и разрушенного рокрита. К моему разочарованию, Терра оказалась не сияющим миром шпилей и башен, а громадной мерзкой клоакой упадка.

Впрочем, у нас было всего несколько мгновений, чтобы приспособиться. В нашем посадочном модуле случился сбой, или, может, по нам что–то попало, поскольку мы упали на землю на самом правом участке разгоревшейся рукопашной. Сбежав по рампе, я увидела перед собой блестящее болото черного и серого и извивающихся, как насекомые в почве, демонов.

Как я уже отметила, Наврадаран не глупец. Он отправил большую часть посадочных модулей ближе к стене, где они упали прямо перед наступающими рядами кустодиев. Те мои сестры, которых привели на Терру за последние месяцы, без всяких сомнений шли с ними, соединяя свои уникальные способности с теми, которыми обладали их коллеги.

Видите ли, это и было главным. Вот почему прошедшие века оказались столь ужасной ошибкой. Мы созданы сражаться рядом друг с другом, как две половины великого целого. Кустодии сами по себе были лучшими из когда–либо сотворенных воинов, но они не обладали психическим мастерством и не могли развеять ауру разрушения, создаваемую шедым. Это наша задача. Мы всегда шли в битву рядом с ними, иссушая самый могущественный аспект нашего врага, истощая его до чисто физической составляющей. Как я слышала, нет ничего чисто физического, что бы кустодий не смог убить, и потому мы идеально дополняли друг друга.

Позже, когда я больше узнала о них и вынуждена была раз за разом выслушивать, какая тяжесть вины прошлого лежит на их плечах, я размышляла над тем, не могла ли наша собственная роль намеренно умаляться. Возможно, пока мы увядали в пустоте, им было проще отступить во Дворец и стереть старые привычки, чтобы ничто не напоминало о том, как они вели войны раньше.

Я не думаю, что это действительно так. Но горечь может навеять странные мысли.

Конечно, тогда у меня не было времени рассуждать о чем–то. Мы оказались далеко от любой возможной поддержки, потерянные посреди бурлящей трясины злобных и опасных шедым. Мы совсем не беззащитны, но нас лишь пятеро, а боезапас болтера нашего посадочного модуля быстро иссякал.

Мне нужно было быстро принять решение. Я посмотрела на стены — слишком далеко, несмотря на наступающие ряды защитников. Я взглянула на город позади нас — на том же расстоянии и в стороне от какого–либо укрытия — никаких преимуществ. Я бросила взгляд в центр поля боя — чистая яма ужаса, возглавляемого шестью громандными шайтанами с бугристыми руками, обветренными крыльями и сочащимися жиром черными рогами.

Я бы рассмеялась от бессмысленности этого, если бы не уловила вспышку серебра, за которой последовал короткий блеск золота, более чем в двухстах метрах от нас — посреди леса наседающих демонов, но точно еще сражающуюся.

Вот оно. Это был наш лучший шанс на то, чтобы прожить дольше нескольких секунд. Я сигнализировала сестрам, некоторые из них тоже увидели эту возможность. Мы бросились в схватку, влетев в надвигающуюся волну немытых шедым, прокручивая наши клинки вокруг себя испепеляющими дугами.

Трон, это была ужасная битва. Мы смягчили худшее в их душераздирающей ауре, но они всё ещё оставались существами с окованными железом мускулами и стальными иглами зубов. У них имелись свои грубые клинки из тусклого железа, и каждый раз, когда я отражала их удары, мои кости содрогались.

Не для этой задачи нас сотворили. Мы были охотницами на ведьм, ищущими тени, быстрыми и в легкой броне. Мы могли убить этих тварей один на один, но множество их разорвало бы нас рано или поздно.

Я быстрее и отчаяннее работала мечом, взяв его двуручным хватом. Мы сформировали тугой узел, сражаясь спиной к сине и пробиваясь так быстро, как могли.

Эти твари, они ненавидели нас. Они ненавидели нас даже больше, чем кустодиев, так жестоко резавших их на куски, поскольку шедым могли лишь убить наши тела, а это не приносило удовольствия существам, наслаждающимся муками душ. Я думаю, мы пугали их как ничто другое. Полагаю, мы привлекли к себе больше внимания, чем ожидали, и чем дольше мы находились там, тем больше меня это злило.

Я почувствовала, что слизь попала на мой оголенный лоб и зашипела на коже, будто кислота. По моей икре ударил тесак, пробив доспех почти до плоти. Мой плащ разорвали на лоскуты, нагрудная пластина погнулась от удара, который едва меня не опрокинул.

Сестра Джеранда погибла первой, сдав наш тыл. Я не видела, как это случилось, лишь слышала мучительный вопль. Я убила какую–то мешанину из слизи и чешуек, тянувшуюся к моему горлу, прежде чем смогла повернуться и увидеть, как они утаскивают ее в свои ряды и начанают пожирать.

Мы не могли добраться до неё. У меня потемнело в глазах. Я почувствовала, как ревет во мне ярость, поднимаясь и усиливаясь.

В другом возрасте я бы кричала от этого гнева, но я все еще была связана обетом, потому удвоила жестокость своих атак. Я вырывала зубы, ломала спины, сдирала кожу с их костей и отбрасывала скелеты. Мы все делали то же самое, но, будучи, в конце концов, всего лишь смертными, мы не могли долго так сражаться, а те, кого мы резали, — могли вечно.

Но мы сделали достаточно. Мы быстро пробились через орду, лишая их величайшего дара и заканчивая дело мечами. Вскоре я увидела объект наших стараний, сражавшийся прямо впереди. Я видела золотую ауру и вспышку яркого серебряного света, и знала, что мы вскоре сможем присоединиться к ним.

Даже наша близость помогала им. Я видела, как они начали убивать быстрее и увереннее, и как демоны отступают перед их атакой. Кустодии теперь прорубались сквозь них, отбрасывая шедым сильными скашивающими взмахами своих копий Стража. Я начала видеть путь к нашему выживанию — вместе, яростно сражаясь, чтобы соединиться с массированной контратакой, прямо сейчас прибывающей со стен.

Затем на всех нас легла тень, огромная и омерзительная. Я посмотрела вверх, и внезапно выживание превратилось в весьма отдаленную перспективу.

ВАЛЕРИАН

По правде говоря, я даже и не заметил, что Алейя пробивалась ко мне, пока она не оказалась практически среди нас. Она считала всё это слишком раздражающим, но я уже давно понял, что она злится из–за любых странных вещей. Если бы я обнаружил её раньше, то это могло бы изменить нашу стратегию, так как лишь несколько секунд спустя я осознал, насколько важным преимуществом стало то, что Сестры сражаются с нами.

Валорис, как и всегда, оказался пророком. Единственный из Высших Лордов, кто предвидел необходимость восстановления структур прошлого, и единственный из них, у кого не было предвзятого отношения к париям. Я подозреваю, что записи расскажут совсем другую историю. Они отметят, что катастрофа на Фенрисе побудила Совет действовать, и эта версия прольет славу на смертных хозяев Империума. Хотя и в этой истории есть доля правды — более поздний приказ исходил, как я понимаю, от того же канцлера Тирона, с которым я сам встречался — любой, кто осознает огромное расстояние, которое им пришлось преодолеть, и природу варпа, поймет, что инструкции должны были быть введены в действие за много месяцев или даже лет до того, как отдали этот приказ.

Во всем, что произошло после, меня по-прежнему поражало то, как быстро мы вернулись к этим древнейшим способам ведения боя. Мы не нуждались в подробнейших инструкциях, мы играли свои роли на инстинктивном уровне. Грозные бойцы эти Сестры. Я не испытываю ничего, кроме уважения, к физической доблести, которую они демонстрируют, хотя это и не является их основной функцией на поле боя. Они подвергают себя величайшей опасности, продолжая свое дело — их броня более легкая, чем у нас и привлекает большую часть злых духов — созданий варпа.

Что касается нас, то мы никогда не теряли способности свободно общаться мыслезнаками. Это одна из тех боевых дисциплин, изучение которой мы поддерживали на протяжении многих тысячелетий, и в тот день наше благоразумие оказалось вознаграждено. Те, кто прошел с капитан-генералом от Львиных Врат, оказались способны сражаться в идеальной гармонии — даже те из нас, кого обстоятельства отрезали от основных сил, типа меня или Алейи — объединение наших способов контроля силовых действий противника постоянно доказывало свою эффективность.

Для Алкуина и его братьев по оружию это оказалось не так просто. Они все были псайкерами самого высокого уровня, и каждое их движение пронизывал варп. Для них эфир и материя неразрывно связаны, как две стороны одного лезвия, на котором они балансировали без особых усилий. Они привыкли сражаться в двух переплетенных мирах. Даже их броня была пси-усилена, что улучшало базовые биологические сочленения, используемые их коллегами в других орденах. Прибытие Алейи и её сестер ограничивало их возможности и делало из них чисто физических воинов.

Однако, учитывая обстоятельства, я был готов пойти на такую жертву. Серые Рыцари, пусть даже лишенные большей доли своих экстрасенсорных возможностей, всё ещё оставались одними из лучших бойцов, что я когда–либо встречал, они приспосабливались к новой ситуации с безропотной точностью. Лишение демонов их наиболее ужасающих сил стоило даже частичной потери свободы действий моих союзников, и теперь мы сражаемся так, словно встретили материальных зверей, а не порождения разума.

Действительно, тогда они взвыли как звери, как демонические твари. Из их пастей вырывались торжествующие крики, но их дикое ликование сменилось чем–то вроде возмущения. Они ненавидели подобное. Они ненавидели, когда их лишали подпитки из принадлежащего им царства и заставляли сражаться против нас на условиях мира смертных.

За несколько мгновений до того, как я увидел, что появилась Алейя, я помню, что, внезапно и необъяснимо, сражаться стало легче. Мы с силой вонзились в самое сердце этой орды, стремясь к высоким ступеням старой посадочной площадки. И Алкуин, и я видели потенциальные возможности — высокая платформа, окруженная лестницами, возвышалась над восточной частью огромного поля боя. Я рассудил, что если бы мы смогли до неё добраться, это дало бы нам преимущество — более высокая позиция для защиты от бесконечного потока врагов сделает заметными нас для войск Валориса, атаковавших с севера. Если мы сможем продержаться достаточно долго, телепортация союзников внутрь здания или десантирование могли бы сделать позицию безопасной, если откроется второй фронт против врагов, разделящий их.

Мы были почти у цели, когда Сестры добрались до нас. И, когда я задавался вопросом, почему я убиваю орды демонов с такой легкостью, я увидел женщину, которую позже буду знать как Танау Алейя. Она бросилась в битву с яростью берсерка, впала в состояние, которое я мог бы принять за безрассудную жажду крови, если бы она не была настолько эффективна. Она не столько вовлекала врагов в сражение, сколько проносилась сквозь них. Когда я впервые увидел этот боевой стиль, я подумал, что она быстро истощит себя, позволив демонам перехватить инициативу как только она устанет, но, конечно же, если бы это было так, Сестры бы упустили цель прямой атаки — они так усердно работали, чтобы воссоединиться с нами и сформировать такое построение, которому Нерожденные не смогут ничего противопоставить.

И после мы сражались вместе, скользя друг к другу, танцуя, парируя и переплетаясь так, словно рождены для этого. Рыцари Алкуина, должно быть, считали сестер исключительно неудобными, даже приносящими боль союзниками, но в пылу битвы у них не оказалось иного выбора, кроме как приспособиться. Десятеро из нас образовали плотный круг из тел, я и Серые Рыцари приняли на себя основную тяжесть физических атак, Сестры же направили свой обнуляющий эффект из тени наших кликов. Всякий раз, когда один из нас уставал и совершал ошибку, другой тут же бросался на его место. Мы оставили след из трупов позади себя и наконец–то добрались до подножья лестницы. Я поднял голову, ожидая увидеть низ платформы, приготовившись спланировать нашу атаку с верхних позиций.

Только тогда я увидел, чье внимание мы привлекли, оно неслось нам навстречу по залитой пламенем платформе.

Алейя зовет подобное древним именем «шайтан». По моему мнению, это слово отражает ужас и габариты лучше, чем низкий готик. Чудовище было воистину гигантским, намного больше любого другого врага, с которым мне приходилось сражаться до и после него. Оно встало на дыбы под шквалом кровавого дождя, его крылья хлестали, подобно парусам какого–то древнего галеона. Его раздвоенные копыта с каждым шагом погружались всё глубже в рокрит, и по земле расползались новые языки пламени. Его движения внушали ужас — они сочились силой титана, но заключенной в сухожилиях, хрящах и костях. Один только топор был размером с корпус дредноута, и, когда его лезвие просвистело в воздухе, за ним появился огненный след.

Оно с грохотом спрыгнуло на платформу и широко раскинуло мускулистые руки с вызывающим ревом. Подхваченные бурей, разразившейся от этого рева, низшие демоны впечатались друг в друга, и даже нам пришлось согнуться под этим смрадным ураганом слюней и пахнущего гнилым мясом дыхания.

Я чувствовал извращение, что исходило от его пылающего сердца, даже через заглушающую ауру, создаваемую сестрами. Это походило на печь, котел кипящей и неконтролируемой ярости. Что–то в нем говорило о вечности, о его почти бесконечной злобе, вызванной из глубочайших омутов ада, где он был заточен.

Я развернул Гнозис, его лезвие потрескивало от энергии расщепляющего поля.

— Это Его царство, — спокойно произнес я. — Раньше ты боялся его. Ты будешь бояться снова.

Я двинулся вперед, прыгая вверх по лестнице, создавая импульс, что понадобится мне для того, чтобы справиться с невероятной массой этого демона.

Никто из моих спутников не колебался. Они все пошли за мной, взбегая по лестнице с клинками наготове. Алкуин стоял у моего левого плеча, выкрикивая слова злобной силы и осуждения, его демонический молот стал психически инертен, но всё ещё обладал физической мощью. Его боевые братья выпустили дождь из болтов из своих штурмовых болтеров на запястьях. Алейя бежала по правую руку от меня, её молчание было еще более пугающим, а глаза почернели от ярости. За ней шли остальные, двигаясь в ногу и стремясь броситься в сердце тьмы.

Достигнув вершины, я высоко подпрыгнул и выставил копье навстречу режущей кромке огромного топора. Лезвия столкнулись — выкованное в аду железо встретило имперскую сталь — и ударная волна прокатилась по всему полю боя. Я рухнул на землю, распластавшись от удара, но меня заменил Алкуин, нанесший сильный удар своим молотом в поножу на передней ноге демона. Его боевые братья бросились в ближний бой, рубя и нанося удары своими огромными клинками, прежде чем отойти, чтобы послать залпы освященных болт-снарядов, пробивавших его шкуру. Сестры устремились вслед за ними, они рассекали демоническую плоть, в то время как их аура расширялась, чтобы заглушить устрашающую мощь.

Я рванул вперед и увидел, как одного из воинов Алкуина тварь раздавила одним ударом шипастого копыта. Монстр, такой огромный и тяжелый, снова развернулся, после чего опустил лезвие топора куда, откуда отступили две из Сестер. Навершие топора погрузилось глубоко в землю, сбив с ног обеих, горящие трещины зазмеились по платформе.

Он был огромен, это горнило душ питалось расплавленным свинцом в венах, смыслом жизни и движущей силой его была неугасимая ненависть. Наши клинки едва касались его плоти, наши удары едва останавливали его неимоверную ярость. Каждый взмах топора был более чем смертоносен и высвобождал силы, способные сравнять с землей целые крепости, против которых наши доспехи были столь же прочны, сколь и пергамент. Если у нас и есть хоть какой–то шанс покончить с этим, нам придется совершить невозможное.

Я сделал сильный рывок, высоко подпрыгнул и дотянулся до медных колец кольчуги демона. Ухватился левой рукой за окованный железом пояс и изо всех сил вонзил в тварь Гнозис. Лезвие вошло глубоко, фонтан крови брызнул на мое забрало, и я начал задыхаться от зловония. Демон взревел и дернулся, попытавшись меня сбросить, но я крепко держался за копье и пряжку.

Крик Алкуина я услышал, когда он ударил тварь своим боевым молотом, затем увидел как бегут Сестры, чтобы нанести свежие раны на обнажившуюся плоть демона. Я провернул Гнозис, пытаясь вонзить его под массивную грудную клетку монстра и оторвать кость от сухожилия. В самый последний момент я увидел, как он одной клешней отпустил древко топора, приготовившись меня схватить, и я выдернул копье, спускаясь ниже по извивающейся туше и уклоняясь от тянущихся ко мне когтей.

К тому времени низшие демоны уже мчались за нами, карабкаясь вверх по склону стремительной волной из алой плоти. Двум воинам Алкуина пришлось развернуться, чтобы удерживать их на верхней ступеньке лестницы, яростно сражаясь, даже когда еще одна Сестра бросилась им на помощь, ещё больше ослабив нашу атаку.

Великий демон снова сделал шаг, вдребезги разбивая ещё больше и так измученного рокрита. Его топор просвистел рядом, руны на лезвии воспламенились, когда оно влетело в одну из отряда Алейи, рассекая её напополам — кровавые куски упали вниз в толпу.

Четыре девы-парии ещё сражались, четырех Серых Рыцарей сильно зажали и ранили. Я снова развернулся лицом к монстру, зная, что только удар с близкого расстояния способен нанести ему вред. Это ощущалось так, будто я атаковал живую гору, вращающуюся, грохочущую и извергающую адское пламя. Платформа к тому времени стала скользкой от крови, лившейся нечестивым дождем, металл шипел и трещал в неугасающем пламени.

Я ранил его глубоко в покрытое венами бедро, прежде чем увернуться от удара топором. Когда навершие с воем пронеслось мимо, я развернулся и ударил Гнозисом по огромному железному древку оружия. Удар отдался в мои руки с такой ужасной силой, что кости едва не раздробились, но его неестественная масса выбила у меня клинок, расколов его надвое и окатив меня летящими осколками.

Тварь повернулась ко мне, в её реве слышалось настоящее бешенство. Огромный кулак попал точно в меня и отправил в полет через всю пропитанную кровью платформу. Мир вокруг завертелся, и острая боль пронзила мою правую ногу, когда кости сломались и раскололась броня. Чудовище прыгнуло в мою сторону, отбиваясь от атак Алкуина, взгляд красных глаз был прикован только ко мне. Я прокрутил Гнозис в своем кулаке и замахнулся им, как только демон прорвался сквозь огонь.

