Под знаком Сатурна / Saturnine (роман)

Материал из Warpopedia
Перейти к навигации Перейти к поиску
Pepe coffee 128 bkg.gifПеревод в процессе: 8/17
Перевод произведения не окончен. В данный момент переведено 8 частей из 17.


Под знаком Сатурна / Saturnine (роман)
SaturnineCover.jpg
Автор Дэн Абнетт / Dan Abnett
Переводчик Хелбрехт, Ulf Voss
Издательство Black Library
Серия книг Ересь Гора: Осада Терры / Horus Heresy: Siege of Terra
Предыдущая книга Первая стена / The First Wall
Год издания 2020
Экспортировать Pdf-sign.png PDF, Epub-sign.png EPUB

Действующие лица

Предательское воинство магистра войны Гора Луперкаля

Фулгрим – Фениксиец, примарх III легиона

Пертурабо – Повелитель Железа, примарх IV легиона

Ангрон – Красный Ангел, примарх XII легиона

Мортарион – Бледный Король, примарх XIV легиона

Магнус Красный – Алый Король, примарх XV легиона


IV легион, Железные Воины

Изар Хрониат – лорд-капитан второй бронетанковой центурии

Ормон Гундар – кузнец войны, Стор-Безашх

Богдан Мортель – кузнец войны, Стор-Безашх


XVI легион, Сыны Гора

Кинор Аргонис – советник магистра войны Луперкаля


Морниваль

Эзекиль Абаддон – первый капитан

Гор Аксиманд – Маленький Гор, капитан, пятая рота

Тормагеддон

Фальк Кибре – Вдоводел, капитан, подразделение юстаэринских терминаторов

Лев Гошен – капитан 25-й роты

Тибальт Марр – капитан 18-й роты

Серак Лукаш – линейный капитан, пятая рота, отделение уничтожителей Гемора

Урран Гаук – линейный капитан подразделения юстаэринских терминаторов

Ксан Экоса – штурмовой капитан, отделение Хтонийских Налётчиков, 18-я рота

ДеРалл – линейный капитан, подразделение Катуланских Налётчиков


XII легион, Пожиратели Миров

Кхарн – капитан, восьмая штурмовая рота

Экелот – из Поглотителей

Кхадаг Иде – из VII Неистовых

Херхак – из Кэдере

Скальдер

Бри Борет – центурион

Хак Ману – центурион

Барбис Красный Мясник

Менкелен Пылающий Взор

Юрок – из Поглотителей

Уттара Кхон – из III Поглотителей

Сахвакар Сборщик

Дракаан

Ворзе

Малманов – из Кэдере

Марат Аттв

Кхат Кхадда из II Триариев

Ресулька Красные Клочья

Горет Сквернослов

Кисака Рука Войны – центурион

Махог Голод – из IV Разрушителей

Хаскор Кровавый Дым

Нартот – из II Триариев

Каракулл Белый Мясник


XV легион, Тысяча Сынов

Ариман – главный библиарий


III легион, Дети Императора

Эйдолон – лорд-чемпион

Вон Калда – советник Эйдолона

Лек Фодион – вексиллярий

Кине Милоссар

Нуно ДеДонна

Джаркон Дарол

Симмом

Зенеб Зенар

Джанвар Келл


Тёмные Механикум'

Айт-Ван-Таг – связанный единством военный представитель Эпты


Защитники Терры

Джагатай Хан – Боевой Ястреб Чогориса, примарх V легиона

Рогал Дорн – Преторианец Терры, примарх VII легиона

Сангвиний – Великий Ангел, примарх IX легиона

Малкадор Сигиллит – регент Империума


Когти Императора

Константин Вальдор – капитан-генерал легио Кустодес

Амон Тавромахиан – кустодий

Цутому – кустодий, префект-хранитель

Дженеция Кроле – страж-командующая Безмолвного Сестринства

Афона – Рапторская Гвардия, Безмолвное Сестринство


Офицеры и старшие командующие военного двора

Савл Ниборран – главный верховный солнечный генерал

Клемент Брон – милитант-полковник ауксилии

Сандрина Икаро – вторая госпожа Тактика Террестрия

Катарина Эльг – госпожа Тактика

Ниора Су-Кассен – Солнечный командный штаб, бывший адмирал флотов Юпитера


VII легион, Имперские Кулаки

Архам – магистр хускарлов

Диамантис – хускарл

Кадвалдер – хускарл

Ворст – ветеран-капитан

Камба-Диас – лорд-кастелян Четвёртой сферы, магистр осады

Фафнир Ранн – лорд-сенешаль, капитан первой штурмовой группы

Фиск Гален – капитан 19-й тактической роты

Тархос – сержант, 19-я тактическая рота

Максим Тэйн – капитан, 22-я рота Образцовые

Сигизмунд – первый капитан, маршал Храмовников

Боэмонд – почтенный дредноут

Блёмель

Тейс Рёс

Мадий – капитан, магистр стены Оаниса

Каск – сержант, стенная стража

Леод Болдуин – прикомандированный к истребительной команде

Жерико – прикомандированный к истребительной команде

Матейн – специалист по тяжёлому оружию, прикомандированный к истребительной команде

Оронтис – специалист по тяжёлому оружию, прикомандированный к истребительной команде


V легион, Белые Шрамы

Шибан-хан – именуемый “Тахсир”

Наранбаатар

Херта Кал

Йетто – из Хараша

Цинь Фай – нойон-хан


IХ легион, Кровавые Ангелы

Ралдорон – первый капитан, первый орден

Зефон – Вестник Скорби, капитан

Бел Сепат – капитан-паладин воинства Херувимов

Сател Аймери

Хорадал Фурио

Эмхон Люкс


Имперская армия (Эксцертус, Ауксилия и остальные)

Альдана Агата – маршал, Антиохские воины вечерни

Конас Барр – милитант-генерал, Киммерийский военный корпус

Альборн – конрой -капитан, Палатинская горта (командное подразделение префекта)

Бастиан Карло – полковник (33-й Пан-Пацифик аэромобильный)

Аль-Нид Назира – капитан, ауксилия

Мадс Тантан – капитан (16-я Арктическая горта)

Виллем Корди – (33-й Пан-Пацифик аэромобильный)

Джозеф Баако Понедельник – (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления)

Энни Карнет – (четвёртый Австралийский механизированный)

Сизар Филипэй – (гвардия улья Искья)

Джен Кодер – (22-я Кантиум горта)

Бейли Гроссер – (третий Гельветский)

Олли Пирс – (105-я гренадёрская Нагорья Терцио)

Паша Кавеньер – (11-й тяжёлый янычарский)

Лекс Торналь – (77-й Европа Макс)

Адель Жерико – (55-й Средне-Атлантический)

Оксана Пелл – (горта Бороград К)

Гетти Орхег (16-я Арктическая горта)

И другие


Орден Зиндерманна

Кирилл Зиндерманн – историк

Церис Гонн – историк

Гари Гарр – историк

Терайомас Канзе – историк

Лита Танг – историк

Динеш – историк

Мандип – историк


Служащий Адептус Механикус

Аркхан Лэнд – магос, техноархеолог


Избранные Малкадора

Гарвель Локен – Одинокий Волк

Хелиг Галлор – странствующий рыцарь

Эндрид Хаар – Рассечённая Гончая, чёрный щит

Натаниэль Гарро – странствующий рыцарь


В Чернокаменной

Васкаль Солар – ветеран ауксилии, надзиратель стражи

Эуфратия Киилер – бывший летописец

Эдик Аарак – заключённый

Базилио Фо – заключённый

Гейнс Барток – заключённый


Другие

Джон Грамматик – логокин

Эрда

Литу – её легионер

Нери – пилот, портовая гильдия


Молодость Земли увяла, она исчезла, как счастливый сон. И каждый день теперь приближает нас к гибели, к пустыне...

– терранский поэт Вьяса, около 850.Ml

О, сколько сил теперь почувствовал в себе я! На войско целое пошёл бы не робея. Сражаться! Пусть опять покинет меч ножны! Мне мало карликов, боги мне нужны!

– драматург Ростанд, около 900.М2

Бессмертие для нас невозможно.

– Гораций, поэмы, точно не известно М1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИЗМЕРИТЬ АДА ГЛУБИНУ ЦЕПНЫМ МЕЧОМ ЛИШЬ МОЖНО


Повторение

Кто знает, о чём Он думает, или о чём Он когда-либо думал? Он следует, признался себе Кирилл Зиндерманн, когда поднялся на последнюю ступеньку, наш возлюбленный Император, Он следует неисповедимыми путями.

– Неисповедимыми, – произнёс он вслух, выдыхая слово, словно вздох. Ответом стало холодное эхо лестничного пролёта и стук дождя. Зиндерманн невероятно устал. Он проделал долгий путь; не только тысячу ступенек башни, но и по дороге к ней, дороге, которая когда-то казалось такой многообещающей, но привела его – привела их всех – к безжалостной катастрофе.

Кирилл Зиндерманн шёл рядом с историей, в момент самого акта её творения, и был назначен наблюдать и записывать это творение. Но история, своевольная и жестокая, никогда не ведёт туда, где её ждут. Этого нельзя было предвидеть. Зиндерманну не следовало забывать самый главный из профессиональных принципов – история обретает смысл только задним числом.

Знал ли Он? Возлюбленный Император? Читал ли он историю с последней страницы и понимал ли, каким будет конец книги? И если да, мог ли Он изменить слова? Мог ли Он предупредить нас? Пытался ли Он?

Знал ли Он с самого начала, своими неисповедимыми путями, что именно к этому всё и приведёт?

Сюда?

Зиндерманн открыл дверь и распахнул её. Холодный воздух ударил ему в лицо. Сад на крыше шипел от дождя. За ним серые облака спускались с верхних бастионов Санктум Империалис, затянутых тучами призрачных гор, которые сравняли с землёй, чтобы освободить место для цитадели. Когда-то это казалось чудом, великим подвигом человека – сгладить горный хребет, чтобы сделать его краеугольным камнем города-дворца. “Невозможно представить ничего более удивительного”, – написал кто-то в то время.

Уже давно возможно. С тех пор происходили и более великие чудеса, затмившие это: война за умиротворение небес; крестовый поход во имя уничтожения звероподобных рас; освобождение потерянного человечества; объединение космоса.

Откровение немыслимого ужаса. Предательство всего, что было.

И теперь это вернулось сюда. Горы разобрали, чтобы построить дворец, и из этого дворца выросла империя. Всё это рухнет, рухнет и дворец, расколются и скалы, которые расчистили, чтобы он вечно стоял на них, а вместе с ними и мир под этой скалой.

Зиндерманн побрёл вдоль садовой дорожки. Висячий сад, который официально назывался Нисходящая терраса, некогда представлял собой настоящий рай. Сейчас же клумбы выглядели заросшими и предоставленными сами себе, неухоженные корни раскололи каменные кадки и вазоны. Системы автоматического орошения и распыления пестицидов отключили для экономии электроэнергии. Сервиторов-ботаников уже давно перепрограммировали для работы в бункерах боеприпасов. Персонал сада призвали в осадные трудовые бригады или отправили на фронт. Другие сады Дворца, а их было много, перепрофилировали для выращивания пищи, но не Нисходящий. Самый высокий и изолированный, любимый сад Императора, который располагался недалеко от вершины старой Противосолонной башни. Его просто покинули. Возможно, Он, возлюбленный Император, надеялся, что однажды его снова откроют, садовники вернутся и драгоценные растения снова зацветут.

“Если это так, – подумал Зиндерманн, то надежда все ещё существует”.

Нисходящий сад не засох. Дождь барабанил по дорожкам, клумбам и парапетам, скапливался на неровных каменных плитах и лился из пустых горшков. Сад одичал, зарос сорняками, ползучими растениями и необрезанными саженцами. Вода капала с изогнутых и бесцветных бутонов химически изменённых цветов. Подобный символизм просто потрясал.

Это был даже не дождь, не естественный дождь. Весь Внутренний дворец, Санктум Империалис, который сам по себе являлся городом больше старого Константинополя, был закрыт внутри собственного купола пустотных щитов ещё до начала Секундуса. Щиты никогда не проектировали работать так долго. Весь воздух циркулировал в замкнутом цикле, перерабатывался и вдыхался триллион раз, а построенные под куполом искусственные метеосистемы порождали пятнистые облака, кислотные дожди и карманные бури, которые бурлили и тлели под потрескивавшими полями. Этот дождь состоял из переработанного пота, телесных жидкостей, мочи и крови.

Ему говорили, что за пределами внутренних пустотных щитов всё обстояло ещё хуже: токсичные смоги и бактериальные облака, искусственные или поднимавшиеся от горящих секторов и боевых фронтов; иссушающие огненные бури; пепельные метели; эпилептические конвульсии молний после орбитальных ударов; визжащие торнадо, вызванные сотрясением от непрерывных бомбардировок. Земля дрожала. Даже здесь он чувствовал постоянную дрожь.

Так было только здесь... только в обширной Дворцовой зоне, зоне Imperialis Terra, размером с континент. За её пределами раскинулся глобальный ад: систематическое опустошение родной планеты, сопутствующая катастрофа загрязнения, сейсмические толчки и радиоактивные осадки, которые порождало это монументально сфокусированное нападение. Ему говорили, что шлейф ядовитого пепла и дыма, поднимавшийся от Императорского дворца, затмил всю Европу и Паназиатские земли.

Ему говорили...

Ему не нужно было говорить. Он и сам это видел. Он видел достаточно. Он шагнул на парапет, дождь целовал его лицо, и он стоял над тысячеметровым обрывом до крыш Западных постоянных казарм.

Он видел раскинувшийся Санктум Империалис Палатин, громаду огромного города-дворца за ним, Внешний барбакан, великий дворец Магнификан, рухнувший и лежавший, словно ожидавшая смерти жертва. Он видел огромные ворота, шпили, гигантские очертания некогда величественных портов, линии стен, которые были построены так, чтобы никогда не пасть. И повсюду во всех направлениях протянулись кольца пожаров, чёрный дым от которых поднимался на сорок километров в небеса. И сквозь искажение концентрических пустотных щитов, размывавших воздух до мягкого фокуса, словно техническое масло на стекле, он видел вспышки и мерцание взрывов, пламя обширных и далёких огненных смертей, похожую на молнию длиной в несколько световых лет полосу энергетического оружия. Приглушенный гром экзистенциального коллапса грохотал вдали, замедляясь и смягчаясь пустотными щитами.

Ни следа солнца, только сумерки. Серый яд. Как поблёкшее зрение.

Это здесь. Где всё началось. Где всё закончится.

Зиндерманн смотрел вниз, в глубокую пропасть. Дождь проник ему под одежду и стекал из глаз вместо слез. Он видел, что носки его ботинок слегка выступают над каменным парапетом.

Он был летописцем, но ему нечего было больше сказать. Он был историком, но история умерла. Он обрёл веру – не просто интеллектуальную веру в наставление человечества Императором, но и нечто большее: истинную, сияющую веру, о которой он никогда и не мечтал. Он цеплялся за неё и какое-то время чувствовал себя благословенным, защищённым от набирающей силу тьмы. Он даже пытался поделиться этой верой.

Но тьма усилилась. Вой Нерождённых становился всё ближе. Его вера иссякла, не выдержала перед лицом пандемического ужаса, оказавшись такой же слабой, как и его философия и учёность. Он утратил цель. Прошлой ночью некоторые из его немногочисленных оставшихся друзей заявили, что ещё осталась какая-то история, о которой можно рассказать: будущее, которое, в свою очередь, породит новое будущее, которое захочет услышать и заслуживает услышать то, что произошло до его рождения. Стоя в Нисходящей террасе, Зиндерманн знал, что это не может быть правдой.

Другие, как юный Гари, столь прилежный и исполнительный, настаивали на том, что какая бы история не осталась, её предсмертные дни должны быть записаны.

– Смерть должна быть отмечена, – сказал он, – даже если никто не выживет, чтобы прочитать об этом.

Неправда, молодой человек. Ошибка. Да, оставалось несколько дней, недель или даже месяцев истории, но Кирилл Зиндерманн видел её с того места, где стоял. Он читал её в далёких подобным горам стенах чёрного дыма, что окружали их, в завесах неугасаемого пламени. История осталась, но это не та история, которую стоило записывать. Это была всего лишь литургия боли, мучений, увечий, жалкого разрушения. Ни один поэт никогда не описывал последние неконтролируемые судороги трупа, и все историки обладали достаточной благопристойностью, чтобы не акцентироваться на таких вещах. История, которую осталось написать, была ночным кошмаром демонов, мерзости, непристойности, и это нельзя записывать для человеческих глаз и ушей.

Даже если бы они и пытались, то не нашли бы слов. Никакие слова ни на одном человеческом языке не могли передать весь ужас этого конца.

– Я не буду говорить и записывать больше не буду, – сказал он им.

Сначала никто не ответил. Они все понимали, что он имел ввиду. Кирилл Зиндерманн не станет первой человеческой душой, которая отступит, завершит своё существование по собственной воле, чтобы не нести на плечах бремя оставшейся истории. Тысячи уже ушли, каждый выбирая свой собственный способ. Шагнуть с парапета в тысяче метров над Западными постоянными казармами...

– Не будьте трусом, – сказал наконец Церис. – Если вы не хотите рассказывать или записывать, идите в армию. Возьмите бронежилет и ружьё. Ступайте на стены, куда бы они вас не направили, и встретьте там свой конец. Не будьте мерзким трусом. Если вам не нужна ваша жизнь, пожертвуйте ей для других.

Это было обидно. Стыд довёл его до места сбора. В очереди, где воздух был наполнен рыданиями, прощаниями и запахом оружейного масла, он пришёл к выводу, что, откровенно говоря, был ужасным стрелком. Он потратит энергетические ячейки, которые другой может выстрелить во врага лучше него, использует оружие, которым другой может воспользоваться с большей эффективностью. Он будет есть пайки, которые могут наполнить другие желудки, дышать воздухом, который может наполнить другие лёгкие.

Он не был трусом. Он был истощителем ресурсов. Его сильная сторона была совсем в другом.

К тому же, думал он, я увидел уже достаточно. Я был там, в тот день... Я был там в самом начале. У искры – точки воспламенения. Прямо там. Я слишком много видел, и прожил слишком долго.

Пальцы ног свесились с парапета. Дождь хлестал по лицу, оставляя привкус хлорки и костной муки. Дыхание стало прерывистым.

Он медленно поднял и развёл трясущиеся руки, словно балансировавший на цирковом шаре акробат или готовившийся к первому полёту неоперившийся птенец.

– Я видел достаточно, – сказал Кирилл Зиндерманн дождю, воздуху и сорнякам. – Если Он знал, что история пожирает сама себя, почему Он не сказал нам? Наш возлюбленный Император. Если у Него был план, почему Он не поделился им? У Него же был план, так ведь? О чём Он думал?

– Вы ко мне обращаетесь?

Зиндерманн вздрогнул. Он чуть не соскользнул с мокрого выступа. Он наклонился, опёрся рукой о влажный камень и оглянулся.

– Кто здесь? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Я думал, что я здесь один. Вы обращались ко мне?

Зиндерманн начал спускаться. Неожиданно падение испугало его. Он вцепился в парапет, чтобы не упасть.

Какая-то фигура раздвинула мокрые лианы и спутанные ветви и шагнула на дорожку. Ткань её мантии была украшена каплями дождя, словно драгоценными камнями.

– Зиндерманн? Какого чёрта вы тут делаете?

– М…милорд, я прихожу сюда время от времени.

Рогал Дорн, в несколько раз крупнее с Зиндерманна, взял его за руку и снял с парапета, как маленького ребёнка. Он поставил его на землю.

– Вы собирались прыгнуть? – спросил Дорн. Его голос, шёпот, напоминал рокот океана, бормотавшего во сне свои тайны.

– Н.. нет. Нет. Милорд. Я пришёл взглянуть на пейзаж. Это..., пожалуй, самая лучшая точка обзора. Так высоко... Я пришёл наблюдать и получить более широкую перспективу.

Дорн нахмурился и кивнул. Мощная фигура Преторианца была без доспехов: в жёлтой шерстяной тунике, старом, отороченном мехом одеянии его покойного отца, и сером плаще с капюшоном.

– Вы... Вы тоже поэтому здесь? – спросил Зиндерманн. Он смахнул капли дождя со лба.

– Нет.

– Прошу прощения. Я оставлю вас…

– Зиндерманн, вы собирались прыгнуть?

Зиндерманн посмотрел гиганту в глаза. Никакой лжи не было там места.

– Нет, – сказал он. – Нет, я не думаю, что смог бы, после всего.

Дорн хмыкнул.

– Бояться это нормально, – сказал он.

– А вы боитесь?

Дорн замолчал. Дождь стекал по его вискам. Похоже, он действительно обдумывал вопрос, о котором Зиндерманн пожалел сразу же, как только задал его.

– Это непозволительная для меня роскошь, – наконец ответил он.

– Вы хотите уметь бояться?

– Я не знаю. Я не… – Дорн пытался подобрать слова. – Не знаю, на что это похоже. На что это похоже?

– На что... – Зиндерманн пожал плечами. – Как вы себя чувствуете?

– Я чувствую... боль в горле? Пульсирующее воспаление моего разума. Я чувствую предел своих возможностей, и всё же я должен дать больше. И я не знаю, что из этого выйдет.

– Тогда, я думаю, если позволите мне дерзость произнести это, вы чувствуете страх.

Глаза Дорна немного расширились. Он посмотрел вдаль.

– В самом деле? Вы очень смелый человек раз сказали мне это, Зиндерманн.

– Согласен, – произнёс Зиндерманн. – Прошу прощения. Тридцать секунд назад я собирался спрыгнуть с парапета, так что сказать правду лорду-примарху выглядит не таким пугающим, как могло быть раньше... Вообще-то, это неправда. Теперь я думаю об этом. Проклятье, оскорбить вас... более тревожно, чем перспектива собственной смерти. Не могу поверить, что я это сделал.

– Не извиняйтесь, – сказал Дорн. – Страх... Так вот каков он на вкус. Так, так.

– Чего вы боитесь? – спросил Зиндерманн.

Дорн посмотрел на него и нахмурился, словно не понял.

– Чего вы боитесь? – повторил Зиндерманн. – Чего вы на самом деле боитесь?

– Слишком многого, – просто сказал Дорн. – Всего. В данный момент я просто боюсь мысли, что, в конце концов, могу познать страх. – Он замолчал, а потом словно спохватившись добавил. – Ради Трона, не говорите Робауту.

– Не скажу, милорд.

– Хорошо.

– Вы сами скажете ему.

Дорн посмотрел на Зиндерманна.

– Думаете, мне представится такая возможность? – спросил он. – Необычный оптимизм для человека, который только что собирался покончить с жизнью.

– Ещё одно доказательство, лорд, что я пришёл сюда, чтобы насладиться видом, – ответил Зиндерманн. – Неужели мой оптимизм неуместен? Ваш брат уже близко? Мы знаем?

– Мы не знаем. Я не знаю, успеет ли Жиллиман или Лев или любой другой верный бастард добраться сюда вовремя.

Они замолчали. Вокруг них моросил дождь.

– Что вы здесь делаете, лорд? – спросил Зиндерманн. – Простите, но разве вы не должны руководить обороной? На вашем посту скопились данные...

– Да, – сказал Дорн. – Семьдесят восемь часов подряд, последнее дежурство, штаб Бхаб, наблюдение за тысячью непрерывных трансляций, осуществление действий и противодействий. Я… – он откашлялся, – я обнаружил, итератор, что пока атака идёт без изменений, порой полезно отстраниться. Один час здесь, или в оазисе Квоканг, чтобы очистить мысли. Заново увидеть то, что я уже видел. Это всё здесь...

Он постучал себя по лбу.

– Данные. Эйдетическая память. Я обдумываю и анализирую их также хорошо, как и любого когитатор стратегиума. Возможно, даже лучше. Мне приходят в голову новые схемы, новые микростратегии. Я делаю шаг назад, чтобы ещё раз всё обдумать и собраться с мыслями. И по возможности я стараюсь думать, как мой противник. Как бастард Повелитель Железа, Пертурабо. Я изучаю логику его ходов. И всё же истина никогда ещё не была так далеко.

Он показал Зиндерманну подключённый к ноосфере инфопланшет, спрятанный в кармане его мантии.

– Простите, что побеспокоил вас, лорд.

– Пустяки. Перерыв или прерывание – полезный инструмент для того, чтобы взглянуть на вещи по-новому. Ясность через прерывание. Можно стать слишком зашоренным. Как в схватке на клинках. Развивается ритм, шаблонность, гипнотизм. Ты выигрываешь, нарушая шаблонность.

– Тогда рад служить, – сказал Зиндерманн. – И рад, что вы не собираетесь воспользоваться тем же способом бегства, который привёл сюда меня.

Дорн внимательно посмотрел на него.

– Я извиняюсь и за это предположение, – сказал Зиндерманн.

Дорн взглянул на парапет:

– Тысяча метров до крыши Западных казарм. Не думал, что такое возможно.

– Что возможно?

– Я об одном из своих братьев.

– Ах, – сказал Зиндерманн.

– Это было немыслимо, – тихо произнёс Дорн. – Мы думали... Мы верили, что нас нельзя убить, пока Манус не погиб. Но это уже просто история.

Они смотрели на пылающий горизонт.

– Вы отказались от истории? – спросил Дорн.

– Вы слышали эту часть? – смущённо ответил Зиндерманн.

– Что история пожирает сама себя? Да.

– Орден Летописцев давно распущен по указу Совета. Его цель перестала существовать. Формальных программ больше нет. Поздний великий проект покойного Соломона Фосса заброшен. Больше не нужно никакого просвещения и никаких итераторов для того, чтобы формулировать истину.

– Необходимо контролировать поток идей, – мягко сказал Преторианец. – Принципиально необходимо в качестве меры безопасности. Слово врага может быть ядовитым. Идея измены ядовита. Это заразно. Вы знаете, что это так.

– Полагаю, что знаю, – сказал Зиндерманн.

– Цензура мне отвратительна, – продолжил Дорн. – Она противоречит принципам общества, которое мы собирались построить. Великая Терра, я начинаю говорить так же возвышенно, как Жиллиман. Я считаю, Кирилл, я считаю… мы больше не строим его, и мы понятия не имели, как слова могут загрязнить всё, что нам дорого. Летописцы. Теисты. Идеи, к которым в лучшие времена мы могли бы, по крайней мере, отнестись с некоторой терпимостью. Я выступаю против всего, что представляет эта женщина, Киилер, но я бы отстаивал её право сказать это. В лучшие времена. Но слова и идеи стали опасными, Зиндерманн. Вы последний человек, которому я должен объяснять это.

– Я понимаю, да, – ответил Зиндерманн, пожав плечами. – И что вообще осталось сказать? Какие слова можно подобрать?

– Зиндерманн, – сказал Дорн. Он замолчал.

– Лорд?

– Найдите несколько.

– Несколько… чего?

– Несколько слов и людей, которые помогут вам их подобрать. Орден может и не существует, но я чувствую, что сейчас нам нужны летописцы. Больше, чем раньше, возможно, и неофициально, пожалуй. Я бы поддержал эту идею. Увидеть правду, сообщить о ней, записать её.

– Почему, лорд?

Дорн внимательно посмотрел на него.

– Историки трудятся над прошлым, но пишут для будущего. В этом их предназначение. Если я знаю, что историки продолжают работать, то это говорит мне, что будущее будет. Полагаю, что это укрепит мою решимость. Идея будущего, далёкого будущего, которое будет существовать и о котором хочется помнить. Это укрепит мою целеустремлённость и даст мне надежду. Если историки сдадутся, то мы признаем, что конец близко. Идите и делайте работу, которую когда-то поручил вам Император, и напомните мне, что какое-то будущее для нас всё ещё возможно.

– Сделаю, лорд, – сказал Зиндерманн. Он тяжело сглотнул и притворился, что дождь снова попал ему в глаза.

– Если мы победим здесь, – сказал Дорн, – это станет величайшим делом всей нашей жизни.

– Станет, – согласился Зиндерманн. – Да, станет. Потому что это, безусловно, величайший ад, который мы когда-либо знали. Я считаю Дворец твёрдым сердцем всего, и всё же куда бы ни пошёл, я чувствую, как он дрожит.

– Дрожит?

– До самого основания. Залы, стены... Знаете, я люблю прогуливаться. Каждый день, от рубежа к рубежу, внутри оборонительных сооружений и бастионов. Я чувствую вибрацию постоянной бомбардировки, поток сотрясающей мантию энергии, толчки землетрясений, последующие толчки. Я чувствую это повсюду.

– Мне сказали, что с тех пор, как всё это началось Дворец и земная кора под ним сдвинулись на восемь сантиметров к западу, – произнёс Дорн.

– Поразительно, – сказал Зиндерманн. – Итак. Вы видите? Дрожь повсюду. Я чувствую её здесь. У Асгардских врат восемь дней назад словно землетрясение началось во время того ионного обстрела. Створки тряслись. А вчера я прошёл по Сатурнианской стене. Даже там ощущалась дрожь под ногами, как если бы старые камни разбил паралич. Дрожь, лорд, распространялась на километры сквозь грязь из боевых зон вокруг порта.

Дорн кивнул. Затем он неподвижно застыл, его разум сосредоточился, анализируя, Зиндерманн был уверен, что за одну секунду он запоминал больше информации, чем Зиндерманн мог бы сохранить за год.

– Сатурнианская?

– Да, лорд.

Дорн повернулся:

– Я должен вернуться на свой пост. И вам следует поступить также. Спускайтесь, летописец. Делайте свою работу так, чтобы моя имела значение в будущем.

– Сделаю, лорд.

– Воспользуйтесь лестницей, пожалуйста.

Зиндерманн усмехнулся:

– Очень смешно, лорд.

– Смеяться над нашим тяжёлым положением и над собой, – сказал Рогал Дорн, – может быть, последнее, что мы можем сделать. Когда закончатся все боеприпасы, и мы истечём кровью, я посмотрю врагу в глаза и посмеюсь над его ужасным непониманием того, как всё должно быть.

– Я запишу это, лорд, – сказал Зиндерманн.

ОДИН

После падения врат

Начало

Давший клятву


В катастрофе боевых действий можно обрести связь крепче стали.

Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) и Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления) обнаружили это примерно за сто дней. Они встретились шестого Секундуса, в толпе вокруг транспортных кораблей Эксцертус Империалис в Львиных вратах. Все устали и растерялись, тащили вещмешки и смотрели, разинув рты, на монументальный вид Дворца, который большинство видели разве что на пиктах. Офицеры без всякого видимого эффекта кричали, пытаясь выстроить войска в линию; на палубе сбора разметили мелом специальные площадки с сокращёнными номерами подразделений; адъютанты с бумажными идентификационными метками на воротниках – кодовый маркер, серийный номер, точка рассеивания – носились вдоль шеренг, как если бы они обрабатывали груз.

– Клянусь, я никогда не видел столько людей в одном месте, – заметил Джозеф.

– И я, – ответил Виллем, потому что он стоял рядом с ним.

Всё так просто. Протянули и пожали руки. Обменялись именами. Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) и Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления). Скобки были у всех. Ваше имя стало приложением, дополнительным идентификатором.

– Энни Карнет (четвертая Австралийская механизированная).

– Сизар Филипэй (гвардия улья Искья).

– Виллем Корди (тридцать третий Пан-Пацифик аэромобильный). Это – Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления).

Никто не собирался это прекращать. В противном случае стало бы слишком много путаницы. Никто не был родом отсюда, никто не знал этого места, да и вообще никого, кроме остальных членов своего подразделения. Они принесли с собой в скобках после имён места своего рождения, регионы и принадлежность, словно вагоны, тянувшиеся за поездом. Как утешительные сувениры. Это вошло в их плоть и кровь. Одиннадцатого Корди понял, что прямо так и обратился к своему командиру бригады: Виллем Корди (тридцать третий Пан-Пацифик аэромобильный), сэр.