Он держал обломок топора в руке, древко сломалось и казалось немногим больше короткого обрубка под железным лезвием. Он вознес его над рогатой головой, мускулы на закованных в цепи руках напряглись. Я видел его челюсти, покрытые пеной кровавой слюны, грязные нечестивые бока, блестящие от пота, и его крылья, окутывавшие всех нас саваном смерти. Я попытался подняться, спотыкаясь из–за своей бесполезной конечности, и понял, что буду слишком медлительным. Я поднял взгляд и увидел, как топор летит вниз. Я отчетливо осознал, что, несмотря на долгие тренировки, от лезвия мне не уклониться.

АЛЕЙЯ

Шайтан был кошмарен. Его сущность была столь могущественной и бездонной, что даже наша объединенная аура подавления имела лишь частичный эффект. Временами, пока мы сражались с ним, я лишь на краткий миг замечала то, что, должно быть, видели те, у кого есть душа — живую печь, огненного дьявола, зверя с бычьими рогами, горящего, горящего и никогда не затухающего.

Но все остальное время было ещё хуже. Он смердел, как и все они — густым запахом грязи и гниения. Это было создание смерти, пропахшее трупами тех, кого оно убило, и он пропитался вонью, будто чумным мускусом. Меня ошеломили его размеры, этой громадной туши, и наши атаки казались более чем самоубийственными.

Так я думала, пока не увидела, как сражаются другие. Мне больно говорить это, поскольку я ощущаю взаимную и неизбежную ненависть к рыцарям Титана, а бесконечное благочестие Валериана все еще приводит меня в полное бешенство, но они были восхитительны. Я осознала, что мои наблюдения в тренировочных клетках на «Вечном Изобилии» далеки от истины — в настоящей схватке они потрясали. Отряд Алкуина оказался гораздо мобильнее, чем я представляла, и то, как они объединялись в монолитный отряд, увеличивая свою мощь, давало нам смертоносный потенциал, намного превосходящий нашу скудную численность. Они были всем, что меня учили уважать в космических десантниках — безжалостностью, собранностью, абсолютным неистовством.

Возможно, Валериан несколько превосходил их, но тогда он был такой один, и в подобных доспехах он бы всегда притягивал взгляд. Я всё ещё помню, как он подпрыгнул к груди шайтана и вонзил свое абсурдное копье прямо тому в сердце. Я едва не рассмеялась от безрассудства этого действия. При этом он сумел выбраться, волоча за собой черные полосы отвратительных внутренностей существа. Вероятно, лишь Сестры могли видеть, как серьезно он ранил тварь, поскольку нам не нужно было бороться с призрачным пламенем и фальшивым ревом расколотых пси-голосов.

Конечно, они бы не справились так же легко без нас. Четыре нуль-девы, работающие вместе, могут создать грозную подавляющую ауру, что и сокрушило дух шедым. Они стали медленнее, слабее, и даже их обезумевший от крови повелитель лишился своего чудовищного бахвальства. Мы пользовались и клинками. Наносить ему вред было приятно. Каждый раз, когда мой меч срезал кусок серой кожи с маслянистой спины шайтана, моё сердце радовалось. В тот момент я решила никогда более не брать огнемет. Так мне нравилось больше.

Когда Валериан сломал рукоять топора монстра, у меня появилась опасная мысль, что у нас может появиться шанс. Рева всё ещё была жива и сражалась рядом со мной, и мы бросились вперед, обогнав даже Алкуина, в стремлении нанести удар.

Потом события разворачивались слишком быстро. Я увидела, как Валериан получил мощный удар прямо в корпус, и подумала, что от такого он определенно должен погибнуть — кулак демона был размером примерно в половину него самого и мог разорвать его на куски. Вместо этого, он просто откатился — побитый и раненный, но всё ещё сжимающий копье и вполне живой.

Так не могло продолжаться долго. Шайтана взбесило разрушение его оружия, и он бросился к кустодию, поднимая обрубок топора двумя руками. Тварь могла двигаться невероятно быстро, если хотела, как будто перемещаясь во времени. В полуживом состоянии у Валериана не было шансов избежать приближающегося удара.

К тому моменту Рева и я уже бежали, действуя инстинктивно, погнавшись за громадным существом в отчаянной попытке отбросить его. Я прыгнула, зная, что нахожусь слишком далеко. Я не могла нанести ему сколько–нибудь серьезного ранения, но его задняя нога находилась на расстоянии удара, и мне как–то удалось вонзить мой меч в правую лодыжку и вогнать его глубже в напряженную плоть существа, разрезая бледно-серые нити скользких мускулов, пока его движения не вырвали рукоять из моих рук.

Конечно, это не убило бы его. Это даже не самая серьезная рана, которую мы уже нанесли, но она пришлась на опорную ногу, прямо над огромной таранной костью, а получить ранение в такое место плохо даже для созданного эмпиреями ужаса. Я вложила в удар всю свою нуль-энергию, желая, чтобы сшитая варпом плоть развалилась и распалась. Мой клинок доделал всё остальное, полыхая голубым пламенем внутри раны.

Вся конечность изогнулась и деформировалась, и шайтан промахнулся, опустив топор чуть правее лежащего ничком Валериана, и, потеряв баланс, рухнул на землю. Удар, разломавший уже и так раскуроченный асфальт и взметнувший его обломки, был чудовищным. Голова твари упала на землю, первый раз оказавшись на нашем уровне, а ее крылья обвисли сморщенным клубком порванной кожи.

Это всё, что нужно было Валериану. Я увидела, как он выбрался из–под обломков площади, разрушенной падением твари, поднял клинок и провернул его в единственном движении. Громко закричав от боли и напряжения, он вонзил острие копья в глотку демона, давя на него обеими руками, пока оно почти не исчезло в болоте горящего, бурлящего ихора.

Алкуин отстал от него всего на долю секунды, высоко прыгнув перед тем, как обрушить свой демонический молот на ребра твари, и затем подтянулись остальные. Мы полностью забылись в той оргии резни, навалившись на эту громадную раненую тушу, будто это было просто мясо, зная, что она может возродиться даже после самых невообразимых ран, и решив не дать этому случиться.

В конце концов, все мы стояли посреди останков циклопического трупа, вымокнув от мерзких жидкостей и тяжело дыша. Валериан с трудом подошел ко мне, и лишь тогда я увидела, какой урон нанесен ему. Я поразилась, что он вообще может стоять, тем паче держать копье.

— Хорошая работа, Сестра, — сказал он, и это был первый раз, когда я услышала, как он говорит. Это звучало сродни религиозному видео, голосу мученика, посланному успокоить толпу, что тут же рассердило меня.

Отдыхать возможности не было. Нерожденные все еще атаковали, прыгая по трупу своего повелителя, как и всегда жаждая вырвать нам глотки. Небо горело от пересекавшихся лаз-лучей и следов снарядов минометов. Армия демонов всё ещё огромна, все еще атакует стены, всё ещё безумствует, ревет, рвет. Весь Дворец был наполовину скрыт пылью, поднятой ими, а мы оказались изолированы на островке посреди моря гнева.

И всё же я видела, что сражение меняет ход. Тяжелые воздушные судна уже вылетели, обрушивая на прикованных к земле демонов карающие потоки зажигательных снарядов. Десять Тысяч наступали, вгрызаясь во врага и окружая громадных шайтанов. Воздух все так же горел и трещал, а земля — сотрясалась, но я видела конец этого. Случилось что–то, что остановило наступление демонов, хотя даже сейчас дело висело на волоске.

Но мы всё ещё одни и всё ещё окружены.

Вернемся к делу, — утомленно показала я, вновь поднимая клинок.

ТИРОН

Однажды меня хотели убить за увиденное. Независимо от моего звания, независимо от ситуации, приспешники Инквизиции всё равно затащили бы меня в тюрьму без окон — там бы я тихо встретил свой конец в кромешной тьме. Я видел старые распоряжения, копии приказов, подписанные командирами в далеких мирах, замаскированные эвфемистическими терминами, которые, как я знал, относятся к стерилизации и очищению, но на самом деле означающие лагеря смерти и очистки разума. Это наказание за то, что мы узрели истинное лицо нашего величайшего Врага. И на протяжении тысячелетий для подобных санкций были веские причины.

Мы должны отрицать то, с чем столкнулись, иначе судьба, постигшая Терру за последние месяцы, уничтожила бы все миры много лет назад. Мы должны лгать самим себе, триллионам людей, рассеянным в пустоте космоса, чтобы не сойти с ума от страха. Нельзя допустить, чтобы люди узнали, что ждет их по ту сторону барьера между жизнью и смертью. Даже лучшим из нас нельзя позволить увидеть это. Данное правило распространялось на величайших военных деятелей нашего времени, самых могущественных кардиналов, и да, даже на самих Высших Лордов.

Для таких, как я, одаренных влиянием, ресурсами и доступом к секретам, всегда существовали некоторые послабления. Мы говорили о «Великом враге», и до всех нас доходили слухи о том, что же это значит на самом деле. Как я уже говорил, существование Серых Рыцарей было тайной для Высших Лордов и их ближайших советников, как и назначение таких организаций как Ордо Маллеус и Караул Смерти. Мы знали слова. Мы понимали термины.

Но одно дело иметь частичное представление о природе наших врагов или читать искаженные отчеты о странных событиях на другой стороне галактики и размышлять о том, что они могут означать, но совсем другое видеть собственными глазами полную ужасов реальность.

Глядя той ночью на битву за Львиные врата, я смог оценить мудрость тех, кто запретил даже малейшее упоминание о потусторонних кошмарах в нашей земной жизни. Первые составители великого закона были опасливыми, но благоразумными. Они знали, что лишь немногим можно доверить такие истины, что большинство из нас недостаточно сильны. Я никогда не сомневался в этой мудрости и поэтому никогда не злоупотреблял своим служебным положением, чтобы копаться в делах, не входивших в мои полномочия.

Когда я смотрел на всё это, то понял, что плачу. Я бесконтрольно рыдал, терзаемый мощнейшим страхом и ужасом, вцепившимся в мои кости и заморозившим их льдом. Я был так далек от всего этого, высоко на безопасных вершинах Сенаторум Империалис в окружении Палатинских Стражей и в компании Жек, но зрелище всё же поглотило меня. Хотелось освободиться, отвернуться и убежать вглубь подземелий. Если бы я тогда сдался, то, возможно, попытался бы пробраться в сам Тронный Зал, чтобы пасть ниц перед единственным представителем нашей расы, всерьез противостоящим кошмарам вечности.

Как бы то ни было, я заставил себя остаться. В конце концов, то, чему я стал свидетелем, наблюдали миллионы солдат на стенах и тысячи потрясенных ученых в своих огромных башнях. Пожарище было заметно за много миль. Мы видели, как облака проливались потоками кровавого дождя. Мы видели, как небеса раскололись, а из–под земли вырвался огонь. Мы видели извивающееся пламя. Оно росло и извергало существ такой ошеломляющей злобы, что можно было либо сорваться на крик и обратиться в бегство, либо стоять, будучи парализованным непреодолимым страхом.

В этот миг старый порядок рухнул. Мы больше не могли притворяться и прятаться. Терра не похожа на другие миры — ее миллиарды невозможно стереть из истории. Если бы мы казнили всех видевших демонов, скакавших в ту ночь, то мы получили бы пустой Дворец и обезлюдевший Зал Совета.

Я знал, что буду только наблюдателем, но чувствовал важность того, чтобы кто–то попытался запомнить произошедшее — мы не оставим память об этом лишь воинам, созданным только для сражений с такими монстрами. Все они: кустодии, космодесантники, Сестры Тишины специально закалены, чтобы становиться еще сильнее. Они не являются больше настоящими людьми. Ни один из них. Такова их жертва. Они не лучше и не хуже нас, и я бы проклял себя, если бы только они стали вершителями этой истории — истории Империума, созданного для защиты человечества.

К тому времени, когда я добрался до своей точки, битва была уже в самом разгаре. Я видел, как Валорис повел свои колонны в самое сердце вздымающейся массы захватчиков. Они хлынули из Львиных Врат, а затем рассыпались на сотни крошечных светящихся точек, смешиваясь, как жидкость, с приближающимися когортами. Я отказался от визуального приближения, зная, что эти картины будут преследовать меня вечно. Я сделал всё возможное, чтобы не терять контроль над собой во время просмотра.

Мне показалась, что судьба сражения долгое время висела на волоске. На стенах оборонительные лазеры создавали такую пылающую завесу огня, что когда я пытался что–то увидеть, мои глаза непрерывно слезились. Мы посылали боевые корабли один за другим, обстреливая вражеские ряды, но единственную по-настоящему эффективную контратаку организовали те воины на земле, использовавшие свое древнее оружие в ближнем бою.

Хуже всего наблюдать за величайшими демонами, за этими могучими ревущими огненными созданиями, которые шагали по полю битвы, словно скованные плотью башни. Я не мог даже прямо посмотреть на них, а уж слышать их рев, даже так далеко, было больно физически. Эти существа пошли в атаку на Львиные Врата, и, когда их магическое пламя встретило шквал лазерных орудий, разверзся ад, подобный пустотному разрушению звезд.

Некоторых из них повергли кустодии, сражавшиеся в союзе с целыми фалангами нуль-дев, а многие жестокие поединки между демонами и защитниками просто ужасны. Но остановить их всех было невозможно, и я мог только наблюдать, как проломили сами врата, снесли башни и заставили замолчать пушки. Я смотрел, как рушатся под безжалостным натиском бронзовые двери, и видел, как первое из чудовищ прошло под главным входом.

Даже в такой момент невероятного разрушения, ничто из пережитого мной ранее, не могло ужаснуть больше, чем это зрелище. Я увидел огромное существо, шагнувшее через порог. Его огненная плеть вилась вокруг окровавленного туловища, а непристойная пасть разинулась в победном реве. Я видел, как древние укрепления вокруг превратились в груды горящих обломков, и лицезрел защитников, похороненных заживо, когда они пытались в ужасе оставить свои позиции.

Я не знаю, что могло произойти, если бы той ночью его с нами не было. Мне нравится думать, что Валорис сплотил бы тысячи своих воинов, всё еще сражавшихся за пространство пустотного порта, и смог нанести контрудар, чтобы разбить врагов. Мне нравится думать, что если бы он потерпел неудачу в этом, то миллионы смертных защитников ценой собственных жизней смогли бы остановить нападение.

В конце концов, ни то ни другое не понадобилось. Прибыл лорд Жиллиман, спешно спускаясь с высот Санктума. Он привел с собой всех, кого смог собрать из своей и без того измотанной войной боевой группы — роты космодесанта из множества Орденов, живых святых с их золотыми ореолами, последних из Серых Рыцарей, вызванных с Луны. Эта сила, столь малая по сравнению с бесчисленным множеством монстров, встретила их.

Вы никогда не услышите рассказа ни об этой битве, ни о триумфальном возвращении примарха на Терру, ни о великом крестовом походе, последовавшем за теми днями. Вы никогда не услышите, как Робаут Жиллиман сражался на развалинах Львиных Врат с великим демоном, когда небеса проливали вокруг них багровые слезы. Вы никогда не прочитаете о том, как они дрались среди криков и поднимающегося пламени, испытывая друг друга на прочность, балансируя на краю обрыва, в то время как орды проклятых бурлили внизу. Вы никогда не услышите, что чудовище чуть не разорвало его на части одним ударом своей плети, или что его лик сиял светом солнца, когда он сражался, или что, в конце концов, он вонзил свой меч в грудь демона, пробив ее насквозь. Вы никогда не услышите, как он раздавил жизнь этого неестественного левиафана своими огромными латными рукавицами брони, а затем сбросил его тело с пирамиды обломков в кровавую пыль, чтобы оно разбилось.

Я смотрел сквозь слезы на всё это и не чувствовал никакого стыда. Костяшки моих пальцев побелели, сердце колотилось, как у ребенка. Я наблюдал за сражением Жиллимана как за сценой из эпохи легенд. И на мгновение мне показалось, что я был там с самого начала, когда армии Воителя прорывались сквозь стены.

Вы могли бы подумать, что мне повезло увидеть это. Если бы вы спросили меня в юности, что бы я отдал, чтобы увидеть, сражение примарха с нашим величайшим врагом, то я мог бы сказать вам, что с радостью умер бы за такую возможность.

Но сейчас я мог чувствовать только безнадежное горе. Мы так долго находились в моральном застое, повторяя старые истории и черпая из них силы. Мы смеялись над возвращением примархов только потому, что знали — этого никогда не произойдет. Когда же это случилось, я почувствовал себя опустошенным. Это не сон воплотился в реальность — это реальность стала сном.

В ту ночь было разрушено больше, чем просто врата. Наблюдая, как столбы дыма поднимаются в сияние шторма, и видя, как преследуют вопящих демонов вдали от горящих стен мстительные кустодии, я понял, что победа — лишь сиюминутное достижение, а настоящие перемены уже произошли.

Мы, запертые за далеким барьером Кадии, привыкли держать свои страхи на расстоянии вытянутой руки. Теперь, когда Астрономикон пал, а наш вечный дозор ослаб, мы уже не сможем лгать себе о природе того, с чем столкнулись. Если они смогли напасть на нас здесь, то смогут напасть где угодно. Никакие стены не были слишком высокими, никакая защита не была всеобъемлющей, никакая скрытая цитадель не находилась вне пределов их досягаемости.

Я отвернулся, не желая видеть последнюю кровавую расправу. Мои руки еще дрожали, а щеки были влажными. Я чувствовал себя полностью опустошенным.

Дворец всё еще стоял. Пало всё остальное.

ВАЛЕРИАН

Я не покинул поле боя, пока слабое солнце не поднялось высоко в небо и облака не засияли грязно-розовым светом. Убийство Жаждущего Крови — это только начало, ведь нам предстояло сражаться с тысячами низших демонов. Существа из варпа ненавидят и боятся друг друга гораздо больше, чем нас, поэтому убийство хозяина их не напугало. Во всяком случае, это позволило им совершать ещё более неистовые акты жестокости. С воплями, вприпрыжку они взбежали по ступеням лестницы и понеслись по платформе.

Мы всё ещё могли умереть, если бы не оставались рядом друг с другом. Моя рана затрудняла сражение, но всё–таки сухожилия вновь срастались и кости переформировывались, даже пока я орудовал Гнозисом — таковой была сопротивляемость моего генетически созданного тела. Алкуин стал нашей опорой в эти минуты, и вид смерти демона придал ему новых сил. Он возглавил контратаку, убивая демонов с такой жестокостью, что я засомневался в том, что кто–то другой смог бы посоревноваться с ним в тот момент. Он действительно ненавидел этих созданий, и я должен признать, что именно это и делало его весьма эффективным.

Однако мы понесли ещё больше потерь, и, глядя на этот океан ненависти, я подозревал, что оказывать сопротивление мы сможем лишь в течение определенного периода времени, после которого с нами будет покончено.

Думаю, что нам повезло. Или, поскольку я не очень–то верю в удачу, Он, должно быть, просто удостоил нас взглядом. С тех пор, как я потерпел поражение у Трона, я начал думать о себе как о чем–то не стоящем Его внимания, и потому не искал особого снисхождения от судьбы, но наша дуэль с Жаждущим Крови не осталась незамеченной. Валорис послал отряд лучших кустодианских воинов, чтобы сразиться со всеми восемью демонами, и он сам возглавил атаку против тех, кто находился в самом сердце орды. Как только я начал думать, что нас разобьют, золотые транспортники бросили вызов кровавому дождю и огненным молниям, чтобы доставить братьев, облаченных в доспехи терминаторов, в нашу сторону. Вдобавок из окруженного сияющим силовым полем штурмового корабля вышли погребенные в Контемпторах Иннады и тут же с презрительным величием двинулись к демонам.

Тогда я осознал, что мы выживем. Я взял на себя обязанность защищать Сестер Тишины, чьи усилия добраться до нас и охранять нас оказались весьма изнурительными. В живых осталось только три из них, включая ту, что убила Жаждущего Крови и спасла мне жизнь.

Я поклялся себе, что она не погибнет, и что я, если доживу до того дня, найду способ вернуть ей долг чести. Тогда это казалось странной мыслью для меня. Я не привык иметь серьезных дел с теми, кто не принадлежит к моему виду, и, в любом случае, мы вообще не позволяем себе таких вещей, как долг чести, что делают волки Фенриса, как мне говорили. Тем не менее, это дало мне цель и помогло достичь баланса в сражении.

Итак, мы пережили эти мучительные часы. Платформа удержана, больше войск переброшено туда по воздуху, и позже мы смогли снова спуститься по лестнице, чтобы отбить равнину внизу. Валорис возглавил вторую контратаку после уничтожения последнего великого демона, и затем мы смогли пробиться к периметру старого пустотного порта.

За эти часы я убил больше враждебных тварей, чем за сотни лет до этого. Несмотря на раны, сражение показалось мне, как сказал бы Наврадаран, бодрящим. Мне доставляло удовольствие видеть, как этих тварей сражает острие моего копья. Мне доставляло удовольствие ощущать, как моё тело напрягается до предела. Я почувствовал странное облегчение, словно мои руки освободили от невидимых оков, позволив им двигаться с большей целеустремленностью и уверенностью.

К тому времени как солнце поднялось высоко в небо, мы уже знали, что битва скоро закончится. Демоны убегали, возвращаясь в свое царство, ещё до того, как наши копья впивались в их полупрозрачные тела.

К своему удивлению, я осознал, что почти сожалею о прекращении резни. Когда я в последний раз направил Гнозис в шею последней жертвы, я уже и не чувствовал никакого восторга. Все, что я ощущал — болезненное чувство потери чего–то, что у меня отняли до того, как я смог полностью это осознать.

Тревожный знак. Я хотел большего.

ТИРОН

И даже тогда не наступил покой. В часы, последовавшие за битвой у Львиных Врат, благоразумие Доктрины Аркс стало очевидным. Наши приготовления означали, что мы легко могли переправить тысячи закаленных в боях солдат, чтобы восполнить бреши, оставленные контрнаступлением кустодиев. Мы могли бы мобилизовать наших Титанов, чтобы оставить стражу во Внутреннем Дворце, и еще перебросить их по воздуху, чтобы удерживать внутри линии обороны то, что осталось от Врат.

Стало ясно, что мы выстоим. Высшие демоны уничтожены, а остальных еще преследовали. Мы понесли страшные потери. Нам предстояло еще несколько недель оценивать нанесенный ущерб, но невообразимое уже предотвращено. Вскоре ситуация во Дворце изменилась, и, внезапно, повсюду появились инквизиторы. Я видел похожие на стервятников корабли, парящие над полями бойни, и странные фигуры в незнакомой мне униформе, крадущиеся сквозь дымную завесу. Мы делали то же, что и всегда после подобных событий — пытались задушить воспоминания и стереть их из наших разумов.

Эта задача сейчас была труднее, чем когда–либо, поэтому следующие дни стали еще более тяжелыми для нас. Мы продолжали напряженно трудиться, но фокус сместился. Мы восстанавливались как могли. Огромные ремонтные бригады и команды технопровидцев посылались к оборонительным рубежам только для того, чтобы на незначительном расстоянии от районов тяжелейших боев их задержали агенты инквизиции. Вспыхнули новые схватки между соперничающими хранителями секретов.

Настроение во Дворце было критически упадочным. Астрономикон бездействовал, ограничивая связь с остальным Империумом. Наша планетарная оборона, так кропотливо возводимая в течение стольких столетий, показала, что ее можно с легкостью обойти, и поэтому завистливые взгляды начали падать на миллионы солдат на постах оборонительных станций высоко на орбите. Очень немногие, пребывая в шоке от штурма стены, помнили о тяжелом положении огромного города-мира за ее пределами, остававшегося беспокойным, испуганным и голодным.

Даже в священных местах все лица посерели, а спины сгорбились. Я видел мужчин и женщин, носивших когда–то цепочки из жемчуга и плащи из платиновой нити, выглядевших теперь немногим лучше нищих, которых переодели и отправили бродить по пустым залам, словно забывших свои благородные имена. Огромные трапезные пустовали, а в часовнях гуляло эхо.

Во времена нашего худшего кризиса мы не беспокоились о вертикали командования, поскольку генерал-капитан и лорд Жиллиман решительно перехватили инициативу. Но внезапно эти вопросы превратились в насущные. Высшие Лорды не выполнили свой священный долг — защитить источник силы, и в прошлые столетия это всегда приводило к скорому наказанию и смене персон за высоким столом.

В те времена я избегал контактов со своими повелителями и полностью погрузился в работу, чтобы сделать всё возможное для восстановления систем Дворца. Я отдавал приказы о реквизиции и помогал тем командирам, что всё еще сохраняли способные к развертыванию полки. Я подписывал ордера на переоснащение и передавал мандаты на исполнение Арбитрам. Оглядываясь назад, я думаю, что находился в состоянии, похожем на шок. Позже Жек сказала, что я походил на автоматона, двигающегося от одной задачи к другой, и почти не разговаривавшего ни с ней, ни с кем–либо еще. Я похудел, что в обычных обстоятельствах было бы очень кстати, но тогда я выглядел изможденным.

Мои воспоминания о том периоде расплывчаты. Я не помню многих деталей. Однако один эпизод запал мне в память. Ирту Гемоталион всегда был для меня занозой в заднице, и поэтому я с большим раздражением откликнулся на призывы его значительно уменьшившегося личного персонала и прошел половину Дворца, чтобы найти его.

Он всегда казался болезненным, но сейчас выглядел как настоящий призрак. Я попытался представить себе его отношение к недавним катастрофам. Он был Магистром Администратума, этого невообразимо огромного сооружения, контролирующего потоки информации между системами и центром. Чаще всех нас он оперировал информацией, этим бесконечным свитком пергамента, служившим кислородом нашей империи. Теперь же он ослеп и почти обессилел, отрезанный от своих собственных слуг безумием астропатов и невозможностью путешествовать в пустоте. Другие Высшие Лорды, такие как Аркс или Фадикс, всё еще могли использовать свои ограниченные сети контроля и уловок, но царство Гемоталиона было видной частью Империума, его схоластами и скрипториями[9], и, возможно, самой ненадежным подразделением всех Адептус.

Мы вместе шли по удаленной часовне, расположенной в его обширном частном шпоместье, каменную кладку которого покрывала паутина лишайника. Небо над нами всё еще горело тлеющим пламенем, и время от времени мы смотрели на него, боясь, что кровавый дождь начнется снова. В отличие от меня, обладателя грузного тела, переваливающегося с ноги на ногу, Гемоталион был высоким и худым. Он дергался от нервного тика при ходьбе — я никогда раньше не замечал, чтобы он страдал этим.

— С Вами трудно связаться, канцлер, — сказал он.

— Примите мои извинения, повелитель. Мне нужно было о многом позаботиться.

— Без сомнений. Но сейчас настало время, когда Совет должен оставаться сильным. Мы должны быстро восстановиться. И всё же, ходят тревожные слухи.

Я посмотрел на него. Я действительно не представлял, о чем он может говорить.

— Да?

Гемоталион скептически поджал губы.

— Вы хотите, чтобы я произнес эти слова? Очень хорошо. Ваш друг, примарх. Вот в чём проблема. Что Вы можете сказать о нем?

Я понятия не имел. Никто не имел. Прецедентов не возникало. Последний живой примарх исчез в мифах тысячи лет назад, и даже великие архивы Лекс Империалис не уходили в прошлое так далеко.

— Он Лорд-Командующий, — рискнул я.

— Он был Лордом-Командующим. Он был многим. Он был частью мятежа, который подвел нас так близко к уничтожению, что он ограничил свою собственную силу, чтобы предотвратить это, — Гемоталион фыркнул. — Они всё еще говорят, что это принесет нам новый рассвет. Боюсь, это вернет только старую ночь.

У меня не оказалось аргументов. Так же, как это было до моей безумной одержимости Адептус Кустодес, я вернулся к роли пустого места для взглядов сильных мира сего.

— Другие думают так же? — спросил я.

— Некоторые. Слишком мало времени, чтобы прийти к консенсусу.

Он остановился и придвинулся ближе.

— Его больше нет в больших залах. Говорят, Валорис отвел его в самое сердце Санктума. Мне сообщили, что он всё еще там. Говорят, он спустился в сам Тронный Зал.

Я пристально посмотрел на него.

— Если кто–то и может это сделать, то только он.

— Никто из нас никогда не отваживался на подобное.

— А Вы когда–нибудь хотели попробовать?

Магистр Администратума был не в настроении для юмора, хоть и мрачного.

— Он возьмет управление на себя, — сказал он. — Вот в чём опасность. Мы выиграем эту битву только для того, чтобы увидеть, как Терру заберут у нас. И что тогда? Еще один Великий Крестовый поход? Зачистка всего, что мы стремились построить? Я верю, Вы видите это. Опасность.

Я вспомнил, что испытал на Луне, видя боль осознания в глазах Жиллимана. Я поймал себя на мысли, что очищение всего, к чему мы стремились, не так уж плохо.

— Теперь, возможно, вы понимаете всю глупость того, что пытались создать ранее, — сказал повелитель, возобновляя шаг.

— Вы бы отправили кустодиев в преисподнюю Кадии, как раз тогда, когда они оказались нужны здесь. Без них мы бы потеряли Львиные Врата. Враг мог проникнуть во Внутреннее Святилище. Вы играли в безрассудную игру, Канцелярий, и должны помнить, в чём заключается ваша верность.

Возможно, он почувствовал мое потрясение и решил, что может говорить со мной таким образом. Раньше я бы никогда не позволил этого.

— Совет должен оставаться сильным, — повторил он. Пока лорд Жиллиман остается в Санктуме, у нас есть шанс действовать. Я уже договорился с Перет, чтобы запретить все передвижения флота за пределами мира. Аркс приказала своим приближенным оцепить участки на Луне и ограничить последствия столкновения у Львиных Врат. Мы можем переправить сюда еще миллион солдат в считанные дни, если орбитальную оборону сочтут избыточной. Все они должны нам свою преданность. Титаны находятся в сфере распоряжений Раскиана, как и манипулы скитариев в системе, и он с нами.

Я с трудом мог поверить в то, что слышал. Похоже, мы дошли до этого — спорили из–за рычагов власти, даже когда Тронный мир разрушался из–за голода и беззакония, а наши стены превратились в груды развалин, кишащих демонами.

— При всём моем уважении, Лорд, я не думаю, что сейчас подходящее время…

— Это единственный шанс. Он — примарх. Вы знаете свою запретную историю — они были безумными братоубийцами, готовыми разорвать всю галактику на части, чтобы продолжить свою вражду. Мы создали Лекс Империалис[10] - он создал Лекс — именно для того, чтобы они никогда больше не сделали этого. Он не должен получить контроль.

Я мрачно улыбнулся.

— И как же Вы его остановите? Когда–то он был командиром Легиона.

— Но ведь Легионов здесь больше нет, не так ли? Они ушли в историю, как раз туда, где им и место.

— Не все, — ответил я.

Гемоталион кивнул.

— Вы правы. Остается один. Один легион — Легион Императора. Полагаю, Вы сделали всё что могли, чтобы поставить его под наш контроль.

— Это никогда не входило в мои планы.

— Валорис теперь один из нас, и его надо заставить понять, что к чему.

Я вспомнил, каким стал генерал-капитан в крипте[11], когда я осмелился навязать ему свою волю. Он не позволит себе быть пешкой в наших играх. Вот почему они так долго сопротивлялись, когда их тащили к нашему столу. Должно быть, он знал об этой опасности или предвидел нечто подобное. Мы гордились своей активностью, спешили с нашими указами и политикой, считая кустодиев умирающими реликвиями давно ушедшей эпохи, но они играли в незримую игру лучше нас и теперь держат баланс сил в своих гравированных перчатках.

Я вспомнил, что сказал мне Валериан.

Мы не являемся частью твоего Империума. Мы вовлекаемся в него только в том случае, если считаем, что этого требует Его воля.

— Они не будут работать на нас, — сказал я. — Ни сейчас, ни когда–либо еще я не пытался достичь этого. Всё чего я хотел — это увидеть их свободными. Лицо Харстера всё еще преследовало меня. Я хотел посмотреть, как они будут сражаться с врагом.

— Тогда Вы дадите ему всё, что он пожелает, — сказал Гемоталион. — Вы дадите ему крестовый поход, которого он жаждет, и волна крови поднимется так высоко, что мы все утонем в ней.

— Я никому ничего не дам, — сказал я, теряя терпение. — Вы видите что–нибудь в моих руках, Магистр? Я потерял всё. Всё, что имел.

Он схватил меня за плечо, заставляя повернуться к нему лицом.

— Он — всего лишь одна душа, пробывшая здесь недолго.

Он сильно вздрогнул, и я, даже через робу, почувствовал его спазм.

— Они говорят, что этот Империум — гнилой труп, оболочка того, чем он когда–то был. Я никогда в это не верил. Сейчас мы сильнее, чем когда–либо, и эти испытания ничем не отличаются от тех, что мы преодолевали раньше. Мы закаленнее, тверже, мы противостояли тьме дольше, чем это делал он. Его век ушел. Мы наследники мантии.

Я посмотрел ему в глаза и увидел, как плохо они фокусируются.

— Он не может забрать это у нас, — сказал он. — Ему нельзя этого позволить.

Следующие мои слова я произнес очень осторожно.

— Тогда чего же Вы от меня хотите? — спросил я.

— Поддержите нас. Держите кордон на местах, сопротивляйтесь тому, чтобы Адептус Кустодес оказались втянуты во всё это. Если он хочет начать свой собственный крестовый поход, то пускай убьет себя там в одиночку. Он не должен стать новым Лордом Терры. Валорис должен остаться на нашей стороне.

Не знаю, верил ли он во всё это. Возможно, он действительно думал, что Жиллиман приведет нас к еще большим разрушениям, или просто боялся за свое положение в этом новом Империуме. Всё, что я знал, так это то, что у меня были свои убеждения уже тогда, меня двигала сила, которую он долго не мог распознать.

Гемоталион оказал мне некоторую услугу, хотя и неумышленно. Слушая отчаяние в его голосе, я почувствовал, как ко мне возвращается решимость.

Я не ошибся, нет. Не совсем. Речь шла не о Совете и не о примархе. Лишь о том, о чем говорил Валериан. Речь шла о Его воле.

— Я служу Высшим Лордам, как и всегда, — сказал я, глядя в глаза Магистру Администратума, отчетливо осознавая теперь, что это ложь, и не чувствуя ни капли вины.

ВАЛЕРИАН

В дни после битвы мы подсчитали потери.

Почти четыре тысячи моих братьев сражались у Львиных Врат и более половины из них погибли. Это оказалось невероятной потерей для нас. Мы не испытывали такой боли со времен Тайной Войны, оставшейся сейчас лишь в древних воспоминаниях, и я помню, с каким удивлением читал список павших. Трибун Италео был одним из почивших, несмотря на то, что он убил одного из высших демонов. В этих списках присутствовали и другие имена, что хорошо мне известны, и по некоторым из павших я очень скорбел в последующие месяцы. Нескольких тяжело раненых доставили в башню Гегемона, чтобы похоронить в саркофагах дредноутов — эта практика была настолько редкой для нас, что не хватило шасси для всех, кто нуждался, и мы потеряли души, которые могли бы еще послужить.

Это, несомненно, великое горе, но наша способность, равно как и решимость бороться, не ослабевали. В этом мы походили на Адептус Астартес — у нас не существовало неизменных рот и орденов, возглавляемых незаменимыми людьми. В некоторой степени мы были обособленными единицами, способными работать вместе, когда того требовала война, но в остальном оставались полностью самодостаточными. Мы вернули доспехи наших павших товарищей, отдали им дань уважения, опустив тела вниз в святые памятные могилы, и уже после обратили наши мысли к грядущему.

Я вспомнил разговор с канцлером Тироном. В то время эти старые споры казались мне эзотерическими, отвлекающими от наших древних обязанностей и ритуалов, но теперь они не давали мне покоя. Мы все знали, что капитан-генерал занял место в Высшем Совете, что ещё теснее связывало нас с их дискуссиями, но мы не знали, куда это приведет. Так много всего изменилось, и то, что мы неким образом будем в это втянуты, казалось неизбежным.

К тому времени я уже слышал и о лорде Жиллимане. Весть о его возвращении быстро распространилась по всему Дворцу — сначала едва слышным шепотом, а потом уже и уверенными словами из уст тех, кто знал правду. Мало кто видел его с тех пор, как он с триумфом вошел в святилище, и широко бытовало мнение, что Валорис отвел его в Тронный Зал, где они оставались вдвоем на протяжении многих дней. К нему приставили адъютанта, нового трибуна Колквана, заменившего Италео, что должен служить связующим звеном между ним и генерал-капитаном, но в остальном примарх оставался всего лишь фоном, легендой, ещё не вышедшей полностью на свет.

Некоторые из моих братьев видели, как он сражался в самый разгар битвы у Львиных Врат, хотя, конечно, говорили они об этом мало, и я сам не был заинтересован в том, чтобы узнать больше.