– Полковник Бастиан Карло, тридцать третий Пан-Пацифик ман... Какого хрена с тобой происходит, рядовой?

Они притащили скобки с собой на войну вместе с рюкзаками, сумками с боеприпасами и служебным оружием, словно небольшой дополнительный груз. Потом им пришлось цепляться за них, потому что как только начались боевые действия, всё быстро утратило определённость и скобки остались единственным, что у них было. Лица и руки испачкались шламом и кровью, значки подразделений – засохшей грязью. К двадцать пятому, длинные красные мундиры 77-го Европа Макс (Парадный) покрылись таким же толстым слоем грязи, как зелёные кольчужные доспехи Драконов Плоскогорья 6-18 и серебряные нагрудники Первого уланского Североамериканского. Все стали неразличимыми, живые или мёртвые.

Особенно после падения врат.

Космический порт Львиные врата был захвачен врагом одиннадцатого квинтуса. Это было далеко от того места, где они располагались, в сотнях километров западнее. Всё находилось так далеко друг от друга, потому что сам Императорский дворец был настолько огромным. Но последствия ощущались повсюду, словно конвульсии, как если бы Дворец получил выстрел в голову.

Они к тому времени стояли на 14-й линии, в северной части Великого дворца. 14-я линия была условным обозначением, тактическое формирование из двадцати тысяч смешанных подразделений Эксцертус и ауксилии, которые удерживали позиции для защиты западных подходов к космическому порту Вечная стена. Когда Львиные врата пали, взаимодействие и сплочённость просто приказали долго жить, как на 14-й линии, так и повсюду. Последовательно вышли из строя несколько тяжёлых пустотных щитов, в результате чего воздух в окружающей зоне ощутил на себе всю мощь укусов сырой статики и избыточного давления. Охранявшая Дворец защита последовательно рассыпалась, протянувшись на восток от Львиных врат, и электромагнитное мерцание этого коллапса разрушило вокс- и ноосферную связь. Никто не знал, что делать.

Команды из Бхаба и Палатинской башни не обновлялись. Началась сумасшедшая спешка, когда все отходили назад, эвакуировались с укреплений и бросали мёртвых. Часть космического порта Львиные врата поглотили пожары, которые видели с расстояния в несколько лиг. Армии предателей на юго-востоке также перешли в наступление, воодушевлённые известием о падении порта. Они двигались вверх по Гангскому пути, преодолевая Шигадзкие земляные укрепления и бастионы Халдванийского траверза, сметая преграды в хабах Саратин и Карнали и сельскохозяйственных районах к западу от дороги Рассвета. Бежавшие подразделения 14-й линии слышали шум приближавшейся бронетехники, чьё неумолимое наступление напоминало накатывавшуюся на пляж металлическую приливную волну. Небеса затянуло низким дымом, который прорывали штурмовики, пикировавшие на расположенные в левой части порта хабитаты.

Никто не мог поверить, что врата пали. Именно туда они прибыли, почти сто дней назад, и они казались такими огромными и вечными, Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления) никогда не видел такого великолепного сооружения. Вертикальный город, который парил в облаках даже в ясный день. Львиные врата. Один из главных космических портов, обслуживавших Императорский дворец.

И враг захватил его.

Это означало, что враг получил доступ к поверхности внутри Вечной стены, внутри Внешнего барбакана. Предатели получили критически важные оперативные возможности для начала высадки основных штурмовых сил с орбитального флота: тяжёлых подразделений, массовых подразделений, для усиления терранских армий, которые начали внешние атаки.

– Нет, – сказал Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) своему другу. – Не усиления. Замены. Первая дверь Дворца открылась.

Орбитальная артерия начала качать кровь. До сих пор они сталкивались с людьми и машинами. Через зияющую дыру Львиных врат теперь могли проникнуть и другие, путь для них расчистили.

Предательские Астартес. Титаны. И, возможно, что-то ещё хуже.

– Что может быть хуже? – спросил Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления).


Они пытались пройти от южного грузового квадранта до Анжуйского бастиона, приближаясь к верхнему концу Гангского пути, где он пересекал Танкред и Монтаньенский мост, в надежде обойти бронетехнику предателей, которая сравнивала с землёй бастион Золотой храм. Капитан Мадс Тантан (16-я Арктическая горта) принял номинальное командование, но им не нужен был лидер. Они двигались вместе, поддерживая друг друга, или умирали.

Некоторые бежали, дисциплина развалилась. Они погибали, не пробежав и двухсот метров или попадали в вирусные облака. Другие опускали руки. Это было самое худшее из увиденного. Безымянные солдаты, чьи отличительные знаки исчезли под плёнкой жира и грязи и больше не способные произносить свои скобки, сидели в дверных проёмах, у разбитых стен, в зловонных тенях подземных ходов. Некоторые вставляли в рот пистолеты или выдёргивали чеки последних гранат. Но большинство просто сидели, сокрушённые отчаянием и бессонницей, и отказывались вставать. Их приходилось бросать. Они сидели, пока смерть не находила их, и смерть никогда не заставляла себя долго ждать.

Остальные, все ещё живые, они пытались двигаться. Вокс- и ноосферная связь по-прежнему не работали. Постоянный поток обновлённых директив и инструкций по развёртыванию остановился. Им пришлось обратиться к чрезвычайным приказам на случай непредвиденной ситуации, которые представляли собой бумажные копии и выдавались всем полевым офицерам. Они были простыми, и по-спартански краткими. Для них, подразделений 14-й линии, это был сжатый общий приказ, написанный на скрученной бумаге, словно изречение от предсказателя удачи: “В случае прорыва или поражения на 14-й, отступать в Анжу”.

Анжуйский бастион и его шестикилометровая линия казематов. Встать за ним. Это была надежда. Новая линия. Капитан Мадс Тантан (16-я Арктическая горта) вёл около семисот пехотинцев в длинной беспорядочной колонне, которая то и дело распадалась на группы. Его семьсот человек были лишь небольшой частью восьмидесяти шести тысяч военнослужащих армии лоялистов, отступавшей от линии 14, линии 15 и линии 18. Отдельные отряды постоянно натыкались друг на друга, пока пробирались через руины, отчаянно выкрикивая имена и скобки, чтобы избежать ошибочного столкновения. По крайней мере, вражеский огонь шёл только с одной стороны – сзади.

Потом он начал приходить с фланга. С севера. Всё ближе и всё мощнее, пробиваясь сквозь колоннады и опустошённые здания, кроша камнебетон, поднимая тучи пороховой пыли со склонов холмов из обломков.

И убивая людей.

Их строй, их потрёпанная колонна, начала дробиться. Одни разбежались и бросились в укрытия, другие рассеянно поворачивались и стояли на месте. Некоторые падали, словно устали стоять. Они тяжело опускались на землю, словно мешки с едой, и изгибались под неправильными углами, подогнув под себя ноги – принимая позы, которые даровала только смерть. Капитан Мадс Тантан (16-я Арктическая горта) начал кричать, перекрывая грохот оружейного огня, побуждая поспешить к Анжу, и несколько солдат подчинились.

– Он дурак, – сказал Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления). – Мой друг Виллем, не ходи туда! Ты, что не видишь? Смотри!

Враг уже появился. Широкая, накатывавшаяся волна пехоты предателей хлынула через разрушенные окраины Золотого храма, проливаясь через разбитые арки, затапливая улицы и устремляясь дальше по обломкам, просачиваясь, словно вода, через каждую брешь, которую они могли найти. Они скандировали. Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) не смог разобрать, что именно. Было слишком много шума. Но это было единым целым, голоса звучали как один, звук был таким же мерзким, как и символы на знамёнах, которые качались и трепетали над их рядами.

Количество потерь возросло. Друзья падали вокруг них. Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) не смог сказать, кто именно. Рядом скорчилось тело. Это был Юрган Торофф (77-й Канцийский лёгкий) или Азман Финч (Словацкий 14-й)? Просто фигура в грязи, потерявшая отличительные признаки, больше не способная произносить свои скобки, не осталось даже лица, которое можно было бы вытереть, чтобы различить черты.

Дым был повсюду. Пыль. Испарявшаяся кровь. Грязный дождь. Скандирование. Постоянный треск и скрежет стрелявшего оружия. Шлепки и опалины попаданий по камню и обломкам. Глухой стук ударов в плоть. Всегда было ясно, когда они врезались в тело. Приглушенный удар следовал за выдохом, когда воздух выдавливало из лёгких. Он сопровождался резким запахом горелой ткани и выходящим паром, обожжённые и распылённые внутренности разрывали кожу, вырываясь наружу. Вы быстро запоминали этот звук, если уже не знали его, потому что он повторялся дюжину раз в минуту.

Виллем Корди схватил друга за рукав, и они побежали. Другие тоже бежали. Укрытия не было. Они вскарабкались на кучу обломков, выстрелы врезались во всевозможный мусор вокруг них. Джозеф Баако Понедельник совершил ошибку, оглянувшись назад. Он увидел…

Он увидел, что капитан Тантан явно пошёл не в ту сторону и увлёк за собой двести или более людей. Толпа предателей окружила их. Он увидел…

Он увидел более высокие фигуры, которые проталкивались сквозь марширующие шеренги предателей. Звери-гиганты в чёрных доспехах. Он знал, что это Астартес. Рёв воинских горнов пронзил дым и туман. Теперь больше, больше гигантов. Он увидел…

Он увидел, что эти Астартес носили забрызганные грязью белые доспехи, напоминавшие цветом испорченные сливки. Их наплечники были чёрными. У некоторых были большие рога. У некоторых доспехи были обвязаны тканью, похожей на рубашки или фартуки. Он увидел…

Он увидел, что грязь – это запёкшаяся кровь. Он увидел, что фартуки сделаны из человеческой кожи. Астартес в чёрном замедлили продвижение. Они позволили Астартес в белом обогнать себя. Те устремились вперёд, словно псы, бросились в атаку, подобно быкам. Они больше не были людьми, или даже похожими на людей. Астартес в чёрном стояли прямо, как дрессировщики. Астартес в белом мчались едва ли на четвереньках. Они завывали в боли берсерков. Они размахивали клинками и боевыми топорами, которые, как понимал Джозеф Баако Понедельник, он не сможет даже поднять. Он увидел…

Он увидел, как они добрались до отряда капитана Тантана. Он увидел, как Тантан и окружавшие его солдаты кричали и стреляли, стараясь сдержать их. И потерпели полную неудачу. Астартес в белом ворвались в толпу и прорвались сквозь неё, сбивая солдат, словно врезавшийся в стадо скота поезд. Началась резня. Бойня. Огромное облако кровавого пара поползло вверх по склону, покрывая камни, как смола. Астартес в чёрном стояли и смотрели, как будто развлекались. Он увидел…

Рука сжала его предплечье.

– Идём! – Виллем закричал ему в лицо, – просто идём!

Вверх по склону, шестьдесят, семьдесят из них, карабкавшихся вверх по каменному склону, шестьдесят или семьдесят, которые не сделали ошибки, последовав за капитаном Тантаном. Вверх по склону, помогая друг другу, когда ноги скользили, вверх по склону и дальше на то, что когда-то было крышами хабитатов. Внизу царил ужас. Гремели военные горны. Скрежетали визжащие цепные клинки. Клубились облака сгущавшегося тумана.

Крыши закончились. Огромное здание обрушилось, не оставив ничего, кроме каркаса из балок и ферм, поднимавшихся из моря разбитых кирпичей. Двадцатиметровый обрыв. Они начали карабкаться по балкам, шестьдесят или семьдесят из них, по одному, шли или ползли по балкам шириной в полметра. Люди оступались и падали, или сбивались выстрелами снизу. Некоторые забирали с собой и других, отчаянно схватившись в них в попытке удержаться. Все они отбросили страх. Страх стал лишним и забытым. Как и человечность. Они оглохли от шума и отупели от постоянного шока. Они вошли в состояние дикого унижения, деградации, толпились, как обезумевшие животные с широко открытыми глазами, пытавшиеся сбежать от лесного пожара.

Виллем чуть не упал, но Джозеф схватил его и затащил на дальнюю сторону, на крышу мастерской. Они одними из первых добрались сюда. Они оглянулись на своих друзей, мужчин и женщин, цеплявшихся за узкие балки подобно муравьям. Они потянулись вперёд, схватили друг друга за руки и вытащили нескольких в безопасное место. Джен Кодер (22-я Кантиум горта), Бэйли Гроссер (Третий Гельветский), Паша Кавеньер (11-й тяжёлый янычарский)...

Взревели военные горны. Огромные горны. От их глубоких воющих звуков сжималось сердце. На расстоянии в два десятка улиц в дыму показались очертания настоящих гигантов. Титаны появлялись и исчезали между уносившимися в небеса башнями, они шагали, разрушая стены и целые здания; чёрные, золотые, медные, багровые и адские знамёна трепетали на мачтах за их спинами. Каждый напоминал ходячий город, слишком большой, чтобы его можно было постичь целиком. Огромные руки-орудия пульсировали и стреляли: вспышки выжигались на сетчатке глаза; статические удары заставляли волосы вставать дыбом; от горячих волн жара шелушилась кожа, словно от солнечных ожогов, не смотря на расстояние в два десятка улиц.

И ещё шум. Шум такой громкий, каждый выстрел такой оглушительный, что казалось одного его достаточно, чтобы убить. При каждом залпе дрожало абсолютно всё.

“Мы все сейчас умрём”, – подумал Джосеф, а потом громко рассмеялся над собственным высокомерием. Гигантские машины пришли не за ним. Они даже не знали о его существовании. Они шли на запад, параллельно с ним, шагали по развороченным улицам, чтобы найти что-то, что они могли убить или уничтожить, что стоило их титанических усилий.

Шестьдесят или семьдесят из них превратились в тридцать или сорок. Они скользили вниз по склонам щебня и разбитого стекла. Никто понятия не имел, куда они идут. Никто не знал, осталось ли вообще место, куда можно пойти. Здания вокруг были объяты пламенем или взорваны, улицы утопали в покрывалах обломков.

– Мы должны сражаться, – произнёс Джозеф.

– Что? – спросил Виллем.

– Сражаться, – повторил Джозеф. – Повернуться и сражаться.

– Мы умрём.

– Разве это уже не смерть? – спросил Джозеф. – Что ещё нам остаётся делать? Некуда идти.

Виллем Корди вытер рот и выплюнул грязь и костяную муку.

– Но какая от нас может быть польза? – спросил Бейли Гроссер. – Мы видели что…

– Мы видели, – сказал Джозеф. – Я видел.

– Мы не будем это считать, – сказал Виллем.

– Считать что? – спросила Джен Кодер. Её шлем был так сильно помят, что она не смогла его снять. Под смятым краем по её шее стекала кровь.

– Что мы сможем сделать, – ответил Виллем. – Мы умрём. Мы не узнаем. Что бы мы ни сделали, как бы мало это ни было, мы не узнаем. Это не важно.

– Да, – сказал Джозеф. Он посмотрел на их лица. – Не важно. Мы пришли сюда сражаться. Сражаться за Него, во имя Его. Сражаться за это место. Вы видели, сколько людей пришло. В космическом порту, когда мы прибыли. Так много людей. Неужели кто-то действительно думал, что он сделает что-то значительное? Лично?

Виллем кивнул:

– Коллективные усилия. В этом всё дело. Если я сломаюсь, или ты сломаешься, тогда все сломаются, один за другим. Если я буду стоять, и ты будешь стоять, мы умрём, но мы будем стоять. Мы не должны знать, что мы делаем, или насколько это мало. Вот почему мы пришли сюда. Вот то, что Ему нужно от нас.

Никто ничего не сказал. Один за другим они вставали, подбирали своё оружие, и следовали за Джоссефом и Виллемом по улице, пробираясь через завалы, возвращаясь тем же путём, которым пришли.

В густом дыму на их пути встал космический десантник. Он положил руку на иссечённый осадный щит, длинный меч покоился на огромном наплечнике. Его доспехи были покрыты царапинами и вмятинами, даже украшенный лавровый венок на нагруднике. Глаза, янтарные щёлочки, пульсировали на изуродованном лицевом щитке. Они подняли оружие.

– Куда вы идёте? – спросил он.

– Назад. Сражаться, – ответил Джозеф.

– Верно, – сказал он. –. Это то, что Ему нужно от нас.

– Вы... слышали меня?

– Конечно. Я слышу, как сердце бьётся на расстоянии в тысячу метров. Следуйте за мной.

Легионер повернулся. Его броня и осадный щит были жёлтыми.

– Я – Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления), – крикнул ему вслед Джозеф.

– Мне не нужно это знать, – не оглядываясь ответил легионер. – И соблюдай хоть какую-то чёртову шумовую маскировку.

– Мне нужно, чтобы вы знали, – сказал Джозеф.

Легионер остановился и оглянулся:

– Это не важно…

– Для меня важно, – сказал Джозеф. – Это всё, что у нас есть. Я – Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления).

– Я – Виллем Корди (тридцать третий Пан-Пацифик аэромобильный), – сказал Виллем.

– Адель Жерико, (пятьдесят пятый Средне-Атлантический).

– Джен Кодер (двадцать вторая Кантиум горта).

Космический десантник позволил им всем представиться. Затем он кивнул.

– Я – Камба-Диас (Имперский Кулак). Следуйте за мной.


– Ждите, – сказал Архам, он увидел, что они приближаются, но не повернул голову в их сторону и лишь только поднял палец, призывая к терпению.

Ниборран, Брон и Икаро ждали. Они наблюдали, как магистр хускарлов Дорна работает на своём посту, внимательно изучая поступавшие данные. Его глаза не моргали. Они ждали. Их окружало постоянное движение и шум стратегиума Великое Сияние. Это был первый раз, когда они не разговаривали больше суток. Ожидание казалось неправильным. Главный верховный солнечный генерал Савл Ниборран, милитант-полковник ауксилии Клемент Брон, вторая госпожа Тактика Террестрия Сандрина Икаро из военных палат... Это были люди, которых нельзя было заставляли ждать, не в такое время и не при таких обстоятельствах.

Если только вы не командовали военной зоной, управляя ею из бастиона Бхаб в Санктум Империалис, и не являлись избранным доверенным лицом Лорда-Преторианца и, поэтому временно обладали высшей властью Дорна.

Архам, Имперский Кулак, магистр хускарлов, Второй с Таким Именем, закончил изучение данных и немного подался назад. Он посмотрел на них. Они были старшими дежурными офицерами сотого дня.

– Начинайте, – пригласил он.

– Где Дорн? – сразу спросил Ниборран.

Архам слегка прищурился. Стоявший за соседним постом капитан Ворст поднял голову и нахмурился. Архам заметил его взгляд и успокоил небольшим жестом. Оставайтесь на месте.

Ниборран глубоко вздохнул. Он устал.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Позвольте внести поправку. Где Лорд-Преторианец?

– Занят в другом месте, – сказал Архам. – Начинайте.

Ниборран поморщился. Он быстро протёр аугметические глаза костяшками пальцев. Серебряные оправы глазниц блестели на фоне его тёмной кожи, но сами глаза казались тусклыми. Он взял свой планшет.

– Мы провели анализ…

– Чем занят? – спросил Брон.

– Что? – спросил Архам.

– Прекрати, Клем, – пробормотал Ниборран.

– Не прекращу. Чем он занят? Прямо сейчас? Больше ста дней всего этого, мы по уши в дерьме и захлёбываемся в собственной крови, и он занят?

На лице Архама не дрогнул ни мускул.

– Пожалуйста, следите за своим тоном, полковник, – посоветовал он.

– К чёрту мой ублюдочный тон, лорд.

Архам выпрямился. Ворст последовал его примеру, подняв всё своё закованную в жёлтую броню мощное тело. И снова Архам коротким жестом показал ему вернуться к работе.

– Мы все очень устали, – быстро сказал Ниборран. – Очень устали. Нервы сдают и…

– Вы не выглядите уставшим, – сказал Брон Архаму. – Нисколько.

– Так уж получилось, – ответил Архам. За первые сто дней он трижды побывал на передовой. Царапины и вмятины на его жёлтой броне не отремонтировали, и каждый мог увидеть их. Но нет, он не выглядел уставшим. Он выглядел как Астартес, выглядел, как всегда. Неподвижный и крепкий как статуя. Он не выглядел уставшим, как эти три человека, с пустыми глазами, впалыми щеками и дрожащими руками.

– Я позволю вам некоторые послабления, полковник, – сказал он. – Обстоятельства…

– Обстоятельства – дерьмо, и становятся дерьмовее с каждой секундой, а Дорн отсутствует. Он должен заниматься этим. Он должен быть ублюдочным гением.

– Уже хватит, – сказал Архам.

– Отсутствие Преторианца вызывает беспокойство, – сказал Ниборран. – Брон перешёл границы дозволенного, но его мысль...

– Мы облажались, – перебил его Брон. – Его план трещит по швам. Со Львиными вратами покончено. Они уже там. Внутри Внешнего барбакана. Защитные щиты прорваны в восьми местах. Они высадили титанов, которые уже вступили в бой. Наш план горит. Всё катится в за...

– Убирайтесь.

Слово было всего лишь шёпотом, шипением, но оно прорезало воздух, словно кислота металл. Все в стратегиуме Бхаб замолчали. Никаких голосов, только щебет и бормотание когитаторов и потрескивание контрольных вокс-станций. Взгляды отведены в сторону.

Джагатай Хан поднялся на центральную платформу. Как кто-то или что-то настолько большое смогло войти в Великое Сияние, оставшись не услышанным, или бесшумно выйти из арки зала по пласталевой палубе в украшенных мехами полных доспехах...

Он возвышался над всеми ними. На щеке, бороде, горжете, левом наплечнике и нагруднике была кровь. Она спутывала стянутые в хвост волосы, покрывала пятнышками эрмийские меха и спускалась по левому бедру. Но она принадлежала не ему. Левое бедро было обожжено до голого металла выстрелом из мелты.

– Убирайтесь, – повторил он, презрительно глядя на Брона.

– Полковник Брон устал, лорд, и говорил плохо, – начал Ниборран.

– Мне плевать, – сказал Великий Хан.

– Милорд, – настаивал Ниборран. – Полковник Брон – старший и заслуженный армейский офицер, и важная часть…

– Плевать, – сказал Великий Хан.

Ниборран посмотрел на палубу. Он вздохнул.

– Его вопрос был бестактно сформулирован, – ровным голосом сказал Ниборран, – но само его замечание было верным.

Он посмотрел примарху в глаза. Он не дрогнул.

– Милорд, – добавил он.

– Вы тоже, – сказал Великий Хан. – Убирайтесь.

Брон посмотрел на Ниборрана. Ниборран покачал головой. Он бросил планшет на стол, повернулся и вышел. Брон последовал за ним.

Великий Хан даже не посмотрел им вслед.

– Какие старшие офицеры ждут следующего дежурства? – громко спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Найдите их. Разбудите их. Приведите их сюда.

Несколько адъютантов вскочили и поспешно вышли. Великий Хан повернулся к Архаму.

– Где Дорн? спросил он.

– Проводит совещание с Сигиллитом и Советом.

– Приведите его сюда, – сказал он. Он посмотрел на Икаро. – Вы. Икаро. Начинайте.

Икаро откашлялась.

– Защитные щиты прорваны в восьми секторах, – сказала она. Она провела рукой по дисплею инфопланшета, словно разбрасывала семена, и вывела данные на общий экран. Уродливые пятна расцвели на северной и центральной частях огромной карты Дворца.

– Ремонт? – спросил Великий Хан.

– В процессе. Пустотные щиты шестьдесят один и шестьдесят два находятся за пределами восстановления. Порт Львиные врата остаётся широко открытым. Грузовые модули приземляются вдоль северных верхних платформ со скоростью шестьдесят в час. В этих секторах и соседних зонах вокс-связь и ноосфера забиты помехами.

Она вывела ещё несколько пятен на голополе.

– Многоточечный ауспик подтверждает наличие титанов, они двигаются здесь, здесь и здесь. Легио Темпест. Легио Вульпа. Возможно, и легио Урса тоже. Направляются к Последней стене, Внешней стене и в Магнификан.

– У них есть один, они хотят второй, – сказал Великий Хан. Архам кивнул.

– Полагаю, что так, лорд, – сказал он.

– Армейские линии на северных подступах прорваны, – продолжила Икаро. – Главный фактор – наступление, второстепенный – армии предателей, приближающиеся с юга. У них есть поддержка Астартес.

– На земле? – спросил Великий Хан.

– На земле и много, – подтвердила она. – Пожиратели Миров, Железные Воины, Тысяча Сынов, Лунные Волки…

– Их больше так не называют, – сказал Хан.

– Прошу прощения, лорд. Но я не буду использовать его имя, – ответила она.

– Просто используйте цифры, – мягко сказал Архам.

– Да, лорд. Пятнадцатый, Семнадцатый, Четвёртый, Шестнадцатый, Третий. Возможно и другие. Давление наступления является основным фактором, но сплочённость Армии нарушена из-за потери вокса и других каналов связи. Мы не можем передать приказы туда, где они нужны больше всего.

Она посмотрела на примарха.

– Достоинства или недостатки плана обороны Преторианца являются чисто теоретическими, когда этот план не может быть реализован, – сказала она.

Великий Хан кивнул, и попытался пальцами вычесать засохшую кровь из усов.

– А демоны? – спросил он.

– Вероятно, очень много, – ответила она. Её голос слегка дрогнул. –Вероятно, самая значительная угроза для Санктум Империалис Палатин. Но они не обнаруживаются нашими системами.

– Эта оценка подтверждается, – сказал Архам.

– Мы полагаемся на визуальные отчёты, – сказала она, – которые... ненадёжные и запутанные. И зависят от вокса. Я полагаю, что мы должны верить, что воля нашего повелителя Императора остановит их.

– Эта вера никогда не являлась необоснованной, – сказал Великий Хан. Он смотрел на мерцавшую и обновлявшуюся карту. – Они приближаются к нашим дверям. Прямо к нашим дверям. Львиные врата, Последняя стена. Но они хотят ещё и это.

Он указал на символ, который изображал космопорт Вечная стена.

– Согласен, – произнёс Архам.

– Если они возьмут его, то у них окажутся оба главных космических порта в северных пределах. Удвоение пропускной способности.

– И, конечно, теперь они сосредоточатся на Санктуме? – спросила Икаро. – Дополнительная пропускная способность полезна, но Львиные врата ближе, их посадочные мощности огромны, и они уже вцепились нам в горло.

– Нет, они хотят его, – сказал Великий Хан. – Высадить как можно больше на поверхность, чтобы смять нас. Так поступил бы я.

– И я поступил бы также, – произнёс Дорн. Он стоял у подножия ступенек платформы и смотрел на них. – И я знаю, что именно так поступил бы наш брат Пертурабо. Максимизировать пропускную способность. Лишить нас орбитального доступа.

Я уверен, что именно это приказал Гор.

– Они хотят их оба, – сказал Джагатай Хан.

– Они хотят их оба. Они хотят всё, – сказал Дорн.

Великий Хан кивнул. Он посмотрел на Дорна.

– Итак, вот и ты, – сказал он.

– Вот я, – сказал Дорн. – Я был занят в другом месте. Забавная ирония... обычно это тебя ищут и не могут найти.

Джагатай Хан не смягчился. Лорд Каган явно не был успокоен лёгким благодушием.

– Что дальше, брат? – спросил Великий Хан.

– Я изучил последние переменные, – сказал Дорн, присоединившись к ним на платформе. – Каждый шаг нашего врага всё больше раскрывает его намерения. Я начинаю видеть стратегию Повелителя Железа в некоторой глубине, а это значит, что я могу предсказать, где…

– Нам не нужно предсказывать, – прямо сказал Хан.

– Это сложная и многоплановая боевая сфера, брат, – начал Дорн, и затем мысленно обругал себя. Боевые доктрины Джагатай Хана сильно отличались от его собственных, но Великий Хан был непревзойдённым, проницательным и искусным воином. Он не заслуживал снисхождения. Ему не нужно было объяснять сложности, как простым людям.

Джагатай Хан покачал головой. Он выглядел утомлённым, и это беспокоило уже само по себе. Чтобы примарх выглядел уставшим...

– Ему нужен наш отец, – тихо сказал Хан. – Ему нужен беспрепятственный доступ во Дворец. У него есть один плацдарм, ему нужен другой. Это несложно, Рогал, больше нет. Порт Вечная стена необходимо защищать и удержать. Порт Львиные врата необходимо отбить. Это оскорбление, что они претендуют сразу на оба.

– Это было неизбежно, – произнёс Дорн.

– Я не виню тебя, Рогал, – сказал Хан. Он вздохнул. – Мы должны удержать порты. Лишить их доступа. Уже высаженные ими силы можно сдержать и уничтожить.

– Джагатай, – сказал Рогал Дорн. Он откашлялся, как будто обдумывая, что сказать дальше. – Уверяю тебя, я взвесил каждый вариант. Я восхищаюсь твоей решимостью, но это не так просто, как ты…

Он резко замолчал. Джагатай Хан смотрел на него. В его взгляде была такая твёрдость, что Икаро нервно отступила.

– Я думаю, ты неправильно понял меня, Рогал, – сказал Великий Хан. – Я собираюсь отбить порт Львиные врата. Я тебя не спрашиваю. Я пришёл, чтобы сказать тебе, что я собираюсь делать.


– Почему ты стоишь на коленях? – спросила она.

Он возобновлял клятву момента в тёмной комнатке за миллион световых лет от места, где она впервые увидела, как он совершал эту церемонию. Его личная оружейная палата на “Духе” теперь казалась ложной памятью, чем-то таким, что он вообразил, но что никогда не было правдой. Бледно-зелёные металлические стены, запах притирочного порошка, шум с посадочной палубы снаружи. Эти образы больше не принадлежали ему. Как и клятвы момента, приколотые к стене под трафаретным орлом. Они принадлежали кому-то другому. Это были дела, которые совершил другой человек, и тот человек был мёртв.

– Чтобы проявить уважение, – ответил он.

– Перед кем ты стоишь на коленях? – всегда так настойчиво, так любопытно.

Он пожал плечами. Он положил два клинка. Меч Рубио выглядел тусклым в свете свечей. Лезвие силового меча оставалось неактивным. Это было старое оружие Ультрадесанта, гладий, форма которого была ему хорошо знакома. На рукояти ещё оставался знак Ультима.

У лежавшего рядом длинного цепного меча IV модификации была вмятина на кожухе и требовалось переустановить или заменить несколько зубьев. Рядом с рамой, поддерживавшей его броню, стоял наготове ремонтный сервитор. Бледная серость видавших лучшие дни сегментов брони в полумраке напоминала цвет старой кости, словно луна ловила только отражённый солнечный свет.

– Преклонение колен – это акт уважения или верности, – заметила она. – Или это акт почтения и набожности.

– Это не набожность, – ответил он, раздражённый её вмешательством и вопросами. – Богов нет. Мы сожгли эту ложь.

– Значит верности... Но тут не перед кем стоять на коленях, получается, что это бессмысленно.

– Император везде.

– Вот как? – она выглядела удивлённой. – Ты стоишь на коленях перед идеей Его, как перед актом веры? Так что это, верность или набожность? Вы уничтожили ложных богов только для того, чтобы создать другого?

– Он не ложный, – резко ответил он. Пол ненадолго задрожал. Пыль посыпалась с покачнувшегося потолка. Ближайшие батареи и казематы возобновили стрельбу, и их массовая отдача проходила сквозь структуру Дворца.

– Значит Он – бог? – спросила она. Она смахнула пыль, которая упала на наплечники его потрёпанной брони.

– Сейчас есть демоны, так что... – начал он.

– Значит, боги тоже должны быть?

– Я этого не говорил. Что ты хочешь, Мерсади?

– Жить. Но теперь слишком поздно для этого.

Свечи потухли.

Какую клятву ты приносишь? Локен представил, как она спрашивает. Он задумался, как лучше объяснить. Клятвы момента были именно такими – конкретными, принесёнными перед битвой. Все те клятвы, которые он приносил, почти все, что он когда-либо приносил, кроме преданности Императору, давно стали ничем. Он решил принести свою собственную, грубую и простую клятву, достаточную для того, чтобы продолжать жить, несмотря ни на что.

– Я видел лозунги, намалёванные на стенах, в нижних частях Дворцового района, – сказал он пустой келье. – Немного сначала, затем больше. Я думаю, это дело рук гарнизонов Имперской армии и призывников. Мантра. Я принял её как клятву. Простая. Всеохватывающая и всего четыре слова, которые легко запомнить.

Он показал клочок пергамента пустому воздуху, призрачному воспоминанию о её присутствии.

До последней капли крови.

ДВА

Теория против исполнения

Ангелы среди нас

Всего лишь человек

Вид Повелителя Железа за работой производил впечатление. Грандиозное впечатление. В известной галактике был всего еще один разум, который мог дирижировать массовой войной, так как он. И этот разум находился по ту сторону монолитных стен, которые они пытались разрушить. «Скажем, один или два разума, – подумал Эзекиль Абаддон. – Один или два, может быть три. И один из них мог быть здесь, на платформе, наблюдая за Пертурабо в деле. Но отдадим должное Повелителю Четвертого. У него к этой работе подлинный талант».

Остальные собрались подойти ближе, но Абаддон остановил их поднятой рукой.

– Ты чего? – спросил Гор Аксиманд. – Боишься, что можем сбить с мысли ублюдка? Спутать его планы?

Тормагеддон тихо рассмеялся. Морниваль и Повелитель Железа недолюбливали друг друга. Эта война породила слишком много вражды. Но подобные отношения необходимо забыть, по крайней мере, на время. Нужно добиться одной объединяющей цели, а Повелитель Железа был мастером подобной боевой сферы.

– Понадобится больше, чем твоя физиономия, чтобы нарушить его концентрацию, – сказал Маленькому Гору Фальк Кибре. Вдоводел ухмыльнулся Аксиманду и продолжил: – Не знаю, возможно…

– Просто заткнитесь, – тихо сказал Абаддон. – Я хотел понаблюдать за его работой. Минуту. Это производит впечатление. Грандиозное.

Братья по Морнивалю пожали плечами и уступили ему. Встав рядом, они принялись наблюдать вместе с ним.

На платформе был установлен огромный трон-подъемник. Вокруг него стояли на страже невозможно неподвижные и бдительные боевые автоматоны Железного Круга. Шестеро гигантов никогда не покидали Пертурабо. На гравипластине рядом с троном стоял обухом вниз Сокрушитель наковален – громадный боевой молот примарха.

С трех сторон – слева, справа и спереди – его окружали гололитические планшеты на черных как сажа серворуках, смонтированных на подножке и широких подлокотниках трона-подъемника. На восемнадцати активных экранах текли потоки данных и мелькали пикт-снимки с полей внизу. Их свет освещал погруженного в работу Повелителя Железа. Он сидел, сгорбившись, словно великан в массивном металлическом доспехе матового темно-серого цвета, способный выдержать всю осаду в одиночку. Холодная броня, казалось, потела блеском оружейного масла. Сервокабели и загрузочные трубки обрамляли череп Пертурабо, словно заплетенные косички, закрывая уши, вырастая из шеи, щек и челюсти. Видимой оставалась лишь малая часть лица. Масса кабелей придавала ему облик Медузы – чудовища из древних мифов с извивающимися змеями вместо волос.

Голова примарха дергалась, быстро поворачиваясь от одного экрана к другому. Пальцы метались по тактильным поверхностям трона, корректируя, стирая, перемещая, запуская.

Творя историю, касание за касанием.

Пертурабо, Повелитель Железа, найденным двенадцатым сын, пасынок Олимпии, примарх IV Легиона, творец войны, мастер искусства нападения, сокрушитель стен, разрушитель крепостей, уничтожитель миров. Осадная война была его ремеслом, его исключительным талантом. Он привел их сюда, через бастионы самой защищенной планетарной системы в реальном космосе, через орбитальную оборону самого охраняемого мира, и через эти стены к порогу своего генетического отца.

Пертурабо видел все мельчайшие детали одновременно, но только через экраны вокруг него и данные в его голове. Он не обращал внимания на окружение, не замечал того, что происходило всего в нескольких метрах от него.

Для Абаддона это было впечатляющее зрелище. Милорд Пертурабо, двенадцатый примарх, настолько погрузился в свою работу, как будто и в самом деле что-то мог упустить. Прекрасное зрелище в такой день. Но, видимо, поэтому он настолько хорош в своем деле: пристальное внимание, полная концентрация, усердие, одержимая внимательность; обработка данных, выявление главного, принятие решений шаг за шагом для достижения цели.

Возможно, в действительности двух целей. Приказы магистра войны, ожидающего выполнения работы, конечно же, были первой и наиболее важной целью. Захватить Дворец. Но также и собственная, твердая как сталь, цель Пертурабо. Взять вверх над чуждым ему братом Дорном, взять главный приз, ответить, наконец, на вопрос, который с самых первых дней породил ревность и соперничество: неприступная крепость, неудержимая сила… Что возьмет вверх при столкновении?

Из текущей ситуации, Абаддону казалось разумным поставить на неудержимую силу. Он пристально смотрел на то, что Повелитель Железа совершенно не ценил. Они находились на посадочной платформе на полпути к искусственной горе космопорта Львиные врата, который ценой больших усилий взяли пять дней назад. В поврежденном, но вполне функциональном порту гремела работа. Крупногабаритные подъемники и модули транспортеров извергали солдат и машины на поверхность планеты. Огромное сооружение также было одержимо: Абаддон слышал хихиканье и чувствовал скольжение Нерожденных, которые концентрировались вокруг строения космопорта, обретая форму и растекаясь, словно масло или прогорклый жир, в открытый город внизу.

Каждые несколько минут с многокилометровой высоты докатывалась вибрация, когда очередной массивный боевой корабль касался стыковочных колец и замирал на месте. Густые клубы дыма поднимались ввысь, изливаясь из основания и окрестностей порта, где все еще кипели бои. Но Абаддон видел достаточно: внизу раскинулось огромное сердце Внешнего барбакана. Башни и крепости, улицы, пожары. В двухстах километрах на юго-запад далекие очертания циклопических Львиных врат с суровыми кольцами концентрических стен и вспомогательных ворот. За ними – размытое в пепельной дымке экранированное пространство Санктум Империалис. Далекая горная гряда, но ближе, чем когда-либо.

В сотнях метрах внизу протянулись огненные поля: пылающие, почерневшие, разрушенные районы вокруг порта, широкие улицы, которые когда-то были грандиозным въездом в самую величественную цитадель Империума. Миллионы пожаров, напоминающие разбросанные угли, столбы дыма, хлопки-вспышки тяжелой артиллерии, молниевые импульсы основного вооружения машин, самолеты и ударные корабли, проносящиеся мимо, словно птицы, которые собираются в стаи и кружат последние хороводы перед долгим перелетом домой.

Абаддон смотрел на эту картину. Она превосходила все, что он представлял, а он представлял это тысячу раз. Первый капитан смотрел на панораму, затем на Пертурабо в его клетке данных, затем снова на панораму. Теория и практика, бок о бок,

Практика. Исполнение. Вот где лежала душа Абаддона. Конечно, он восхищался гением Пертурабо, его виртуозным искусством, которое сделало все это возможным. Но примарх был таким отрешенным. Когда Повелитель Железа, наконец, победит, а так и будет, решится ли победа прикосновением к очередному тактильному пульту управления? После нанесения последнего решающего удара, поднимет ли он, наконец, голову, чтобы увидеть реальность того, что сотворил?

Не таков был путь Абаддона. Истинный конец наступает с ударом меча, а не касанием кнопки. Клинки и отвага выиграли крестовый поход, и они же должны победить сейчас. А не теория.

И не варп-магия. Не вопящие отвратительные варп-твари, появляющиеся в порту вокруг него или населяющие плоть любимых братьев, словно те были поношенной одеждой. Конец этой войны слишком сильно определялся новыми методами. Абаддон гораздо больше доверял старым.

За его спиной со скрипом открылись двери грузового подъемника. По палубе застучали шаги.

– Почему вы ждете? – спросил лорд Эйдолон.

Абаддон взглянул на чемпиона III Легиона. За ним следовала его свита – мерзкие и разряженные легионеры в улучшенных и аугментированных боевых доспехах. Их лица, а в некоторых случаях и тела безумно деформировались. Выбранные цветовые схемы резали глаз. Эти воины были цветом Легиона Фениксийца, Детей Императора. Заносчивые ублюдки. Причудливо и чрезмерно разукрашенные. Почему они сохранили прежнее имя? Может Фулгрим боится как-то оскорбить своего отца? Имена можно изменить. Это было почетно. Когда пришло время, волки стали сынами. Сынами лучшего отца.

– Уважение? – намекнул Абаддон.

– Кроме того, здесь прекрасный вид, – добавил Гор Аксиманд.

– Уважение за что? – спросил Эйдолон. Его голос звучал неестественно синхронизированным. Он рассмотрел четырех воинов Морниваля и шеренгу юстаэринских терминаторов в вороненых доспехах, стоявших позади них почетной стражей. Абаддон почти ощущал его насмешку, а взгляд Эйдолона говорил об особом месте, которое он приберег в своем сердце для XVI Легиона. Месте, наполненном презрением.

– Необходимо выполнить работу, – заявил он.

– Я знаю, – ответил Абаддон.

– У моего возлюбленного повелителя, – продолжил Эйдолон, – рас…

– …тут новые груди каждый день? – спросил Аксиманд. Кибре громко фыркнул.

– Не подначивай его, Маленький, – сказал Абаддон, невольно улыбнувшись. – Наш добрый лорд Пертурабо и в самом деле может отвлечься от своей работы, если мы начнем драку с нашими братьями, пока он занят.

Он посмотрел на Эйдолона.

– Кроме того, – добавил Абаддон, – на этом восхитительном доспехе может остаться вмятина. Что было бы ужасной неприятностью. Он провел пальцами по абсурдно украшенному наплечнику Эйдолона. Тот перехватил руку первого капитана и крепко сжал ее, вернув улыбку.

– Хорошо, что мы все еще можем веселиться, – сказал Эйдолон. – Поднимает тонус перед предстоящими хлопотами. Мне всегда нравилось потакать вашей подростковой возне.

Его улыбка ничуть не сникла. Зубы были идеальны, словно из прекрасной слоновой кости. А вот лицо – нет. Оно было разукрашенной пародией на человеческие черты, застывшее, словно карнавальная маска. По обеим сторонам горла раздувались складчатые мешки.

– Я пытался сказать, – продолжил Эйдолон. Его голос странно модулировал, как будто за словами кружил ультразвуковой вопль, – если бы мне позволили закончить, что у моего возлюбленного повелителя растет усталость от задержек. Он проявляет нетерпение, и становится почти равнодушным. Видеть это – настоящая трагедия. Он…

…не человек, которым был? – спросил Маленький Гор.

Эйдолон выдавил вежливый смех.

– Ах, какая шуточка, Маленький Гор. Он изменился. Разве это не касается всех нас? Разве все мы не стали великолепными? Даже некоторые из ваших неуклюжих воинов?

Он посмотрел на Тормагеддона. Тот по-прежнему безучастно пялился на трон-подъемник. Что-то внутри него мурлыкало, а с потрескавшихся губ сочилась жидкость. Абаддон взглянул на него. Тормагеддон не был похож на себя прежнего. Смерть и воскрешение взяли свою плату. Громадный четвертый член Морниваля не был ни Тариком Торгаддоном, который был когда-то лучшим из людей, ни Граэлем Ноктуа, чью плоть он одолжил. В чертах воина присутствовали черты обоих, но также что-то еще, нечто за ними, что растягивало и искажало лицо в раздутую подделку. Абаддону не нравилось близкое присутствие Тормагеддона, не нравился тот факт, что он – часть их квартета. Они носили его, как шрам, цену за сотрудничество. Что бы ни жило в броне и плоти Тормагеддона, у Абаддона не было желания узнать это получше.

– Да, так и есть, – сказал он, вытянув руку из хватки Эйдолона.

– Милорд Фулгрим проявляет нетерпение. Я думал, это должно быть совещание по планированию? Он прислал меня с предложением ускорить штурм. Теперь машины высажены, идет полный и фронтальный штурм Львиных врат. Давайте вскроем Санктум и покончим с этой задержкой.

Абаддон вздохнул.

– Эйдолон, я с ужасом понял, что согласен с тобой и желаниями твоего повелителя и господина.

– В самом деле? – поинтересовался Эйдолон.

– Ты знаешь, сколько боли это причиняет мне, – ответил Абаддон.

– Я рад, что между нами есть место благоразумию, – сказал Эйдолон, – что мы можем отринуть тривиальные споры и придерживаться одного мнения. В конце концов, эта война – самое главное.

– Мне нравится дразнить тебя, – вставил Маленький Гор, – но всему свое время и место. Магистр войны хочет взять Терру, а мы не разочаруем его задержками. Мы все служим магистру войны.

– Так и есть, – сказал Эйдолон после слишком долгой паузы.

– Вот и чудно, – сказал Фальк Кибре. – Но предложение твоего лорда Фулгрима не будет рассмотрено.

– Почему же, Кибре? – спросил Эйдолон. В каждом произнесенном слоге отразилось порывистое рыдание.

– Потому что есть план, – ответил Кибре. – Магистр войны четко и определенно установил свои цели, и Повелитель Железа следует им. Захватить порты, высадить войска, сравнять город с землей, затем захватить Дворец. Методичная работа, по старинке.

Эйдолон рассмеялся.

– Это не работа.

– Так и есть, – сказал Аксиманд.

– Что? Мы… приводим Терру к согласию? – захихикал Эйдолон.

– Да, – ответил Абаддон. – Может это и Тронный мир, и может это необычная работа, но это то, что мы всегда делали. Подавление сопротивления и завоевание миров, которые противостоят интересам Империума.

– Да ты серьезен, – понял Эйдолон.

– Кому-то нужно быть, – сказал Абаддон.

– Предложение лорда Фулгрима о полном и концентрированном штурме привлекательно, – заметил Кибре. – Но его отвергнут. Оно противоречит директивам магистра войны и планам лорда Пертурабо.

– Кроме того, щиты Санктум Империалис целы, – добавил Абаддон. – Пустотная и телэфирная защита. Этот процесс предназначен ослабить их. Пока они не падут, мы не может провести полный и концентрированный штурм, потому что силы Нерожденных не могут быть задействованы. «Не могу поверить, что защищаю эту точку зрения, – подумал Абаддон. – Мы не можем выпустить своих демонов. Когда война зависела от этого?»

Эйдолон посмотрел в сторону Пертурабо.

– Думаю, мы привели эту встречу к общему знаменателю и представим его могучему Повелителю Железа. Увидим, что он думает.

– После тебя, – сказал Абаддон.


Как Абаддон предполагал, Повелитель Железа не принял предложение Эйдолона. Тем не менее, он не разъярился на них, как ожидал Абаддон, независимо от того, сколько ненависти зрело в нем к Сынам Гора и Детям Императора. В его разуме больше не было места мелочным ссорам. Создавалось впечатление, что Пертурабо находился в своей стихии, наслаждаясь каждым моментом игры, которую он годами прокручивал в своей голове снова и снова. Он сошел со своего подъемника-трона, чтобы переговорить с ними. Он возвышался над ними и рассматривал замечания Эйдолона в однозначной, но теплой манере. Он похвалил Эйдолона, а, следовательно, и примарха Фулгрима, за его энтузиазм. Энергичный, с огнем в глазах, Пертурабо жаждал показать им многогранную красоту и искусность своей великой стратагемы. Он наклонил несколько экранов, чтобы описать некоторые схемы и тактические нюансы.

– Я никогда не видел его таким… счастливым, – прошептал Гор Аксиманд. – Ведь это так? Повелитель Железа счастлив?

Абаддон кивнул.

– Как грокс в дерьме. Это то, для чего он был рожден.

И это было прекрасно. Предоставленный Пертурабо обзор, беглое, но в то же время абсолютное владение данными, искусная передача полевой стратегии – учет одного, предсказывание другого, расчет боевой сферы на пятьдесят ходов вперед, как у гроссмейстера регицида. Отношение Абаддона к талантам лорда Пертурабо поднялось на новые уровни благоговейного уважения. Примарх был подходящим человеком для этого величайшей работы. Никто и близко не смог бы сделать лучше. Абаддон поймал себя на том, что делает выверенные мысленные заметки, восхищенный планом игры, который изложил Пертурабо.

– Великий лорд, – обратился он, указывая на схему. – Здесь, на юге. Вы только вскользь упомянули. Кажется, ценная возможность. Вы ею не воспользуетесь?

Повелитель Железа посмотрел на него и почти улыбнулся. Его глаза были черными провалами, но в них сверкали точки света, напоминавшие далекие солнца.

– У тебя острый ум, Сын Гора. Немногие обладают проницательностью, чтобы заметить эту изящную возможность. Увы, она не соответствует предписанному твоим генетическим отцом подходу. Я вынужден держать ее в резерве, на данный момент. Я не стану отклоняться от пожеланий магистра войны, рискуя вызвать его неудовольствие. Но в том маловероятном случае, когда Дорн продемонстрирует последнюю искру ума и сумеет провести последнюю операцию, тогда я могу задействовать этот гамбит.

– Жаль, лорд, – сказал Абаддон.

– Я не вижу, – сказал Эйдолон. – О чем ты говоришь?

– Неважно, – сказал Абаддон. – Верь мне, когда я говорю «жаль».

Всех окутала вспышка неприятного света. В телепортационных полях соседней платформы материализовались высокие фигуры: величавый и бесстрастный Ариман из Тысячи Сынов в сопровождении посвященных воинов; Тиф из Гвардии Смерти; трое архимагосов из Темного Механикума; Кростовок, исполняющий обязанности командира небольшого контингента Повелителей Ночи на Терре; и четверо лордов-милитант Предательской Армии.

– Вижу, мы все, наконец, собрались, – сказал Пертурабо. – Я сейчас проведу инструктаж, чтобы вы могли передать мои директивы своим силам.


Девятичасовой непрерывный артиллерийский обстрел Горгонова рубежа вдруг прекратился, словно кто-то нажал переключатель.

Гален нажал свой переключатель – нейронный сигнал деактивировал системы шумоподавления шлема. Он по-прежнему чувствовал себя глухим, как будто ему продули уши, но понял, что слышит свои шаги, скрип керамита, когда выбирался из защитного блока.

– Живее, – сказал он. На него смотрели покрытые пылью визоры его братьев Имперских Кулаков. Он дал знак: восстановить звук. Они зашевелились.

– Живее, – повторил он, теперь они услышали. – Мы знаем, что будет дальше.

Гален прошел через противовзрывной занавес и спустился по узкому проходу к передней части каземата. Его разум все еще приспосабливался. После почти девяти часов генерируемого белого шума для противодействия постоянному диссонирующему давлению, тишина и покой казались неестественными. Нести дозор на внешних укреплениях было невозможно. Обстрел был слишком интенсивным. Бронетехника и артиллерия изменников сконцентрировали свою ярость на трехкилометровом участке внешних укреплений. Дивизионы «Грозовых молотов», «Гибельных клинков» и других врытых в землю сверхтяжелых танков; «Василиски», «Медузы», тысячи бомбард; подразделения «Венаторов» и «Криосов» Темного Механикума. Все они были невидимы, стреляя согласованными залпами из руин и закрытых позиций с дистанции восемь километров.

Космодесантникам пришлось отвести Имперскую Армию, Солнечную ауксилию и призывников с внешних укреплений и первой окружной стены. Ни один человек не мог выдержать непрерывный шум и сотрясения, даже облаченный в самую тяжелую полевую броню. Когорты смертных отправили в прочные бункеры и подземные укрытия за второй окружной стеной, оставив их огневые позиции и настенные батареи без обслуги. Даже там, запертые в темных, содрогающихся ямах, они несли потери, когда перелеты попадали во вторую окружную или падали за ней, раскалывая бункеры.

Имперские Кулаки остались одни, и даже они не могли нести стражу на стене. С активированными глушителями они укрылись в защитных блоках, встроенных в тыльную часть первой окружной стены. Эти отсеки из камнебетона, керамитовых опор и противоосколочных мешков легионеры дополнительно усилили, разместив свои осадные щиты на наружных стенах и сидя спиной к ним.

Тем не менее, они также гибли. Четыре блока получили прямые попадания и были разбиты фугасными снарядами, а в других, включая тот, где находился Гален, раскаленные осколки пробили трясущуюся стену, перфорированный камнебетон, обшивку, осадные щиты и братьев, сгрудившихся за ними. Фиск Гален, капитан 19-й тактической роты, отдавал себе отчет, что это была всего лишь прелюдия.

Он вышел в тишину первой окружной стены. Повсюду в воздухе висела коричневая пыль, создавая впечатление, будто его позиция была единственным участком, оставшимся от мира. Он ожидал худшего, но реальность оказалась даже хуже. Передний край и бруствер бастиона выглядел так, словно его разгрыз ненасытный гигант: блоки из тесаного камня расколоты и пробиты, бруствер полностью разбит во многих местах, контрфорсы превратились в гальку, настенная облицовка из толстой брони смята и искромсана, словно металлическая фольга. Большинство настенных орудий, макропушек, вращающихся огневых точек, лазерных платформ уничтожено.

– Собраться, – приказал он выбирающимся братьям. – Занять позиции. Сохранять бдительность. Тархос, вызови подкрепления Армии обратно на позиции. Быстро.

– Капитан, – подтвердил приказ сержант Тархос.

– И дай мне связь с батареями второй окружной. Они нам понадобятся.

– Как мы удержим это? – спросил брат Усвальт.

– Сомневаюсь, что у нас выйдет, – ответил Гален.

– Согласен, – раздался голос Ранна, направляющегося вдоль разбитого бруствера к ним. Гален быстро отдал честь лорду-сенешалю. Его люди последовали его примеру.

– Без церемоний, братья, – отреагировал Фафнир Ранн. Времени на этикет не было.

Он встал рядом с Галеном, всматриваясь в зловещую завесу пыли. Их оптические устройства щелкали и жужжали, пытаясь настроить дистанцию и четкость. Гален заметил, как неуклюже двигается лорд-сенешаль, капитан первой штурмовой группы. Он получил ранения в боях за Львиные врата. И совершенно не залечил их.

– Неожиданный перерыв, – заметил Гален. – Он считает, что мы разбиты?

– Он оперирует процентами, – ответил Ранн. – Девять часов обстрела, независимо от степени насыщения и тысяч тонн боеприпасов. Достаточно, чтобы выбить нам зубы и поставить на колени. Затем второй раунд.

Имперские Кулаки называли его «он». Подразумевая Пертурабо. Он был персонификацией их врага, полубогом, с которым они сражались. Не магистр войны. Гор был ядовитым духом злобы, вдохновлявшим воинство предателей. Пертурабо, Повелитель Железа, был инструментом исполнения, координатором воли Гора. Хотя Пертурабо находился, вероятно, в сотнях километрах, они бились с его решениями и доктринами. Он был их подлинным противником, архитектором плана изменников, хотя слово «архитектор» казалось неподходящим для существа, которое разрушало стены.

– Он думает, что ослабил нас, не так ли? – спросил Гален.

– О, думаю так и есть, и он это знает, Фиск, – сказал Ранн. – Первая окружная стена и внешние укрепления разбиты до нп. Посмотрим, что он бросит на стены. Может быть, отвлечь их на несколько часов, всыпать, пока мы отойдем на вторую или даже третью, чтобы закрепиться там.

НП. Непригодность. Ранн не расценивал первую окружную стену, как пригодную оборонительную позицию. И явно сомневался на счет второй окружной.

– Если мы отойдем на третью, – сказал Гален, – мы сократим наши возможности.

– Я знаю, Фиск, я знаю.

Горгонов рубеж прежде был известен под названием Горгоновы врата, когда Дворец все еще был дворцом. «Рубеж» указывал, что это гражданское строение, переоборудованное в укрепление, в противовес возведенным непосредственно в качестве бастионов. Он был частью внешнего кольца, исходного яруса укреплений на подходе к Львиным вратам и Санктуму Империалис. Горгоновы врата никогда не были крепостью, всего лишь великолепной триумфальной аркой на Внешней магистрали. Преторианец укрепил его, так же как и все в Императорском Дворце за изнурительные месяцы подготовки к осаде. Отделку сняли, стены укрепили и расширили, некогда прекрасный мрамор, ауслит и тесаный камень закрыли практичной броней. Там, где когда-то перед воротами располагались Траянов парк и Сонотиновы сады, соорудили четыре полусферы укреплений. Четыре новые, окружные стены, ощетинившиеся казематами и оборонительными батареями, а перед ними передовые укрепления. Все были соединены редутами и вспомогательными траншеями. За шесть месяцев церемониальные ворота, отмеченные в монографиях о дворцовой архитектуре за их мирную красоту, переоборудовали в уродливую пятиуровневую крепость.

Гален понимал почему. Каждая подготовительная симуляция показывала, что их атакуют. Зачем наступать на действующие бастионы и крепости, защищающие Колоссы и Мармакс, когда можно прорваться через церемониальную достопримечательность и дойти до самого Санктума?

Горгон падет. Гален знал это, Ранн знал. Дорн знал. Пертурабо знал. Вопрос заключался в том, как долго они продержатся? Как долго они задержат наступление предателей? Сколько материальных затрат выжмут защитники из воинства изменников для их захвата? Насколько истощат вражеские силы, прежде чем те достигнут Львиных врат?

– У нас все еще есть частично действующая пустотная защита, – напомнил Гален, проверяя ауспик. – Сохраняем восьмидесятивосьмипроцентное покрытие над окружными стенами.

– Значит, атака будет наземной, – кивнул Ранн. – Как дела с бронетехникой?

– Та, что имелась, оттянута на третью, – ответил Гален. – За исключением машин, которые участвовали в первых вылазках.

В начале штурма подразделения быстрых «Поборников» и «Церберов» атаковали из бастионов, охотясь и уничтожая артиллерийские силы. Каждый надеялся добраться до них, как лисица до кур. Но у них не вышло. Противотанковые машины были уничтожены сильным фланговым огнем. Когда пыль начала немного рассеиваться, Гален увидел к югу почерневшие остовы, некоторые все еще горели.

– Выдвинуть вперед бронетехнику, лорд? – спросил Гален.

Ранн покачал головой.

– Только, чтобы их снова опрокинули? Нет, они нам понадобятся на второй и третьей. Но прикажи им быть наготове и прогреть двигатели.

Гален отвернулся, передавая вокс-команды. Раздался чей-то крик.

Наземная атака!

Через пыль и фуцелиновый дым подходили штурмовые шеренги. Быстро приближались тысячи пехотинцев в разомкнутом строю. А также легкая бронетехника: «Хищники», штурмовые танки, бронетранспортеры, поднимая столбы коричневого дыма, словно кильватерные струи реактивных катеров. Первыми атаковали наземные силы.

– Построится, – невозмутимо приказал Ранн. Вдоль остатков бруствера лязгнули осадные щиты. Болтеры вставлены в бойницы. Расчеты вращали и поворачивали то, что осталось от настенных орудий. Некоторые не двигались: расплавились лафеты. До подхода частей Имперской Армии все еще оставалось семь минут.

Гален усилил оптический сигнал. Резко приблизилась атакующая орда: звероподобные недолюди, напоминающие сказочных великанов-людоедов, из широких ревущих пастей которых вылетала слюна; штурмовые части Темного Механикума, похожие на кошмары, вызванные из самых темных эпох Технологий; подразделения Предательской Армии, размахивающие непристойными знаменами. Среди них громадные легионеры Гвардии Смерти и Железных Воинов. Они двигались медленнее, но неумолимо. Гален не стал усиливать аудио-сигнал. Ему не хотелось снова слышать ревущее скандирование.

– Стоим или отходим, капитан? – спросил он. Времени на отход ко второй окружной все еще хватало.

– Я устал слышать их крики, – ответил Ранн. – Думаю, мы останемся и перережем немного глоток.

К этому момент Гален уже слышал скандирование.

«Император должен умереть! Император должен умереть!»

– Прицелиться, – приказал Ранн.

По всей стене зазвучали жужжание и звон дальномеров и автозахватов болтеров.

– Что думаешь, Фиск? – спросил Ранн. – Тридцать к одному?

– Тридцать пять, может, сорок.

– Расклад Преторианца, – ответил Ранн. Он прицелился. Жужжание-звон.

– Еще один день на стене, – сказал Гален.

– Ха! За это, друг, ты получишь окрик, – сказал Ранн. – Тридцать метров, пожалуйста.

– Да, капитан.

Гален поднял свой Фобос Р/017, почувствовал, как его прицельные системы синхронизируются с авточувствами шлема. Он прицелился точно в голову шагающему Железному Воину. Проигнорировал захват цели и следил, как уменьшаются цифры на дальномере. Двести метров, сто семьдесят, сто пятьдесят…

– За вашу славу, братья, – выкрикнул он.

– И во славу Терры! – ответили хором все, даже Ранн.

Семьдесят пять метров, шестьдесят, пятьдесят, сорок… тридцать пять… тридцать.

– Огонь!

Болтеры начали стрелять. Вдоль вершины окружной линии и в казематах в стене замигали яркие вспышки. Первые попадания пришлись точно в цель. Каждое было смертельным. Фронт атакующей волны смялся. Тела разрывались в движении, взрывались, падали навзничь, опрокидывали других. Воины падали, спотыкаясь об убитых впереди или разрывались следующим залпом болтерных снарядов. Атакующая волна застопорилась в середине, фланговые части обогнали избиваемый центр. Гален рявкнул приказ, и его фланговые подразделения расширили сектор обстрела, уничтожая вырвавшихся вперед врагов. Настенные орудия начали с лязгом разворачиваться налево и направо. Ряды изменников изогнулись. В воздух поднялись грязь и камни.

Пришел ответный огонь. Неточный и яростный, ведущийся на ходу, но мощный, молотящий по поверхности стены, линиям брустверов и щитов. Затем несколько более точных выстрелов из болтеров космодесантников-предателей. Их оружие снабжено стабилизаторами. Братья Имперские Кулаки слетели со стены со снесенными головами и пробитыми телами. Гален поменял магазин, чувствуя, как осадный щит дергается от попаданий. Несмотря на большие потери в передних рядах, вражеское воинство продолжает катиться из пыли. Больше, чем Кулаки представляли, гораздо больше.

Они добрались до внешних укреплений, хлынув между разбитыми каменными контрфорсами и перепаханными земляными насыпями. Ослепительный ураган перекрестного огня хлещет между бастионом и землей. По команде Галена его братья перемещаются оборонительными парами. Один стреляет со стены, срезая каждого, кто пытается взобраться, а его товарищ прикрывает его краем щита, продолжая вести огонь в основную массу. У основания стены начинают собираться кучи тел, скапливаясь как опавшие листья, наполовину погруженные в грязь и лужи сточной воды, которые образовались между контрфорсами насыпей.

Штурм захлебнулся. Войско предателей откатывается обратно, в беспорядке и замешательстве.

– Мы убедили их в их же тупости, – заметил Гален.

– Нет, брат, – возразил Ранн. – Это был отвлекающий удар.

В зоне видимости появились предательские «Псы войны», выйдя из клубов пыли. Их голеностопы обтекает отступающая пехота. Три машины из легио Вульпа увеличили скорость. За ними громыхал более массивный «Владыка войны». Чудовище вырисовывалось на фоне тошнотворной, освещенной сзади пыли. Стена начала дрожать.