Примарх есть примарх. Мы опередили их, точно так же, как и Сестры Тишины. Мы знали правду о том, что они сделали для Империума, какое благо и какое зло, и так же знали, на что Он надеялся после апокалипсиса Осады. Если бы кто–то из этого братства действительно вернулся, чтобы поддержать нашу ослабевающую оборону, то мы были бы только рады. Наш долг останется таким же, как и всегда — таким, каким он был до создания Легионов, таким, каким он остался и после их роспуска.

Если говорить обо мне, то у меня появились иные приоритеты. Как только мои раны затянулись, а доспехи восстановили, я сделал то, в чем поклялся — разыскал Танау Алейю. Я нашел её в покоях, отведенных специально для вернувшихся Сестер Тишины, внутри Дворца. Древнее здание когда–то использовалось для обучения и расположения тысяч нуль-дев Империума, но совсем недавно оно стало крепостью Инквизиции. Поговаривали о том, что в свое время будет восстановлена древняя цитадель Сомнуса на Луне, но это не казалось чем–то, что можно сделать быстро, и поэтому в настоящее время новоприбывших послали туда, где в них нуждались больше всего.

Мне понадобилось немного времени, чтобы найти её комнату в этом огромном здании. Инквизиция сожгла все их записи, уничтожила или убрала большую часть старой мебели, оставив крепость темной, сырой и холодной. Сервиторы были повсюду, тащили механизмы и люмен-банки, силовые катушки и блоки питания. Звук турбобура эхом отдавался от фундамента, я увидел огромные генераторы пустотных щитов, устанавливаемые на место тяжелыми грузовыми подъемниками.

Некоторые из новых обитателей крепости уже долгое время обслуживались имперскими учреждениями, и поэтому внутри осталось мало удобств. Они оставались в своих доспехах, в основном ещё сохранивших знаки отдельных Черных Кораблей, и несли оружие, очевидно, активно использовавшееся. Эти Сестры сложили руки в знак Аквилы, когда я прошел рядом, и я ответил тем же.

Ощущение того, что меня окружает такое количество нуль-душ в настолько ограниченном пространстве, признаю, заставляло меня понервничать. Эффект оказался кумулятивным, и чем дальше я продвигался, тем больше ощущал странное оцепенение в отфильтрованном воздухе. В пылу битвы я не так часто замечал всё это, но теперь, когда мы находились в некоем подобии нормальной жизни, я стал понимать, почему им так легко ускользнуть от нас. Трудно даже находиться рядом с ними — от них исходило смутное и ноющее чувство неправильности. Я решил сосредоточиться, чтобы преодолеть эту квинтэссенцию человеческой слабости. В конце концов, я должен быть выше всего этого.

Наконец–то я отыскал её на самом нижнем уровне, где с потолка капала ржавая жидкость, а воздух был полон спор плесени. Эти комнаты больше походили на тюремные камеры, чем на место для медитации. Зная нрав предыдущих жильцов, можно предположить, что так оно и было.

Когда я вошел, она пристально изучала кусок растянутой кожи, помещенный между железными перекладинами. Она настолько погрузилась в свои заботы, что не услышала, как я приблизился, и все варианты моих действий свелись к самому человеческому из них — вежливому покашливанию.

Она подняла голову, и на её лице отразилось раздражение. Она, должно быть, узнала меня, но приветствовать не стала

Что Вам нужно? — передала она мыслезнаком.

— Поблагодарить Вас, — последовал мой ответ, — и отметить, что я Вам должен.

Я не был уверен, стоит ли мне использовать мыслезнаки или лучше отвечать голосом. Первый способ казался самонадеянным, а второй — неуместным.

Почему? Зачем? Это просто сражение.

Когда я видел её в последний раз, она находилась на грани изнеможения. Несколько дней после битвы её явно пичкали лекарствами, броню быстро починили, оскверненную кровь на мече сожгли, а сталь освятили жрецы, но девушка все равно выглядела истощенной.

— Это великий подвиг, — отметил я, — покалечить такое чудовище.

Не чудовище, а шедым. Вы бы сделали то же самое, будь Вы на моем месте. Это не делает нас родственными душами.

Негодование в её голосе застало меня врасплох. Может быть, я слишком привык к благоговению или страху со стороны тех, кому служил, и столкновение с раздражением стало для меня чем–то новым.

— Простите, сестра. Мое присутствие здесь нежелательно.

Она развернулась, сверкая глазами.

Да, щит-капитан, не желательно. Оно было нежелательно в течение десяти тысяч лет. Трон бы вас побрал, я удивлена тому, что у вас вообще хватило наглости встретиться со мной лицом к лицу.

Я едва успевал за смазанными движениями её пальцев, а гнев сделал жесты еще быстрее и невнятнее.

Я наблюдала за тем, как вы там дрались, — все продолжала она. — Никогда не видела ничего подобного. Вы, должно быть, убили сотни людей. Так почему же вы оставались здесь, пока мы выживали там? Почему нас оставили гнить, а вам дали всё, чтобы наслаждаться?

Теперь же её пальцы кололи меня, обвиняя физически.

Война теперь пришла и на Терру. И я даже рада этому. Может, она пробудит вас от вашей проклятой лени, хотя, боюсь, что уже даже для этого слишком поздно.

Наверное, я неправильно истолковал кое–что из этой обличительной речи. Подозреваю, что лексикон мыслезнаков содержит в себе несколько ругательств, которые мне не удалось расшифровать; но суть и без того была ясна.

— Вы, должно быть, сильно страдали, — ответил я, изо всех сил стараясь не раздражать её ещё больше. — А где вы служили?

Арраисса. Слышали? Конечно же, нет. Вы пробыли во Дворце столь долгое время, что едва смогли бы найти дорогу к главным воротам, если бы ваши слуги не вели вас за руки.

Она ошибалась. Я прекрасно знал, где находится Арраисса — индустриальный мир глубоко в сердце Сегментума Солар, один из многих сотен, что составляли производственный центр Империума. Он поднимал полки Милитарум и поддерживал целый ряд подчиненных Механикус фабрик, а также был небольшим центром паломничества для приверженцев культа святого Евтрозия. Однако я счел некорректным поправлять её. Сомневаюсь, что это исправило бы положение.

Я придвинулся к ней поближе. Нечто на карте, что она изучала, встревожило меня. Манускрипт написан на древнем диалекте, который я узнал из–за своих исследований в запретных архивах.

Где Вам удалось откопать это? — показал я.

Она взглянула на меня снизу вверх.

Вы можете прочесть?

Я внимательно посмотрел. И чем больше я читал, тем больше становился обеспокоен. На протяжении веков мое обучение охватывало большой круг теологических дисциплин. Я стал сведущ во многих языках, забытых ныне в большей части Империума. Некоторые из них, как я подозреваю, произносили только в тех местах, куда могли попасть только мы и наши древнейшие враги.

— Это язык потерянной Хтонии, — сказал я вслух. — Диалект вымер задолго до того, как её уничтожили. Даже просто иметь такую вещь при себе — величайшая ересь. Если Инквизиция узнает, что это у Вас…

Что там написано?

Мои глаза скользили по извилинам тайных узоров, ускользавших от понимания. Это описание варпа, очень четкое, хотя я всегда считал, что такие вещи имеют ограниченное применение — эмпиреи всё время менялись, мутируя и скручиваясь в новые формирования. Неизменная диаграмма была бы полезна только в определенный момент, а способность предвидеть будущую форму варпа превосходила даже силы величайших из наших предсказателей. Некоторые аспекты, всё же, я смог расшифровать — отмеченные хтонийским шрифтом звездные системы с образными названиями, которые я смог вытащить из своих знаний о звездной картографии, в регионе системы Сол. Чем дольше я всматривался, тем очевиднее всё становилось.

Это план вторжения, — ответил я, вновь переключившись на манеру речи Алейи. С центральной точкой на Терре, отмечены восемь основных каналов, по которым мог пройти флот. Вот миры, все в пределах одного варп-перехода, все расположены в устьях безопасных эфирных каналов.

Алейя утратила прежнее раздражение и теперь уставилась на карту голодным взглядом. С… считал, что это что–то похожее, — она использовала форму имени, которую я не распознал. — Но он не мог прочитать. Это можно использовать?

Я запечатлел схему в памяти. Даже работая, я размышлял над тем, что с этим делать. Если карта точна, то она имела огромную ценность, и о ней нужно уведомить Высших Лордов без промедления.

Где Вы это достали?

Я истребила кабал. Венец — так они назывались. Последнее, что я сделала перед тем, как галактика начала разрушаться, — она посмотрела на меня снизу вверх. — Черный Легион наступал им на пятки. Их вовлекали во всё это через работу на пустотных станциях смертных культов.

Это нужно доставить Совету. Если планируется атака…

Она сердито посмотрела на меня. — Я страдала, чтобы получить это. Моя обитель страдала — нас собирались забрать. Если Вы знаете, где находятся эти места, мы пойдем туда сейчас же. Сожжем их прежде, чем они сожгут нас.

Она была совершенно серьезна. Отбор нулевых дев только что завершился. Нападение на Львиные Врата только что отражено. Наши силы пребывали в беспорядке и собрать войска для новой атаки такой растянутой территории было бы трудно, а может быть вообще невозможно.

Но я не мог игнорировать угрозу. Алейя не ошиблась на счет того, что было у неё в руках — это, несомненно, ещё одна часть того же плана по грандиозной атаке, фрагмент той же стратегии заговора с целью вырваться из варпа и заглушить Маяк Императора. Наши враги знали, что мы наполовину слепы и шокированы, посему они нанесут удар совсем близко и совсем скоро. Если это действительно доказательство того, каким будет первый шаг, то его нужно использовать.

Она заметила, что я колеблюсь. Это было самое оправданное из многих замечаний, которым мы подвергнемся в последующие годы — долгий и пристальный дозор сделал нас слишком осторожными и привязанными к старым обрядам, неспособными решительно реагировать, когда возникает необходимость в этом.

Вы говорили, что Вы у меня в долгу, — быстро и решительно начала она. — Так верните его. Покажите, как найти эти места, отведите меня туда.

Я почувствовал что–то необычное тогда, наблюдая за тем, как она выводит отрывистые отметки мыслезнаков. По крайней мере, в лучшем случае я должен был счесть её самонадеянной, в худшем — виновной в ужасном неуважении, но вместо всего этого я понял, что не в силах сдержать улыбку. Я восхищался этой женщиной. Я восхищался её неумением лгать и искренностью её порывов. Клянусь Троном, я восхищался даже тем, как она говорит, хотя и не ожидал, что она ответит мне взаимностью.

Сделать то, чего она требовала, было непросто. Мы находились в постоянном движении, генерал-капитан пребывал подле самого Императора, как и предполагал лорд-командующий. Высшие Лорды, от имени которых, в теории, управлялся Империум, полностью заняты многочисленными задачами восстановления и перевооружения. Чтобы сделать то, о чем она просила, требовалось влияние, которым я не обладал.

Но большинство препятствий можно обойти. Пребывание в змеином гнезде Дворца столь долгое время научило меня этому.

— Я знаю человека, которому это можно передать, — сказал я. — Если мы так поступим, могу ли я предложить Вам, со всем возможным уважением, положиться в этом на меня?

АЛЕЙЯ

Я ни на секунду не верила, что он действительно это сделает. Я просто вываливала на него свое отчаяние в этой келье, пытаясь заставить его чувствовать себя так же паршиво, как и я, и всё же он слушал, а затем даже сделал так, как я просила. Возможно, он на самом деле верил во все эти разговоры о долге чести, или, может, он видел истинную опасность карты в том смысле, который не видела я — в любом случае это заставило меня взглянуть на него с другой стороны.

По правде, я хотела опознать планеты на этом проклятом куске освежеванной кожи, чтобы — помимо прочего — убраться с Терры. За свое краткое пребывание на ней, я начала считать это место невыносимо депрессивным. Конечно, я видела ее не в самой лучшей форме и понимала, что на ее стены неожиданно и с жестокостью обрушилась война, но даже так моя ненависть к ней становилась тем сильней, чем дольше я находилась здесь.

Этому нет оправданий. К нам ни разу не пришел ни один чиновник от Высших Лордов и не выразил сожалений о том, как с нами обращались. Нас просто выкинули в эту мерзкую крепость, отдав приказы и ожидая, что мы соберемся в армию, хотя мы не сражались вместе тысячелетиями. Они были дураками, все они, эти Высшие Лорды — слепыми дураками, недостойными нашей службы.

В те дни я была верна Ему. Лишь это всегда было несомненным. Я дала обет, что отомщу за своих сестер во имя Него, а не во имя Совета и не по их поручению. Все, что я делала, начиная с этого момента, заключено в призму мщения, и я с яростью смотрела на будущее пришествие врага на Тронный мир, чтобы причинить ему ту же боль, что испытала я.

Я никогда не думала, ни что Валериан даст мне отмашку на подобное возмездие, ни что это произойдет так скоро. Он стоял здесь, в моей келье, говоря мягким и терпеливым голосом, игнорируя повторяющиеся оскорбления и изучая этот адский пергамент так, будто это был занимательный, но безобидный образец любопытной иллюстрации. Больше всего злило, что его невозможно было спровоцировать. Ненависть, казалось, не имела на него никакого влияния, будто это была эмоция, которую он просто не понимал.

Позже, проведя с ним больше времени, я осознала, насколько близко было это суждение к правде. Думаю, дело было скорее в том, что он не обладал концепцией гордыни. У него не было эго, которое можно оскорбить. Его жизнь была чистым выражением службы, и ничего более он не желал. Единственной его амбицией, в любой форме, было еще более безупречное служение Трону. Если бы ему приказали сбросить доспехи и встать на пути демонических стрел, он бы сделал это без возражений. Это было главным отличием между ним и, скажем, космическим десантником. Космические десантники — создания невероятной внутренней гордыни, воины столь агрессивные, что будут сражаться — и сражаются — из–за воинского оскорбления или обиды их ущербных примархов. Валериан никогда так не сделает. Я полагала, что в этом различии кроются и его величайшая сила, и самая губительная слабость.

Мы вышли из кельи, сделав пикт-изображение карты и оставив оригинал в стазис-поле. Я была уверена, что пока мы шли, он переговаривался, посылал срочные запросы встречающим впереди нас, хотя поддерживал безупречный поток мыслезнаков со мной. Мы прошли в более красивые части Дворца с высокими витражными окнами и украшенными золотом колоннами. Я видела мало воинов, но много слуг и еще больше клерков Адептус, мечущихся от одного поручения к другому, будто стадо испуганного скота. Масштаб всего этого вызывал скорее оцепенение, чем восхищение — бесконечные лабиринты: комната за комнатой, зал за залом — связанные филигранью мостов и арочных переходов, вьющиеся в нездоровом воздухе и сводящие с ума.

Он вел нас со знанием дела, передвигаясь быстро, но не торопясь. От его раны — как я думала, смертельной — к тому моменту не осталось ни следа. Полагаю, его возможности восстановления были столь же впечатляющими, сколь и его способность не воспринимать оскорбления.

Вскоре мы вошли в действительно роскошную часть — базилики и особняки, расположенные друг на друге в вакханалии наслаивающихся конструкций. Через узкие окна я заметила центр всего этого, колоссальный Санктум Империалис, возвышавшийся над горизонтом с севера, будто огромный континент, частично размытый из–за расстояния. Я на миг задумалась, не пойдем ли мы куда–то ближе к нему, и мое любопытство разгорелось. Гестия всегда говорила, что лишь два ордена могут предстать перед Самим Императором — кустодии и мы.

Когда–нибудь, подумала я про себя. Когда–нибудь.

Но затем наш путь ушел в сторону от него, и мы пробирались через претенциозные чертоги, увешанные зеркалами и толстыми гобеленами. Роскошь была непристойной — один-единственный из многих предметов, которыми были захламлены эти галереи, мог окупить годовую десятину целой планеты. Придворные, мимо которых мы проходили здесь, были мне отвратительны. Они низко кланялись нам с Валерианом, но это поверхностное подчинение было мерзким. Одна женщина имела наглость бросить мне боязливую улыбку, на что я ответила оглушающими жестами мыслезнаков, отчего она отшатнулась к столу с множеством стеклянных изделий на нем.

В конце концов мы вошли в одну из самых роскошных комнат из всех, настоящее воронье гнездо из старинных предметов и антиквариата. Я огляделась, пытаясь прикинуть, сколько денег потребовалось, чтобы собрать все это.

Вскоре после этого, тяжелые двери на другой стороне комнаты мягко открылись, и вошли двое. Одна — женщина, довольно молодая, с умным лицом и прямой осанкой танцора. Второй — мужчина, постарше, с толстым пузом и большими синяками под глазами. Оба выглядели так, будто давно не спали, и их прекрасные одежды не могли скрыть некоторого молчаливого отчаяния. Впрочем, мужчина поприветствовал Валериана с теплотой.

— Щит-капитан, — сказал он, раскрыв руки. — Это неожиданное удовольствие.

— Мне хотелось бы, чтобы это происходило в других обстоятельствах, — ответил Валериан. — Канцлер Тирон, это Танаю Алейя из Сестер Тишины.

Это честь для меня, — показал Тирон.

— Я буду краток, — сказал Валериан. — Эта комната защищена?

— Сейчас да.

— У Сестер есть свидетельства о приближающихся атаках на миры в пределах одного варп-перехода от Терры. У меня есть для вас пикты, за достоверность которых я готов поручиться. Все цели находятся в непосредственной близости, и, если оперативная группа выдвинется в скором времени, их можно достичь и защитить. Нужно проинформировать Высших Лордов и сделать приготовления для немедленного ответа.

— Вы поставили в известность Вашего генерал-капитана? — спросил Тирон.

— Он с Императором.

Канцлер кивнул, понимая, что это значит. Он посмотрел на меня.

Каков источник этих свидетельств?

Геллион Квинтус, — показала я в ответ. — Впрочем, это мало что значит. Они обладают знаниями о будущем состоянии варпа и изолировали восемь открытых потоков, ведущих сюда. Каждый из них так близко, что, образно говоря, прямо у нас над головой.

Тирон выглядел огорченным, будто эти новости вообще могли быть неожиданными. Не знаю, что, по его мнению, должен был делать враг после того, как едва не обрушил стены Дворца — за первой всегда следовали вторичные атаки.

— Действительно мрачные известия, — сказал он, неуклюже подойдя к стулу и робко сев на него. — И они придут в самое плохое время, — он поднял взгляд на Валериана. — Вы помните наше старое дельце с той проблемой Отмены? Помните, как все прошло? — он потряс головой. — Если бы это по-прежнему было самым срочным делом на моем столе.