Да, отвлекающий удар. Бросить пехоту на первую окружную, чтобы удержать Имперских Кулаков на позиции, помешать им отойти, затем направить титанов выжечь их на позициях. Вот как преодолевается оборона: приманка и удар.

– Плохое решение с моей стороны, – сказал Ранн Галену.

– Нет, лорд…

– Да, так и было, – резко оборвал лорд-сенешаль и посмотрел на Галена. – Приготовься к быстрому отходу.

Гален начал отдавать приказы. Наступающие машины производили устрашающее впечатление. Гален не узнал гиганта «Владыку войны». Он был похож на модель «Марс Альфа», но изменился, как и столь многие братья, с которыми Кулаки когда-то стояли плечом к плечу. Знаки отличия крестового похода исчезли. Борта покрывали звериные гребни и грубо намалеванные символы, а корпус почернел, как будто титан прошел тысячу лиг через обжигающее пламя, чтобы сразиться с ними. С конечностей и паха свисали цепи, а рваные знамена провозглашали мерзкие идеи в рунах, вид которых вызывал у Галена отвращение. То, что он сначала принял за бусы, оказалось голыми человеческими трупами, раскачивающимися на цепях. Машина выглядела больной, похожей на скелет, ее поступь нечеткой, будто хромающей, хотя скорее от хронической болезни, чем раны. Бронированная голова, сгорбившись между массивной парой орудийных платформ-плечей, была переделана в форму огромного человеческого черепа. В глазницах сияли огни кабины, а из открытых вопящих челюстей, словно языки, выступали пушки Гатлинга. Заревели боевые горны. Его сопровождали такие же уродливые титаны «Псы войны». Их поступь напоминала нелетающих птиц. Сначала они устремлялись вперед, затем быстро возвращались к ногам «Владыки войны», восстанавливая строй.

«Солемнис Беллус» – пробормотал Ранн.

– Узнаешь его? – спросил Гален.

– Едва, – ответил Ранн. – От той машины мало что осталось. Трон, у меня разрывается сердце, когда я вижу, как унизили такое славное оружие.

Орудия наступающих машин открыло огонь. Мегаболтер. Турболазер. Потоки выстрелов из вращающихся установок трех «Псов войны». По окружной линии прокатилось разрушение. Железобетон разрушался. Участки стены взрывались, обваливаясь лавинами каменной кладки, пыли, огня и осколков брони. В воздухе разлетались тела в желтых доспехах. Каземат 16 замолчал, горловину его башни вырвало, вся орудийная платформа соскользнула со своего основания и рухнула вниз, боеприпасы детонировали безумной чередой наслаивающихся взрывов.

– Отступаем! – завопил по воксу Гален. – Быстро на вторую!

Взрыв сбил его с ног. Вокруг него закружили пламя и гравий.

Сильная рука подняла капитана на ноги.

– Нет, брат, – сказал Ангел, глядя на потрескавшийся визор Галена. – В этом нет необходимости. Пока.

Сангвиний отпустил его и повернулся к искореженному краю стены. Он спрыгнул во вздымающиеся завесы огня и расправил крылья.

– Неужели я это видел? – спросил Ранн, оттаскивая Галена в укрытие.

– Он с нами, – ответил Гален.

Великий Ангел пришел не один. Из проемов и тыловых лестниц на стену спешили легионеры. Воины в кроваво-красных доспехах приветствовали братьев VII-го рукопожатиями, оттаскивали их назад, давали им время перезарядить оружие и перевести дух, тем временем сами занимали позиции. Болтеры Кровавых Ангелов присоединились к грохоту.

Свежая кровь, но по-прежнему всего лишь кровь. Даже концентрированный огонь космодесантников не мог уничтожить боевую машину.

А вот Ангел Ваала – совершенно другое дело. Он парил над скатами из камней у подножья поврежденной стены, над разбросанными и изувеченными вражескими трупами, сраженными Имперскими Кулаками, влетал в миазматический туман из пыли, дыма и огня, поднимался на взмахах могучих крыльев, оставлявших за ним вихри в дыму.

Примарх Кровавых Ангелов пролетел низко над землей, словно охотящийся орел, изумительно лавируя между потоками турболазерного огня, пытавшихся выследить его, и врезался в морду ближайшего «Пса войны». Он вонзил копье прямо в верхнюю часть командного отсека, пробил нечеловеческие символы, пробил древнюю броню, пробил оболочку субсистем, пробил силовые цепи. Копье вошло глубоко. Сангвиний повернул древко, уперевшись ногами в корпус кабины и сильно хлопая крыльями, чтобы сохранить равновесие. «Пес войны» завизжал и пошатнулся, оступившись. Титан размахивал массивными оружейными руками в тщетной попытке скинуть врага со своей головы, словно ребенок, отмахивавшийся от назойливых шершней.

Великий Ангел вырвал копье и упал спиной назад. Затем крылья поймали воздух, падение превратилось в полет, и он помчался словно ракета над перепаханной землей, ждущей его падения. «Пес войны» попятился назад, из зияющей пробоины в голове сыпались искры. Раздраженный «Владыка войны», заботясь о своих щенках, повернул торс, отслеживая низкую и стремительную траекторию полета Сангвиния. Ужасающая огневая мощь разорвала землю, грязь и плиты камнебетона на куски, выгрызая в земле пылающий полумесяц.

Сангвиний умчался от преследующего урагана огня. Крылья примарха несли его быстрее, чем «Владыка войны» мог разворачиваться. Ангел снова сделал вираж, разворачиваясь, поднимаясь, работая крыльями на пределе сил, и атаковал правый борт машины, которая некогда с гордостью именовала себя «Солемнис Беллус».

Он поднимался вдоль титана вертикально вверх, вскрывая наконечником копья бортовую броню. Великий Ангел оставил в машине длинный уродливый разрез от бедра до грудины, из которого извергался пепел и черная жидкость.

Он поднялся над «Владыкой войны» в сорока метрах от земли, зависнув на миг, и прыгнул на его плечи, прямо на бронированный затылок головы-черепа.

Копье Телесто вонзилось в тыльную часть головы титана.

Из боевых горнов машины вырвалось отвратительное задыхающееся фырканье. Огромный титан дрожал и раскачивался. Оба глаза выбило, из глазниц черепа вылетели пламя и фрагменты остекления кабины.

Сангвиний сжал оружие еще крепче. Копье, вошедшее глубоко в основание черепа машины, на миг засветилось и выбросило импульс энергии в «Солемнис Беллус». Второстепенные взрывы рванули в поясных узлах, бедрах и из тыльной части двигательного отсека. Сангвиний вырвал копье, устремился вперед и взлетел, поднявшись над носом машины, когда с ней покончил смертельный взрыв.

Из тела машины вырвалось яркое пламя адского взрыва, оторвав одну из оружейных конечностей. Титан с заблокированными ногами завалился вбок и рухнул на землю с такой силой, что поднялись целые волны грязи и грунта. Земля задрожала. Стена задрожала. Гален с трудом удержался на ногах. При падении голова гиганта столкнулась с внешним выступом подпорной стены и выгнулась назад, и так осталась лежать, таращась со сломанной шеей в блеклое небо. По колоссальному металлическому каркасу прокатилась волна детонаций. Взорвались погреба боезапаса, выбросив языки пламени и расплавленную сталь. Земля, грязная вода и обломки, выброшенные в воздух огромным взрывом, начали падать в полукилометровом радиусе стремительным ливнем жижи, жидкости и металлических обломков.

Сангвиний приземлился на истерзанную землю перед своей жертвой. Освещенный огромный погребальным костром бога-машины, он выпрямился, сложил крылья и с шипящим копьем в руке посмотрел на трех «Псов войны». Тот, которого он ранил, все еще извергал искры и дым из пробитой головы. Он скулила и ревел. Все три машины остановились. Они переключили оружие и омыли примарха Кровавых Ангелов системами самонаведения.

– Хотите продолжить? – крикнул им Сангвиний. – Решайте.

Последовала долгая пауза. Затем «Псы войны» одновременно пришли в движение. Они сделали шаг назад, развернулись и побрели назад в дым тем путем, которым пришли.

Позже, когда об этом бое рассказали, кто-то настаивал, что даже примарх, даже славный Великий Ангел, не мог привести в замешательство трех титанов. Их ауспики должно быть засекли танки-убийцы титанов – «Теневые мечи» или «Клинки убийцы», которые подошли две минуты спустя.

Но Гален знал, что он увидел.

Сангвиний взлетел и направился к внешнему бастиону. Кровавые Ангелы поднялись из своих только занятых позиций на линии бруствера, когда он пролетел над ними. Имперские Кулаки стучали прикладами болтеров по своим щитам грубым хором воинских аплодисментов.

Примарх приземлился. Он на миг оперся на копье, как человек, отдыхающий после тяжелой работы. Черная смазка «Владыки войны» и масло-кровь забрызгали его украшенный золотой доспех, прекрасное лицо, солнечный лабарум за головой. Они стекали с его длинных золотистых волос.

– Фафнир, – поприветствовал он Ранна кивком головы и пожал сравнительно маленькую руку лорда-сенешаля.

– Милорд, – ответил Ранн. – Об этом деянии расскажут истории.

– Нет, Ранн, – ответил Сангвиний.

– Уверен в этом, повелитель, – возразил Ранн. – Мне повезло увидеть, как творится миф.

Они знали о Великом Ангеле из древних времен. Искреннее замечание Ранна прежде вызвало бы улыбку и скромный смех. Но улыбок не было.

– Об этом не будет никаких историй, – сказал примарх. – Это пустяковое событие. Здесь происходит слишком историй, мой дорогой брат Фафнир, и большинство забудутся к моменту, когда их место займут следующие. Это… Это происходит повсюду.

– Милорд, – только и сказал Ранн. Наступила тишина.

– Я видел это, Фафнир, – сказал Сангвиний. – Отсюда, до ворот, до порта, на Внешнем, на Магнификане. Это все и везде. Слишком много историй, миллионы их, всем суждено забыться, так как только последняя строка книги имеет значение.

– Тогда нам стоит позаботиться, чтобы ее написали мы, – сказал Ранн.

Сангвиний ответил не сразу. Мельчайший намек на улыбку осветил его глаза. У Галена возникло ощущение, будто восходит солнце, прогоняя адский мрак.

– Верно, – согласился Сангвиний. Он сделал глубокий вдох и выпрямился. – Верно, брат. Так, давай же попробуем удержать эту линию еще немного.


Дорн покинул бастион через врата Просителей и направился через внутренний двор к пешеходной дороге. Его сопровождали двое хускарлов. Превратный двор был полупустым. При свете толстых свечей под матовыми стеклянными колпаками группы просителей ждали, пока должностные лица в ливреях разбирались с их петициями. Большинство просителей были высокопоставленными гражданами или гражданскими лидерами, и Дорн знал, что их просьбы были, вероятно, обоснованными: увеличенные продовольственные пайки, медицинское обеспечение, разрешения на эвакуацию в Санктум. Он также знал, что большинство прошений отвергнут.

Это было военное время. Военное. Лишения были необходимым бременем, которое разделяли все, кто был на стороне Трона.

Его появление вызвало волнение, шум. Большинство уважительно отводили взгляд, но он заметил, что несколько задумались, не подойти ли к нему. Робость взяла вверх.

Одна небольшая группа из мужчин и женщин разных возрастов и положений сидела на каменных скамьях у арки. Когда Преторианец проходил, один поднялся и подошел к нему. Это был Зиндерманн.

– Милорд…

Хускарл преградил ему путь.

– Я прошу всего лишь о минутке, милорд, – обратился старик.

– Не сейчас, – ответил Дорн и пошел дальше.

Он остановился и повернулся.

– Это касается летописцев, Зиндерманн?

– Да, милорд.

– Сейчас у меня нет времени, – сказал примарх и подумал «У меня никогда его не будет». – Но я поддерживаю проект. Диамантис возьмет ваш проект и выдаст пропуска моей властью.

Диамантис, один из хускарлов, взглянул на Дорна.

– Милорд?

– Возьми их проект и скрепи моей гарантией. Выдай им удостоверения, скрепленные моим именем. Просто проследи, что в нем не содержится ничего неразумного.

– По каким критериям, милорд? – спросил Диамантис.

– На твое усмотрение, – ответил Дорн. Он развернулся и пошел без дальнейших объяснений.

Диамантис посмотрел на Зиндерманна.

– Так в чем дело? – спросил он.

– Летописцы, лорд, – ответил Зиндерманн. – Новый орден. Небольшой, уверяю вас.

– Думал, что мы давно закончили с этим, – сказал Диамантис.

– Милорд Дорн… – начал Зиндерманн.

– Я слышал его, – сказал Диамантис. – Проект у вас с собой?

– Вот, – ответил Зиндерманн, вынув из пальто сложенный пергамент.


Дорн прошел под старой аркой и вышел на пешеходную дорогу. Это был широкий высокий мост, который пересекал глубокую пропасть между бастионом Бхаб и вершиной меньших барабанных башен к западу. Мост так же освещался свечами в стеклянных колпаках. Небо над головой бурлило темнотой, которая выглядела как низкая грозовая туча. Примарх слышал треск и стон пустотных щитов, неравномерный шум и грохот далекой и постоянной бомбардировки. Южный горизонт освещался тусклым и пульсирующим оранжевым светом, на фоне которого вырисовались громадные Львиные врата и соседние башни.

Далеко внизу, под мостом, подъездные улицы и проезды были забиты людьми. Ручейки перемещаемых граждан вливались в Санктум Империалис. Чиновники и Адептус Арбитес со световыми шестами направляли каждый длинный переселяющийся конвой к временным убежищам: павильонам, библиотекам, спортзалам, театрам. Каждое приличное помещение, которое можно было реквизировать и использовать. Беженцы заходили через Львиные врата и другие проходы в Последней стене, изгнанные из своих домов в Магнификане и Внешнем, и отчаянно желающие найти убежище в единственной зоне Императорского сверхдворца, которая все еще считалась безопасной и целой. Дорн видел людей с маленькими сумками вещей, с ручными тележками, с детьми. Сколько миллионов были изгнаны из портовой зоны и северных районов Внешнего? Сколько еще миллионов последуют за ними?

Куда они пойдут, когда враг пробьет Последнюю стену?

На середине моста Дорн понял, что слышит странный постоянный звук, который его генетически усиленные чувства уловили на фоне стона пустотных щитов, приглушенной бомбардировки и тихого гула бесконечных голосов далеко внизу.

Он остановился.

– Милорд? – обратился Кадвалдер, оставшийся с ним хускарл.

Дорн поднял руку. Этот звук… Откуда он исходил?

Лампы. Стеклянные колпаки мостовых фонарей дрожали в своих креплениях, очень слабо, невидимо, но он слышал их вибрацию. Он понял, что мост тоже дрожит очень, очень слабо, так незначительно, что обычный человек не мог этого почувствовать.

Но она была… Как Зиндерманн назвал ее? Дрожь.

Весь Дворец дрожал. Не от страха. От постоянных внешних ударов.

Преторианец продолжил путь, добравшись до подковообразной арки пристройки, и вошел внутрь.

Барабанная башня не уступала возрастом Бхабу, но была крошечным братом своего огромного и уродливого соседа. У верхнего прохода примарха ждал кустодийский префект-хранитель. Царственная золотая статуя в ниспадающем багровом плаще, вертикально держащая украшенный кастелянский топор.

– Милорд, – поздоровался он.

– Префект Цутому, – ответил Дорн. – Он ждет?

– По Вашему желанию.

Кустодий провел их внутрь. Дорн попросил личной встречи вдали от бастионной суеты. Никаких обычных залов совещаний или приемных покоев. Всего лишь небольшая комната в массивной каменной вершине барабанной башни.

Константин Вальдор ждал внутри. Капитан-генерал Легио Кустодес сидел за длинным столом. Его сверкающий шлем лежал на столе рядом с локтем. На столе стояли десятки цилиндрических свечей, их пламя давало единственный свет в старой комнате.

– Необычно, – отметил Вальдор, когда Дорн вошел.

– Уверен, вы простите, – ответил Дорн.

– Какое дело, милорд? – спросил Вальдор.

Дорн взглянул на Цутому и Кадвалдера, которые встали у дверей.

– Вы можете идти, – сказал он им.

– Цутому можно доверять, – заверил Вальдор, подняв бровь.

– Как и моем хускарлу, – быстро ответил Дорн. Он на миг задумался.

– Оставайтесь, – сказал он двум воинам, – но соблюдайте строжайшую секретность о том, что произойдет.

Он сел лицом к повелителю Легио Кустодес. Они были старыми друзьями, но между ними присутствовало напряжение.

– Итак… что произойдет? – спросил Вальдор.

Дорн поднял указательный палец.

– Не все сразу, – сказал он. – Сначала небольшой разговор.

– Не думаю, что мне нужно напоминать вам, что в эти дни у нас крайне мало времени для подобной роскоши, – заметил Вальдор.

– Сделайте одолжение.

Вальдор пожал плечами.

– Как вы уладили дела с вашим братом? – спросил он так, будто вопрос был заурядным.

– С Джагатаем? Приемлемо. Он хочет атаковать порт.

– Вполне ожидаемо.

– Оборонительные доктрины не относятся к его предпочтениям, – согласился Дорн.

– Вы несправедливы, – возразил Вальдор. – Просто Каган защищается атакуя. Его Легион всегда был исключительно мобильным. Они рвутся в бой. А порт – подходящая и заслуживающая внимание цель. Кто-то скажет – ключевая.

– Он так и сказал, – ответил Дорн. – Уверяю вас, я никогда не видел, чтобы он так злился на меня. Или, возможно, на мир. Или на меня и мир. И я никогда не видел его таким уставшим.

– Печальный день для всех нас, раз такие, как вы и ваш брат устают, – сказал Первый из Десяти Тысяч.

– Все устают, Константин, – сказал Дорн. Он откинулся в кресле и смотрел на пляску пламени свечей. – Текучесть кадров в бастионе страшная. Офицеры заболевают, срываются, страдают от нервного истощения. Каждые несколько дней знакомишься с новыми лицами – новые офицеры, новые помощники, новые генералы сменяют прежних, комплектуют смены.

– Продление дежурств изматывает. Сколько они спят? Три часа? Потом огромный объем информационного потока. Мы не обладаем вашим разумом, Рогал?

– Делу не помогает, когда Джагатай врывается и с порога отстраняет двух достойных старших офицеров.

– За какой проступок?

– За усталость. Если на чистоту, за то, что они люди.

– Кого?

– Ниборран.

– Не может быть!

– И другого. Э…

– Брон, милорд, – подсказал стоявший у двери Кадвалдер.

– Точно, Брон. Я найду им применение в другом месте. Нам нужны все имеющиеся хорошие офицеры.

– Все же, Савл Ниборран был здесь с первого дня, – сказал нахмурившийся Вальдор.

– И, возможно, он выгорел. Бывает.

– Он не слишком стар для передовой? – спросил Вальдор. – Я в том смысле, что он всего лишь человек.

– Не думаю, что в этой ситуации фактор возраста все еще имеет значение, – сказал Дорн.

Они замолчали. Пламя свечей дрожало. Ни примарх, ни кустодий не были сильны в неформальных беседах.

Всего лишь человек. Слова Вальдора повисли в дыме свечей. Ни один из них не был человеком. Они оба были одарены долгой жизнью, чтобы пережить войну и стремиться к чему-то помимо нее. Но они знали только войну, и это продолжалось для них уже слишком много смертных поколений. За их жизнь люди рождались, жили и умирали от старости несколько раз, а война все продолжалась. Дорн и Вальдор никогда не говорили об этом, но они оба в глубине души страшились, что по необходимости оказались скованы одной ролью и никогда не оставят ее. Они не могли говорить беспечно и непринужденно, как люди, или остановиться, чтобы подумать о нюансах культуры. Они не могли расслабиться или задуматься. Воинская ответственность вытесняла из них все прочие заботы. Даже простейшая беседа сводилась к логистике и стратегии. «Люди жили и умирали, как оводы, - думал Дорн. – Где они находили время в своей короткой жизни на то, чтобы быть еще кем-то, кроме как воином, когда я не могу найти в своей? А ведь я должен был находить его. Я должен быть таким разносторонним. Солдат – это всего лишь одна из граней».

– Мы были рождены для большего, – пробормотал примарх.

Вальдор взглянул на него. Преторианец понял, что неосмотрительно произнес это вслух. Он собрался отмахнуться от своего замечания, но капитан-генерал кустодиев не отвел взгляд. Он просто кивнул. Его глаза выдали грустный намек на понимание.

– Да, были, – сказал он. – Рожденные творить будущее.

– И наслаждаться им, – добавил Дорн.

– Да, наслаждаться. Быть его частью, а не просто повивальной бабкой. Когда нас создали, будущее стало целым.

– А теперь есть только война.

Вальдор выдохнул, затем рассмеялся. Он потер полоску коротко стриженых волос, которая тянулась по бритому черепу.

– Мы возьмем вверх, Рогал, – сказал он. – Однажды вы сломаете свой меч и повесите щит, и будете сидеть, смеяться и смотреть через это окно на золотые башни, стоящие без страха, без пустотных щитов и батарей, освобожденные от малейшей вероятности угрозы благодаря тому, что мы делаем сейчас.

– Вы ведь верите в это без всяких сомнений, не так ли, Константин?

– Я должен. Альтернатива неприемлема.

– Но, судя по вашим словам, вы не видите в этом будущем себя? – спросил Дорн.

– Мой долг никогда не закончится, – ответил Вальдор. – Примархов создали для строительства Империума. Ваша задача, какой бы сложной она ни была, конечна. Моя – нет. Кустодии рождены всего лишь для Его защиты. Вот что мы всегда делаем.

– Вы всегда считали, что примархи были ошибкой, ведь так? – спросил Дорн.

Вальдор взглянул на него.

– Я…

– У вас были опасения.

– Мои прошлые чувства едва ли имеют значение, – ответил Вальдор. – Особенно сейчас. Мы сражаемся вместе. Вы и я, подле Него, против наступления ночи. Мы должны быть союзниками, без сомнений и упреков, и я верю, что так и есть.

Он вздохнул.

– Итак…– сказал он, быстро отвлекая их от размышлений, – вы говорили. О вашем брате?

– Я позволил ему немного покипеть, – сказал Дорн. – Затем отвел в сторону и сказал, что он мог бы получить порт. Взять его с моим благословением. Речь не в том, будто я собираюсь пойти в бой вместе с ним. Я просто попросил, чтобы он отправился со своими силами туда через Колоссы и сначала немного поработал там для укрепления фронта, чтобы войска в порту могли отступить, если им придется.

– Он согласился?

– Да. Это подвижный бой. На данный момент боевые действия перед Колоссами маневренные. Белые Шрамы получат свободу. Но он понимает мои намерения.

– Сохранить ему лицо?

Дорн кивнул.

– Джагатай знает, что я не могу пожертвовать одним из двух своих верных братьев в гамбите в порту, не зависимо от потенциального выигрыша. Но он сказал то, что сказал. Он знает, что ситуация в Колоссах паскудная, и с каждом часом становится хуже. Он там застрянет. Он поймет, где больше всего нужен.

– Значит, вы хотите его направить туда?

– Я хочу его отправить туда. Хан у Колоссов, Ангел у Горгона. Но ему будет казаться, что я согласен с его стремлением к агрессивной тактике. Лица сохранены и честь спасена.

– Значит, вы манипулировали им?

– Да. И мне это не нравится. – Дорн вздохнул. – Трон, он же Хан. Великий Боевой Ястреб. Его боевая доктрина превосходна. Как полководца я выше ставлю только Робаута.

– А Робаута здесь нет.

– Нет.

Вальдор кивнул.

– Я согласен с вашей оценкой. Робаут. Хан… На самом деле есть только еще один.

– Не льстите мне, Константин.

Вальдор улыбнулся.

– Я даже не включаю вас, Рогал. Вы – Преторианец. Список начинается с вас. Нет, я имел в виду, в былые времена…

– Ах. Да. Он.

– Именно. Он.

– Что ж. Он – та проклятая причина, по которой мы все это делаем, – сказал Дорн. Он на миг задумался. – Нет, мне не нравится манипулировать Джагатаем. Но это необходимость. Он подчеркнуто независим. Ангела же я просто прошу, и он делает. Это другой вид лояльности. А вы…

– Я? – удивился Вальдор.

– Вы мне нужны у Колоссов.

Вальдор нахмурился.

– Мой единственный долг – защищать Его, – просто ответил он. – Кустодии отошли в Санктум. Что…

– Мне нужна ваша сила на поле битвы, – сказал Дорн. – Мы должны быть союзниками, и я верю, что так и есть.

– Думаю, – неохотно уступил Вальдор, – что я могу выпустить кустодиев на поле боя, при условии, что основные силы останутся на страже Санктума. Говорите, Колоссы?

– Да.

– Следить за вашим братом?

– Нет, сражаться с ублюдками.

И следить за ним?

– Да.

Вальдор чуть улыбнулся.

– Честно говоря, я рад этой стычке, – признался Дорн. – Позволить Хану немного сделать по-своему.

– Почему?

– Вся эта боевая сфера – это моя борьба с Повелителем Железа. Стратегия, контрстратегия. Доктрина против доктрины. И мы оба знаем это. Мы оба читаем друг друга, предугадываем… И мы оба хороши в этом.

– Вы десятилетиями тренировались.

– Я никогда не думал, что дойдет до практического испытания. Я просто беспокоюсь, что мы слишком хороши в этом. Маневр, контрманевр, маневр, контрманевр… Тупик. Но если я могу внести непредсказуемый фактор, который я не создавал специально…

– Как получивший волю Великий Хан? – спросил повелитель Легио Кустодес.

Дорн кивнул.

– Это может внести небольшой элемент импровизации. То, что Пертурабо сделал с нами в порту Льва. Он позволил Кроагеру провести свою атаку, и это дорого обошлось нам. Возможно, я смогу поступить так же в большем масштабе с Джагатаем. Возможно, в свое время, этого будет достаточно, чтобы разрушить ожидания дорогого Пертурабо и перечеркнуть его решения.

– Выходит, – сказал Вальдор, – ваш сложный и всесторонний план войны теперь включает неподдающийся планированию элемент?

– Это странное время, Константин.

Вдруг пламя всех свечей задрожало. Пара погасла, выбросив струйки голубого дыма. Внешняя дверь открылась и закрылась без всякой реакции со стороны кустодия и хускарла.

Теперь они запоздало пришли в движение. По комнате прошло странное успокаивающее давление. Рядом со столом возле Дорна появилась полутень, словно участок воздуха замазали смазочным маслом.

Цутому и Кадвалдер поняли, что это было и опустили оружие.

Дорн на секунду сконцентрировался. Даже прямо перед ним она перемещалась с легкостью периферийного образа.

Дженеция Кроле, госпожа Безмолвного Сестринства, отдала ему честь.

– Рад, что вы присоединились ко мне, госпожа, – сказал Дорн.

В ответ она с бесстрастным выражением на бледном лице изобразила знак.

– Да, куда пожелаете, – ответил Дорн, прочитав мыслезнак ее рук.

Кроле села в дальнем конце стола. Кивнула Вальдору. Гнетущая пустота ее психического небытия пропитала комнату, словно эпилептический припадок. Присутствующие почувствовали неправильность в воздухе.

– Я попросил госпожу Кроле присутствовать по той же причине, по которой попросил незаметное место, – пояснил Дорн. – Чтобы гарантировать секретность нашей беседы.

– Значит, теперь мы можем обойтись без праздных бесед и начать? – спросил Вальдор.

Открылась внутренняя дверь. Из вестибюля появился Малкадор Сигиллит в мантии с надетым капюшоном. Он занял свое место на другом конце стола.

– Теперь можем, – сказал Дорн.

ТРИ

Кроле

Говорите шёпотом

Пункт сбора


Я понимаю, что присутствую просто как плащ. Я – инструмент, который положили на дальний конец стола, чтобы другие могли свободно говорить. Я – пустое место, и именно моя пустота делает меня необычайно ценной. Они едва замечают меня. Они стараются. Даже с их бессмертными чувствами им приходится прикладывать усилия. Я – что-то размытое. Пятно. Кусочек отражённого света, в котором, если присмотреться, иногда появляется изображение женщины. Они не присматриваются, если только не обращаются ко мне. На меня трудно смотреть. И ещё труднее выносить. Я – боль в их суставах, скрип в их зубах, вкус желчи в их горлах.

Я вижу всё.

Я не участвую. Я здесь не для того, чтобы говорить. Я здесь, чтобы быть. Поэтому я наблюдаю, потому что больше мне нечего делать. Я наблюдаю, как мерцает пламя свечей. Как и у снежинок одна и та же форма никогда не повторяется дважды. Поднимавшиеся струйки дыма от фитилей, которые просто погасли, когда я вошла. Завитки дерева на столешнице, тесные линии, обозначавшие прошедшие годы. Каменные стены старой галереи. Шершавые. Эмблемы, некогда представлявшие собой барельефную резьбу, от мимолётных прикосновений и быстрого течения времени стёрлись до слабых очертаний. Когда-то это место было часовней. Я так читала, в книге. Священное место, когда священному ещё позволяли существовать. Интересно, о чём здесь молились? Здоровье? Победе? Долгой жизни? Хорошем урожае? Какие были изображения? Вон та фигура... Это был бог? Медведь? Олень? Алтарь? Сейчас трудно сказать. Я узнаю некоторые, но тогда можно представить и облака, и увидеть драконов, богов и полубогов в небесах. Разум сам делает это. Он заполняет пробелы и создаёт видимость смысла там, где смысла не хватает. Невозможно сказать, что было на самом деле на этих стенах. Мифы стёрли.

И всё же боги, полубоги и герои ещё существуют. Я сижу и смотрю, как они разговаривают. Интересно, кто напишет их мифы, и сохранятся ли они или будут стёрты временем и вероломной человеческой памятью.

Они могли бы сложить хорошие мифы. Надеюсь, у них получится. Рогал, я восхищаюсь им. Он говорит. Он – средоточие всего нашего доверия. Всё возложено на него, как самая тяжёлая броня из когда-либо созданных, защита, выкованная из сверхплотной материи нейтронной звезды. Его доспехи удивительно просты. Великолепные, да, как и положено примарху-сыну, более украшенные, чем броня, которую носит его человек у двери. Но практичные. Функциональные. Они на нём, чтобы защищать его, а не производить впечатление на других. Его осанка делает это. Высокая линия скул, резкая белизна волос, тон голоса, напоминавший спокойное течение океана.

Он говорит. Я не слишком прислушиваюсь. Я здесь не из-за моего мнения. Интересно, он вообще ожидает, что я его слушаю, или считает, что я настолько же пуста внутренне, насколько и внешне. Он рассказывает о линиях обороны и пересекающихся стратегиях. Я не совсем понимаю, как он так легко удерживает в голове столько подробностей. Это самая сложная битва в истории. Он знает каждую её строчку наизусть, как любимое стихотворение. Я пересматриваю его план ежедневно, и понимаю, возможно, треть. Я не могу постичь его, хотя и обладаю выдающимися способностями в этой дисциплине. Он был рождён для этого, и никто другой не сможет.

Константин слушает, комментирует. Он понимает также хорошо, как и я, что очень хорошо, но недостаточно хорошо. Я знаю его дольше всех. Именно он поставил меня на колени перед Троном и привёл в эту жизнь. Именно он был тем, кто нашёл цель, чтобы заполнить пустую в остальном девушку. Моя жизнь была неприятной, но была бы ещё неприятнее, если бы он не забрал меня из Альбии. Мне будет жаль, когда он умрёт.