Тут я бросила мимолетный взгляд на его спутницу. Её не представили, но я понимала, что она не простой чиновник. Эти двое были единым целым, и в ней чувствовался спокойный, уверенный интеллект.

— Высшие Лорды закрыли систему, — осторожно сказал Тирон. — Они возвращают все оставшиеся осколки обороны к Дворцу и запрещают покидать мир. Магистр Администратума напуган. Он боится врага, и в той же мере боится Жиллимана, и почему–то думает, что от обоих можно избавиться, собирая оставшиеся у нас силы. Так что вот краткий ответ на Ваш вопрос — контратаки не будет, не со стороны Совета. Пока Астрономикон остается тусклым, а баланс сил еще не определен, никакие корабли не покинут Терру.

Дураки, — показала я.

— Тонкое наблюдение, Сестра, — сказал Тирон. — Но теперь они близки к тому, чтобы все потерять, и из–за этого ведут ошибочную политику.

— Тем не менее, Вы оповестите их, — произнес Валериан.

Тирон засмеялся.

— Я сделаю это первоочередной задачей, хотя это не сыграет никакой роли, — он потер глаза. — Лорд Жиллиман сейчас здесь, и это не изменится. Когда он вернется с беседы с Императором, он будет бесспорным лордом-командующим Империума, и никакие действия Гемоталиона не станут преградой этому. Впрочем, до тех пор мы парализованы, заперты в старых играх власти, из которых мы должны были вырасти столетия назад.

Валериан спокойно проглотил это, будто ожидал таких новостей. Я же приняла это гораздо хуже.

Так будь они все прокляты, — показала я. — Если они не поймут, мы будем действовать без них.

— Они придут за вами, если попытаетесь, — сказал мне Тирон.

Пускай.

— И, несомненно, подобное действие будет нарушением закона.

Вы действительно думаете, что мне не плевать?

Канцлер усмехнулся.

— Осторожно. Я защищал этот закон всю свою жизнь, — он вновь взглянул на Валериана. — Видите ли, моя попытка изменить Лекс через Совет была самым странным из всего, что я когда–либо делал. Я до сих пор не могу объяснить, почему пошел на это, если только… — он подбирал слова. — Если только он не отражает более глубокий замысел, чем мой. Возможно, моя ошибка была в том, что я интерпретировал его слишком буквально. Лекс не нужно было менять, потому как теперь понятно, что ему предначертано упразднение. Но мысль, мысль — вот что важно.

Он опустил взгляд на свои руки.

— Отпустить Десять Тысяч, — пробормотал он. — Спустить с цепи Когти Императора. Совет никогда бы не позволил этого. Жиллиман может никогда не позволить этого. Теперь я думаю, если это правое дело, вам, возможно, придется ловить шанс самим.

Не думаю, что в тот момент мы смогли убедить Валериана. Он все еще был слишком привязан к своей преданности долгу длиною в жизнь, истолкованной через лабиринт правил и обычаев, всегда дававшей ему цель. Я уже готовилась уйти в гневе, найти какой–то способ выбраться с планеты и заняться делом самой, но тут Тирон сказал кое–что еще, что, казалось, сотворило невозможное.

— Я пришел к убеждению, — произнес канцлер, — что в неудаче часто сокрыт ключ к пониманию правды. Я ничего не добился в Совете, и лишь сейчас вижу, что придерживался обреченного на неудачу курса. Чем сильнее я давил, тем больше сопротивления встречал. Я не мог пересечь черту. Думаю, мне стоило принять это как знак, чтобы проверить мою интуицию.

На удивление, Валериан выглядел потрясенным. Он все еще ничего не говорил, хотя эти слова точно задели какую–то струну.

У меня же не было терпения продолжать аудиенцию. Было понятно, что здесь мы не получим никакой помощи, и если Валериан мог всего лишь дать нужные имена, ничто не могло бы удержать меня от того, чтобы взять все в свои руки.

Тогда нам нужно действовать самостоятельно, — показала я, не заботясь о том, как к этому может отнестись канцлер. — Нам придется пренебречь законом.

Кустодий медленно повернулся ко мне, и ему потребовалось много времени, чтобы выдавить следующие слова. Я видела тогда, как это сложно для него, но теперь, когда я знаю больше о нем и о мире, в котором он так долго жил, думаю, я понимаю, как невероятно тяжело ему было сказать это, и я весьма уважаю его за то, что он тогда сделал.

Именно так, Сестра, — показал он, на удивление неуклюже, без своей обычной беглости. — Учитывая все данные, я полагаю, ты можешь быть права.


Я вернулась в нашу временную крепость. Валериан ушел почти сразу же, не сказав ничего, кроме того, что вернется со средствами для реализации моей цели. Оглядываясь назад, я понимаю, что безгранично доверяла ему. Нас свела вместе ничтожнейшая из случайностей, но я уже считала невозможным, чтобы он не сделал того, что обещал. В его отношении к правде было что–то почти детское, хотя, вероятно, было опрометчиво с самого начала так полагаться на него.

Впрочем, я была поглощена острой необходимостью действовать в соответствии с тем, что нам открылось. Моя задача вернуться на Терру всегда была частью более великой миссии — найти ответственных за разрушение моего дома — и я избавилась от всякой остаточной усталости, чтобы следовать ей с обновленной энергией.

Я знала, что времени мало. Территории, опознанные Валерианом, находились в непосредственной близости, почти на расстоянии плевка от самой Терры. Если враги уже добрались туда, то их орудия едва-едва не дотягивались до нас даже там, где мы находились, и я понимала, почему Высшие Лорды желают собрать все наши силы там, куда, без сомнений, придется последний удар.

Если бы я лучше подумала обо всем, я бы поняла, насколько безумную игру мы вели. У нас было мало шансов за имевшееся время собрать нечто большее, чем пародию на ударные силы, что–то, что можно было бы объединить на скорую руку и бросить против приближающейся армады. Думаю, это было самоубийством, и часть меня осознавала это с самого начала. Я не жаловалась — я умерла бы сотни раз даже за возможность встретиться с Легионом, принесшим разрушение на Арраиссу — но тогда мне было интересно, какой была позиция Валериана. Полагаю, он бы не стал рисковать жизнью всего лишь за обет, данный в пылу битвы. Его верность Трону пересилила бы чувство собственного достоинства, взращенное в нем. Так почему он делал это? Что–то из сказанного Тироном нарушило его душевное равновесие, но что именно — от меня ускользнуло.

Не ищите оправданий, кроме этого. Возможно, в наших планах всегда была частица безумия, продиктованного злостью на Высших Лордов и усугубившегося моим еще не остывшим горем. Я не стану извиняться за это, и я бы вновь сделала все точно так же. Я была создана для битвы, быть охотником, а не жертвой, и во мне вызывало отвращение, что столь многие из наших союзников предпочитали оставаться за стенами, а не предпринять вылазку за них.

Потому, вернувшись в сырые и заполненные кельи, я первым делом отыскала Реву. После знакомства, мы часто разговаривали, и женщина пришлась мне по душе. Она была бесстрашной, преданной своему высшему долгу и, что самое важное, с презрением относилась к тем, кто отдавал нам приказы. Мы даже шутили о том, чтобы выбраться с планеты до того, как представиться возможность, но в нашем сарказме всегда скрывалось истинное желание.

Я нашла ее в недостроенных тренировочных клетках, кружащуюся и наносящую удары большим клинком, какие мы обе выбрали своим основным оружием. Она восстановила свой боевой потенциал значительно быстрее меня и сейчас вновь двигалась с яростной грацией. Я какое–то время наблюдала за ней, позволив этому впечатлению улечься в сознании, прежде чем она заметила меня, сняла тренировочный кожаный шлем с головы и подошла ко мне.

Ты выглядишь задумавшейся, — показала она.

Можем кое–что обсудить? — ответила я.

Она озадаченно посмотрела на меня, будто переживала, что я хочу ее разыграть, но затем ее улыбка исчезла.

В любое время, — показала она.

Убедить ее оказалось легче, чем я боялась. Мы все знали, что битва так или иначе случится, и шанс оказаться на шаг впереди разжигал ее страсть к приключениям. Запрет покидать планету злил нас всех — до недавнего времени нам фактически запрещали приближаться к Тронному миру — и перспектива оказаться запертыми здесь стала еще одним унижением, от которого мы стремились избавиться.

Вполне возможно, что мы не вернемся, — показала я, чтобы убедиться, что она понимает.

Ты говоришь, это Черный Легион, — возразила она. — Если это так, мне плевать.

Говоря лишь с теми, кто, по нашему мнению, отнесся бы с пониманием, мы начали распространять идею. Мы избегали служивших в Лиге Черных Кораблей, поскольку их верность Адептус Терра была беспрекословной, и если Высшие Лорды сказали им оставаться на планете, они бы по-рабски выполнили это. Наиболее перспективными рекрутами были такие же, как мы, изгнанники, долгое время бывшие ренегатами, многие из которых пострадали от рейдов, подобных тем, что обрушился на Арраиссу, и жаждали отомстить.

Даже сейчас я не знаю, были ли эти многочисленные атаки связны с Кольцом. Может, Черный Легион видел в нас исключительную угрозу их генеральной стратегии и постарался прикончить стольких из нас, сколько возможно до того, как мы узнаем, или, может, мы просто были там, изолированные и легкодоступные. Как по мне, я думаю, должна была быть связь. Я не могла представить, что те, у кого я забрала карту, по случайности работали с тем, кто атаковал мою обитель, и именно эта вещь оставалась нашей единственной нитью к тому, что уже происходило.

В конце концов, мы завербовали тридцать две Сестры, которые были так разочарованы тем, как с нами обращались, что добровольно согласились принять участие в рейде, который был незаконным, а также, скорее всего, окончился бы нашей быстрой гибелью. Меня это и обнадежило, и растрогало. Все мы прожили наши жизни в Империуме, построенном на страхе и глупом послушании центральной власти. Одним из ироничных последствий того, что мы пренебрегали этой властью, было то, что мы не были поражены самыми пагубными ее проявлениями и были как никто другой из нашего вида близки к тому, чтобы думать своей головой.

Час настал. Мы вооружились и группой отправились к ангарам. Нам повезло, что наша крепость была в такой разрухе — охраны было мало, а оборудование для приема и отправки посадочных модулей было всего лишь временным. Командир гарнизона и разрозненные группы солдат оказали некое символическое сопротивление, но от очень мягкого применения наших более неприятных техник нуль-проекции вскоре их начало сильно рвать на рокрит, и они хватались за раскалывающиеся от мигрени виски.

От Валериана все еще ничего не было слышно. Я никогда не сомневалась в его честности, но мне пришла в голову мысль, что он встретился с гораздо более серьезным сопротивлением, чем я. Возможно, он не смог обезопасить пустотный транспорт, как намеревался. Я начала гадать, не придется ли нам использовать полуразваленную «Кадамару», все еще висевшую на высокой орбите, но она едва ли была способна на переходы в пустоте. Я знала, что Ерефан подчинится приказу, но со Слово дела могли обстоять иначе. Я даже не была уверена, что он остался на борту, и что он вообще жив.

Я связалась с кустодием по воксу через секретные каналы, что он мне предоставил, а затем заняла место в посадочном модуле. Мы разогнали двигатели и взлетели, очистив выход из ангара и круто поднимаясь в атмосферу.

Пока мы поднимались, я смотрела в окна из армированного стекла, наблюдая, как под нами расползается землисто-серая застройка Терры. Ясно виднелись шрамы битвы — черные кучи обожженной земли, растянувшиеся на многие квадратные километры. На краткий миг я поймала идеальный вид на сам Дворец, эту колоссальную груду, бывшую скорее континентом, чем городом, и лишь тогда поняла, насколько он огромен. В нем должны были располагаться миллионы и миллионы защитников, по сравнению с которыми наша наспех сколоченная банда была почти безгранично ничтожной.

Конечно, это было не так. Часть меня знала это даже тогда.

Мы вышли на орбиту, и вид за окнами утонул в чернильной черноте. Пустотные судна были собраны здесь в огромных количествах, больших, чем обычно, поскольку многие были отозваны из патрулей внешней системы. Системные бегунки Адептус Арбитрес тут же принялись вызывать нас, а разрушитель Флота, носящий имя «Превосходный», начал поворачиваться к нам.

Я увидела, как на наших передних авгурах множатся оклики вызова, каждый из которых требовал полной остановки и передачи удостоверения об освобождении от ответственности.

Мы были далеко от «Кадамары». Рева посмотрела на меня, и я знала, о чем она думает.

Сохраняйте курс и скорость, — показала я пилоту.

Разрушитель запустил двигатели и начал скользить к нам. Я увидела, как открываются его орудийные щитки, и разглядела, как еще семь суден огневой поддержки силовиков вошли в зону обнаружения наших сенсоров.

До того как вызовы превратятся в снаряды, у нас было всего несколько секунд. Рева вновь взглянула на меня. Я начала гадать, не будет ли эта вылазка самой короткой в истории Империума, подсчитывая, сможем ли мы достичь «Кадамары», прежде чем нас окружат и расщепят на атомы.

Впрочем, как раз в этот момент нечто гораздо более крупное выплыло в зоне нашей видимости — корабль столь шокирующе и вульгарно великолепный, что мог принадлежать только Адептус Кустодес. Он был похож на наземную крепость, усеянную зубцами и огромными отсеками маневровых двигателей и сверкавшую грязным золотом.

По связи пробился голос Валериана.

— Советую поторопиться взойти на борт, Сестра, — сказал он. — Они пока что не будут открывать огонь по нам, но это не продлится вечно.

Мы направили посадочный модуль в открытый ангар пустотного корабля, пройдя под притолокой из тяжелой меди. Каждая поверхность этого корабля была богато украшена и позолочена, передавая величие и наследие его хозяев. Кроме того он был огромен и усеян орудиями, каких я никогда не видела, и, как я предполагала, относящихся к древним временам. Этот корабль, вероятно, был самым старым из находившихся на орбите, хотя, должно быть, среди самых слабых из внушительного арсенала Адептус Кустодес.

Валериан встретил нас в ангаре, облаченный в полный доспех и в сопровождении девяти своих братьев. По численности эта группа была жалкой, но, по правде говоря, это было больше, чем я ожидала.

— Братство Палеологиниской Палаты, — объявил он. — Мои братья в войне. Они дали обет помочь мне.

Я кивнула им, не уверенная в том, что это значило. Отдали ли им приказ сопровождать нас? Или они решили следовать за своим щит-капитаном? Точно последнее, поскольку дело шло против всего, что они поклялись защищать. Мне стало интересно, что он сказал им, чтобы убедить.

Десять, — показала я, почти не задумавшись.

Валериан улыбнулся.

— Этого будет достаточно.

Будь это кто угодно другой, даже космический десантник, я бы сказала, что это высокомерие; но в отношении него этого невозможно было сказать наверняка.

Я почувствовала, как задрожали стены корабля, когда включились плазменные двигатели. Мы двинулись в направлении внутреннего ядра судна.

— Это «Келандион», — сказал мне Валериан. — Корабль под моим началом. Не лучший на вооружении, но он доставит нас на место. У нас есть три Навигатора, и они понимают риски, пока маяк безмолвствует.

Ты изучил карту тщательнее? — показала я, зная, что могу мало что сделать, чтобы расшифровать ее. Я зависела от него в том, чтобы проложить наш курс, учитывая, что из всех нас лишь он понимал шифр и мог установить связь с настоящими планетарными системами.

— Ближайшая — Ворлез, — сказал он, потянувшись к взрывозащитным дверям и открыв их в ярко освещенный коридор. — Я сверился с альманахами и воспользовался Таро для руководства. Это хорошо защищенный мир, дом трех полков и боевой группы Флота. Он может еще держаться, и если так, мы поможем тем, кто еще сопротивляется врагу.

Что, если он уже пал?

— Тогда мы погибнем, забрав, сколько сможем, прежде чем они приблизятся к Трону.

Так как далеко? — показала я, сгорая от желания перейти в варп. Теперь, когда мы начали, я не успокоюсь, пока не доберусь до места назначения.

— Мы все еще на чистой орбите, и будет непросто, даже для нас, — он бросил на меня терпеливый взгляд, говоривший о сдержанности. Вполне естественно, это меня взбесило. — Нам это удастся, Сестра. А после мы будем в руках судьбы.

ТИРОН

Я сделал всё, чтобы помочь им. Я попросил помощи у тех, кому всё ещё мог доверять — к тому времени их число сократилось и у меня получилось убедить Высшего Лорда Перет смотреть в другую сторону, пока они прорывались через забитое космическое пространство Терры. Жек была так же усердна, как и всегда, яростно работая за кулисами, чтобы скрыть наше участие и убедиться, что мы озолотили правильные руки. Наш союз по расчету, возникший на профессиональной основе, затем углубившийся из–за общего ужаса, теперь стал чем–то особенным. Конечно же, мы больше не были командиром и адъютантом. Возможно, назвать нас правой и левой рукой было бы намного точнее.

Таким образом, мы добились небольшой помощи для них — «Келандион» покинул орбиту и произвел варп-переход. Как только они ушли, мы вернулись в водоворот паранойи и беспорядка, характерный для имперской администрации в те времена. Совет раскололся между становящимся всё более деспотичным Гемоталионом и кучкой рассудительных голосов. Все они конкурировали между собой и пытались вернуть хоть какой–то уровень контроля над обширной и сложной правительственной машиной Дворца.

Шли дни, великое демоническое вторжение не повторялось, и нам удалось достичь многого. Была создана временная линия обороны над руинами Львиных Врат, началось восстановление основной части. Была начата серия карательных рейдов на выжженные обломки вечного города, и несколько жилых зон были взяты под условный контроль лояльных Трону сил. Мы установили контакт с рядом других смежных областей, где порядок не был полностью разрушен, и перспектива возвращения нашей старой привычки к железному контролю начала маячить на горизонте.

Всё это время меня занимал последний разговор с Валерианом и Алейей. Я почти не сомневался, что мои слова сыграли важную роль в их решении сломить Лекс и захватить корабль. О подобной истории никто и никогда не слышал. Если правда об этом когда–нибудь всплывет, то, вероятно, моя жизнь закончится. Меня это, конечно, не слишком волновало, но я по-прежнему беспокоился о том, что мое вмешательство могло оказаться ошибкой. В конце концов, что я знаю о воле Императора? Как я мог даже начать высказывать свое мнение о такой тонкой и непонятной материи? Если я когда–либо и претендовал на какую–то значимость, то только как политик, а не как мыслитель. Я часто задавался вопросом: должен ли я остановиться на тех делах, в которых действительно хорош?

Я утешал себя тем, что, несмотря на нарушение закона, возможный вред от него довольно незначителен — один корабль и не более того — но это был способ отомстить Гемоталиону за запрет, не позволявший сражающимся храбро найти свой собственный путь к смерти. Если Сестра и была права насчет приближающегося штурма этого кольца миров, то их сметут, как и Харстера до этого, но, по крайней мере, как и он, они закончат жизнь в наступлении.

В те дни произошло и кое–что еще. Как только ужасный шок прошел, стали появляться слухи о нападении на Львиные Врата. Очевидно, что это была работа силы практически бесконечной злобы, но если это было действительно так, то всё равно оставалось загадкой, почему она потерпела неудачу. Несмотря на весь ужас, что это внушало, твари не приблизились к Вратам Вечности. Я чувствовал, что даже в отсутствие Лорда Жиллимана они никогда не решились бы на это. Было ли это только заявлением о намерениях, чтобы показать, что для них теперь нет недоступных миров? Многие начали выдвигать этот тезис, находя некоторое утешение в том факте, что мы его всё же пережили. Однако меня продолжали терзать сомнения, будто мы упустили что–то важное и опасное, хотя я и не мог точно сказать, что именно.

Я мог бы использовать оба этих сомнения, если бы не произошли две вещи, вывернувшие всё наизнанку. Первым было великое событие, на которое мы все страстно надеялись — сигнал Астрономикона мигнул, затем снова погас, а потом, наконец, появился вновь. Я услышал эту новость первым от Кераплиадиса, который с триумфом передал мне сообщение по воксу, когда в хоры башен астропатов стали поступать первые признаки возвращения. Поначалу я едва мог поверить в это, но вскоре Магистр Астрономикона сам дал официальное подтверждение, отправив новость по секретным каналам своим коллегам в Совете и их старшим советникам. Крепость озарилась светом, и огромные столбы накопленной энергии, как и прежде, клубились вокруг ее железной короны.

Я и Жек помчались на балкон нашей башни посмотреть в небо, уже начавшее проясняться. Невозможно было не вскрикнуть от восторга и облегчения, когда рассеялась гнетущая завеса кровавого вихря. Никогда еще мне не было так приятно видеть, как знакомая серо-стальная пелена нашего древнего загрязнения снова окутывает нас — а мы обнимаемся, целуемся и смеемся, как дураки.

Я так и не обнаружил причину проблем с Астрономиконом и не нашел способы, с помощью которых он в итоге был восстановлен. Может быть, Раскиану удалось решить какую–то техническую проблему в самом Троне, либо в огромных каналах, которые связывали его с крепостью, хотя он никогда не ставил этого в свои заслуги. Возобновление работы маяка могло иметь какое–то отношение к пребыванию Жиллимана в Тронном Зале, хотя он никогда не говорил о том, что видел или делал там, по крайней мере, со мной, так что всё это остается лишь догадками. Но какова бы ни была причина, это возвращение дало нам больше, чем просто средство воссоединения с разобщенной галактикой — оно снова дало нам надежду. Даже когда мы осознали весь масштаб обрушившегося на дальние пределы нашего Империума бедствия и по-настоящему поняли природу того, что впоследствии будет названо Цикатрикс Маледиктум, самого факта, что у нас было доказательство Его постоянного присутствия среди нас, было достаточно, чтобы изгнать из нас отчаяние.

Однако в краткосрочной перспективе восстановление Астрономикона принесло нам только еще больше проблем. Мы уже потеряли множество астропатов из–за последствий Великого Разлома, и многие выжившие оказались ослаблены и убиты, когда великий психический поток вырвался обратно во вселенную. Информация о состоянии Империума была скудной. Нам потребовалось время для сбора каких–либо данных о том, что происходило во время нашего ослепления. Чем больше мы узнавали в те первые дни, тем больше понимали, насколько наши дела плохи. Не было надежды вернуть Кадию. Другие зоны военных действий, такие как великая мясорубка на Армагеддоне, также вышли далеко за пределы нашей способности стабилизировать ситуацию. Поставки Черных Кораблей, от которых зависели скрипучие механизмы Трона, были серьезно подорваны как из–за нестабильности в варпе, так и из–за однобокого сотрудничества Валориса с Сестрами Безмолвия. Мы выжили, но иногда начинало казаться, что мы не сделали ничего, кроме этого.

Но всего через несколько дней после тех событий случился второй великий поворот судьбы. Лорд-Командующий наконец–то вернулся из сокрытого Трона, готовый снова выполнять свое Великое предназначение. В последующие годы этот день отмечался почти с таким же почтением, как и установившийся уже давно праздник Сангвиналий, знаменуя собой самое начало Крестового похода Индомитус и титанические усилия по возвращению утраченного нами. В то же время вся инициатива была почти пущена под откос еще до того, как возникла. Несмотря на то, что произошло на Луне, я не ожидал, что стану частью всего этого. Опять же, я полностью ошибался относительно хода событий, наступлению которых, возможно, я и не должен был удивиться.

Я отправился навестить человека, начавшего эту историю — Кераплиадиса — в его цитадели сновидений.

Магистр Адептус Астра Телепатика обитал в одном из самых странных владений Дворца — пристанище варп-завихрений и пси-отражателей, расположенном под огромным куполом из черного стекла. Многие из тех, кто находился внутри сооружения, были слепы — результат ритуала Связывания души, оставляющий след на всех астропатах — а большинство из них были, так или иначе, истощены негативным влиянием эмпиреев. Владения Кераплиадиса отличались тем, что это была единственная из многочисленных крепостей Дворца, в пределах которой сотни тяжеловооруженных стражей располагались по большей части для того, чтобы следить за теми, кто находился внутри нее, а не за теми, кто был снаружи.

Спеша навстречу Магистру, я видел, какую цену пришлось заплатить этому огромному и скрытному царству. Большинство камер были пусты, на каждом уровне виднелась кровь, а из нижних секций доносились повторяющиеся крики. Те, мимо кого я проходил в узких извилистых коридорах, смотрели на меня из–под своих грузных капюшонов с враждебностью осажденных.

Кераплиадис встретил меня в своем командном узле из бронестекла и включенных полей Геллера, расположенном высоко на северном краю изогнутого внешнего периметра Схоластика Псайкана. Сотни писцов, многие из которых были напрямую подключены к хитросплетениям скрипящих гротескных станций, работали почти в полной тишине, а их аугментированные пальцы стучали по рунным устройствам ввода. Часовые в черных доспехах и звериных масках бродили по галереям и мостовым переходам, следя за каждым движением писцов, всегда готовые к первым подергиваниям или спазмам одержимости.

— И вот мы снова здесь, канцлер, — сухо сказал старик. Как и все мы, он выглядел неестественно дряхлым, даже сильнее, чем раньше.

Я поклонился.

— Вы были правы, — сказал я ему. — О Кадии.

— Теперь мы получаем от нее сигналы, — он вздрогнул. — И Вы не хотите знать, что в них.

Мы прошли по длинному изогнутому пролету, раскинувшемуся над рядами ям для писцов.

— Анафема Псайкана вернулись, — прохрипел он, хромая и тяжело опираясь на железную трость. — Раньше они были частью моей компетенции.

— Возможно, Вам стоило сражаться, чтобы сохранить их, — сказал я.

— Без сомнения. Хотя мы боремся за то, что у нас еще осталось, но я не настолько глуп, чтобы затевать схватку с Валорисом, — он бросил на меня циничный взгляд. — Мне не очень приятно видеть кустодиев в Высшем Совете, Тирон, несмотря на то, что это необходимо. У них свои странные пути.

«Да кто бы говорил», — подумал я.

— Вы изучили данные, которые я Вам отправил? — спросил я.

Я сдержал свое обещание. Я сделал факсимиле информации, что принес мне Валериан, и распространил ее среди тех, кому я всё еще мог доверять в Совете. У меня было мало шансов открыто противостоять кордонам Гемоталиона, но еще оставалась возможность создать коалицию против него — в любом случае стоило попробовать. Если следующее вторжение должно было пройти по маршрутам, находившимся в этих данных, то мы тратили драгоценное время в игре за власть, когда как нам следовало бы спешно готовиться.

— Да, и нашел это невероятно увлекательным, — ответил Кераплиадис, ведя меня к высокой изогнутой двери. Всё в этом месте было эллиптическим и неуловимым, подобно его обитателям. — Собственно, это то, о чём я хотел с Вами поговорить.

Он сделал жест костлявой правой рукой, и дверь со свистом распахнулась. За ней был еще один купол около двадцати метров в высоту и без окон. Громадный планетарный механизм гремел и вращался по центру, приводимый в движение концентрическими направляющими. Внутренность полусферы светилась указательными точками и частями условных обозначений в виде наложений гололитических проекций. Это был своего рода планетарий — мистическое представление физического пространства, дополненное, как я полагаю, силой психического аспекта.

Впрочем, я из этого почти ничего не замечал. В центре этой инфернальной машины нас в одиночестве ожидал Жиллиман, облаченный в старую мантию своей должности. Даже без доспехов его аура повиновения c абсурдной легкостью подчиняла себе. Я понял, что упал на одно колено, даже прежде чем осознал это.

— Канцлер, — сказал примарх в знак одобрения, затем кивнул Кераплиадису. — Магистр сказал мне, что всё это благодаря Вам.

Сначала я не понял, что он имел в виду, но потом заметил, как был настроен планетарий. Протянувшиеся перед нами гололитические линии выглядели очень похоже на те, что были на изображении, обнаруженном Алеей, и я узнал восемь узлов, окружающих Терру, в центре.

— Я всё еще не понимаю, — сказал я. — Правда, не понимаю.

— Мы больше не слепы, канцлер, — сказал примарх.

Теперь он выглядел совсем не так, как раньше — его благородное лицо покрывали глубокие морщины, как будто он очень быстро состарился. Когда я впервые встретил его, он был похож на принца, полного неистовой энергии. Теперь у него был седой вид короля-воина, монарха, отягощенного ужасным пониманием.

— Это восемь основных узлов варп-кольца вокруг Терры. Они описывают единственные каналы, которые можно безопасно использовать для значительных перемещений флота на данный момент.

— И враг планирует использовать их, — предположил я, продолжая то, во что верила Алейя.

— Они пройдут через них и нанесут удар по нам.

Кераплиадис покачал головой.

— Уже слишком поздно, — сказал он, щелкнув пальцем по кружащимся над головой диаграммам. Один за другим погасли, узлы, меняя цвет с красного на черный. Семь были сразу же потеряны. Только один, самый близкий из них, оставался едва горящим. — Эти миры уже захвачены, отняты у нас, пока мы были ослеплены.

Я повернулся к лорду Жиллиману с внезапной тревогой.

— Тогда почему они не наступают? — спросил я. — Они так близко, всего в одном варп-переходе от нас. Они уже вплотную подобрались к нам, чего они ждут?

— Потому что они не намерены атаковать, — ответил Жиллиман. Он отвернулся от планетарной структуры и пристально посмотрел на меня холодными голубыми глазами, и, как всегда, я не мог отвести взгляд. — Они знают, что я здесь. Они знают, что я намерен делать. Теперь, когда Астрономикон снова горит, они знают, что я начну крестовый поход, что освободит звезды. Время имеет существенное значение сейчас, поскольку каждый упущенный час ведет к потерям новых миров, и всё же время — это именно то, чего у нас нет.

— Они забирают эти миры не для того, чтобы использовать их для вторжения, а для того, чтобы превратить их в клетку для нас, — сказал Кераплиадис. — Вы видите, что представляют собой эти сигналы? Они что–то там сделали, использовали какое–то устройство, чтобы разрушить проводящие потоки варпа. Как только они захватывают контроль над планетой, они заглушают эфир.

Жиллиман снова посмотрел на вращающиеся точки света.

— Это не те маршруты, по которым они хотят пройти, канцлер, — сказал он. — Это маршруты, по которым нам нужно будет выбраться. Они душат нас еще до того, как мы попытаемся.

И вдруг я всё понял. Атака демонов должна была удержать наше внимание здесь, чтобы заставить нас поверить в то, что Терра была конечной целью, и враг уже имеет возможность атаковать наши стены напрямую. Но они этого еще не сделали. Они по-прежнему боялись Жиллимана и теперь сосредоточили все свои усилия на том, чтобы удержать его в узде, предотвращая надвигающийся контрудар, который еще создавал угрозу разрушения их более грандиозных замыслов.

— Тогда что можно сделать? — спросил я, настойчиво переводя взгляд с одного на другого.

— Что можно предпринять?

— Остается один мир, — мрачно произнес примарх. — Пока он держится, у нас есть путь в открытую галактику. Вы сами это видите, канцлер. Этот мир — Ворлез. Когда он падет, мы окажемся в ловушке. Крестовый Поход сильно задержится и тысячи других миров падут прежде, чем мы сможем преодолеть барьер.

— Тогда мы должны начинать! Поднимайте всех подряд! — Я проклинал себя за то, что не сделал больше, ведь потребность в действиях существовала уже несколько дней, но, как и всегда, мы были слишком медлительны, слишком осторожны.

— Уже слишком поздно, — сказал Жиллиман, внимательно смотря на меня. — Ворлез не сможет продержаться достаточно долго, даже если мы отправим наши корабли прямо сейчас. Мы знаем, кто осаждает его, и там нет никакой защиты, способной противостоять им. Если, конечно, Вы не знаете другой вариант?

Конечно, они знали. Они знали о «Келандионе». Они знали обо всём, что я сделал, и просто ожидали моего признания.

— Их недостаточно, — пробормотал я, внезапно осознав, во что ввязался Валериан. — Они не смогут удержаться.

— Вы заслужили бы смерть за свои действия, канцлер, если бы Лекс всё еще был в силе, — сказал Жиллиман, переходя на свой длинный шаг и жестом приглашая меня следовать за ним. — Но это уже не так, а Совет распущен. Под моим командованием находятся такие силы, о существовании которых не подозревают даже сами боги, и теперь мне не терпится показать, на что они способны. Мы отправляемся в течение часа. Если Вы всё еще считаете моего отца божеством, то лучше молитесь, чтобы ваши кустодии были так же искусны, как они сами в это верят, ибо теперь они — нить, на которой висит наша судьба.

Всё уже запланировано. Всё уже пришло в движение. Если мне и были нужны еще какие–либо доказательства силы Лорда Жиллимана, то вот они, и Гемоталион был прав, опасаясь его намерений. Крестовый Поход уже начался. Теперь любые попытки сорвать его стали бессмысленны.

— Но господин, зачем вообще рассказывать мне всё это? — спросил я, стремясь не отставать от него.

Он никогда не останавливался на своем пути. Я не думаю, что с этого момента я когда–либо видел его в покое, потому что душа его была душой самого огня, ненасытной и динамичной, и он знал, что за бездействие придется заплатить. Тогда я догадался, что, даже когда Львиные Врата подверглись штурму, он уже разработал этот ответ, хотя позже я обнаружил, что в общих чертах он планировал его гораздо раньше.

— Наши крестовые походы всегда требовали услуг смертных, канцлер, — сказал он, вместо ответа одарив меня одной из своих суровых полуулыбок. — Для этого мне понадобится летописец, как в старые времена. Считайте это везением — я выбираю Вас.

ВАЛЕРИАН

В путешествиях по варпу у меня было время все обдумать. Я изо всех сил подгонял себя, стремясь восстановить весь диапазон физических движений и искоренить последние следы травмы, но даже в такие моменты я думал обо всём.

В своем выборе мне сомневаться не пришлось — вот, что удивительно. Я был уверен в том, что я сделал, что должно. Всё — от Терры до Великого Разлома — отталкивало меня от сближения с Троном. Я имею в виду не только свою неудачу на пороге, оказавшуюся самым драматичным моментом, но и нарастающее отдаление, что я чувствовал — отдаление от самого святилища, от его законов, истории и ритуалов. Гераклеон сказал мне, что мое имя фигурировало в его снах. Теперь у меня и не было причин сомневаться в этом, но и я, и он могли ошибиться в толковании, как и сказал Тирон.

Покидать это место, пожалуй, было своего рода безумием, но мудрецы нашего вида всегда знали, что истина и безумие — близкие родственники. Я никогда не жалел о том, что сделал тогда, хоть и был уверен, что это станет концом моего смертного существования.

Мои братья пошли за мной по зову долга и не разделяли моего мнения. Я предоставил им выбор остаться в стенах, но они оказались довольны, приняв мое командование. Впоследствии Алейя напоминала мне много раз о том, что наша порода не склонна к полету фантазии — нам требовалась цель, чувство правильности, и только в рамках этих ограничений мы возносились до состояния полубогов. Я больше не думаю об этом ограничении, как о слабости, хоть и подозреваю, что так оно и есть на самом деле. Мы те, кто мы есть — хранители пламени, а не разжигатели огня.

Путешествие оказалось таким же трудным, как я и представлял. Свет Астрономикона погас, и наши навигаторы изо всех сил старались продвинуться вперед. Расстояние было коротким, таким, что даже самые слабые из них могли преодолеть его в один этап, но мы были вынуждены часто возвращаться в реальное пространство, чтобы сориентироваться и построить сложные триангуляции, как с физическими звездами, так и секретными ссылками на карты, которые мы все еще хранили. Я требовал от них так много, равно как и от самого себя. Один из мутантов сильно заболел, и в какой–то момент его жизнь висела на волоске. Я заставил его работать. Удовольствия мне это не доставляло, но мы сильно нуждались в продвижении вперед.

Вы задаетесь вопросом, чего я хотел этим добиться. Для Алейи ответ был очевиден — месть за причиненное ей зло. Даже если ей не удастся встретиться с теми, кто несет ответственность за разрушение её дома, она встретится с представителями того Легиона — и этого достаточно.

Но желания мстить у меня никогда не было. Моя мотивация была тройственной. Я уже упоминал о чувстве собственной правоты, которое я испытывал, рассматривая этот курс действий, зная, что оно станет доводом в долгих спорах о том, где для нас самое подходящее место в этой галактике вечной войны. Во-вторых, я был в долгу перед Алейей, которая теперь восприняла это с неким энтузиазмом, часто напоминая мне, думаю, в шутку, что она спасла мне жизнь, и, таким образом, я остался ей должен. И в-третьих. Я вспомнил, что чувствовал на поле битвы, после уничтожения великого демона, подвиг, который превосходил вообще всё, чего я когда–либо достигал. Помню, как бы мне хотелось, чтобы это чувство длилось вечно.