И он умрёт. Он – кустодий. Это очень специфический долг. Воин Легионес Астартес может погибнуть в бою в случае отрицательного исхода сражения, но кустодий живёт, чтобы отдать свою жизнь. Как и Цутому Ловец Жемчуга Адриат Малпат Приоп Уран Просперо Каластар там, у двери. Я хорошо его знаю; я знаю всех кустодиев, достаточно хорошо, чтобы знать все титулы-имена, выгравированные на их аурамитовых доспехах, даже тысячу девятьсот тридцать два у Константина. Они не воины, они – защитники. Они живут, чтобы умереть, поставить себя перед Троном и принять любой смертельный удар. Космические десантники клянутся сражаться на смерть. Так же, как и я, и все мои парии-сёстры. Но кустодии, они клянутся сражаться на жизнь. Это не игра слов. Это означает, что их смерть скорее неизбежна, а не просто возможна.

Доспехи Константина великолепны. Золото более превосходное, чем золото, более богато украшенные, чем у Преторианца, потому что они прежде всего церемониальные. Рогал разрушил всё великолепие Дворца, пока укреплял его. Я думаю, он хотел, чтобы и кустодии отбросили свои доспехи и тоже облачились бы в грубый керамит. Украшения бесполезны по мнению Рогала. Но я думаю, что подобную роскошь можно простить. Если полубог предлагает свою жизнь, чтобы защитить вашу, тогда вы должны одеть его в золото, почитая его жертву.

Сигиллит слушает молча. Он второй по долголетию человек, которого я встречала в своей жизни. В этой комнате он выглядит на все свои шесть с половиной тысяч лет, крошечное создание рядом с двумя полубогами. Я причиняю ему неудобство. Моё присутствие подавляет его разум полубога так же легко, как я могла бы потушить пламя свечи перед собой. Он лишён своих чар, псайкана-маски здоровья, мудрости и целеустремлённости, которую, как мне говорили, он показывает тем немногим, с кем встречается лично. В этой комнате он – хрупкое создание, птичьи кости, собранные в тугой обёртке из тонкой кожи и сгорбленные внутри поношенной мантии. Его увенчанный орлом посох, символ его положения, прислонён к столу, как если бы ему было трудно держать его.

Для него показать себя таким, каков он есть на самом деле, значит показать, насколько важна эта встреча. Регент всей Терры стоит голым среди нас, позволив своей публичной маске упасть.

Но я не знаю причины. Рогал говорит, но всё же речь идёт о логистических подробностях. Он говорит, что осада в этот час состоит из четырёх тысяч семнадцати взаимосвязанных сражений. Сражением он называет любое боестолкновение более чем с тридцатью тысячами солдат с каждой стороны. Мы захватывали миры и с меньшим количеством. Масштаб мифический. Но мы это знаем.

Он говорит, что боевая сфера движима двумя вещами. Во-первых, его стратегическое соперничество с Пертурабо. Он описывает его как игру, но бесконечно сложную игру, с таким количеством правил, что их можно было бы закодировать в спирали ДНК. Победителем в противостоянии Рогала и Пертурабо, станет тот, кто найдёт где-то пропавший аллеломорф, какую-то следовую фенотипическую мутацию, какую-то крошечную лазейку, которую не заметил другой. Вот как всё решится. Как в игре, с Террой в качестве доски.

Вторая вещь – логистика. Она может оказаться гораздо более фатальным фактором. У нас есть только то, что у нас есть: три примарха, три легиона, Армия Эксцертус, кустодии, мои Сёстры, титаны. Если не брать в расчёт появление других, таких как Робаут, Леман или Лев, мы обязаны играть в эту игру тем, что находится во Дворце. И это огромный, но ограниченный ресурс. Конечно же мы молимся, чтобы они пришли. Лев, Волк, Повелитель Ультрамара. Если бы фрески на стенах были вырезаны сегодня, то именно такую молитву можно было бы увидеть на них.

Но они могут прийти слишком поздно. Возможно, они вообще не придут. Их смерть может быть уже стала непрочитанными нами мифами. И у Пертурабо, Пертурабо и еретического пса, который дёргает его за ошейник-удавку, у них нет таких ограничений. Нет пределов пополнения припасами и подкреплениями. Шесть, семь, может быть, восемь примархов и их воинств, военные массы Предательского Марса, неисчислимые армии. И что ещё? Какие неудержимые приливы войны могут хлынуть сюда из миров ксеносов, с которыми Великий Луперкаль заключил пакты? Какие реки Нерождённой мерзости могут прорвать плотины имматериума и затопить зону Гималазии?

Рогал считает и твёрдо придерживается этой точки зрения, что истощение является самой серьёзной угрозой. Мы опираемся на то, что находится у нас внутри стен. Но не они. Мы становимся слабее с каждым днём. Они становятся сильнее. Я думаю не она ли это. Причина нашего уединения. Мысли слишком ужасные для стен бастиона, слишком мучительные для ушей штабных офицеров. Этого не может быть. Мы все знаем, что происходит. Надо быть очень глупым, чтобы не знать. В главном штабе каждый день видят поток данных. Они могут, как и я, не понимать всего в полной мере, как это понимает Рогал, но суть им ясна. Нас превосходят числом, и наши шансы уменьшаются с каждым часом.

Нет, это не может быть откровением, которое Рогал боится сделать в другом месте. Тогда почему он говорит наедине, исключив даже своих старших офицеров? Почему Малкадор терпит унижение, позволяя видеть себя без маски? Зачем меня позвали отгородиться от мира?

Я испытываю странное разочарование. По-моему, Рогал слишком обеспокоен общим моральным состоянием, чтобы ясно обозначить наше бедственное положение перед другими.

Мой взгляд возвращается к свечам. Я смотрю, как их световые блики танцуют на золотой броне Константина. Я вдыхаю запах сала, мёртвого дыма, масла в дереве стола, пыли в трещинах стропил. Я вдыхаю сладкий аромат бальзамов, которыми помазали кожу Цутому; чистый, не запачканный, запах тела Имперского Кулака Кадвалдера, без пота, как у тёплой сухой собаки. Я думаю о своём долге и гадаю, чем всё это закончится. Я была шесть часов на стенах сегодня, десять вчера, восемь накануне. На моих перчатках ещё остались пятна крови. Мои пальцы пахнут смолой. Мой меч никогда не чистили так часто. Их кровь такая чёрная. Ветер на укреплениях пахнет опухолями и разлагающимся камнебетоном.

Я никогда не чувствовала себя такой усталой.

Я старше, чем хочу признаться, и старше, чем выгляжу, если кто-то вдруг захочет на меня посмотреть. Мне нечего доказывать. Мои воинские почести невозможно принизить, даже поставив рядом с достижениями этих полубогов. Войны за Наследие, Красный Мороз, обуздание Альбии, Пацифик, Последнее Единство, приведение к согласию 9-13, Пентаканес, врата Скорби, Скаган, Итрия, Ведьмины войны, Асмодокс, Каластар в паутине. Сформированные мной приданные контингенты протектората позволили Обвинительному воинству поджечь Просперо.

Нечего доказать. Я думаю о тех временах. Мой послужной список – это моя личность, ибо я лишена публичности. Я тоже миф? Конечно никто не напишет обо мне, если я не напишу. Мне некому сказать, кто будет слушать. Моя говорящая мертва. Я сама её похоронила. Я не стала брать другую. Мои израненные руки будут говорить за меня.

Интересно, почувствую ли я какое-то удовлетворение, когда настанет мой конец. Хоть какое-нибудь. Я выполню свой долг, и я никогда не отступлю от него. Но долг холодный. Он функционален, как доспехи Рогала. Он служит своему назначению. Он никогда не заполнял пустоты во мне. Я родилась пустой. Я смотрю на пламя свечи. Я думаю, возможно, впервые в своей жизни, которую алхимия так неестественно продлила, я думаю, что смогу лелеять какое-то чувство удовлетворения. Просто что-то, какими бы ни были мои последние секунды, что больше, чем просто долг. Мысль о том, что я сделала то, что не смог бы сделать никто другой.

Пламя свечи гаснет. Рогал резко взмахнул рукой. Он говорит о Вечной стене. Нет, не стене. О порте, названном в её честь, я замечталась и потеряла нить разговора. Я понимаю, что он, наконец, говорит то, что может сказать только здесь.

Я слушаю. Он вновь подчёркивает наши недостатки в области логистики. Он вновь заявляет о том, что наши шансы уменьшаются.

Дженеция Кроле, страж-командующая Безмолвного Сестринства.

Он снова упоминает четыре тысячи семнадцать взаимосвязанных сражений, бушующих в настоящее время.

По его словам, в четырёх из них в ближайшие дни наступит критический момент: Горгонов рубеж, Колоссовы врата, порт Вечная стена и четвёртое.

Какое четвёртое? Спрашиваю я. Мои руки спрашивают. Полубоги не замечают мои мыслежесты. Константин и Сигиллит наблюдают за тем, как Рогал говорит.

Он говорит, что мы удержим только три. Вот она. Невыразимая истина, которую надо скрыть. Мы не можем удержать их все. Мы можем удержать только три. Мы балансируем на краю пропасти.

Константин не согласен. Он прерывает Рогала и начинает предлагать варианты. Передислокация сил для защиты всех четырёх. Смена доктрины. Когда Рогал встречает каждое предложение холодными данными, Константин спрашивает, не пора ли. Не пора ли вызвать “Фалангу”. Не пора ли забрать Его. Последний отчаянный шаг. Увести Его. Бросить Терру и доставить Императора в безопасное место.

Рогал смотрит на Сигиллита. Он ждёт, когда тот заговорит. Такое решение может принять только регент.

Не знаю, собирается ли он вообще говорить. До сих пор он молчал. Прежде чем он успевает это сделать, я стучу костяшками пальцев по столу.

Пламя свечей дрожит. Ещё несколько гаснут. Все трое смотрят на меня через стол, их глаза болят, когда они пытаются сосредоточиться на мне.

Какое четвёртое? спрашивают мои руки.

И Рогал говорит:

– Сатурнианская.


– Есть слабое место, – произнёс Дорн, оглядываясь на Вальдора и Малкадора. – Бесконечно маленькое, но очень реальное. В линии стены, возле Сатурнианских ворот. Его не смогли обнаружить или учесть раньше.

– Так далеко к юго-западу они ещё не атаковали, – сказал Вальдор.

– Но они могут, и они атакуют, – ответил Дорн. – Я бы так сделал.

– Почему оно было пропущено? – спросил Вальдор. – Как…

– Оно ничем непримечательное, – ответил Дорн. – Я заметил его случайно, совершенно случайно, несколько дней назад. Один человек сказал мне о кое-чём необычном. Дрожь.

– Что это значит?

– Не важно, – сказал Дорн. – С тех пор я её анализирую. Это доказано. Неоспоримо.

– Но если вы не замечали этого до сих пор, почему он заметит? – спросил Вальдор.

– Потому что он – Пертурабо, и один из нас рано или поздно должен был совершить оплошность. Решающую ошибку. Я не могу рисковать, предполагая, что он не увидит её.

– Атака в Сатурнианской, если она сработает… – начал Цутому.

– Ты на посту, кустодий! – резко произнёс Вальдор.

– Пусть говорит, если хочет, Константин, – сказал Дорн. – Он здесь. Он слышал. – Он посмотрел на Цутому. – Продолжайте.

– Если она сработает, – сказал префект-кустодий, – это равнозначно удару в сердце. Он войдёт в Санктум Дворца. Палатинское ядро.

– Обезоруживающий удар, – произнёс Малкадор, впервые взяв слово. Его голос был похож на сухой хрип, на скрип натянутой под тяжестью груза верёвки.

– Обезоруживающий удар, – согласился Дорн, кивнув. – Очень быстро и очень уверенно.

– Тогда мы укрепимся… – начал Вальдор.

– Конечно, – сказал Дорн. – Конечно. Но вот о чём я говорю. Наши силы слишком растянуты. Критические точки, Константин. Пертурабо идёт к Горгонову рубежу. Если он разобьёт нас там, то захватит центральную линию генераторов пустотных щитов и снимет защиту Санктума. В лучшем случае мы продержимся две недели.

– У вас Сангвиний в Горгоне.

– И не только он, – сказал Дорн. – Так что я верю, что мы сможем удержать рубеж. Повелитель Железа также фокусирует усилия на Колоссе. Прорыв туда приведёт его прямо к Львиным вратам. К самым дверям Внутреннего дворца. В лучшем случае через месяц. Мы ожидали, что они доберутся туда, в конце концов, если всё будет продолжаться так, как сейчас, но если Колоссы падут, это сократит на пять месяцев наше прогнозируемое время ожидания.

– Но ваш второй брат стоит там, – твёрдо ответил Вальдор. – Джагатай, благодаря вашей просьбе, и я буду рядом с ним.

– Поэтому я считаю, что и в этом случае наши силы победят, – сказал Дорн. – Далее порт.

– Он не должен взять ещё один порт, – сказал Малкадор. – У него уже есть один. Порт Вечная стена более чем удвоит его возможности по высадке наземных сил. Результатом станет полное опустошение.

Дорн кивнул:

– Потеря второго порта приведёт к эскалации осады. Я оценил преимущество, которое предоставит ему второй порт... это сократит наш порог удержания на четыре месяца.

– И лишит нас пути отхода, – сказал Вальдор. – Потеряем его, и мы больше не сможем выбрать вариант эвакуации.

Сигиллит сидел, склонив голову и накрыв одну костлявую руку другой, словно в молитве.

– Он никогда не уйдёт, – сказал он. – Вопрос остался без ответа. Я могу сказать вам, что Он не согласится на это.

– Ему, возможно, придётся, – сказал Вальдор. – Его безопасность – мой долг. Это единственная область, в которой последнее слово за мной. Я не стану спрашивать. Я просто сделаю это.

– Он ведёт собственную войну, – хрипло произнёс Сигиллит. – Вы это знаете, Константин. Если Он покинет Трон, мы потеряем больше, чем Терру.

– Четыре критические точки, – сказал Дорн. – Мы не можем позволить себе потерять ни одну из них. Но мы должны решить, какая из них является наиболее приемлемой.

– Пожертвовать одной? – спросил Вальдор.

– Пожертвовать фигурой, чтобы выиграть партию, – ответил Дорн. – Пожертвовать ферзём чтобы избежать шаха и мата. Это жестоко, но иногда это единственный вариант. От чего мы откажемся?

Вальдор внимательно посмотрел на Преторианца. Он обнажил зубы и едва ли не зарычал.

– Вы уже решили, – сказал он.

– Решил. Но я спрашиваю.

– Риторический вопрос, – сказал Вальдор.

– Мы сдаём порт, – сказал Дорн. – Это огромная потеря, но наименее тяжёлая из возможных.

Наступила тишина. Нуллифицированный воздух показался особенно душным.

– Порт, – прошептал Малкадор и слабо кивнул.

Вальдор откинулся назад. Он откашлялся. Ярость в его глазах была просто ужасна.

– Порт, – уступил он.

Дорн повернулся и посмотрел вдоль стола:

– Госпожа?

Тень вздрогнула, словно она удивилась, что с ней советуются.

Порт, – ответила она мыслежестами.

– Итак, мы отводим войска, – сказал Вальдор. – Я полагаю, что это означает на один фронт меньше. Мы можем передислоцировать наши силы…

– Нет, – сказал Дорн. – Это самое горькое.

– Есть горькое? – спросил Вальдор с сарказмом.

– Простите, Константин, – сказал Дорн. – Нам нужно защищать порт. Создать достойную и убедительную видимость.

– Видимость? – Вальдор с отвращением покачал головой. Он выглядел так, будто хотел встать и уйти.

– Он не должен знать, что мы знаем, – сказал Дорн. – Если мы сдадим порт, Пертурабо поймёт, что мы знаем о Сатурнианской.

– И что с того? – спросил Вальдор с нескрываемым презрением.

– Для успешного захвата Сатурнианской, – медленно произнёс Дорн, – он направит элитные силы. Это будет обезглавливающий удар. Он использует самых лучших.

Он позволил этой мысли повиснуть в воздухе.

– А если вы их ждёте, то сами снимите важный скальп? – тихо сказал Вальдор.

– Возможно, несколько, – Дорн наблюдал за выражением лица Вальдора, ожидая его реакции.

– Я так понимаю, вы собираетесь следовать этому плану?

– Да, собираюсь, – сказал Дорн. – Если Пертурабо пойдёт на это вслепую, думая, что мы не знаем о слабости, у нас может появиться шанс совершить нечто значительное. Не просто защитить Дворец. Это самое главное. Но мы можем добиться победы исключительной важности. Нанести удар, который занимает… Сатурнианская в его стратегии.

– Это позволит нам победить? – спросил капитан-генерал.

– Это может значительно приблизить нас к победе, – ответил Дорн.

– Кого он пошлёт? – спросил Малкадор голосом тихим, как шорох живой изгороди. – По вашему мнению?

– Это удар копьём, – ответил Дорн. – Кого бы вы послали? Кто всегда был мастером такой войны?

Вальдор тяжело выдохнул.

– О, Терра! – произнёс он. – Вот почему? Вот почему мы его ещё не видели?

– Вы его знаете, – сказал Дорн. – Он хочет этой славы. Лично. Он хочет стать тем, кто прольёт кровь на Трон.

– Мы обрекаем каждого человека в порту на смерть, – сказал Малкадор. – В этом нет никаких сомнений. Мы отправим их туда с подобным знанием. И мы не можем им сказать. Они не должны знать, или эта ваша уловка не сработает.

– Вы правы, – сказал Дорн. – Я никогда не думал, что буду вести такую войну. Это бремя, которое нам придётся нести. Вина, которой нет прощения.

У него закончились слова, и он провёл ладонью по рту, как будто пытаясь загнать обратно слова, которые лучше бы никогда не произносил. Он уставился в пустоту. Лицо Вальдора было бесстрастным, как посмертная маска. Он взглянул на Сигиллита.

Малкадор наклонился вперёд и положил на стол узловатую тонкую руку, вытянув пальцы в сторону Дорна.

– Каждый верный воин поклялся отдать свою жизнь, – тихо сказал он Преторианцу. Тяжесть сказанного ещё сильнее натянула старую верёвку его голоса. – За Терру, за Императора. Вот почему они действуют и умирают. Рогал, это всё, что им нужно знать. Это всё, что они уже знают.

– Это всё равно тяжело, – сказал Дорн. – Мне придётся отдавать приказы, глядя им в глаза и зная…

Резкий стук прервал его. Он посмотрел вдоль стола.

Кроле снова постучала бронированными костяшками пальцев по дереву, чтобы привлечь его внимание.

– Что, госпожа?

Её руки переместились.

– Да, – сказал Дорн. – Там будут демоны.


В девятнадцатый день пятого месяца северо-восточный край Императорского дворца начал исчезать.

Магнификан, восточная и большая половина мегаструктуры Дворца, уже и сам по себе огромный сверхгород, был прорван войсками предателей, что пробивались на восток от Внешней стены, и толпами сброда, наседавшими с юго-востока. Никто, даже старшие офицеры в Бхабе, открыто этого признавал, но Магнификан уже считался потерянным. Это был нп. Его уже нельзя было защитить от внешней атаки или удержать. Его обширная территория, включавшая почти две трети площади Дворца, в настоящее время действовала как губка. Он стал масштабным городским полем битвы, где силы лоялистов отступали, используя сдерживающие и мешающие действия, чтобы приостановить захватчиков, замедлить их неумолимое продвижение, перед тем как присоединиться к основным сражениям у Внешнего барбакана и предстать перед гордыми воротами Санктум Империалис.

Девятнадцатого числа характер этого коллапса изменился. Первыми пришли взрывы, за ними последовали огненные бури.

Первый удар поглотил участок улицы площадью почти в километр. Большие здания в эпицентре были просто распылены. Затем взрывная волна бурлящего пламени и сотрясений сравняла с землёй ещё больше, блок за блоком, дробя административный камень, гранит и сталь, разрушая здания, как лепестки в буре. Эта ракета была только первой. Её огромное огненное облако, кипевшее миллиардом искр, которые, казалось, повисли и застыли в воздухе, все ещё разворачивалось, когда упал следующий снаряд, и следующий, каждый из которых накладывался друг на друга, взрывы распространялись от первой дальней точки. Огненные облака распускались одно за другим, и гордые улицы исчезли, превратившись в пыль или свистящие осколки камня. Зажигательные заряды из липкого нафтека и аэрозольного пирозина извергались наружу, поглощая соседние кварталы, где здания пережили первые удары. Их окна были выбиты, напоминая выколотые глаза, они пылали со всех сторон, целые округа и районы поглотило море огня высотой в тридцать этажей. Пелена чёрного дыма заволокла сорок квадратных километров. Зола и нефтехимические отходы разлетелись ещё на двадцать. Порывистый ветер уносил сажу ещё дальше.

Трое из осадных командующих Повелителя Железа командиры Стор-Безашх, обученные мастерству осады самим Пертурабо, пробили стены Беотийского в начале дня, и это бедствие прошло почти незамеченным из-за интенсивных боёв в Центральном и Внешнем пределах. Сотни тысяч захватчиков кишели на искорёженных развалинах. Трудовые бригады и марсианские машины начали расчищать пути, и рабские армии потянули первые камнемёты и массбомбарды. Это были чудовищные осадные орудия, которые использовали для того, чтобы проломить стену и разрушить пустотные щиты, но их работа ещё не закончилась.

К середине дня – совершенно произвольное определение времени, поскольку небо всегда было таким же чёрным, как ночью – огромные машины заняли позиции за линией стены и начали обстрел. Гастрафеты, гравитационные баллисты и манубаллисты хлестали подобно циклопическим арбалетам, выпуская колоссальные керамитовые стрелы или стенобитные блоки; торсионные машины и гравитонные онагры запускали летевшие по низкой траектории снаряды; противовесные требюшеты, многокамерные мангонели и манжаниксы метали ракеты по высоким траектории. Некоторые швыряли инертные, высокоплотные грузы оуслита или вольфрама, которые грязные нечеловеческие расчёты клали в сетки пращей. Уже за счёт одной кинетической силы они наносили катастрофические повреждения. Многие импровизированные снаряды представляли собой куски разбитой каменной кладки от упавшей стены или руины Беотийского района. Предатели перерабатывали город, швыряя в Дворец его же разрушенные части, чтобы разрушить его ещё сильнее. Другие машины бросали химические или фугасные снаряды, такие как пирозиновые мины или бочки со смесью газа и фуцелина, взрываясь они распространяли прожорливое пламя, которое невозможно было потушить.

С наступлением темноты, которая пришла незаметно, потому что стояла вечная ночь и стояла она уже в течение нескольких недель, подразделения петрариев внутри разрушенной Беотийской линии превратили северо-восточную окраину Магнификан в развалины и огненные бури размером с город.

Они не завоёвывали. Они сносили.

Каждый удар, а они не прекращались ни на секунду, сотрясал землю даже на расстоянии многих километров. Осколки стекла и плекса дождём сыпались из выбитых давлением окон на нетронутых улицах. Сажа плыла, подобно туману. Крыши дрожали, раскалывались и падали лавинами. Термальные трещины бежали по зданиям от фундамента до карнизов.

– Продолжаем двигаться, – приказал Камба-Диас.

Улицы, по которым они шли, были почти пустыми, стояла странно спокойная тишина, похожая на центр чудовищного шторма. С запада от них доносился оглушительный рёв военных зон Внешней стены. С востока – вулканическое столпотворение разрушения.

Люди бежали, как военные, так и гражданские. Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный) предполагал, что они бежали на запад, надеясь найти какое-то убежище в Санктум Палантин. Здания стояли пустыми, техника брошенной. Небо было затянуто ядовито-жёлтым смогом, и белый пепел падал, как снег, покрывая каждую поверхность.

Громадный космический десантник вёл их дальше, почти не разговаривая. Приказы были простыми: “Держаться в месте. Стрелять только по моему приказу. Сохранять построение всегда, независимо ни от чего”. Они двигались на север, так полагал Виллем. Время от времени они пересекали пути недавних сражений: здания с пробоинами от снарядов или полностью разрушенные; тела; груды твёрдых круглых гильз, блестевших медью на пепельном снегу. Разрушенный мост, за исключением до сих пор чудом висевшего центрального пролёта. Ущелье глубокого подземного каньона, заваленное щебнем как обрушившаяся шахта. Сообщения на стенах или дверях, отчаянные попытки рассказать семьям и соседям о том, куда ушли жильцы. На Цезийской возвышенности стояли четыре раздавленных в лепёшку имперских танка, как будто что-то огромное расплющило их ногой, а пятый сгорел и врезался в стену мануфактория шестью этажами выше, его сломанные гусеницы свисали, как кишки.

У Траксиской арки они встретили ещё одну группу с 14-й линии, сорок покрытых пеплом солдат во главе с ещё двумя Имперскими Кулаками. Легионеры с уважением встретили Диаса, и поэтому Виллем решил, что Камба-Диас не простой воин отделения. Он слышал, как они называли его лордом.

– Виллем Корди (тридцать третий Пан-Пацифик аэромобильный), – сказал Виллем. – Откуда вы?

– Лекс Торналь (семьдесят седьмой Европа Макс), – ответил один из мужчин. Мы были на четырнадцатой линии на Манихейской площади, но появились титаны.

– Тишина! – велел Диас. – Продолжаем двигаться.


Гидрогальванические предприятия в Маринском шпиле были чем-то искалечены. Цистерны с водой разрушили и по улицам и площадям растеклись триллионы тонн их содержимого, поток был быстрым и достигал полутра метров в глубину. Вода была мутной, пенистой и серой. Она несла с собой обломки и тела, куски раздувшихся трупов, на некоторых виднелись остатки брони. Солдаты пробирались вброд и карабкались по островкам щебня и осыпей. Справа протянулась большая камнебетонная набережная, но Диас не позволит им использовать её в качестве пути, поскольку она, по его словам, “поднимала их к небу в виде мишеней”. Они брели вброд, замерзая, отталкивая трупы с дороги прикладами. На пенистой поверхности потока поблёскивали капли масла. Пепел падал мягким снегом. К востоку, за камнебетонной насыпью, небо было залито переливавшимся янтарным светом огненных бурь. Они чувствовали жару, но вода была ледяной, и пепельный снег падал так и не успев растаять. Джен Кодер (22-я Кантиум горта), которая так и не смогла снять помятый шлем, села на вершину одного из созданных обломками островов, и отказалась идти дальше. Виллем знал, что с такой раной ей не выжить.

– Мы должны оставить её, – сказал Диас.

Виллем не знал, что ответить.

– Я могу прекратить её дальнейшее страдания, – предложил Диас.

– Нет, лорд, – сказал Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления). – Я сделаю это.

– Никакого шума, – сказал Диас после секундного раздумья. – Клинок.

Виллем наблюдал за тем, как Джозеф с трудом возвращается к груде мусора. Остальные из их группы уже двигались дальше. Огненный ад на востоке отбрасывал на воде пляшущие оранжевые отблески.

Джозеф подошёл к ней. Она ничего не видела. Она повернула голову, услышав звук его шагов.

– Кто это?

– Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления).

– Оставьте меня, – сказала она.

– Я не хочу, чтобы вы страдали, – сказал он.

– Выстрел из милосердия? – спросила она.

– Это не разрешено. Извините.

– Я не хочу умереть от ножа, – сказала она. – В этом нет милосердия. Или вы собрались задушить меня, Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления)?

– Честно говоря, я не знаю, что собираюсь делать, – ответил он.

Очень странная улыбка появилась на её залитом кровью лице.

– Вы очень добры, – сказала она. – Хуже для меня уже не будет, но я не хочу, чтобы стало хуже для вас. Идите, куда шли.

Она показала ему, что сжимает в руке.

– Я хочу, чтобы всё произошло быстро, – сказала она. – До сих пор не было быстро. Идите, куда шли. Я буду считать до ста.


Он не смог с ней попрощаться. Это казалось бесполезным. Он повернулся и побрёл по воде к остальным. Через несколько минут, когда они карабкались на крутой склон обломков, они услышали позади себя резкий грохот взорвавшейся гранаты. Звук отскакивал от ближайших стен и отражался от залитой водой улицы.

Диас посмотрел на Джозефа.

– Это было глупо, – произнёс он.

– Я всего лишь человек, лорд, – ответил Джозеф.

Диас внимательно посмотрел на него. Невозможно было сказать, какое выражение лица скрывалось за его сверкавшим визором, но Джозеф догадался, что это был взгляд, который говорил “это одно и тоже”.

Это было глупо. Они не прошли и двух улиц, как их нашли привлечённые взрывом мародёры. Подразделение Предательской армии в лохмотьях и мехах, с боевой раскраской в виде черепов на лицах. Они открыли огонь из укрытия вдоль приподнятой колоннады. В разлившейся воде взметнулись брызги и облачка пара, когда лазерные разряды и бронебойные пули вонзились в неё. Двое солдат погибли, подняв небольшие фонтаны, когда упали, затем ещё один, когда он пытался убежать. Диас отдал приказ открыть огонь. Не имея никакого укрытия, кроме самой воды и нескольких атоллов из мусора, отставшие солдаты начали стрелять в ответ, их лазганы вспыхивали в поддержку болтов, которые выпускали три Имперских Кулака. Фасад колоннады покрылся пробоинами, трещинами и опалинами. Тела дёргались в сводчатых проходах, оседали, скользили или падали вперёд в воду. Огонь противника ослабел. Джозеф решил, что они дрогнули, но они готовились атаковать. Дикие фигуры выскакивали из арочных проходов, прыгали в воду, кричали, пытаясь бежать в воде.

– Держать позицию. Цельтесь тщательнее. Огонь, – приказал Диас.

Замёрзшие и промокшие, они прицельно отстреливали предателей, когда те неуклюже пробирались через воду, пытаясь добраться до них. Каждый смертельный выстрел обрывал ещё один боевой клич. Джозефу было невыносимо слышать эти слова. Он стрелял в лица и рты, чтобы заставить их замолчать.

Император должен у…

Стоявший рядом Виллем пробормотал:

– Это не твоя вина. Ты не виноват.

И был, и не был. В аду не существовало правил. Что бы ты сделал или не сделал, он приходил и вцеплялся в тебя.

Некоторые из предателей-мародёров были нечеловеческими гигантами. Требовалось два или три выстрела, чтобы свалить их. Затем появилось нечто по-настоящему гигантское.

Оно миновало колоннаду бегом, как будто его тянуло к огню и смерти. Оно прыгнуло, не останавливаясь сквозь арку и пролетело шесть или семь метров, прежде чем приземлилось в воду. Оно продолжило бежать, каким-то образом не обращая внимания на поток воды, который замедлял других мародёров. Его ноги взметали стены брызг. Это был космический десантник: космический десантник-предатель. Один из виденных ими берсеркеров, уничтоживших капитана Тантана и его группу в первые часы отступления. Костно-белые доспехи покрывали отвратительные символы, тело обтягивали лоскуты человеческой кожи, за спиной развевался рваный и обожжённый кольчужный плащ. Цепной топор ревел.

Пожиратель Миров.

Их стрелковая цепь, и так не ровная с самого начала, сломалась и начала рассыпаться, несмотря на предыдущие указания Камба-Диаса. Один только вид этого существа лишил их присутствия духа, и ещё ужасные, бессловесные вопли, которые оно издавало. Оно мчалось на них, подобно атакующей обезьяне, быстрее, чем кто-либо имел право двигаться в этом мире.

Но Диас тоже был быстр. Он перестал быть мрачной и молчаливой статуей, которая плавно двигалась вместе с ними, размеренной и тяжеловесной. Он превратился в размытое пятно.

Он оказался между ними и атакующим Пожирателем Миров. Он встретил его с приподнятым щитом и выхваченным из ножен длинным мечом. Удар был таким, словно лоб в лоб столкнулись потерявшие управление поезда. Взметнулся фонтан воды. Волны разбегались во всех стороны. Зубья цепного топора врезались в поднятый щит и вспыхнули синие электрические искры. Столкновение отбросило Диаса назад. Джозеф подумал, что конечно же они должны быть равны? Легионер против легионера. Трансчеловеческая сила против трансчеловеческой силы.