И я не мог себе отказать. Тренировки превратились в нечто большее, чем просто интеллектуальное занятие, способствующее лишь выполнению моего священного долга. Я слышал старые жалобы на нас, что мы никогда не сражались так, как это делали другие, и впервые этим упрекам нашлось подтверждение. Несмотря на всю нашу доблесть в тайных войнах, что мы вели, потребовалась целая армия демонов на Терре, чтобы напомнить нам, с чем мы когда–то осмеливались себя сравнивать. Таков был моральный долг. Великий еретический философ М2, Эмануил Кант, говорил, что надлежит поступать лишь в соответствии с той максимой, которую хотел бы видеть всеобщим законом — кредо, что я не совсем понимал ранее. Теперь, мне кажется, я постиг всю истину, пусть даже в эпоху, когда все законы просто разрушались на наших глазах и всякое проявление морали относилось к отживающей свой век категории долга.

Простите мне мой поток сознания. Я предупреждал о моей склонности к теологии. Краткий ответ заключается, конечно же в том, что у меня нет краткого ответа. Были только порывы моей души, в которых я по-прежнему уверен.

Алейя мало думает о подобных предположениях.

Вы слишком много болтаете — передала она мне однажды.

Не то, в чем вас можно обвинить — ответил я.

Мы прорвались сквозь завесу настолько близко к врагу, насколько осмелились, зная, что скорость будет решающим фактором. Я надел доспехи, шлем и снова сжал в руке Гнозис. Его вес был весьма впечатляющим. Мои братья, как и Анафема Псайкана сделали то же самое. Их было больше, чем нас, и вооружение у них было более разнообразным. В то время, как у нас были только копья, они держали в руках огнеметы, различные клинки и даже цепные мечи.

Чуть больше сорока человек выступят против завоевания мира.

Нас нельзя винить за наши амбиции.


Пока «Келандион» разгонялся, я изучал план нашей внутренней атаки на установленных на мостике стойках для изображений. Миновав порог Мандевиля, мы рванули к центру системы. Долгое время не появлялись никакие признаки присутствия других кораблей. В этом не было ничего удивительного — с крахом Астрономикона, по нашим предположениям, варп-путешествия почти остановились по всему Империуму, оставив пустовать наши космические пути. Только когда мы приблизились к самой планете — сапфирово-розовому шару необычайной красоты — присутствие врага стало заметным. На нижней орбите находился одинокий линкор, окруженный мелкими кораблями и огромным облаком из дрейфующих обломков. Я сразу же узнал этот корабль — гранд-крейсер типа «Экзекутор», смутно различаемый в своем грандиозном великолепии, хоть и изувеченный и измененный временем, проведенным в Оке Ужаса. Его широкие борта черного цвета, окаймленные медью, несли октет на своем сильно окисленном абляционном покрытии. Любой имперский корабль в этом облаке дрейфующих обломков разорвало бы на части. Если не считать эскортных фаланг, корабли выглядели как десант, спускавшийся вниз на планету.

— Видимо, ты была права, — сказал я Алейе, сидевшей напротив меня в отсеке для экипажа посадочного модуля. Даже в одиночку «Экзекутор» оставался линейным военным кораблем, построенным специально для того, чтобы выжить в пустотных сражениях против целых эскадр эсминцев, в то время как у «Келандиона» не было ни боеприпасов, ни вооружения. Всё–таки мы ожидали этого, и наш план нападения ничуть не изменился.

— Вижу признаки мощной атаки на планету, — раздался прерывистый голос мастера по сенсорам, наемного слуги с бритой головой и символом орла на плаще, — обнаружены боевые действия на всем пространстве северного континента, произведены значительные разрушения, орбитальная оборона уничтожена. Семьдесят очагов конфликтов идентифицированы авгуром, и их число растет.

Корабли сопровождения уже напали на нас. «Экзекутор» начал разворот, и я увидел, как на его переднем вращающемся ленсе концентрируется сгусток багрово-красной энергии.

— Хорошо, — ответил я, изучая схему продолжающегося вторжения, — меньше их встретится на борту. Выполните атакующий спуск, как и договаривались ранее. Сохраните нам жизнь хотя бы ненадолго.

Мы набрали скорость, и плазменные двигатели взревели. На коротких дистанциях, как я и полагал, у нас было преимущество — наши двигатели были более современными, чем огромные силовые агрегаты, используемые на этих бегемотах — даже если это и окажется временным. По нам ударил эскорт — черные корабли ближнего боя с шипастыми подфюзеляжными гребнями и плотно посаженными лазерными огневыми установками. Как только крейсер приблизился, батареи макропушек замерцали, посылая град снарядов, с шипением проносившихся мимо.

Я покинул командный пост. Алейя пошла за мной, и мы присоединились к остальным на тяжелой платформе, стоящей в стороне от главной арки моста. Палуба под нами качнулась, когда нас снова атаковали, импульс перегрузил наши передние пустотные щиты и заставил экраны трещать.

Мы проигнорировали корабли поменьше, пересекли их кордон и попали под обстрел. «Келандион» двигался прямо к «Экзекутору», и вскоре я уже мог различить детали древнего профиля крейсера. Все было искорежено, истерзано, превращено в гротескные колоннады. Каждый ствол орудия представлял собой зияющую пасть, каждая пластина корпуса была обезображена появившимися глазами, клыками или когтями. Черный покров обшивки испещрен пятнами, словно покрыт патиной, скопившейся за столетия, проведенные в оскверненных глубинах. Даже его движения в пустоте были зловещими, будто бы он внезапно попал в когти законов физики, и теперь неохотно подчиняется им.

Черный Легион — отметила Алейя.

Я посмотрел на неё. Лицо уже исказила ненависть, но выражение было частично скрыто шлемом.

— Скоро мы будем там, — ответил я.

Громкость стрельбы вокруг возросла. «Келандион» качнулся, его вновь поразила серия метких выстрелов. Я видел, как вспыхнули предупреждения о состоянии пустотных щитов. До поры до времени мы избегали попадания зарядов ленс-батарей, но теперь сам «Экзекутор» подошел слишком близко, заполнив передние линзы авгуров, как утес из полированного металла.

Мы открыли ответный огонь. Один четкий выстрел в одно место — на уровень мостика крейсера. Технология, стоящая за нашим лучом, была намного выше той, которой обладал наш противник или наши собственные регулярные армии. Бело-голубой столб обжигающей энергии пронзил защиту крейсера, взрыв выпущенных статических разрядов пробил рваную дыру. Это все, что нам было нужно.

— Сейчас, — скомандовал я.

Телепортационная камера вспыхнула холодной жизнью, заливая нас всех всплесками ведьмовского света. На долю секунды мы оказались в пустоте, выдернутые из самого сердца схватки и брошенные в преисподнюю варпа. Я услышал звук, что запросто мог оказаться криком, походивший на журчание ручья, грохот в ушах, перекрывающий шум прибоя. Затем исключительно духовный мир превратился в материальное вещество вокруг нас. Мы материализовались в недрах крейсера. Нас окружали вогнутые и зубчатые стены, словно мы оказались в какой–то огромной черной грудной клетке, а шипастые колонны вздымались к многоярусной балочной крыше, увешанной железными сталактитами. Сырой металл блестел от конденсата, а воздух внутри был раскален, будто мы стояли в печи. Свет редких красных люменов едва пробивался сквозь густые миазмы, раскачивавшиеся и вившиеся так, будто они обладали разумом. Я вдыхал целый ряд перекрывавших друг друга запахов — раскаленный металл, старая кровь, вонь первобытного разложения, похожая на запах гнилых фруктов.

Когитатор моего шлема мгновенно просканировал палубы, выводя мне трехмерную схему для ориентации в пространстве. Я уже слышал, как из глубин доносился зов медных боевых рогов. В отдалении продолжали звучать пушечные выстрелы, указывая на то, что «Келандион» всё ещё цел. С благословения Императора, он, как мы надеялись, уже прорвался и скрылся в освященном убежище, но мы зашли так далеко, что корабль, без сомнения, получил тяжелые повреждения.

Даже чтение этой схемы не имело для меня никакого смысла. Казалось, будто сканеры упали со скалы в попытках исследовать целый отсек нижней части. Нечто огромное замаскировано там очень тщательно — словно удалено на физическом уровне.

Инстинкт подсказал мне, что мы пришли именно за этим, и я отдал приказ.

Мы двинулись вперед, наше оружие мерцало в темноте, чтобы стало возможно отыскать врагов, идущих за нами. Они среагировали с предсказуемой скоростью, бросившись вниз по звенящим коридорам корабля, чтобы вступить в бой с абордажным отрядом на их территории. По большей части это были легионеры, неуклюже выбегавшие из каждой пасти коридоров, окруженные грохочущим хором шагов, громом болтерных выстрелов, ревом цепного оружия, и воплями вокс-аугмиттеров. Их черная лакированная броня сверкала, плащи поглощали скудный свет, словно изголодавшись по нему. Мы вступили в ближний бой — Адептус Кустодес и Анафема Псайкана против еретических Легионес Астартес. Моё копье рванулось вперед, оставляя за собой золотистые тропинки в миазмах. Я видел, как Алейя впилась в них, пиная бронированным сапогом, одновременно с танцем ее клинка. Здесь не было демонической ауры, с которой Сестрам пришлось бы сражаться, поэтому они вели бой так же, как и мы — как воины, закаленные в горниле физической подготовки, невосприимчивые к страху, быстрее и сильнее всех, кроме самых могущественных из наших сверстников на службе Императора. Но враги, с которыми мы столкнулись, были почти настолько же смертоносны. Самым молодым из них были сотни лет, первые же из их числа шли с Воителем в потерянную эпоху, затем перешли на сторону Ока, и теперь выступали под знаменами Разорителя. Они раздулись, изменились и оказались опустошены дарами своих богов, превратились в сильных и диких вестников нового века разрушений. Это их территория, и они прорвались сквозь дымные облака с чванливой уверенностью. Я столкнулся с первым из них, коренастым чемпионом в клыкастой и раздутой посмертной маске шлема — его линзы были красными, как тлеющие угли, а броня покрыта пластами содранной кожи. Он попытался вонзить в меня свой цепной клинок, и Гнозис встретил этот выпад на полпути, отразив его, прежде чем энергетические поля взорвались в рычании пламени. Я ударил его перчаткой и сломал горжетку, затем отвел своё оружие назад, чтобы вонзить его под нагрудник. Он был быстрым и сильным, но я уничтожил многих из его рода в сотнях Кровавых Игр. Я знал, как они сражаются, я знал их доктрины и привычки, поэтому ударил в последний раз, направляя Гнозис в его легкие и разрывая блок питания за ними. Искореженные и проржавевшие реакторные ячейки с шумом взорвались, сжигая легионера изнутри. Я отбросил его дергающееся тело в сторону и двинулся дальше, пробиваясь из зала в лабиринт. Мои братья направились за мной, как и Анафема Псайкана. Каждый шаг становился кровавым и тяжелым. Приближающиеся легионеры запрудили узкие коридоры, внезапно выбегая на нас и следя за нашими передвижениями. Я чувствовал, как мои мышцы горят, как аурамит прогибается под атаками, как дрожит копье от каждого удара. Сестры убивали с ненавистью в глазах. Их скорость и силу теперь порождал гнев, как это было и на Терре. Они не давали себе пощады, рискуя всем, ради шанса причинить боль тем, кто ранил их. В таких замкнутых пространствах они оказались сложными, почти неконтролируемыми противниками, способными использовать свой меньший вес, чтобы врываться в бреши и уходить от опасности. Мы же были другими. Мы сражались так же, как и всегда — методично и точно, погружаясь в нумерологию ближайшего будущего и опережая мысли смертных. Эти воины привыкли убивать в Оке либо себе подобных, либо смертных защитников Его царства, но нас создали для охоты на них. Возможно, это была самая темная из многих тайн, которые мы хранили — с самого начала, еще до самого Великого Крестового похода, мы готовились к этому и создавались с расчетом на то, чтобы превзойти их. Для всей галактики эти воины были величайшим из всех созданных Им видов оружия, апогеем военной гениальности. Мы же считали их только своей естественной добычей. Поэтому я убивал их. Прорывался сквозь них и разрывал на части. Раскалывал броню и разрывал плоть на ленты. И мои братья делали то же самое, работая в полной тишине — каждый поглощенный своим собственным методом убийства. Легионеры проклинали нас на давно мертвых языках, повторяя издевательства — старые, со времен Осады — но мы не отвечали, и их извращенное оружие скрежетало о наши мерцающие аурамитовые клинки водопадами отбрасываемого разрушительного света.

Все больше их прибывало в попытках уничтожить нас, объединяясь, словно коагулирующиеся клетки в кровотоке. Я догадался, что ещё больше подкреплений вызвали с поверхности. Возможно, на этом корабле уже находились сотни их, и через некоторое время цифры будут говорить сами за себя. Но не сейчас. Сигнал на авгуре гнал меня вперед. Мы прокладывали себе путь, заливая кровью палубу за палубой, коридор за коридором. Это единственное, что существовало для нас тогда. Мы потерялись в этой приторной темноте, забираясь все глубже, уходя так далеко, что вскоре сам свет стал просто воспоминанием. Я чувствовал, как строение сжимается вокруг меня, ощущал зловещий резонанс тонн поврежденных металлических конструкций, древних устройств и наполненных варпом комнат, и на краткий еретический миг вспомнил о других катакомбах, о тех, где меня отвергли.

Но здесь не существовало предела, ограничивавшего меня. Я вырвался. Я освободился, и теперь месть шла за мной по пятам.

АЛЕЙЯ

Я позволила Валериану вести нас внутри этого корабля. Все, чего я хотела — причинить столько вреда, сколько возможно.

Мы несли потери с самого начала. Первый из нас пал в сводчатом зале, настигнутый выстрелом тяжелого болтера и отброшенный во тьму. Враги были безжалостны, мы сильно пострадали, едва добравшись до коридоров. От них воняло кровью, и их ужасно сложно убить. Если бы с нами не пошли кустодии, наши успехи оказались бы заметно хуже, но даже для них те, с кем приходилось сражаться, стали испытанием.

Это не имело значения, поскольку в такие моменты я получала то, чего хотела. Я могла взглянуть врагу в глаза и опробовать свой клинок против него. В этой отчаянной борьбе не было дуэлей чести, как могло бы быть в другое время, поскольку мы желали лишь причинить вред. Мы бросались на них, давя их в узких, замкнутых коридорах, прежде чем разорвать их в объединенных актах мести. Наша немногочисленность тогда стала даже преимуществом, поскольку мы могли подобраться ближе, перерезая их линии подачи кислорода и разбивая окуляры.

Кустодии взяли изнуряющий темп, и вскоре мы погрузились глубже, пробивая путь вниз, к машинным уровням, где тяжелые механизмы гудели и тарахтели. Весь корабль представлял из себя пристанище полувоплощенных шедым, заключенных в расплавленный метал и изрыгавших проклятия, когда мы пробегали мимо. По возможности я разбивала эти конструкции, наслаждаясь визгом, когда мы вырезали демоническое железо из его креплений. Я не заботилась о собственной безопасности, поскольку очень хорошо знала, что мы здесь умрем, но каждый новый труп ощущался благословением, приношением на алтарь наших долгих страданий. Убивая, я думала о моих сестрах на Арраиссе. С каждой отнятой жизнью я чествовала следующее имя, посвящая тела тем, кого все еще помнила.

Наконец мы достигли самого основания этого огромного судна, внизу, в балластных отсеках, где воздух был тяжелым от диоксида углерода, а палубы дрожали от жара инженариума. Наша группа уменьшилась из–за непрекращающихся контратак, и даже одного из палаты Валериана в конце концов убили: его голову размозжила тварь с силовыми кулаками и демоническим клинком. После этого оставшиеся продолжили сражаться без изменений — их удары остались такими же выверенными по метроному, не быстрее и не медленнее, безошибочной резней по часам.

Лишь когда мы приблизились к пункту назначения, месту, которое Валериан выбрал для нашего последнего боя, я почувствовала, как что–то беспокоит меня — я почувствовала неестественную тягу, будто неожиданное изменение гравитации, струящуюся сквозь болото полусвета. Коридоры проносились мимо в смазанной оргии рукопашной резни, и тяга стала более выраженной, пока я не почувствовала, будто направляюсь к чему–то совершенно новому и одновременно чудовищно знакомому.

Мы, наконец, пробили себе путь в высокое помещение с парой тяжелых зубчатых взрывозащитных дверей в дальнем конце. Валериан единолично расправился со стражем-легионером, врезавшись в него и сломав шею, пока мы вместе разбирались с остальными. Мы заложили заряды у дюжин дверных проемов и взорвали их, превратив в разбросанные обломки.

По ту сторону, впереди нас раскрывался громадный цилиндрический колодец — круглая шахта, исчезавшая в теле судна над нами и выходившая наружу через нижнюю часть корпуса. Ее размеры были колоссальными: больше сотни метров в диаметре и еще больше в высоту. Посмотрев вниз, я увидела саму пустоту и сияющий диск верхней атмосферы Ворлеса, сверкавший через блеск пустотных щитов. Электрические разряды змеились вверх и вниз по шахте, цепляясь за установленные через равные промежутки лепестки линии передачи. На мгновение, от осознания того, что мы бежали к пропасти над бесконечностью, у меня сильно закружилась голова.

Я взглянула вверх. Над нами висело нечто огромное, крепко удерживаемое тяжелыми цепями диаметром с транспортеры типа «Носорог» — поистине гигантский длинный осколок черного камня в форме кристалла, уходящий в сердце корабля, гудевший и дрожавший в путах. Сначала я не поняла, что это, лишь что он настолько громаден, что пришлось освободить половину всего крейсера, чтобы транспортировать его.

Затем я неожиданно осознала, почему так себя чувствовала. Возможно, ни один другой смертный не ощутил бы того же, поскольку эта штука, этот необъятный стержень из черного камня был тем же, что и я. Он был нулем. Пустотой. Стоком и подавителем психических сил. Я — одинокий индивид, способный спроецировать свою уникальную отталкивающую способность всего на несколько метров, а этот обломок, должно быть, обладал мощью отталкивать варп на огромных расстояниях.

Я не до конца понимала, каким целям он мог служить, но могла начать делать предположения. Этот корабль, захваченный лишь для перевозки нуль-груза, прошел через половину галактики с ним, он мчался далеко впереди громадных армий Разорителя, чтобы доставить его сюда, на позицию. Через брешь в корпусе крейсера я даже могла разглядеть мясорубку, развернувшуюся на поверхности планеты под нами — огромный шрам прорезал нетронутый ландшафт, сотни квадратных километров сожжены и обустроены для подготовки к тому, что должно произойти.

Его спустят. Обломок доставят на мир внизу. И после этого вся система потухнет. Я уже ощущала невероятное сосредоточие мощи вокруг нас и видела красные габаритные огни, сбегавшие по длинной шахте к отверстию во внешней обшивке.