Но зверь в белом казался гораздо сильнее. И ещё больше. Его косящий топор снова обрушился на щит Диаса и сбил того с ног. Зверь взревел, и рубанул по погрузившемуся в воду Имперскому Кулаку. Удар сопровождал ужасный треск. В воздух взлетели искры и куски жёлтого керамита.

Сторона головы монстра взорвалась. Один из других Имперских Кулаков приблизился и выстрелил из болтера. Пожиратель Миров покачнулся, часть его головы исчезла, сквозь расколовшийся керамит виднелись кровь, кости и зубы. Существо пошатнулось и бросилось вперёд. Шип на обухе топора задел отстрелившего ему лицевую панель Имперского Кулака, и швырнул его в воду. Третий Имперский кулак прицелился из болтера, но топор выбил оружие из рук. Третий Имперский Кулак подался назад, пытаясь выйти за пределы досягаемости топора. Пожиратель Миров взревел, кровь била и текла из раненой головы, и сильно размахнулся.

Камба-Диас вынырнул из воды в волне брызг, и вонзил ему в спину силовой меч. Иссушающий длинный клинок пробил туловище. И всё же существо отказывалось умирать. Диас не вытаскивал клинок и крепко держал зверя, мешая ему приблизиться к третьему Имперскому Кулаку.

Третий Имперский Кулак вытащил компактный болт-пистолет, прикреплённый магнитным замком сзади к поясу. Вытянул руку. Он разрядил своё запасное оружие в грудь и лицо чудовища, которое Диас удерживал перед собой.

Очередь болтов издавала громкий и гулкий звук. Пронзённый Пожиратель Миров дёргался и дрожал, когда разрывные снаряды дробили его грудь, плечи и грудину, сокрушая и измельчая броню. Капли крови разлетались на шесть-семь метров. Существо обмякло, вытянулось и сложилось пополам. Диас ослабил хватку, и позволил неуклюжей туше соскользнуть в бурлившую воду. Он вытащил клинок.

Третий Имперский Кулак перезарядил пистолет, снова прикрепил его к доспехам и взял основное оружие. Второй Имперский Кулак поднялся на ноги – огромная металлическая рана пересекла щеку и переносицу его шлема.

Диас обратился к уцелевшим солдатам.

– Держите строй, когда я говорю вам, – сказал он.


Пересекая широкие и заваленные обломками открытые дворы, они получили хороший обзор огненных бурь на северо-востоке. Никто из них никогда раньше не видел столько огня, стена пламени длиной в тридцать километров и выше, чем бастионы крепости. Жара даже на таком расстоянии казалась невыносимой. Беотийский район пал. Через свои оптические прицелы они видели выживших, бегущих от края огненного ада в изрытую кратерами пустошь Дамасского парка. “Выжившие” было неправильным словом. Хромавшие, почерневшие фигуры, за которыми тянулся дым, некоторые всё ещё горели, не в силах счистить пылавший нафтек со своей плоти и одежды. Они выходили из огненного потока, словно пытались спастись, а потом падали. Край парка был завален тлеющими телами.

Падавшие белый пепел и маслянистый дождь напоминали разразившиеся одновременно снежную бурю и тропический шторм. Впереди, сквозь миазматическую пелену коричневого и жёлтого дыма, они увидели огромное сооружение с внешними барбаканами и оборонительными линиями. Виллем надеялся, что это был Анжуйский бастион, хотя и предполагал, что тот находится намного западнее и является источником доносившегося с той стороны постоянного грохота казематного оружия. Они не могли увидеть истинный размер или форму сооружения, к которому приближались. Дым заполнил воздух, небо и заслонил всё, кроме нижних земляных укреплений и передовых батарей крепости. Чем бы ни являлось это место, оно было огромных размеров. Оно обещало долгожданные безопасность и укрытие.

Они приближались к передовым укреплениям по проезжей части дороги, старому транспортному маршруту, проходившему мимо изуродованных или заброшенных жилых зданий. Снаряды начали падать позади них, в двух или трёх километрах к востоку, огромные глыбы камня, которые швыряли метательные машины, они падали беззвучно и врезались с сотрясавшей землю силой, каждый удар вызывал ошеломляющий грохот невероятного масштаба, беспламенным взрыв, столб грязи и обломков. Диас приказал двигаться вдвое быстрее.

Защитники передовых укреплений ждали: потрёпанная лоялистская армия, Солнечная ауксилия, городское ополчение. Их позиции выглядели в целом неплохо, некоторые были возведены по всем правилам военной науки, некоторые – собраны из того, что оказалось под рукой. Оружие поддержки в выкопанных огневых ямах, траншеях, керамитовых капонирах; колья с протянутой между ними колючей проволокой, и разбросанные противотанковые ежи, чтобы повредить приближавшуюся бронетехнику.

Они пересекли железный настил временного моста, переброшенного через глубокий теплоотводный канал, который укрепили и превратили в защитный ров. Навстречу им вышли вооружённые люди. Несколько солдат из отставшей группы заплакали от облегчения.

Виллем видел, как из-за палисада вышел космический десантник. Его доспехи были белыми, но светились как жемчужина. Символы были красными. Он не носил шлем, поэтому было видно выбритый скальп и бороду. Белый Шрам подошёл к Диасу, поприветствовал, а затем обнял брата. Они разговаривали, но находились слишком далеко, чтобы Виллем мог разобрать о чём именно.

– Здесь мы можем сражаться, – сказал Джозеф Виллему. Виллем кивнул.

– Цитадель, – сказал Паша Кавеньер (11-й тяжёлый янычарский). Он смущённо вытер слезы со щёк. – Безопасность, хвала Трону.

Джозеф улыбнулся одному из солдат Солнечной ауксилии, который их сопровождал.

– Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления), – сказал он.

Мужчина взглянул на него и пожал плечами.

– Аль-Нид Назира, Ауксилия, – ответил он.

– Что это за место, друг? – спросил Джозеф.

– Порт Вечная стена, – ответил солдат.

ЧЕТЫРЕ

Убежденность

Гром копыт

Ненавидь все, побеждай несмотря ни на что (объективная тактическая ясность)

Надзиратель стражи, ветеран Солнечной ауксилии по имени Васкаль внимательно проверил их удостоверения. Нахмурившись, он дважды пропустил их через оптическое считывающее устройство. Прежде он таких документов не видел, но печать Преторианца была подлинной.

– Кирилл Зиндерманн, Гари Гарр, – пробормотал он, вернув их. – Цель посещения?

– Нас уполномочили собирать отчеты, – ответил Гари. – Документировать в виде…

Зиндерманн остановил его, положив руку на рукав парнишки и предостерегающе улыбнувшись.

– Надзиратель, – обратился он к Васкалю, – наши удостоверения призваны снимать необходимость повторного объяснения. Наша работа срочная, а время ограничено.

Воздух задрожал. Прокатился далекий гром. Макроснаряды падали подобно граду на пустотные щиты в двадцати километрах отсюда. Зиндерманн наклонил голову при этом звуке.

– Ограниченно, – повторил он.

Васкаль обиженно кивнул. Он взял свои костыли и провел их через внутренние двери. Каждый шаг издавал одновременный двойной стук тростей и волочащее шарканье одного ботинка. Усилия заставляли надзирателя кряхтеть и морщиться.

Чернокаменная была большим и массивным крылом на краю комплекса Гегемон, построенным прочно, как и любое укрепление Дорна, но с противоположной целью. Ее предназначение – не выпускать. Мрачные стены из травертина тридцатиметровой толщины были укреплены контрфорсами из добытого на Кадии ноктилита, а каждый коридор перекрывали несколько противовзрывных дверей и опускающихся решеток. Чернокаменная служила Императорскому Дворцу в качестве главного места заключения. Другие тюрьмы, предназначенные для гражданских преступников, находились в Магнификане, хотя одна судьба знала, что стало с ними и их заключенными. Только подуровень, известный под названием Темница под Палатинским Центром, был более охраняемым местом заключения. По словам Васкаля, большую его часть освободили. Он не знал причины. Предатели, политические преступники и прочие рецидивисты были переведены в Чернокаменную.

– Трон знает, почему так, – пробормотал Васкаль. От усилий он запыхался. – Нам следовало бы их всех расстрелять. И делу конец.

– Расстрелять? – спросил Гари.

Васкаль пожал плечами, повернувшись к ним и ожидая, пока один из его людей открывал следующую череду дверей.

– Ликвидировать. А что? Время – не единственная ограниченная величина, джентльмены. Пространство тоже. Ресурсы. Мы держим этих чертей в тепле, безопасности и сытыми. Вы видели, каково снаружи. Хорошие люди голодают, молят об убежище.

Зиндерманн кивнул. Они видели. Когда спешили по улицам вокруг Гегемона, то проходили через толпы перемещенных и пострадавших, мимо просителей, бесплатные столовые и центры социального обеспечения. Санктум Империалис наводнили беженцы в поисках убежища, и Зиндерманн знал, что это только частица несчастной массы, пытающейся получить доступ из внешних районов Дворца.

– Так вы видели казни этих заключенных? – спросил Зиндерманн.

– У них больше места и лучше питание, чем у любого ублюдка снаружи, – ответил Васкаль. Он взглянул на охранника. – Шевелись, Геллинг! Ты знаешь коды!

Надзиратель оглянулся на Зиндерманна и его молодого спутника, высматривая в их лицах признаки понимания.

– Чернокаменная – большое место, – сказал он. – Мы могли бы принять излишек людей. Разместить тысячи. Временно, конечно, но лучшем чем…

– Снаружи? – спросил Зиндерманн.

Васкаль кивнул.

– Мы установили ежедневные рационы пищи и воды для заключенных. Разве не пустая трата? Они не нашей стороне или бы не оказались здесь. Зачем кормить и размещать их, когда мы не можем кормить и размещать своих?

– Думаю, ответ на этот вопрос лежит в области этики, – рискнул ответить Зиндерманн. – В попытке сохранить своего рода порядочное человеческое общество.

– Серьезно? Вот так? – спросил Васкаль. Он обдумал слова Зиндерманна. – Вы ведь составляете отчеты, не так ли? Проводите опросы? Мое имя будет указано?

– Нет, сэр, – ответил Зиндерманн.

– Я не стыжусь своего мнения, – сказал Васкаль.

– И вы имеете право на него.

– Нет, я вижу этот взгляд. Высокомерный, надменный, либерально-интеллектуальный… Я не предлагаю какую-то евгеническую чистку, я…

– Я и не говорил, что вы предлагаете, – перебил Зиндерманн. – Вы в отчаянии. Мы все. Мы оказались в самой величайшей осаде в истории, и все, что у нас есть – уменьшается и заканчивается. Вас обязали содержать и кормить преступников, угрожающих нашей независимости, в то время как добрые люди остаются ни с чем. Так что вы озвучиваете прагматичную мысль.

– Прагматичную, – кивнул надзиратель.

– Жестокую, но прагматичную, – сказал Зиндерманн. – Боюсь, вы правы. До этого может дойти. Я также боюсь, что если это произойдет, то мы пересечем линию и станем не лучше тех существ, что пытаются прорваться через эти стены. Васкаль нахмурился. Охранник открыл двери и махнул посетителям в сторону длинного сырого коридора, который был совершенно лишен убранства и надежды.

– Где вас ранили? – спросил Гари, когда они вошли.

– Меня? – переспросил Васкаль, оглянувшись. – Рассветные врата, около трех недель назад. Не повезло. Оторвало ногу, раздробило бедро. Не могу сражаться на передовой, но достаточно надежен для надсмотрщика здесь.

– А где предыдущий надзиратель? – спросил Гари.

– На передовой с оружием в руках, – ответил Васкаль, мрачно рассмеявшись. – Мы все делаем то, что можем, ведь так?

– Так, – сказал Зиндерманн.

Очередной охранник открыл очередную дверь, и надзиратель привел их в широкое каменное помещение – общую столовую. Над скамейками располагались посты охранников.

Васкаль по воксу приказал привести заключенного из камеры.

Надзиратель посмотрел на посетителей.

– Приношу извинения, если мое замечание задело вас, – сказал он.

Зиндерманн покачал головой.

– Сейчас мы все в одной лодке, – ответил он. – Мы служим Императору, как можно лучше. Сражаемся, если можем. Если не можем или ранены, служим другим способом, но по-прежнему как можно лучше. Каждая рана – это боль. Каждая рана еще немного сжимает Дворец. Но мы служим. То, что вы предлагали… Сэр, я надеюсь, это не станет необходимостью. Не вы один видите худшее и понимаете, на какие действия оно может нас подвигнуть.

Васкаль коротко кивнул.

– Сообщите охранникам, когда соберетесь уходить, – сказал он и захромал прочь, стуча металлическими костылями.

– Вижу, вы познакомились с надзирателем, – сказала Эуфратия Киилер. Они сели напротив нее за один из неровных обеденных столов. Гари вынул потрепанный инфопланшет и положил перед собой.

– Надзиратель просто чуть ближе к отчаянию, чем мы, – сказал Зиндерманн.

Киилер пожала плечами.

– Говори за себя.

Ее прямые волосы были распущены и немыты. Кожа болезненно бледная. Ей выдали армейские ношенные брюки, мешковатую льняную сорочку и шерстяные рукавицы.

– Рад снова видеть тебя, Эуфратия, – сказал Зиндерманн.

– Кто это? – спросила она.

– Это Гари, – ответил Зиндерманн. – Он со мной.

Киилер посмотрел на юношу.

– Беги, Гари, – сказала она. – Общение с Кириллом ни к чему хорошему не приводит. Это не его вина, но это правда.

– У меня все хорошо, мадам, – ответил Гари.

– Так в чем дело? – спросила Киилер Зиндерманна. – Ты принес помилование с моим именем? Нет, сомневаюсь. Я придерживаюсь взглядов, которые признаны опасными. Они считают, что я не отрекусь. Но ты, ты на свободе. Ты отрекся от своих взглядов?

– Нет, – ответил Зиндерманн. – Тем не менее, условия Сигиллита были четкими. Свобода передвижения и никаких обвинений теистам, при условии, что они не практикуют и не пропагандируют культ.

– Культ? – грустно повторила она.

– Это его определение, – сказал Зиндерманн. – По правде говоря, на данный момент я отказался от своей веры. Она и так становилась нетвердой. Ее лицом всегда была скорее ты, чем я.

– Кирилл, ты был голосом…

– Я оставил одну истину ради другой. Подлинной Истины. Имперской Истины. Свет тускнеет, Эуфратия. Даже за то короткое время, что прошло с нашей последней встречи. Ад воцаряется вокруг нас…

– А Император защищает, – напомнила она.

– Защищает, – согласился Зиндерманн. – И Он может ликвидировать движение теистов в любой момент. Я ценю свою свободу… Что иронично, учитывая, что мы все заперты здесь. Но на данный момент я оставляю священное служение ради мирских трудов.

Зиндерманн показал ей свое удостоверение. Она внимательно рассмотрела его.

– У меня есть такое для тебя.

– Серьезно? Кирилл? Это? Летописец?

– Я был близок к тому, чтобы сдаться, – спокойно ответил Зиндерманн. – Бросить все. Я потерял веру. Свою веру во все, включая в принципы нашего Империума. Кое-кто напомнил мне, что мы не просто сражаемся за свои жизни. Мы сражаемся за наш образ жизни.

– Мне не нужно чертова итерация, Зиндерманн…

Зиндерманн мягко поднял руку.

– Я знаю, Эуфратия. То, что мы создали вместе, независимо от наших представлений о его духовной или мирской природе, начало рушиться. Это наш долг сражаться за него. За каждую часть. Мы – не легионеры, даже не солдаты. Есть разные причины для борьбы и разные методы борьбы.

– Есть только одна причина для борьбы, – возразила она.

– Какая же?

– Император, Кирилл.

– А что есть Император?

Она улыбнулась.

– Людям становится не по себе, когда я отвечаю на этот вопрос, Кирилл.

– Почему? – спросил Гари. – Что вы им говорите?

Киилер ласково улыбнулась юноше.

– Трон, Кирилл! Ты не мог ввести в курс дела этого бедного мальчика? Он что, не знает, какой яд я распространяю?

– Думаю, он дразнит тебя, – сказал Зиндерманн и взглянул на Гари. – Ты дразнишь?

– Немного, сэр, – ответил Гари.

Киилер рассмеялась.

– О, ты мне нравишься! Приношу извинения, Кирилл. Я должна была знать, что ты выбираешь смышленых, умных людей. Он выглядит таким невинным. Сколько ему лет?

– Достаточно, – ответил Гари.

– О, теперь ты все испортил, Гари, – сказала Киилер, цокая языком. – Пытаешься выглядеть взрослым жестким мужчиной.

Спутник Зиндерманна не ответил. Киилер пристально посмотрела на него и нахмурилась.

– Что ты записываешь? Что он записывает, Кирилл?

– Я сказал Гари, что он может делать заметки… – начал Зиндерманн.

Киилер выхватила у юноши инфопланшет. Гари взглянул на Зиндерманна.

– Заметки, – сказал Киилер. Она откинулась назад, пролистала, почитала. – Удивлена, что они позволили пронести это внутрь.

– Надзиратель проверил наши вещи, – сказал Зиндерманн.

– Да, Кирилл, – ответила она, продолжая читать, прокручивая страницы указательным пальцем. – Но пишущий инструмент? Когда меня так переполняют слова? Разве планшет не считается оружием в эти дни?

Она замолчала, изучая текст.

– Эуфратия Киилер. Имажист. Бывший летописец, – прочитала она вслух. – Пропагандист так называемого Lectitio Divinitatus, в скобках теист. Переведена в комплекс Чернокаменная, тринадцатое квинтуса. Бледная. Волосы распущены, выглядят немытыми…

Она посмотрела на Гари.

– Они не дают мне ленту, Гари. И воды не хватает. – Эуфратия продолжила чтение. – Выглядит здоровой. Н/П. – Она снова посмотрела на юношу, недоуменно.

– Э-м, аббревиатура, мадам. Непримечательная.

Она фыркнула, обдумывая замечание.

– Непримечательная. Почему? Чего ты ожидал?

– Это всего лишь аббревиатура, – ответил Гари. – Я делаю много заметок. Указываю любую отличительную особенность…

– Ты прав, – сказала Киилер. – Я непримечательная. Просто человек с обычными чертами и в грязной одежде. – Она держала планшет так, чтобы видеть его, и теребила перчатку, как будто та могла соскользнуть с ее руки. – Моя единственная примечательная черта, Гари, причина, по которой я здесь нахожусь – это идея в моей голове. За исключением небольшого упоминания, больше не о чем говорить. То, как я выгляжу – неважно. Важно то, как я думаю. Об этом должно быть много страниц. Кирилл не рассказывал тебе?

– Нет, мадам, – ответил Гари. – Он не рассказывал мне об идеологии теистов. Ни мне, ни кому-либо еще из группы.

Киилер посмотрела на Зиндерманна.

– Я разочарована, Кирилл.

– В самом деле? – удивился Зиндерманн. – Ты думала, после публичного отречения я продолжу в тайне, да еще без тебя?

– Ты мог бы сделать это, – сказала она.

– Как и ты, – ответил Зиндерманн. – Нарушение указа Сигиллита – это подстрекательство к мятежу, Эуфратия. А подстрекательство внутри этого города – это ненужная проблема, когда у нас их и так достаточно. Делает ли это меня трусом? Ты могла быть на свободе, проповедуя в тайне, но что-то, не знаю… гордыня? Что-то заставило тебя остаться верной своим убеждениям. И вот ты здесь, разъясняешь свою позицию там, где тебя никто не услышит. Так что давай не будем продолжать. Мы оба приняли решение. И оба придерживаемся их.

– Они следят за мной, – тихо сказала Киилер. Она положила инфопланшет и толкнула его к Гари. – Следят пристальнее, чем за кем-либо. Я ничего не смогла бы сделать снаружи. Все, что мне оставалось – это сохранять свою веру.

– А я не смог, – сказал Зиндерманн. – Не так, как тебе было нужно.

– Но это была не вера, Кирилл, – сказала она. – У тебя было доказательство. Свидетельство твоих ощущений. Тебе больше не надо полагаться на веру. Ты видел это, так много раз, Кирилл! Но особенно в порту, со мной, ты увидел…

– То, что я увидел, и сломало меня, Эуфратия, – сказал Зиндерманн. Она выглядела потрясенной. – Вера обладает очень специфическим свойством, – продолжил он. – Когда представлены доказательства, разум поступает иначе. Я был воодушевлен, день, может два. Но доказательство разрушает терпение, которое дает вера. Я начал думать «если Он – бог, и я видел доказательство этому, почему Он не действует? Почему Он не покончит с этим? Ведь Он, несомненно, может! Почему Он позволяет нам страдать?

Зиндерманн наклонился вперед, опустив глаза и водя пальцем вокруг знака узла на столе.

– Моя вера не пережила доказательства, – сказал он. – Я не смог вынести мысль, что Он позволяет это.

Кирилл посмотрел на Киилер.

– Мне жаль, – сказал он. – Экзистенциальная угроза почти сокрушила нас. Я нашел кое-что иное, что могу делать, кое-что практичное. Всем нужно работать сообща, сотрудничать любым возможным образом. Мы нуждаемся в единстве намер…

– Император и есть единство, – сказала Киилер.

– Не начинай проповедь.

– Я не проповедую. Это просто истина.

– Твоя истина, – сказал Зиндерманн, – и она прекрасна, я по-прежнему верю в это, но твоя истина не выиграет эту войну. Поэтому я пришел попросить тебя, подумать…

– Она выиграет, – сказала Киилер. – Возможно, только она и может.

– Ты собираешься выслушать? – спросил Зиндерманн. – Думаю, я позволю Гари разъяснить тебе…

– Мне не нужны объяснения от вас, – сказала Киилер. – Такой же аргумент нам давали перед тем, как отправить на флоты. Война – это необходимость, но наша культура выше этого. Должна быть.

– Верховенство права. Свобода. Этические ценности… – кивнул Зиндерманн.

– Ответственно задокументированная история, – продолжила она. – Прогресс, а не стагнация. Продвижение дальше простых обязательств завоевания. Человеческое общество, которое делает больше, чем истребляет внешние угрозы. Потому что это, как ответ на твой вопрос, и есть то, чем является Император – воплощение великого замысла. Его замысла, задуманного в первые эпохи. Человечество – великая, разумная сила. Цивилизация. Цель. Зачем уничтожать угрозы, если они угрожают только нашим жизням? Почему наши жизни чего-то стоят? Потому что мы больше, чем просто разрушители. Мы – не армия. Мы – культура.

– Которая случайно получила армию, – сказал Гари.

– Мне он снова начинает нравиться, – заметила Эуфратия.

– Меня попросили вновь сформировать небольшой орден летописцев, – сказал Зиндерманн. – Возможно, это выглядит роскошью в такой час, но это не так. Он представляет то, за что мы сражаемся. Нашу сущность.

– Этическую систему, которая оправдывает нас, – сказала Киилер. – Как пристойное обращение с заключенными. Да, я много разговаривала с надзирателем. Он указал на важную деталь.

– К сожалению, да, – сказал Зиндерманн, – что показывает важность тех принципов, за которые мы цепляемся в своей борьбе, и которые отличают нас от животных – знания, идеи, моральный кодекс…

– А история, в самом деле, располагается высоко в этом списке? – спросила женщина.

– Если мы выживем, ты бы хотела снова пройти через это? – спросил Зиндерманн.

Она вздохнула.

– Так кто поручил тебе это благородное задание, Кирилл? – спросила Киилер.

– Дорн, – ответил он.

Киилер кивнула, неохотно впечатленная.

– Могущественный полководец полон сюрпризов, – сказала она. – Он и в самом деле хочет этого?

– Да, для него это важно. Но он очень занят. И поручил мне сформировать небольшую группу летописцев. Кем бы ты ни была, кем бы ты ни стала, ты – ветеран этой службы, так что я сразу подумал о тебе.

Киилер снова взяла удостоверение.

– На нем не написано «летописец», – заметила она.

– Но ты сразу же угадала мою цель.

– Потому что ты никогда не меняешься. – Она посмотрела на удостоверение. – Этот символ, знак «И»…

– Сокращение от «испрашивание». У нас есть разрешение на опрос и запись. Слово «летописец» для многих несет печальный смысл. Мы будем опрашивать любого, у кого есть время поговорить.

– И обнародовать где? Когда? – спросила она.

Зиндерманн пожал плечами.

– Может быть нигде, может быть никогда.

– Потому что мы все умрем? – спросила она.

– Да, а еще то, что мы записываем – слишком чувствительная тема, – ответил Зиндерманн. – Слишком опасная для восприятия гражданами. Последнее слово за Дорном. На данный момент мы собираем. Накапливаем и собираем. Материал, который мы собираем, может быть опубликован, когда все закончится, или изъят для официального отчета.

– Или сожжен с нами?

– Еще один вариант, – подтвердил Зиндерманн.

Киилер откинулась, играя с удостоверением. Она посмотрела на своего старого друга.

– Мне думается, то, что я захочу записать, окажется тем, что наш Империум засекретит.

– Я тоже так думаю, Эуфратия. Но это не причина не записывать их. Мне нужна твоя помощь.

– Я бы хотела сделать больше, чем просто сидеть здесь, – согласилась она.

– К сожалению…

Все трое обернулись. Из теней вышел кустодий. Его золотая броня, казалось, сияла, словно затухающие угли во мраке тюрьмы.

– К сожалению? – спросил Зиндерманн.

– Печать Преторианца обладает большими полномочиями, – сказал Амон Тавромахиан. – Но в вопросах идейной убежденности слово Сигиллита весит больше. У меня четкие приказы. Киилер не позволено выходить за пределы этого подземелья, потому что она отказывается отречься от своей веры. Она не может выйти. А значит, не может участвовать в вашей работе.

Зиндерманн печально подался назад.

– Я боялся, что так случится.

– Мне жаль, сэр, – сказал Амон. – В отличие от вас, леди Киилер не откажется от своего пастырства. Она не скрывает этого.

– Я верю, что Император – бог, – прошептала Киилер через стол Гари,

– Я знаю, – ответил Гари.

– Настоящий бог.

– Я знаю, мадам.

– И это не популярная идея, – прошептала она, – особенно у Императора.

– Пожалуйста, прекратите, – сказал Амон.

– Он как будто не хочет, чтобы люди знали, или что-то вроде того, – сказала Киилер. Она посмотрела на кустодия. – Так я не могу уйти, Амон?

– Нет.

– Сколько здесь заключенных, кустодий. В Чернокаменной?

– Девять тысяч восемьсот девяносто шесть.

– И у всех есть своя история, – сказала она. Киилер взяла удостоверение и посмотрела на Зиндерманна. – Я сделаю это, Кирилл, но мне придется работать из своего места пребывания.


– Что скажешь о ней? – спросил Зиндерманн.

– Не непримечательная, – ответил Гари. За ними закрылись ворота посетителей Чернокаменной. Они прошли по подъездному мосту, мимо бездействующих зенитных батарей под брезентом, чтобы присоединиться к оживленному пешеходному потоку на главной дороге. Перед ними поднималась каменная гора Гегемона, закрытая бронеплитами и усеянная орудийными позициями, которые цеплялись, словно плющ к каждой платформе и площадке. Над ними небо пульсировало фиолетовым цветом с черными прожилками. Зиндерманн почти видел струящееся искажение пустотных щитов. На востоке и северо-востоке небо мерцало шафрановым цветом. Внезапные белые вспышки и скоротечные цветки ярких искр говорили о титанической битве, размах которой скрадывался расстоянием.

– Она была немного запуганной, – допустил Гари.

– Запуганной?

– Неверное слово, – признал юноша. – Свирепость. Самообладание. Как будто она видела то, что не может корректно передать или знает то, что не может должным образом сформулировать.

– Ты считаешь, она не ясно формулирует мысли.

– Да. Присутствует убежденность. – Гари задумался. – Но идея, что Император – бог… Это ведь просто утешение, ведь так? Продукт эсхатологического склада ума.

– Из-за того, что наш мир приближается к своему концу, она цепляется за то, что дает надежду?

– Это общий синдром, – сказал Гари. – Как… предсмертное покаяние. Во времена бессилия, мы ищем смысл и источник силы. Император – это то, что, превыше нас, намного больше, чем человек. И так легко поверить, что Он – подлинный бог, особенно, если мы столкнулись с тем, что прежние эпохи сочли бы демонами. Сущностям варпа дали объяснение в сверхъестественных терминах, потому что у нас нет подходящего языка для описания их природы. Если сверхъестественная тьма существует, тогда должен существовать и сверхъестественный свет, потому что люди реагируют на симметрию. Император проявляется богоподобными способами, следовательно, Он должен быть богом. Это успокаивает. Дает утешение отчаявшимся. Мы хотим верить, что некая высшая сила спасет нас. Император с легкостью соответствует этим требованиям, вопреки любому свидетельству или доказательству. Потому что мы хотим быть спасенными.

– Так дело в психологии? – спросил Зиндерманн.

– С клинической точки зрения, полагаю, что да, – ответил Гари. – И это вполне объяснимо. Суеверие часто встречается в эти дни. Счастливые ботинки, счастливые ружья, счастливые кепки. Мы ищем знаки, чтобы обнадежить себя.

– Ты не считаешь, что Император спасет нас, Гари?

– Я надеюсь, что Он спасет, – сказал Гари. – Думаю, Он спасет. Но не потому что Он – бог.

Они шли по Южной площади Гегемона через толпу. Отчетливо звонил монастырский колокол, медленные глухие ноты разносились над гулом толпы. Начался дождь

– Я задел вас? – спросил Гари.

– Что? Нет. Я просто думал, что твои слова напоминают мои собственные.

– Когда именно?

– Семь лет назад, Гари, – сказал Зиндерманн.

– Вы немного рассказывали об этом, – сказал Гари. – Если точнее, вообще не рассказывали. Вы некоторые время разделяли ее убеждения. Поддерживали их. Что заставило вас поверить?

– То, что я увидел, – сказал Зиндерманн.

– А что заставило эту веру погаснуть?

– Она не погасла.

Зиндерманн остановился и посмотрел на юношу.

– Но моя вера не пылает, как у нее. И я не рассказываю о своей вере, потому что слишком легко отвергнуть ее, как психологический аспект. Хочешь знать правду?

– Да, сэр.

– Религия была болезнью, что сковывала нас тысячелетиями. Вера не один раз почти погубила нас. Она была добровольным невежеством, стремлением принять то, что нельзя продемонстрировать. Оно сдерживало нас. А хочешь знать другую правду?

– Конечно.

– Это то, чего я боюсь. То, что делает меня скрытным. Что она права.

– Ох, – удивился Гари.

– Как сильно мы будем страдать, Гари, если будем вынуждены принять, в конце концов, то, что боги и демоны? Хочешь знать настоящую истину?

– Да, сэр.

– Тогда иди и найди ее. Расспроси весь мир. Найди ее для себя.

Большая часть остальных ждали их под портиком гражданского входа в Гегемон. Кислотный дождь барабанил по перистилю, который более двухсот лет допускал прихожан к публичному голосованию. На плитах собирались лужи, а редкий туман зависал там, где химическая реакция глодала камни. Колокол продолжал звонить. Здесь была Церис, завернувшись в стеганную военную куртку с отделанным мехом капюшоном. Динеш в непромокаемом плаще. Мандип и восемь других первых новобранцев Зиндерманна.

Церис выглядела взволнованной.

– Нам выдали разрешение на доступ в расположение войск и отказ от претензий, – сказала она.

– Это от Диамантиса? – спросил Зиндерманн.

– Да, – ответила она. – Он недоволен. Думаю, мы для него хлопоты, от которых он хочет избавиться. Но он должен выполнить данные ему приказы.

Она протянула пластековую папку, забитую официальными документами и сопроводительными карточками.

Зиндерманн взял ее и начал просматривать.

– Предоставления полномочий, чтобы нас могли рассредоточить по линейным частям, – сказала она. – Одних в Санктум. Других на Внешний.

– Некоторые из этих назначений будут опасными, – заметил Зиндерманн.

Церис бросила на него сердитый взгляд.

– Понятное дело. А где не опасно? Если мы останемся здесь надолго, дождь убьет нас.

Кто-то рассмеялся.

Зиндерманн поднял на них взгляд.

– Вы готовы к этому? – спросил он. – В назначениях нет имен, так что мы можем выбрать. Я не хочу, чтобы вы все вцепились в самые опасные места. Там, в самом деле, опасно и нет никакой романтики. А внутри Санктума необходимо сделать много плодотворной работы. Дело тут не в очаровании передовой.

– Я уже начал опросы в лагерях беженцев, – сказал Мандип. – Я бы очень хотел продолжить этот проект. Там много материала от очевидцев.

– То, что нужно, – похвалил Зиндерманн.

– Я подумала, может быть, отправиться в мануфактории, – сказала Лита Танг. – В частности, заводы по производству снаряжения.

– Верно, записать, что эти огромные военные усилия не ограничиваются только сражениями, – сказал Зиндерманн. – Думаю, это важная точка зрения, Лита.

– Можно посмотреть? – попросил Гари.

Зиндерманн передал ему папку. Гари начал пролистывать списки.

– Я бы хотел взять этот, – сказал он, показывая Зиндерманну карточку. – У меня была семья в северной зоне.

Зиндерманн прочитал и кивнул.

– Если ты этого хочешь.

– Как вы сказали: иди и найди ее, – напомнил Гари.

– Ее там может не быть.

– Тогда я начну оттуда.

– Но вы не можете выбирать, – обратилась Церис к Зиндерманну.

– Что?

– Могучий хускарл Диамантис выразился предельно ясно, – сказала она. – Мне кажется, что это распоряжение самого Преторианца. Ему нужны вы, если пожелаете, со спутником. Он замыслил что-то особенное для вас. Завтра вы должны прибыть в Бхаб. Зиндерманн взглянул на Гари. Юноша изучал выбранный им список. Зиндерманн снова посмотрел на группу.

– Значит, ты, Терайомас, пойдешь со мной.

Он посмотрел на остальных.

– Что ж. Давайте приступим к нашим историям, – сказал Зиндерманн.


Вражеские стены приближались. Участок километровой ширины, который состоял из связанных пласталью керамитовых плит, установленных подобно бульдозерным отвалам на каркасах гигантских тягачей и соединенных почти внахлест, катился вперед. В амбразурах плит мелькали вспышки и раздавался треск беспокоящего огня, а над плитами пролетали снаряды тяжелых батарей, установленных в тыльной части тягачей. За продвигающимися стенами под проливным дождем шла тяжелая пехота. Пораженные болезнью штурмовые части распевали на ходу и стучали древками пик по щитам в похоронном ритме. Имперские части, расположенные ниже внешних укреплений Колоссовых Врат, открыли сдерживающий огонь. Полевые орудия начали стрелять, расчеты без устали работали в содрогающихся орудийных окопах, которые, несмотря на дождь, быстро наполнись пылью и дымом. Первые снаряды упали недолетом, подняв гейзеры грязи на перепаханной равнине. Другие угодили в наступающую стену, пробивая керамит и омывая машины огромными волнами грязи. Ракетные батареи и казематные пусковые установки на внешней стене присоединились к обстрелу, выплевывая ракеты, которые устремились в защитную стену. Пехотные подразделения укрылись во внешних траншеях, примыкая штыки и готовя древковое оружие. Проверяли работу цепных клинков. Освещали стрелковые рвы. Большинство солдат были из смешанных бригад Империалис Ауксилия, отделения возглавляли ветераны Антиохских воинов вечерни и Киммерийского военного корпуса, оба полка принадлежали Старой Сотне. Среди них мелькали желтые и красные доспехи – редкие космодесантники, разбросанные по боевым частям.

За передвигающейся стеной поднимались и разворачивались знамена. Начертанные на них богохульства дрожали под дождем. Над открытой местностью поднимался белый дым, почти чисто белый, как перистое облако. Он образовался от смешения военных химикатов и газа с кислотным содержимым дождя и перепаханной почвы. С краю белый вал пронизывали тонкие нити черного дыма, тянущиеся из стрелковых траншей.

Силы предателей потратили девять дней, чтобы пробиться из захваченного порта. Они разрушили почти все на своем пути, оставив разоренную пустыню из дымящихся обломков там, где когда-то стоял целый городской район. Колоссы были опорным пунктом, самым северным и первым из линий огромной крепости, который защищал подход к Львиным Вратам. Колоссы не были переоборудованы в укрепление, как некоторые из их благородных братьев. Они не были гражданским сооружением, перестроенным для военных нужд, как массивные пристройки на Горгоновом рубеже. Колоссовы врата были важнейшей крепостью Внешнего барбакана, огромным комплексом стен и концентрических укреплений, чьи внутренние позиции оснащались собственными пустотными щитами. Они были спроектированы останавливать и отражать любое наступление с севера.

Поначалу противник остановился. Обстрел с Колоссов отбросил его, перемалывая по приказу Дорна уже очищенную местность дочиста. Враги заняли позиции в восьми километрах и взялись за работу: контрвалационная дуга шириной в двадцать восемь километров, рвы, системы траншей, земляные валы и усиленные палисады. Они окапались и укрепились, готовые отразить любую вылазку или контрудар со стороны Колоссов. Бронетанковые подразделения полтора дня вели дуэль, завершившуюся безрезультатно. Воздушные атаки были отбиты с большими потерями универсальными системами класса «земля-воздух» ворот.

Теперь враги передвигали часть их собственных стен вперед, за раз на несколько метров.

Под прикрытием этого наступления открыли огонь артиллерия и подразделения вкопанных танков, ведя постоянный обстрел через голову тяжелой пехоты по внешним укреплениям и основанию стены. Взрывы поднимались живописными букетами: яркими фейерверками зажигательных снарядов, шипящими вспышками фосфорных, огненными сполохами наптековых. Фугасные разрывы швыряли землю и кирпичи в небеса. Бронебойные раскалывали камень и засеивали воздух ливнем осколков. Траншея 18 опустошена. 41-я уничтожена ураганом кассетных боеприпасов. Четыре полевые позиции были уничтожены в тот же миг, как на них упали по высокой траектории гаубичные снаряды, раскромсав орудия и испарив расчеты. Люди бросились тушить пожары, потянувшиеся к складам боеприпасов в тылу.

Большинство снарядов падали с намеренным недолетом, попадая в искромсанную нейтральную местность. Они должны вызвать детонацию заложенных лоялистами мин, хотя таковых осталось немного. С ревом боевого горна под нижними краями раскачивающихся пластин вытянулись вращающиеся цепы, которые принялись хлестать истерзанную землю, чтобы активировать противопехотные микрозаряды.

Маршал Альдана Агата из Антиохийских воинов вечерни сбежала по ступенькам в траншею 40 и поспешила по металлическим настилам в пункт управления огнем. Она почувствовала тепловую вспышку, уколы песка в воздухе. Это будет шестнадцатый штурм и первая серьезная наземная атака. Маршал увернулась от команд санитаров-носильщиков, накричала на альбийских пехотинцев-симулянтов, проигнорировала четкую отдачу чести весперских гусар. На пункте управления огнем она посмотрела на состояние ауспика. Она продолжала думать о своем муже и двух детях, оставшихся в улье Хатай-Антакья, в четверти мира отсюда, о мозаике пахотных владений за Оронтом, о яркой зелени оросительных ярусов, о прохладе водобойного озера под виллами на отроге Искендеруна. Почему это? Почему сейчас? Она не могли выбросить эти мысли из головы, а места для них не было. Образы словно тяжелый груз замедляли ее.

Альдана махнула рукой, и адъютант дал ей линию связи.

А теперь соберись. Возможно, Хатай-Антакьи больше нет. Сейчас надо заняться делом.

– Сорок, сорок, – сказала она. – Это вызывает сорок, сорок. – Маршал сняла хромированный шлем и провела грязными пальцами по кучерявым темно-русым волосам. Грязь, пот и шлем прилизали натуральные завитки и вызывали зуд. – Дистанция два километра, – сообщила она. – Запрашиваю воздушное прикрытие и настенные орудия.

Непростая просьба. Части воздушного прикрытия к северу от их позиций понесли огромные потери после падения порта. Настенным орудиям в главных верхних бастионах Колоссов было приказано экономить боеприпасы для отражения возможных штурмов с использованием техники. Приказы-инструкции непосредственно с Бхаба. Но Бхаб не рассчитывал на атаку передвижного щита. И это была Гвардия Смерти. Агата чувствовала их запах.

На позиции 12 милитант-генерал Барр из Киммерийцев услышал по связи ее голос, прерываемый накладывающимся трафиком из сотен постов.

– Забудь об этом, Агата, – сказал он, нажав кнопку передачи на вокс-микрофоне. – Готовь пехоту для отражения, прием.

Они готовы, – ответила она искаженным треском. – Бронетехника разворачивается, прием?

– Двигатели прогреты, шесть минут, – ответил он, – но лазерные попадания обрушили рампы рассредоточения на Двадцатом. Мы стелим настил. Задержка десять минут.

Он услышал ее ругательства.

– Авиационного прикрытия не будет, – сказал Ралдорон, наблюдая за ним. – Передайте ей.

Барр взглянул на стоявшего рядом огромного Кровавого Ангела. Первый капитан Ралдорон был без шлема и сгорбился в низком армейском блиндаже. Технически Барр обладал старшинством на этом участке фронта, но он подчинялся ветерану-легионеру.

– Я сказал ей, лорд, – ответил Барр.

– Скажите еще раз и убедитесь, что она знает.

Снаряды ложились рядом, сотрясая бункер. Из трещин в потолке сыпалась пыль. Обломки стучали по угловатой крыше, барабаня словно ливень.

Кто-то закричал.

Барр взял оптический прибор. У него были сбиты настройки, линзы заляпаны грязью. Генерал протиснулся мимо Кровавого Ангела и взобрался на штурмовую лестницу. Над головой проносились яркие стаи лазерных лучей и трассирующих снарядов.

Наступающая стена разошлась в нескольких местах. Через бреши выскочили бронированные самоходные орудия: небольшие, легкие, быстрые. Они атаковали внешние укрепления. Солдаты называли их сухопутными канонерками. На них устанавливались тяжелые авто- и лазпушки. Колеса были большими и с шипами, и часто проезжали по минам, которые без вреда взрывались под бронированными осями и наклонными днищами канонерок. За ними последовали первые тяжелые пехотинцы, эшелонами по тысячи человек, вытекая через проемы в стене под прикрытием канонерок. Штурмовики. Траншейные бойцы. Безумные налетчики, не боящиеся смерти, которые бросятся на позиции и атакуют внешние укрепления первыми.

– Строиться, строиться! – закричал Барр. Люди начали карабкаться.

Ралдорон позвал генерала. Тот спрыгнул вниз.

– В чем дело, милорд? – спросил он.

Кровавый Ангел показал ему вокс-сигнал.

Не открывать огонь, отсчет – две минуты, – прочитал Барр. – Что это?

– Ничего, если только он не подлинный, – сказал Ралдорон, оставаясь терпеливым. Осада сделала их всех братьями, и выживание требовало строгого соблюдения командной иерархии, установленной Дорном. Но, во имя Ваала, люди могли быть такими несообразительными…

– Вы же видите его, генерал. Опознавательный знак…

– Вижу. Остановить стрельбу!

Барр схватил вокс.

– Всем позициям, всем позициям! – закричал он. – Прекратить огонь по моей команде и не открывать! Семьдесят секунд!

Ему ответила череда запросов.

– Делайте как вам, черт возьми, говорят! – завопил Барр. Ралдорон невозмутимо надел шлем. Барр услышал щелчок горловых замков. Звук показался самым громким в мире. Единственным звуком.

Барр посмотрел на часы. Он услышал, как Альдана Агата кричит ему по воксу о подтверждении. Он проигнорировал запрос.

– Мы покойники, если это ошибка, – сказал он Первому капитану. Ралдорон обнажил меч – тактический гладий. На миг Барр подумал, что Кровавый Ангел собирается убить его за трусость и понял, что ему все равно.

– В конечном итоге мы все покойники, Конас, – сказал Ралдорон.

– Трон, вот это верно, лорд, – ответил Барр.

– Давайте отложим эту неотвратимость, положившись на то, что у Преторианца есть согласованный план.

– Ага, – сказал Барр и кивнул. У него во рту совершенно пересохло. – Давайте так и сделаем.

Он сжал вокс-трубку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он посмотрел на тикающие часы.

Время.

– Все позициям, всем позициям! – завопил он. – Прекратить огонь!

Имперский обстрел стих. Барр слышал, как офицеры кричат на людей, которые все еще стреляли со стрелковых ступеней. Тишина не наступила. Гром вражеского обстрела не стихал. Но наступила жуткая неподвижность. Неподвижность смерти.

Барр опустил вокс и поднялся по лестнице. Огонь нападавших не замолкал. Дым накрывал северные позиции Колоссов. Он увидел вспышку. Блеск отразился от чего-то движущегося с юго-востока, чего-то исключительно быстрого.

– О, Трон, – произнес Барр. – О, Трон и звезды.

Кавалерийская атака, как метод боевых действий, сейчас редко практиковался, за исключением отдельных феодальных планет или ксеномиров. Это было возвращение к античной эпохе сражений, когда военное превосходство оценивалось в другом масштабе.

Но эта тактика не исчезла полностью. Она видоизменилась и скрыла свою истинную природу под налетом современных технологий.

Это была она, сама ее суть. Кавалерийская атака. Лава. Простые правила, заложенные очень давно, до того, как человек направился к звездам.

Первое: держать строй. Начинать равномерно и не опережать товарищей-всадников.

Белые Шрамы выскочили из дымовой завесы широким веером. Идеальный строй. Они прибыли с юго-восточного края внешних укреплений Колоссов, обойдя с севера по дуге, словно взмах топора. Триста тридцать гравициклов, охотящихся вместе. Рев машин напоминал вопль. Когда Белые Шрамы пронзили густые клубы медленно стелящегося дыма, тот закружился за их спутными струями, стремительно скручиваясь в полосы, вихри и даже кольца. Багровые знамена извивались и хлопали на красно-белых машинах типов «Вол», «Сабля», «Шамшир», «Шершень» и «Тайга».

Барр не мог отвести взгляда.

Второе: пришпоривай своего коня только, когда враг окажется на расстоянии удара.

Строй, который для Барра уже двигался с ошеломительной скоростью, каким-то образом еще ускорился. Мучительный вой многочисленных машин усилился. Вражеская линия – щитовая стена и растянутые штурмовые силы – сбилась с шага и замедлилась. Они увидели, что к ним приближается. Обнажили оружие. Подпрыгивающие канонерки начали разворачиваться или останавливаться, чтобы повернуть свои вертлюжные лафеты. Сохраняя изогнутый строй, Белые Шрамы набросились на них, решительно, непоколебимо, прижавшись к земле, стремительным размытым пятном, словно стая захвативших цель ракет. Тусклый свет отражался от клинков орду: пик, обнаженных тальваров, глеф. В центре строя мчался Каган, хорчинский хан ханов, верхом на своем чудовищном космоцикле. Подняв саблю.

Время замедлилось, как всегда происходило, когда вот-вот должно произойти нечто ужасное. Вражеские колонны открыли яростный огонь. Сабля Великого Хана опустилась.

Белый Шрамы открыли огонь.

Установленные на гравициклах болтеры, тяжелые болтеры, некоторые спаренные; пушки Гатлинга в «ноздрях» и «подбородках» их рычащих скакунов; плазменные и лазерные орудия; волкитные кулеврины. Опустошительный ураган разрушения. За машинами, словно знамя, потянулись серые и черные шлейфы орудийных выхлопов. От этого залпа замирали сердца, его продолжение вызывало оцепенение. Неистовый рев тяжелых болтеров напоминал Барру грохот копыт скакунов бога, пустившихся галопом.

Пристрелочного огня не было. Белые Шрамы уже прицелились. Первые сухопутные канонерки взорвались. Другие под огнем раскачивались и деформировались. Растянутую с востока на запад вражескую массу осветили огненные вспышки. Строй штурмовых войск начал ломаться. Одни падали. Другие бежали. Кто-то пытался отступить к брешам для вылазок в защитной линии. Целые подразделения выкашивались прямо там, где стояли, тела калечило и подбрасывало, разрывало в фонтанах перепаханной земли и пронзающих их очередях. Немногие уцелевшие пытались стрелять в ответ.

Правило три: лучшее оружие в бою – смятение.

Белые Шрамы ворвались в ряды врагов, несмотря на орудийный огонь, накрывавший их и разрывающий их машины. Один гравицикл перевернулся, охваченный огнем. Всадник погиб. Ни один из братьев не оглянулся. Машины пересекли линию уже погибших, почерневших тел, устлавших землю, и их антигравитационная сила сминала, раскидывала и переворачивала убитых. Трупы дергались и плясали.

Удар. Первые всадники орду достигли вражеских позиций. Их орудия продолжали перемалывать врагов. Белые Шрамы прорвались через рассыпавшиеся ряды, сминая стоящих в полный рост солдат, проезжая по ним, подбрасывая их в небеса. Изломанные тела отлетали вверх и назад, кружась безвольными и расчлененными останками. Других разрывало о стремительные бронированные носы, фонтаны их распыленной крови омывали белый стелящийся дым. Пики пронзали, глефы косили. Мечи мелькали, цепляли, рубили. Барр увидел, как один Белый Шрам пронесся над опрокинутой канонеркой. Предатель на его борту целился из волкитного пистолета. Отведенный назад тальвар метнулся вперед и встретил его кулак раньше выстрела, разрезав ствол пистолета до рукояти, большой палец и всю вытянутую руку до плеча, а затем острие клинка рассекло и голову тоже. Убийство с седла. Одним взмахом. Гравицикл пролетел в тот самый миг, как человек развернулся и упал, разрезанный пополам, батарея пистолета взорвалась как светошумовая граната.

Белые Шрамы добрались до линии щитов, оставив за собой бойню. На близкой дистанции огонь машин раскалывал и сминал толстые листы штурмовой брони, но они не могли прорваться через них. Вместо этого легионеры Пятого разделились, устремившись через проемы в стене или над самой линией щитов.

Они напали на огромное войско, укрывающееся за ней.

Четвертое правило: если прорвал вражескую линию, ты внутри их боевых порядков, и война превращается в рукопашную схватку.

С позиции 12 Барр больше не мог видеть Белых Шрамов. Стена щитов и дым заслонили последовавшее опустошение. Возможно, он обошелся без этого зрелища на благо. Становилось сложно доверять, как братьям, тем, кто на твоих глазах были способны на необузданную дикость.

Для Белых Шрамов, хищного V Легиона, обстановка по другую сторону стены была совершенно иной. Скорость, смятение и темп огня бросили их на линию щитов с опустошительным эффектом. Но прорыв стены лишил их скорости и строевой дисциплины, и расклады перевернулись. Белые Шрамы оказались среди плотной вражеской массы. Каждый всадник за секунду проскочил из яркого дыма открытого поля в громадные тыловые порядки стоящей пехоты. Дождь как будто усилился, пелена дыма не мешала видимости. Идущее на приступ войско было огромным: тысячи штурмовых пикинеров, намокших под дождем и выстроившихся для штурма; сотни тысяч предательской пехоты; ряды бронетехники с ревущими двигателями; чудовищные порядки Гвардии Смерти. Гвардия Смерти. Из всех Предательских Легионов орду Белых Шрамов ненавидела больше всего Гвардию Смерти. И чувство было взаимным. Война между XIV и V Легионами стала кровавой враждой, которая никогда не остынет. Ненависть была слишком скупым словом. Даже в это страшное для истории время Белые Шрамы были известны, как дикие охотники, беззаботные убийцы, воины, которые смеются в сердце боя, наслаждаясь огнем войны.

Теперь смеха не было.

Как и не было замешательства у Великого Хана и его воинов. Они проделывали такое и раньше. Конечно, они с самого начала своей кавалерийской атаки знали ее замысел. Если только вражеский огонь не сразит их в атакующей лаве, то главная цель их броска заключалась в следующем: добраться до врага, сойтись с его главными силами, атаковать, прорваться вглубь его порядков. Они знали что делать. Импульс атаки был утерян, но инициатива сохранялась у Белых Шрамов.

Они рассыпались на индивидуальные схватки, поддерживая как можно выше скорость, сохраняя, сколько могли коллективный темп. Они прорвались через ожидающие ряды или же атаковали их сверху. Сами гравициклы были оружием: их бронированные носы, их масса и подвижность, сокрушительная, направленная вниз сила гравитационных систем. Вражеское войско, намного многочисленнее, чем ожидал Великий Хан, было готово к бою, но не к такому. Они были построены глубокими сомкнутыми когортами. Их линии прицеливания перекрывались стеной щитов, они понятия не имели, что приближается к ним. Только рев орудий и визг двигателей давали определенную подсказку.

Всадники Белых Шрамов обрушились на них. Многие атаковали, задрав носы машин, позволяя подъемным системам сбить с ног передние ряды. Их орудия стреляли, пережевывая обильные, ожидающие ряды целей. Некоторые выстрелы пробивали две или три шеренги тел. Это была ненасытная жатва. У Белых Шрамов целей было в изобилии, потому что они многократно уступали в численности и были окружены со всех сторон вооруженными, но все еще не развернутыми вражескими солдатами. Добычи хватало в каждом направлении.

Вражеская масса коллективно отпрянула от точек атак, войско колыхнулось как рябь в луже масла. Люди падали друг на друга, убираясь прочь от убийц, ворвавшихся на их позиции.

Но Белые Шрамы, в самом деле, уступали в численности. Предатели давили их массой со всех сторон, стреляя в упор, пренебрегая собственными союзниками, рубя и колотя теми клинками и булавами, что были у них под рукой. Всадники и машины начали вязнуть в толчее нападавших, сражаясь в седлах под проливным дождем, отсекая каждую руку, голову и древковое оружие, попадавшиеся им на пути. Заросли пик сбили двоих легионеров с их скакунов, пронзив тела в дюжине мест. Стрельба уничтожила двигатель несущегося гравицикла, его всадник спрыгнул, позволив пылающей кувыркающейся машине врезаться во вражеские колонны, убив два десятка своей массой, и следующую двадцатку взрывом. Но всадник Херта Кал остался один без скакуна, окруженный и атакованный.

Гвардия Смерти устремилась вперед, прорываясь через собственных пехотинцев навстречу Белым Шрамам. Их влекли трансчеловеческая реакция, чистый гнев из-за дерзости атаки и, прежде всего, ненависть. Желание сойтись и покарать своих архиврагов, которые оказались настолько глупыми, что ворвались в их ряды. Жуткий облик Гвардейцев Смерти бросался в глаза, сжимая печалью сердце каждого всадника. Они увидели, что их бывшие братья кошмарно изменились: массивные бронированные убийцы в серо-зеленых, исполосованных ржавчиной доспехах, которые лоснились от дождя и сочились зловонной жидкостью. Их броня вспучилась изнутри, словно от заразной опухоли, а черные и эбеново-железные визоры напоминали ревущих зверей и диких лесных хищников.

Легионер сошелся с легионером, ярко-белые точки в окружении волн крапчатой медной ржавчины. Тальвары и сабли рубили с седел, рассекая темную броню, словно гнилые кабачки и тыквы, расплескивая рыжие и желтые брызги чумного вещества. Замаранные копья, черные, как древесный уголь, вонзались в полированный белый керамит, выпуская алые струи в дождь, сбрасывая всадников, опрокидывая их численной массой. Некоторые Белые Шрамы получали восемь или десять смертельных ударов, прежде чем упасть в грязь.

Земля под ними превратилась в глубокую топь, жидкое черное болото, взбиваемое экранированными тягачами и наступающим войском. Она забрызгивала и липла к сапогам и ногам Гвардии Смерти и пачкала борта раскачивающихся гравициклов.

Дикий хаос. Самая насыщенная и напряженная рукопашная схватка. Ни правил, ни порядка. Неистовство. Оглушительный грохот ударов и попаданий, болтерных очередей, визжащих двигателей. Тальвар разрубает шлем в виде собачьей морды и череп внутри него. Покрытый коркой грязи боевой молот ломает нагрудник, кости и мышцы, испаряя сердце и органы. Белый Шрам выбивается с седла, пронзенный темной зазубренной пикой. Командир отделения Гвардии Смерти изуродован о нос поднявшегося гравицикла, сбит, искромсан репульсорным полем. Летящие осколки брони. Кружится вырванный визор. Оторванные конечности разлетаются в стороны, некоторые все еще сжимают оружие или части оружия. Кровь хлещет навстречу адскому дождю.

В центре всего этого Великий Хан. Почти неуязвимый в своей мощи, но привлекающий самое большое внимание разъяренных предателей. Он осмелился ворваться в их ряды, в самое сердце воинства. Он глубоко уязвил их, сорвав им штурм, но за это придется заплатить. Он самый желанный трофей, немыслимое убийство, которое вдруг возжелали. Шанс, возможность, которую ни одно предательское сердце не осмелится вообразить.

Они набросились толпой.

Но чтобы получить свой приз, они должны убить его, а Джагатай-хан не в настроении встречать смерть. Грандиозная и яростная схватка в тыловых рядах изменников не стала гнетущим несчастьем, закончившим славную кавалерийскую атаку. Она просто дальняя точка броска, подлинная цена, затребованная у врага, когда началась атака.

Правило пять: если прорвался через вражеские ряды, развернись и атакуй их снова с тыла.

Хан взмахнул дао, разрубив броню, словно масло. С его губ сорвались боевые кличи Чогориса, заглушенные невозможным шквалом битвы.

Но их услышали.

Гравициклы открыли огонь. Обороты двигателей выросли в ответ на вой других машин. Скакуны развернулись, прорываясь через тела, раскачиваясь из стороны в сторону, сбивая врагов рассчитанными и сильными ударами бортов и кормовых частей.

Белые Шрамы развернулись. Сначала последовали за Ханом по одному, затем все вместе, прорываясь, ускоряясь, возвращаясь к стене. Они поднимались, чтобы развернуться, но затем снова снижались, тараня носами, поливая из бортовых орудий и вырезая каждого, кто пережил их первую атаку или тех, кто был настолько глуп, чтобы попытаться преследовать их.

При отходе погибло почти столько же предателей, сколько при начальной атаке.

Белые Шрамы устремились к стене щитов. Приблизившись, всадники хараша разделились в обе стороны и помчались вдоль стены, швыряя седельные заряды в незащищенные тыльные части огромных тягачей.

Каждый из зарядов была снабжен всего лишь простым запалом. Мины начали детонировать через считанные секунды после пролета всадника хараша. Тягачи взрывались, разлетаясь на куски в обжигающих клубах пламени, корпусные детали выворачивало наружу, стойки разрывались, каркасы падали, двигатели взрывались, из каждого пекла кувырком вылетали разорванные оси.

Секции щитов рухнули. Они оставались, согласно своей конструкции, большей частью целыми. Но, вырванные из несущих каркасов, падали вперед прямо в грязь. Стены больше не было.

Восемь тягачей уничтожено. Наступающая стена разбита, напоминая широкую улыбку с отсутствующими зубами. Из брешей валил черный дым. Белые Шрамы прорвались через густую завесу, полностью воспользовавшись свободным проездом через уничтоженные секции. Некоторые хараши останавливались, прерывая выход из боя, чтобы поднять убитых или раненых братьев на своих скакунов. Йетто из харашей нашел еще живого Херту Кала, залитого кровью и стоявшего в одиночестве среди груды убитых врагов. Он затянул брата на борт скакуна и вывез из пекла.

Барр увидел, как из клубов дыма выскакивают первые всадники. Он начал кричать, улюлюкая от радости и шока, но крик замер в его горле. Их было всего несколько. Славная атака захлебнулась в огромной массе врагов. Крайне мало вернулось из нее.

Но вот появилось больше Белых Шрамов. Затем еще. Не все, но в поразительном количестве. Десятки. Сотни. Преследуемые прощальными выстрелами истерзанной вражеской армии, они сохранили мало изначальной дисциплины, но это больше не имело значения. Некоторые всадники были ранены. Другие мчались медленнее, везя с собой раненных товарищей, прицепившихся сбоку или даже держащихся на корпусах спереди седоков.

– Я точно сплю, – пробормотал Барр. Он посмотрел на Ралдорона. – Как мог выжить хоть кто-то из них? Не просто кто-то, а такое множество?

– Вы проснулись, Конас? – спросил Ралдорон. Он снял шлем и пристально посмотрел на разбитую вражескую линию и возвращающихся всадников. Его лицо ничего не выражало.

– Да, лорд, – ответил Барр. – Уверен, что да.

– Тогда знайте, вы видели Белых Шрамов в бою, – сказал Ралдорон. – Редко кому удается. Признаюсь, я наслаждался каждый раз, когда мне выпадала удача увидеть это.

– Это не… – начал Барр. – Это не игра! Не демонстрация!

– Нет, – согласился Ралдорон. – Ни в коем случае. И точно не здесь, в это время тьмы. То, что вы сейчас увидели, Конас, это удача, благоволящая нам в этот день. Но вы все равно должны наслаждаться увиденным. Великое мастерство должно цениться, вне зависимости от ситуации.

Первые всадники приближались к внешним укреплениям.

Вся кавалерийская атака длилась шесть минут.


– Я не пойду дальше, – сказал Гор Аксиманд.

Абаддон взглянул на него.

– Почему? Боишься, что он откажет? – спросил первый капитан.

– Нет.

– Тогда получается, ты передумал?

– Нет, нет, – заверил Аксиманд. – Он не любит меня, а я – его. Лучше ты предложи ему.

Абаддон сердито посмотрел на него.

– Он в эти дни сосредоточен, – сказал он. – Никаких старых счетов, на них нет времени. Ты видел это сам. Мы сплочены, Аксиманд. Единство мысли и цели. Старая вражда в прошлом.

– Даже если и так, я останусь здесь, – сказал Маленький Гор. – Не буду рисковать, могу разбередить старые раны. Поговори с ним. Думаю, тобой он все еще восхищается.

Абаддон кивнул.

– Скажи, что все еще веришь в смысл этой задумки? – попросил он.

– Верю. Морниваль прикроет тебя. Я присмотрю за этим.

Абаддон отвернулся.

– Тогда стой здесь и жди меня.

Они находились в огромных подземельях космопорта Львиные Врата, почти полностью лишенных освещения. Гигантское сооружение скрипело и стонало под давлением массы материалов, проходящих по нему каждую минуту каждого часа. Каждый грузоподъемник и грузовая платформа работали с полной нагрузкой. Это была их артерия, через которую жизненная сила войны закачивалась с орбиты на поверхность.

Через которую первые волны Нерожденных вливались в нематериальную реку.

Аксиманд смотрел, как его брат идет в полумрак, лязгая сапогами по палубному настилу. Он не хотел оставаться, но сделает это. Ему было не по себе. Это не было покалывание кожи из-за малэфирного пара, наводнившего этого место, и не близость к Повелителю Железа. Последние несколько ночей после взятия порта у него снова начались видения – как во сне, так и на яву – которых у него было много месяцев.

Дыхание кого-то поблизости. Но невидимого. Кто-то шел за ним. Видения, которые начались примерно со взятия Двелла, докучали ему, пока он не столкнулся с ними и не увидел, наконец, лицо кого-то: Локена… Локена, Локена. Он оставил их в прошлом, освободился от них.

Теперь они вернулись. Тихий звук дыхания сразу за спиной. Чем теперь была его воображаемая угроза?