Цепи! — лихорадочно показала я, заметив, что гигантские узлы креплений, где оковы встречались с внутренними стенами, скоро раскроются, отправив обломок падать на планету.

К изогнутой поверхности шахты пристроено множество лестниц и платформ обслуживания, ее стены были закрыты решеткой на всю высоту. Над нами находилась первая из многих опорных точек цепей, вздувшаяся на громадной переборке, уходившей далеко в пустоту. Я взбежала по ближайшему пролету ржавой лестницы, извивавшейся к металлической клетке, Рева следовала по пятам.

Едва я приблизилась к вершине, первый болтерный выстрел пролетел через гниющие стальные конструкции и срикошетил, с силой ударившись о секции стены позади. Пули посыпались градом, и я заметила легионеров, выходящих с точек обслуживания над нами, под нами, с дальней части шахты. Моторизированные платформы начали с треском пересекать пропасть, готовые соединить две стороны, и по ним загрохотало больше отрядов уничтожения, стремящихся наброситься на нас.

Я продолжила путь, оскальзываясь и спотыкаясь, цепляясь руками за перекладины, пока болт-снаряды проносились мимо. Мы перебегали катастрофически открытую позицию, простреливаемую насквозь, и оказались бы непосредственно под огнем, как только платформы сойдутся. Тут почти не было укрытий, лишь паутины лесов и стремянок, которые мало что сделали бы против подобной огневой ярости.

Я достигла переборки, подтянулась через люк и вылезла на его вершину — плоскую панель из обветренного адамантия не менее десяти метров в поперечнике. Передо мной находилось анкерное крепление цепи — вспученный узел рокрита размером с «Лэнд Рейдер», пригвоздивший первую из невероятных пут к внутренней стене шахты.

Рева вылезла вслед за мной и побежала к переборке, все время стреляя из болт-пистолета. Я использовала последние мельта-заряды и направила их в затворный механизм крепления, как раз когда зазвучали сигналы предупреждения о раскрытии.

Затем меня ударило в плечо, швырнуло на пол и протащило по инерции. Мне на мгновение открылся вид на вращающуюся внизу бездну и размытый диск Ворлеса на дне шахты, прежде чем крепкая латная перчатка схватила меня и затащила назад. На секунду я обнаружила, что таращусь на шлем Валериана, затем он прыгнул, выпуская болты из своего копья стража и прикрывая меня от дальнейших попаданий.

Мои мельта-заряды взорвались друг за другом, сплавляя тяжелые цепи с их креплениями последовательными вспышками ревущей плазмы. Руны, горевшие на таинственном оборудовании, неожиданно зажглись красным, и тяжелые оковы натянулись, выбрасывая искры и сотрясая всю платформу переборки. К тому моменту оставшиеся из нас добрались до той же точки, и мы собрались здесь вместе, кустодии и Сестры, стреляя в наступающих легионеров и используя все мизерные укрытия, которые могли, чтобы защититься от летящих снарядов.

Я слышала лязг разгоревшейся новой схватки снизу, откуда мы пришли, — восемь моих сестер и двое из палаты Валериана остались позади, чтобы удержать проход, и теперь отчаянно сражались против атаки из коридоров. Еще больше снарядов ударили в металлоконструкции позади нас, взорвавшись осколками и подняв клубы размолотого в пыль рокрита высоко в воздух.

Я присела, сжимая клинок одной рукой, пока доставала пистолет. Валериан стоял рядом со мной, а его более тяжелая броня поглощала удары, разрушившие бы мою. Когда я открыла огонь, я услышала приглушенные крики моих сестер, в то время как их убивали одну за другой, — единственный звук, сорвавшийся с их губ с момента принесения Обета. Я увидела кустодия, отброшенного назад целым вихрем тяжелых попаданий, его доспех изрешетили кровавые воронки, а копье раскололось.

Цепь все еще натянута. Пока мы держали эту позицию, осколок нельзя выпустить. Я наблюдала, как напряженные звенья растягиваются и снова сыпят искрами, давя на расплавленную арматуру и образуя трещины в рокрите. Крепление надежно зафиксировалось. Его нужно перерезать вблизи прежде, чем можно будет совершить запуск, и наш враг это знал.

Я оперлась спиной на почерневшую массу оплавленных железных конструкций, непрерывно ведя огонь по легионерам, шедшим сразиться с нами. Находясь здесь, мы, прижатые к выступу переборки, оставались легкой мишенью, наш боезапас стремительно заканчивался, а доспехи уже оказались повреждены. Множество врагов выходили из каждого прохода, их красные окуляры светились на темных шлемах, проклятый язык эхом отражался от высоких адамантиевых стен.

Первый из них добрался до конца нависающих платформ и прыгнул на нас. Валериан встретил его копьем, разрезав почти пополам и затем перебросив через край. После этого набежало еще больше, и я вновь взяла клинок двумя руками.

Мы умирали. К тому моменту нас осталось меньше двадцати, собранных у обожженного крепления, стоящих спина к спине и упорно сражавшихся. Дюжины легионеров рванулись через полностью выдвинувшиеся платформы, а за ними шли еще дюжины — волна была бесконечным штормовым приливом, который рано или поздно потопит нас, независимо от того, скольких мы убьем первыми.

А затем случилось самое странное. Взмахнув большим клинком, чтобы встретиться со следующим испытанием, я услышала, как Валериан мягко усмехнулся. Он уже разрезал еще одного легионера и влетел в другого. Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. Даже скрестив клинки с врагом, я ощущала все происходящее ошеломляюще сюрреалистичным.

— Держись крепко, анафема, — сказал он мне, вращая копьем вокруг себя в великолепных золотых параболах. — Все кончится здесь. Пусть это останется в веках.

Он ликовал. Я слышала радость битвы в его голосе. Все, что я думала о нем, оказалось ложным — он все–таки смог переступить через себя, сбежать из адской гробницы Терры и стать чем–то гораздо большим.

Тогда я подумала, что наступает новый век. Мы дожили до его рассвета и сражались за его выживание. Смерть во имя этого не была трагедией — она была привилегией.

Так что я заговорила. Я сделала это. Какой смысл теперь в обетах? Они никогда не помогали мне раньше.

— Лишь по Его воле, — громко произнесла я, упорно сражаясь и смакуя свои последние слова, когда они сорвались с моих губ.

ТИРОН

Позвольте мне рассказать, каким теперь стал полководец Империума.

Самым безопасным порядком действий после того, как мы прорвались через варп в систему Ворлез, стало бы немедленное уничтожение вражеского флота. У нас было оружие для этого, и мы знали задачу. Когда мы вышли на позицию и увидели эту разрушительную эскадрилью на геостационарной орбите над расчищенным участком внизу, я был уверен, что мы активируем наши лэнсы.

Но этого не произошло.

— Если они ещё живы, то заслуживают большего, чем мученичество, — сказал он, готовясь возглавить первую из многочисленных абордажных групп, отправившихся на гранд-крейсер.

И он сам пошёл в бой, примарх, возглавляющий свои собственные силы космодесанта, подобных которым я никогда ещё раньше не видел. Наши корабли рассеяли вражеский эскорт и нацелили свои мощные орудия на главный приз. Как только щиты гранд-крейсера разрушились, сотня атакующих телепортировались внутрь, проносясь через этот порченый старый корпус подобно штормовому ветру, очищая его до основания. Их приказ — захватить корабль и забрать всех наших, кто ещё остался в живых.

В тот момент я понял, почему так много людей пошло за этим лидером. Скорее всего вы слышали о его репутации расчётливого и холодного стратега, но это лишь одна часть истории. В эту бесчеловечную эпоху он напомнил нам о том, что мы потеряли.

Мне разрешили сесть на шаттл, как только вражеский корабль будет захвачен и самое тяжёлое сражение будет окончено. Я никогда бы не захотел снова оказаться в подобном месте — каждая заклёпка в нём была отвратительной, скрыто резонирующей тем же ужасом, что был принесён демонами на Терру. Мне пришлось прикрывать рукой рот, пока меня вели вниз по тёмным сырым коридорам, предпочитая не заглядывать в многочисленные помещения, мимо которых мы проходили, чтобы не увидеть что–то, что свело бы меня с ума.

Жиллиман хотел, чтобы я лично увидел место последней битвы. Он хотел, чтобы я увидел огромную шахту и остатки пилона, свисающие с тяжёлых цепей, для понимания того, насколько близко мы были к краю пропасти. Если бы это устройство было установлено, то варп-переходы через узел Ворлез были бы невозможны, что подорвало бы Крестовый поход в зародыше, и заставило отложить его на годы.

На том этапе мы не до конца понимали, как именно они делали это — происхождение осколка будет раскрыто позже. Оказалось, что целые эоны эти объекты были размещены в землях Кадии, являясь почти не изученной сетью, с незапамятных времен удерживавшей Врата[12] открытыми. Захват этого мира Разорителем окончательно разрушил огромные пилоны, позволив Оку наконец вырваться за его пределы и осквернить половину галактики. Они восстановили лишь осколки изначальной защиты — лишь фрагменты таинственной системы, существовавшей когда–то, чтобы сдерживать приливы и отливы эмпиреев. Они были изъяты из Кадии, закалены в тёмных кузнях, связаны колдовством падших и усилены кровавыми ритуалами, пока их изначальная сила не превратилась в чистое разрушение эфира. И теперь лишь один такой осколок был способен заглушить касание варпа в районе целой планетарной системы. А если эта система находится в точке пересечения варп-каналов, то и сами пути окажутся потеряны.

В этом была мрачная ирония. Мы так много времени пользовались эзотерическими свойствами пилонов Кадии, чтобы удерживать наших врагов в узде. Теперь же, разорвав путы, Разоритель превратил обломки своей старой клетки в оружие.

Конечно же, тогда я ничего об этом не знал и полагал, что мы просто наткнулись на какой–то таинственный инструмент неизвестного происхождения. Но когда я посмотрел наверх, в огромную шахту, на подвешенный осколок тёмного камня, то почувствовал его неправильность, как будто он всасывал в себя всю жизнь и надежду. Я вспомнил, что испытывал подобное, когда Алейю впервые привели ко мне, и заметил сходство.

Я не совсем понимаю это чувство отвращения даже сейчас. Варп был для нас источником огромных страданий и всё же его полное отсутствие вызывало, пожалуй, величайшее отвращение. Наверное, в этом и заключается трагедия нашего рода — мы, как мотыльки над свечой, неразрывно связаны с тем, что нас губит. Я не вижу решения для этой загадки и часто задаюсь вопросом, знал ли его Он когда–либо.

Возможно, кустодии понимают больше, чем мы. Если так, то они, конечно же, никогда не заговорят об этом. Они в чём–то изменились, но многое осталось прежним.

Я не ожидал, что снова увижу Валериана. Но в данном случае я был удивлён. Он выжил, как и двое других, включая Анафему Псайкана, приходившую ко мне повидаться вместе с ним. Капитан космических десантников Жиллимана сказал мне, что они были обнаружены стоящими в строю, их тела были изранены, а броня — разбита, но они продолжали сражаться. К тому времени, как я добрался до места происшествия, перебравшись через извилистую стену этой бездны, медицинские бригады уже увозили их. Груды тел вокруг переборки и разбитые обломки рокрита позади неё свидетельствовали об их необычайной стойкости.

Однако я не мог сказать ему ни слова — он лежал без сознания, его изуродованное лицо скрыто за дыхательным аппаратом, а на сломанных конечностях закреплены металлические фиксаторы. Его чёрный плащ сгорел дотла, и на нём остался только золотой доспех. Я подумал, что даже в этом коматозном состоянии, он больше походит на воина — не на жреца-стража Дворца, а, скорее, на Адептус Астартес. Возможно, теперь они покончат с этими черными мантиями — я думаю, они заслужили право сбросить их.

Сестра Тишины была ранена так же, как и ещё один выживший кустодий. Их всех благоговейно унесли прочь, и после этого энергия в цилиндрической камере наконец иссякла, положив конец угрозе, которую представлял осколок. Однако их истинная победа была глубже, поскольку было ясно, что никто другой не мог бы даже надеяться удерживать эту зону так долго под этой непрерывной атакой. Такое неповиновение более красноречиво, чем любой другой аргумент в Совете, и, вопреки моему пессимизму, в конце концов, проявились эффекты Роспуска. В Совете это назовут Ворлезским прецедентом, что создаст закон о развёртывании Кустодианской Стражи для тех редких действий, где их уникальные таланты могут быть лучше всего использованы и там, где иные силы не помогут. Они любят давать подобные имена таким случаям. Я полагаю, это заставляет их чувствовать, что у них всё ещё есть контроль.

Более масштабная битва, конечно же, ещё не закончилась. В будущем нам предстояли тяжёлые бои, чтобы вернуть планету внизу и обезопасить её от дальнейшего нападения. Враг напряг свои силы до предела, чтобы ударить по нам так близко, но мы не могли быть уверены, что другое войско не придёт по пятам за первым, и поэтому Жиллиман приказал непрерывному потоку подкреплений присоединиться к нам в последующие дни. Ворлез превратят в крепость, через которую вскоре пройдут сотни боевых кораблей. Мы потеряли один великий мир-щит, скоро же его место займёт другой.

Я наблюдал за всем, за чем мог, в процессе этих приготовлений, не зная точно, как прошлые летописцы делали подобные вещи, и чувствуя себя слишком старым, чтобы быть хорошим примером в этом ремесле. В моём воображении великие летописцы прошлого всегда были молодыми и полными сил, которыми я никогда по-настоящему не обладал. Однако к тому времени, как мы прорвали завесу варпа и вернулись на Терру, мои инфопланшеты уже заполнились материалами, которые я старательно собирал и помещал в архив.

И именно информацию с них вы сейчас читаете, конечно же дополненную устными свидетельствами других. Я верю, что это весьма полезно, даже сейчас, когда Крестовый поход Индомитус прожигает себе путь сквозь звёзды и война разгорается как никогда раньше. Многое зависит от него, а наше выживание как вида всё ещё висит на волоске. Я действительно не знаю, является ли Жиллиман тем спасителем, которым его считают многие, и всё же мне очень повезло, что я встретил его, даже на такой ничтожно краткий период.

В любом случае, эта короткая экскурсия была моим единственным опытом подобного служения. Я оказался недостаточно силён для суровой полномасштабной кампании и почтительно отклонил предложение о втором назначении в качестве летописца. Терра — мой настоящий дом, и она всегда была им, несмотря на всё её безумие и упадочность.

Более того, я понял, что слишком долго отвлекался на всё это, углубляясь в свои старые роли, но без прежних сил. Всё меняется, всё затухает, и бороться с угасанием этого света было бы гордыней, а не сопротивлением. Совет Высших Лордов останется на месте, хотя и с несколько изменённым составом и со значительно уменьшенной властью, и кто–то должен будет укрощать их эго, ставя его на место.

Как вы понимаете, это не я. Новым Канцелярием, как вы без сомнения знаете, стала Жек, и я не мог бы придумать никого больше подходящего для этой задачи. Я тешу себя надеждой, что у неё было первоклассное попечительство, хотя подозреваю, что со временем она оставит меня далеко позади. А пока я даю советы, какие только могу, надеясь, что не переступаю границ дозволенного, и провожу всё больше и больше времени с коллекциями ценностей в моих покоях. Они позволили мне сохранить эту комнату такой, какой она была, и я считаю эти артефакты утешением. Я сделал это, чтобы демонстрировать их лучшим из нас, и не хотел бы, чтобы какой–нибудь назойливый схоласт разбил вазы и отправил их в печь.

Я чувствую, как старость подкрадывается ко мне. Я не буду больше проходить омолаживающие процедуры, потому что подозреваю, что эта галактика становится чем–то, что я скоро перестану узнавать. Впереди нас ждут, как и всегда, тёмные годы и нам понадобятся более сильные души, чтобы встретить их лицом к лицу.

Но мне посчастливилось быть свидетелем тех дней, несмотря на весь их ужас. Я был счастлив увидеть возвращение примарха и Адептус Кустодес, окончивших своё долгое бдение чтобы принести возмездие в самые дальние уголки галактики.

Так долго я сомневался в своей значимости, никогда не избавляясь от лёгкого стыда, преследовавшего меня с детства, но теперь я могу оглянуться назад, на свою роль в этих великих переменах, и почувствовать некоторое удовлетворение. Теперь это будет иметь значение.

Я думаю, что Валериан среди этих перемен, как и Алейя. Где–то там, в пустоте, они убивают, он — с невозмутимостью, она же — с вечно пылающим гневом. Возможно, они даже служат вместе. Я надеюсь, что увижу их снова до своего конца, хотя я и смирился с тем, что, скорее всего, это вряд ли произойдёт.

Всё сложится так, как должно. После пережитого я в большей степени принимаю этот порядок вещей.

Я больше не потворствую мрачным мыслям. Думаю, что я научился доверять другим немного больше. Я научился отпускать вещи и события.

И самое главное — я больше не сомневаюсь.

  1. Шедым (shedim, не склоняется) — демоны, духи в еврейской мифологии. Согласно народным преданиям, шедым — дети Самаэля и Лилит, или же дети Адама и Лилит, тела которых Бог не закончил из–за наступления шаббата, в который тот отдыхал.
  2. Первый среди равных (лат.)
  3. Рондель — разновидность кинжала.
  4. Афористичный — краткий, сжатый, содержащий лишь основную мысль.
  5. Telech-era — исходя из контекста — некий временной период, но какой именно — понять не удалось, все ссылки, где такое сочетание упоминается, ведут только к оригиналу этой книги. — прим. перев.
  6. Гоноратив — (англ. honorific) — форма вежливости, грамматическая категория, передающая отношения говорящего к лицу, о котором идет речь. Например, почтительное множественное число и глагол «изволят» в русском («барин почивать изволят»), обращение «пан» в украинском (пан Пацюк) и т.п.
  7. Лонжероны — стыковые узлы, «скелет» крыльев мёртвого самолёта, в данном случае космического корабля.
  8. Экстраполяция — перенос выводов, сделанных относительно какой–либо части объектов или явлений, на всю совокупность данных объектов или явлений.
  9. Скрипторий — мастерская по переписке рукописей, преимущественно в монастырях.
  10. Лекс Империалис (также Диктат Империалис) — свод законов Империума.
  11. Кри́пта — в средневековой западноевропейской архитектуре одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма, служащее для погребения и выставления для почитания мощей святых и мучеников.
  12. Врата Кадии (Кадианские Врата) — единственный стабильный участок космоса в Кадианском секторе для варп-переходов, ведущих из Ока Ужаса.