Он стоял один, Абаддона уже не было видно.

– Убирайся, – прошептал он, – или сразись со мной. Так или иначе, я зарублю тебя.

Дыхание не изменило тихого ритма. Аксиманд хотел уйти, но знал, что дыхание будет с ним, куда бы он ни пошел.

– Скажи мне, где, – прошептал он.

Никто не ответил.


Безмолвные и огромные боевые автоматы преградили ему путь.

– Я поговорю с ним, – сказал Абаддон.

Они не пошевелились.

– Вы знаете меня, – сказал Абаддон. – Я поговорю с ним.

Инфразвуковым шепотом поступила команда. Они расступились.

Абаддон вошел в зал – командный пункт стыковочного управления на высоте двадцати километров портового шпиля. С трех сторон огромные наблюдательные окна, помутневшие от сажи. Через них проникал свет тусклых суборбитальных сумерек, освещая брошенный центр управления, где когда-то тысяча портовых служащих ежедневно руководили работой порта. Холодный синий сумрак показывал разрушенные посты, обломки упавших мониторов и перевернутых столов. Каким-то чудом на углу одного пульта все еще стояла керамическая кофейная кружка, наполовину полная, где ее поставили недели или месяцы назад. Поставили между глотками, ожидая, что снова возьмут.

– Содержание моего последнего брифинга не изменилось, – сказал Пертурабо. – Я бы проинформировал тебя. Зачем ты пришел?

– Поговорить с вами, – ответил Абаддон.

Повелитель Железа вечером уединился, отправившись в тишину этого мертвого места. Абаддону показалось это странным. Когда прекращалась работа Пертурабо? Его бдительность, его постоянное управление боевой сферой.

– Я думал, что найду вас внизу, – сказал Абаддон, – на вашем посту.

Пертурабо появился слева от первого капитана. Он был без брони. Чудовищный комплект доспеха Логос ждал рядом, систематично расставленный боевыми автоматами на готовой стойке, как образец титанического жука, приколотого для обозрения энтомологом. Раздетый до пояса Пертурабо не утратил своей внушительности. Кожа была почти белой, покрытая круглыми пятнами разъемов, тенями старых шрамов и увитая огромными мышцами. Он сидел на грузовом ящике, положив локти на обесточенный стол стратегиума, на котором была расстелена и придавлена болтерными гильзами большая бумажная карта Дворца. Горело несколько небольших ламп и свечей.

– Я отстранился, – сказал Пертурабо.

– От чего?

– От данных, первый капитан, не от сражения. Этому приему я научился. Ты мешаешь мне.

– Приношу извинения, – сказал Абаддон. Но не ушел. Он спустился с верхнего яруса неработающих пультов на главную платформу и подошел к столу. Его сапоги хрустели по осколкам бронестекла и фрагментам раздробленного металла.

– От кого? – спросил он.

– Что?

– Этот прием. В чем он заключается?

Пертурабо повернул гигантскую голову и посмотрел на Абаддона. Чистое презрение. Почему-то без брони он выглядел более устрашающим, более способным вскочить подобно сейсмическому катаклизму и уничтожить первого капитана.

– Я научился ему у моего брата Рогала Дорна, – сказал он. – Надеюсь, это достаточно забавляет тебя, Абаддон.

– Мне хотелось бы узнать, – сказал Абаддон.

– Данные, – сказал Пертурабо, словно это сам по себе был ответ. – Огромное количество, в любой битве, любой войне. В этой… ты можешь представить масштаб.

– Могу.

– Их необходимо просматривать, проверять, управлять, изменять, – сказал Пертурабо. – Постоянно. Когда я был моложе, я подчинил себя этой задаче. Безмерно. Я не покидал стратегиум или ноосферные передачи ни на миг до самого конца боя. Я никогда не отводил взгляда от игры.

– Я видел вас за этой работой, – сказал Абаддон. – И немногие смогут сравниться с вами.

– Один может, – сказал Пертурабо. – Войсковые учения, девять раз, он побил меня. Это было в давние времена. Я не мог понять как. Ты знаешь, что я сделал?

– Нет, лорд.

– Я спросил его, – сказал Пертурабо. Он издал звук, скрежет. Абаддон догадался, что это был печальный, может меланхоличный смех. – Я спросил его, Абаддон. Тогда мы были братьями. Подобное общение было возможно.

– И? – спросил Абаддон.

– Он рассказал мне… и пойми, он сделал это добровольно. Он был рад поделиться со мной методом. Он сказал мне, что данные могут ослеплять. Их груз. Бремя деталей. Особенно, если занимаешься ими без перерыва или отдыха.

Пертурабо посмотрел на карту, развернутую перед ним.

– Он сказал мне, что научился отстраняться, – сказал он. – Отстраняться даже в самый разгар сражения, если ты можешь поверить в это? Очистить свой разум и концентрацию, отбросить постороннее и поверхностное. Поразмышлять. Уменьшить неизмеримую сложность арифметики до простых принципов. Восстановившись, он возвращается. Ты знаешь, что он делает потом?

– Нет, лорд.

– Он выигрывает, Абаддон. Бастард выигрывает.

– У него талант, – признал Первый капитан.

– Так и есть, – ответил Повелитель Железа. – Я первым признаю это. Только глупец пренебрегает советом блестящего человека. Только идиот отвергает удачный прием врага. Я принял этот навык. Напряженная модерация, которая была моим подходом, но затем короткие промежутки уединения. Полное отсоединение. Ни авгурных данных, ни ноосферных. Он был прав. Объективная тактическая ясность поразительна.

Абаддон подошел к столу и посмотрел на старую карту.

– Это ясность? – спросил он.

– Да. Шестнадцать тысяч четыреста восемьдесят шесть отдельных боев за последний час. Или десять тысяч девятьсот девяносто, если использовать его шкалу. Его определение битвы отличается от моего. Я рассчитываю двадцать тысяч солдат на элемент, он – тридцать тысяч. Это просто разница в доктринальной традиции.

Абаддон пристально рассмотрел карту. Толстые болтерные гильзы с красным кончиком и медным пояском были больше, чем просто грузом для карты. Четыре штуки стояли вертикально на карте, отмечая порт Львиные Врата, порт Вечная стена, Горгонов рубеж и Колоссовы врата.

– Уменьшены до простых основ, – сказал Абаддон.

– Да, – подтвердил Пертурабо. – Бумажная карта с предметами для отметок. Старый метод.

– Но, я имею в виду… – Абаддон показал. – До главных схваток, более шестнадцати тысяч уменьшены до четырех. Пертурабо держал одну гильзу в руках, играя с ней.

– Да, эти четыре. Они – ключ к этой фазе. Я раздумываю поставить эту на Мармакс. – Он указал гильзой на район карты между Горгоном и Колоссами во Внешнем барбакане. – Но пока нам не взять Мармакс. Мы не можем. Он слишком крепок и огражден с севера Колоссами. Как только мои братья разберутся с вратами, мы прорвемся через оба, один за другим. Мы сравняем их на нашем пути к стене Санктума.

Он взглянул на Абаддона.

– Видишь? Обнажаешь все до голой сути, и даже величайшая битва в истории уменьшается до простых серий шагов. Зачем ты пришел, Абаддон? Надеюсь, не для того, чтобы передать личное указание от твоего генетического отца. А? Прошептать мне на ухо «делай лучше и работай быстрее»? Я не хочу слышать этого. Скажи ему: я выполняю то, что он просил меня выполнить.

– Луперкаль не знает об этом визите, – признался Абаддон.

Пертурабо отклонился, заинтригованно сморщив лоб. Примарх изучил лицо первого капитана в поисках подсказки.

– Я заинтересован, – сказал он. – Ты добился моего внимания.

Абаддон не ответил. Он протянул руку и взял одну из гильз, использованную в качестве пресс-папье и осторожно поставил ее на карту, к югу от Последней Стены. Затем отступил, как будто сделал ход в регициде, и стал ждать ответа от своего оппонента.

– В тот день ты единственный заметил это, – сказал Пертурабо. – Даже понял. Тебе это нравится, ведь так?

– Как и вам, лорд.

– Да. Но я сказал тебе. Мы сосредоточены на четырех ключевых участках. Более того, они соответствуют указаниям магистра войны. Они выполняют поставленную задачу!

– Насколько быстро? – спросил Абаддон. – Месяц? Два? Больше? Как быстро, прежде чем прибудут деблокирующие силы и мы начнем войну на два фронта?

– Раньше. Раньше, чем два месяца, – раздражено ответил Пертурабо. – Этот план работает. Другой – заманчив. Я придержу его в резерве.

– Он больше чем заманчив, – сказал Абаддон. Он огляделся, заметив еще один сломанный грузовой ящик, подтянул его и сел без приглашения. – Это изъян. Уязвимость.

– Он бы заметил это.

– А если нет? Разве это не именно тот вид ошибки, который вы ждете? Крошечное упущение? Вы молились, чтобы он совершил такую ошибку.

– Следи за языком, Сын Гора.

Абаддон поднял руку.

– Но если это так? Этот изъян – основа для точечного штурма. Проведенный должным образом он покончит с этим делом за неделю.

Пертурабо молча уставился на него.

– Вы видели это, милорд, – сказал Абаддон. – Вы. Штурм сделает этот триумф вашим. Триумф Терры. Не просто выполненный вами по распоряжению моего повелителя, но под вашим командованием. Это бессмертная слава. Место над всеми вашими братьями по правую руку нового порядка…

– Я знаю, что это значит. Не пытайся льстить мне. Скажи мне вот что: почему ты пришел с этим планом ко мне?

– Потому что я увидел это. Потому что я хочу этого. Это военная победа.

Пертурабо начал ухмыляться. Она, наконец, смог разглядеть скрытое пламя в глазах Абаддона.

– Ого, теперь я вижу это, – сказал он. – Ты всегда был воином, признаю, отличным воином. Ты тоже хочешь кусочек этой славы. Ты хочешь доказать, кто ты такой. Солдат. Не дитя варпа. Астартес.

– Это то, кем я всегда был, – сказал Абаддон. – Я не стану лгать. Я хочу славы, и я хочу добыть ее мастерством своего клинка и превосходством моих солдат. Как я делал в прежние времена, как делал всегда, как Астартес. Именно так должно состояться приведение к согласию Терры. Вот, что меня привело сюда. И вас тоже.

– Возможно.

– Никаких возможно, – возразил Абаддон. – Скажите, разве это не будет приятно. Для вас, больше всех. Свести счеты. Брат против брата. Вы и он, не знающий колебаний воин против воина.

– Я выиграю, Абаддон. Соперничество, в конечном итоге, будет решено в мою пользу

– Я знаю, что вы выиграете. В конечном итоге. Полностью. Вы одержите победу над Дорном. Но дело не в результате. А в методах. Верно? Победить его на его условиях. Астартес против Астартес. Военные правила. Подлинное искусство войны, в соответствии с играми, которые вы проводили против него так много раз и слишком часто проигрывали.

– Я сказал: следи за языком…

– Не думаю, что буду, потому что вы знаете, что это факт. Разбейте его этим способом, и никто не сможет оспорить ваше превосходство. Никто не сможет сказать «В конце Повелитель Железа победил, не потому что он был лучше, но потому на его стороне был варп».

– Ах ты мелкий ублюдок.

Пертурабо поднялся так яростно, что грузовой ящик свалился на бок. Абаддон оказался в метре над палубой, его ноги болтались, а горло оказалось в хватке правой руки Молота Олимпии.

– Ни один незаконнорожденный не манипулирует мной вот так, – прошипел Пертурабо.

Абаддон стиснул зубы.

– Я искренне приношу извинения, – прохрипел он, медленно задыхаясь, – и забираю назад каждое неправдивое слово, сказанное мной.

Пертурабо усилил хватку. Он дрожал от гнева. С резким треском один из замков горжета Абаддона начал гнуться. Повелитель Железа плюнул в лицо Абаддону, затем отшвырнул его, как сломанную куклу. Абаддон упал на брошенную контрольную станцию, разбил ее, отскочил и растянулся на палубе.

Он немного приподнялся, с тела посыпались небольшие фрагменты пластека и стекла. Капитан дернул сломанный замок, который разодрал ему шею, и посмотрел на примарха.

Пертурабо отвернулся. Он стоял, тяжело дыша, глядя через наблюдательное окно на загрязненную темноту снаружи, глядя так, будто видел что-то яркое, но далекое, что только он мог увидеть. Его чудовищно широкая спина, исполосованная старым рубцом, свежими нейронными разъемами и узорами подкожной нейронной схемы, вздымалась.

– Ты бы хотел, чтобы это сделал твой сброд, ведь так? – спросил Пертурабо низким голосом.

Абаддон поднялся. Он вытер со щеки слюну.

– Луперкалю доставит удовольствие, если его собственные верные сыны станут инструментами этой операции.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Пертурабо. – Причина, но не достаточно хорошая.

– Это точечный удар, Повелитель Железа. Это наша проверенная специализация. Вы – несравненный мастер военного анализа, так скажите, отринув недовольство, кого вы отправите? Хорошо подумайте. С объективной тактической ясностью. Кого вы отправите?

Пертурабо медленно повернул голову и посмотрел на Абаддона.

– Ты знаешь ответ, – сказал примарх.

– Знаю. И хотел бы услышать его от вас.

– Сынов Гора. Шестнадцатый. Нет, Лунных Волков. Вот кого бы я отправил, будь они у меня. Черт возьми, капитан, да ты подстрекаешь меня. Как будто пришел сюда, чтобы заставить меня убить тебя.

– Нет, – возразил Абаддон. – Я пришел сюда, чтобы побудить вас отнестись ко мне серьезно.

Пертурабо подошел к столу. Гильзы упали. Он подобрал их и расставил обратно по местам, затем поднял ту, которую установил Абаддон.

– Лунных Волков больше нет, – сказал он, – а Сыны Гора задействованы. Здесь, здесь и здесь. Я не могу снять их силы. Они – часть плана.

– Мне не нужны все, – сказал Абаддон. – Первая рота, может быть еще одна, юстаэринцы. Морниваль.

– Свирепая истребительная группа, но едва ли воинство, – сказал Пертурабо. – Для этой задачи недостаточно.

– И здесь появляется еще одна возможность, – сказал Абаддон. – Шанс разобраться с другими проблемами, с которыми вы боретесь.

– Какими?

– Мы объединены, – сказал Абаддон. – Неделимы. Величайшая армия в истории. Различия и споры отброшены или игнорируются. Но насколько долго? Вы знаете, что это невидимая опасность. Она сама не разрешится. Вы используете каждый имеющийся в вашем распоряжении боевой ресурс с максимальной эффективностью, но вы также обязаны – вопреки, решусь сказать, вашему темпераменту – действовать довольно дипломатично. Поддерживать согласие различных фракций и удовлетворенность ваших братьев. Пройдет не так много времени, прежде чем они начнут действовать по-своему. Лорд, чтобы сохранить курс на триумф, вам нужно держать их всех на передовой.

– Фениксиец.

– Да, Фениксиец, – сказал Абаддон. – Он будет первым. Правда Ангрон уже сорвался с вашего поводка, но, по крайней мере, его ярость служит вашим планам. Фулгрим – ваша ближайшая проблема. Он своенравный, его нельзя обуздать, а его сосредоточенность прискорбно коротка. Его равнодушие растет. Я точно знаю это. Займите его чем-то, чтобы он почувствовал свою значимость, и вы сможете его контролировать.

– Его ублюдочные дети задействованы…

– Кого волнует, куда вы их поместите, или какое дадите им задание? Еще несколько дней и их здесь не будет в любом случае. Они будут сами решать, что делать. Но эта яркая задача привлечет их внимание и позволит вам направить их на настоящую цель. И это польстит ему. Ему нравится лесть.

– Я не могу подойти к нему, – признался Пертурабо. – Я едва могу видеть его.

– Я могу, – сказал Абаддон. – Через неофициальный канал на ротном уровне. Я могу привлечь их к этой операции, уверен в этом.

– И удержать их на передовой?

– Достаточно долго, чтобы выполнить задачу. И как только мы начнем… – Абаддон пожал плечами. – Тогда это не будет иметь значения. Третий даст нам силы, необходимые для крупномасштабного штурма. Пушечное мясо, что бы нас ни встретило.

Пертурабо слегка кивнул, раздумывая. Эта перспектива, несомненно, имела смысл и, что важнее, занимала его.

– Они дадут необходимую массу, я дам скальпель, и вы – блестящий автор плана, – сказал Абаддон. – И эта работа закончится в течение недели. Он подошел к столу, взял гильзу из руки Пертурабо и вернул ее на карту. Капсюль едва закрыл середину слова «Сатурнианские Врата».

– Если это какая-то уловка, если ты измен… – начал тихо Пертурабо.

– Это не уловка и я не изменю, – заверил Абаддон. – Это имеет значение для нас обоих. Это достижение, которого мы оба жаждем. Забудьте стратегический гений Дорна, милорд, забудьте перспективу деблокады лоялистов. Время – наш величайший враг, разрушающий терпение ваших братьев. Мы должны найти друзей, где только можем и извлечь из этих уз пользу.

Затем Пертурабо, Повелитель Железа, сделал самое жуткое, что когда-либо делал на глазах Абаддона.

Он улыбнулся.

ПЯТЬ

Прощальные речи и диалоги


Дорн находился в Великом Сиянии, когда Ворст принёс ему сводку по дневной передислокации. Он взял её и быстро просмотрел. Дата вверху, двадцать первый день квинтуса, затем почти сорок страниц логистических данных. Каждый день на утверждение документа у него уходило меньше минуты. Кроме любых конкретных запросов, которые он делал, сводка составлялась военными советами, как правило с помощью алгоритмов статистического анализа.

Он был очень занят у комплекса ауспиков, просматривая тактические планы Северного Внешнего с магистром хускарлов Архамом, госпожой Тактика Сандриной Икаро, госпожой Тактика Катариной Эльг и двенадцатью командирами Эксцертус, но был один раздел документа, который он хотел изучить лично.

Он видел названия и имена: роты, полки, дивизии, офицеры, вспомогательные когорты и ауксилия. Они были выбраны из-за близости, мобильности, лёгкости передислокации. Их выбрала холодная машинная логика. Он слегка сжал зубы. Он ждал этого тяжёлого момента, полного необходимой боли.

Он вернул отчёт Ворсту, и снова повернулся к экрану ауспика.

– Вы говорили. Госпожа Икаро, что… – Он замолчал. – Подождите, прошу прощения.

Дорн снова отвернулся от экрана, и позвал Ворста обратно.

– Проблема, милорд? – спросил ветеран-хускарл.

– Просто дай мне минутку, – сказал Дорн, снова пролистывая список.

Вот оно. Это не было ошибкой памяти.

Огромный зал бастиона, казалось, сомкнулся вокруг него, гул голосов зазвучал издевательским хором. Он огляделся по сторонам. Остальные ждали его. Старый Ворст был внимательным и исполнительным, но и он нахмурился. Здесь не было никого, кому Дорн мог бы рассказать, никого из тысяч присутствовавших, кто знал бы, кто мог бы знать. А Дорн не мог покинуть свой пост или оставить проверку. В великом и безразличном порядке вещей это было ничто, мелочь, просто имя в списке: крошечная, малозначимая деталь по сравнению с защитой Дворца.

Дорн увидел Кадвалдера на посту у двери зала, далеко за морем лиц и непрерывной деятельности. Кадвалдер знал. Он был там и слышал это. Хускарл был единственным человеком в бастионе Бхаб, который мог понять. Дорн поймал его взгляд, и хускарл тут же подошёл к своему повелителю.

– Милорд? – спросил Кадвалдер.

Дорн спокойно и быстро, показал ему имя в списке.

Кадвалдер кивнул.

– Ты понимаешь…

– Щекотливость, да, милорд.

– Это меня беспокоит, – прошептал Дорн. – Я оценил бы…

– Я пойду и посмотрю, смогу ли я это остановить, милорд, – сказал Кадвалдер.

– Я благодарен, – сказал Дорн. – Будь осторожен.

– Буду, милорд.

– Просто сделай что-нибудь, если ещё не поздно. Охраняй его.

Хускарл приложил кулак к груди, кивнул и ушёл. Дорн повернулся к ожидавшим командирам.

– Прошу прощения, – сказал он им, – я заметил небольшую ошибку перезаписи. Продолжайте.


Лита Танг почти час ждала у двери фабрики боеприпасов 226. Похоже, с её предписанием были какие-то проблемы. И никто не хотел объяснять, какие именно. Начальники смен приходили и уходили в холодный, утилитарный атриум, и она могла слышать шум оборудования из внутренних люков: лязг конвейерных сборок, гул токарных станков, периодическое эхо сирен безопасности. Она хотела попасть внутрь, например, в столовую. Собеседование с рабочими на производстве боеприпасов казалось идеальной отправной точкой. Зиндерманн убедил их искать простых людей, рабочих, слуг и слушать их рассказы, рассказы, которые более великие истории слишком часто игнорировали. Почти сто тысяч человек работали на ФБ226, одном из главных оружейных заводов в Южном Палатине.

Имперский Кулак шагнул в атриум из внутреннего двора фабрики. На мгновение она подумала, что это Диамантис, пришёл решить проблему с доступом, но это оказался не он. Все космические десантники выглядели для неё одинаково, но у этого был лавровый венок офицера, капитана роты, а не богато украшенная броня хускарла.

– Сэр, – начала она, – вы не могли бы...

– Не сейчас, – перебил легионер.

– Но…

– В самом деле не сейчас.

Имперский Кулак переговорил с начальником смены, который немедленно пропустил его через внутренние ворота.

– Эй! – крикнула ему вслед Лита.


– Что это было? – спросил капитан у начальника смены, пока они шли по взрывозащитным туннелям мимо ритмично грохотавшего автоматизированного цеха по штамповке гильз. Дым из прокатных цехов струился мимо их лодыжек и затягивался в напольные решётки гудевшей вытяжной системой фабрики.

– Летописец, лорд, – ответил начальник смены.

– Я думал, что они вымирающий вид?

Они расступились, пропуская оператора, который вёл караван грузовых тележек с только что отштампованными гильзами. Некоторые из гремящих цилиндров до сих пор светились розовым светом от остаточного тепла.

– Видимо, нет, – сказал начальник смены, когда они возобновили движение. – У неё есть предписание. Всё сделано надлежащим образом и заверено. Печать Преторианца. Но...

– Продолжайте.

– Я не думал, что правильно впустить её, поэтому остановил. Я боялся, что она увидит... – он пожал плечами.

Легионер кивнул. Он знал, что этот человек пытался сказать. Фабрики боеприпасов, такие как 226, истощались, на их складах-бункерах почти не осталось взрывчатых веществ, ракетного топлива, смесей, пороха и сплавов. Ещё несколько – совсем немного – недель работы, и они опустеют без возможности пополнения запасов. Это была информация, которую нельзя выпускать наружу, поскольку она окажет негативный эффект на моральное состояние. Ни одному летописцу не может быть позволено войти сюда, чтобы задать вопросы или увидеть пустые и гулкие хранилища.

Они шли молча, мимо наполненных деятельностью складов, обшитых камнебетоном, мимо входов в огромные механосборочные цеха, которые звенели от визга воздушных подушек и грохота постоянно работавших конвейерных линий, мимо занавешенных люков зловеще тихих заправочных залов.

– В любом случае, он здесь, лорд, – сказал, наконец, начальник смены, как будто они непринуждённо разговаривали последние несколько минут. Он провёл капитана через завешанную противовзрывным занавесом арку в сухую комнату с запахом фуцелина. Стены были покрыты толстым противоударным материалом и штабелями заполненных водой канистр, предназначенных для поглощения любых случайных детонаций. С потолка свисали дождевые установки и противопожарные системы. Внутри стерильных и инертных заливочных тентов технотрэллы и паукообразные устройства с серворуками точно измеряли заряды и аккуратно упаковывали их в испытательные контейнеры.

– Участок шесть, лорд, – сказал начальник смены, указав рукой.

Максим Тэйн кивнул.

– Вы! – позвал он. За соседним столом техномагос озадаченно поднял голову.

– Да вы, – сказал Тэйн. – Аркхан Лэнд, верно? Магос Аркхан Лэнд? Мне нужно, чтобы вы пошли со мной.


– В чём дело, капитан? – спросил Аркхан Лэнд, когда он проследовал за Тэйном во внутренний двор мануфактория. Кислотный дождь моросил по широкой, обнесённой высокой стеной площади перед воротами и тяжёлым транспортам, припаркованным к погрузочным докам фабрики.

– Вы нужны для военной работы, – ответил Тэйн.

– Именно ей я и занимался, – ответил Лэнд, ткнув большим пальцем за плечо. – Очень упорно занимался. Жизненно важная работа. Я очищал новую порошковую смесь, используя тетрагелдил в гранулированной форме, а не летучий воспламенитель девятнадцать...

Он посмотрел на Имперского Кулака, который, похоже, не обращал на него внимания.

– Потому что ресурсы истощаются, – продолжил он. – В ближайшие восемь дней у нас может полностью закончиться воспламенитель. Но в качестве альтернативного ускорителя можно было бы использовать устойчивую форму тетрагелдила, что позволит увеличить запас воспламенителей.

Капитан по-прежнему молчал. Он сосредоточено шёл по двору к ожидавшему бронетранспортёру.

– Вы мало знаете о составе взрывчатых веществ, не так ли? – спросил Лэнд.

– Я знаю, что с ними делать, – ответил Тэйн. Он жестом предложил Лэнду подняться на борт через задний люк. Лэнд залез и затащил за собой вещмешок, что-то щебетавший хомоподобный балансировал на его плече. Тэйн запрыгнул вслед за ним, закрыл люк и дважды стукнул кулаком по металлической перегородке. Транспорт запустил двигатель, и начал двигаться.

– Итак, – произнёс Лэнд, откидываясь на спинку сиденья в пустом металлическом отсеке. – Что вы говорили?

– Я ничего не говорил, – ответил Тэйн. Он сидел лицом к Лэнду, пристегнув шлем к бедру.

– Тогда начнём, – сказал Лэнд. – Я занимался важной работой. Важной военной работой. И вы меня забираете.

– Ваши способности требуются в другом месте, магос, – сказал Тэйн.

– На самом деле я не магос, – заметил Лэнд.

Тэйн нахмурился.

Вы – Аркхан Лэнд? – спросил он.

– Да, расслабьтесь. Я предпочитаю термин "техноархеолог". Я не являюсь, в каком-либо точном или официальном качестве, ординатом высших Механикум, хотя, конечно, я истинный слуга Божественного. “Магос”... это то, что вы в просторечье называете “почётным званием”. Я принял титул, чтобы облегчить службу, присоединившись к техножречеству на время войны. Уверяю вас, для меня большая честь служить всем, чем я только могу. Успешное разрешение этого ужасного конфликта необходимо для достижения великой цели.

– Освобождения Марса, – сказал Тэйн.

– Ах, – сказал Лэнд. Он улыбнулся и поправил очки на лбу. – Вы притворяетесь невежественным, капитан. Вы прочитали мой файл.

– Прочитал. Вы – техник-ренегат, и главное, что движет вами – спасение мира Механикум.

– Сначала Терра, – сказал Лэнд. – Необходимо защитить Тронный Мир, или для Марса не будет никакой надежды. Я всецело предан делу, о котором идёт речь. И “ренегат”? Несколько резковато на мой взгляд.

– Нет никаких записей о вашем назначении на фабрику двести двадцать шесть, – сказал Тэйн. – Вы просто появились там и стали работать в отделе разработки.

– Каждый служит Божественному, где только может, капитан, – сказал Лэнд. – Я оценил надвигающийся кризис в поставках боеприпасов, поэтому решил, что должен применить там свой опыт.

– Никого не спросив.

– Ну, – сказал Лэнд, сложив руки на груди. – Если вы хотите обсудить это с официальной стороны.

– Мне всё равно, Лэнд, – сказал Тэйн. – Вы требуетесь в другом месте. Официально.

– Это Зефон? Зефон прислал вас?

– Зефон? – спросил Тэйн.

– Капитан Зефон, Вестник Скорби, – сказал Лэнд. – Из Девятого. Мой коллега.

– Нет, – ответил Тэйн.

– Ох. Где он сейчас?

– Если бы я и знал, я бы вам не сказал, – сказал Тэйн. – Сейчас военное время. Действует принцип только необходимой информации.

– Точно. Мне нужно кое-что узнать, – сказал Лэнд. – Например, куда мы едем?

– Я не вправе ничего обсуждать, – устало сказал Тэйн. – Я всего лишь ваш сопровождающий.

– Хорошо, – сказал Лэнд. Он нахмурился. – Тогда я сделаю вывод. Божественный послал за мной. Он ценит мой специализированный опыт. Я встречался с Ним, понимаете? Ах да. Он знает, как меня зовут. Он прислал за мной.

– С чего вы это взяли?

– По вам, капитан... Я не знаю вашего имени.

– Тэйн.

– По вам, капитан Тэйн. Вы не просто кто-то. Мой сопровождающий? Никто не отправляет линейного капитана Седьмого для сопровождения во время войны. О, нет. Такого человека, как вы, нельзя понизить до такой скромной задачи, если только Божественный не попросит об этом лично. Я польщён, конечно. Но в этом не было необходимости. Он мог просто вызвать меня.

– Вы много говорите, – сказал Тэйн.

Лэнд поджал губы. Псибер-обезьянка на его плече защебетала и стала корчить Тэйну рожицы.

– И я не знаю, что это такое, – добавил Тэйн, с отвращением указывая на хомоподобного. – От этого придётся избавиться.

– И не подумаю, – возмущённо сказал Лэнд. – Это мой компаньон. Моё домашнее животное, если хотите. Он помогает мне думать.

– Я не слишком удивлён, услышав это, – сказал Тэйн. Он вздохнул и продолжил. – Лэнд, я здесь по приказу Преторианца. Вас вызвали помочь моему примарху.

– Ох, – произнёс Аркхан Лэнд.


– Этот? – спросил Амон Тавромахиан. Киилер кивнула. Амон махнул младшему надзирателю в конце блока, чтобы тот открыл дверь камеры.

– Мы должны с чего-то начать, – сказала Киилер. – Я предлагаю работать в простом алфавитном порядке.

– Этот – убийца, – сказал кустодий. – Серийный убийца. Другие неприглядные преступления.

– Все в этом месте серьёзно виноваты в чём-то, кустодий, – сказала она. – Я должна работать с тем, что у меня есть.

Дверь камеры начала со скрежетом открываться. Звук рыданий эхом разнёсся по холодной и сырой галерее Чернокаменной из соседней камеры.

Киилер шагнула внутрь. Амон поколебался, затем последовал за ней, слегка наклонившись, чтобы пройти под дверной рамой.

– Эдик Аарак? – произнесла она. – Меня зовут Эуфратия Киилер. Я пришла взять у вас интервью.


Вместительные грузовые суда и пехотные транспорты выстроились в ряд на широком, продуваемом всеми ветрами пространстве поля Крылатой победы, к северу от Палатина. Их погрузочные трапы были опущены, люки широко распахнуты, словно голодные клювы. Тысячи солдат и вспомогательный персонал выстроились в очередь на посадку, кутаясь в шинели, таща оружие и рюкзаки, сжимая объявления о развёртывании.

Кадвалдер слез с гравицикла и протискивался сквозь толпу, его оптика жужжала, распознавая лица, хотя он искал то, которое знал достаточно хорошо. Лица были измучены холодом и щурились от снежной бури, которая проносилась над полем, бури, порождённой погодными системами защитных пустотных щитов.

Кадвалдер всегда считал поле Крылатой победы значительным местом. На этой огромной парадной площади, в самой тени Дворца, происходили большие сборы и отправления, воины собирались, чтобы шагнуть в историю или сотворить её. Давным-давно отсюда начался Великий крестовый поход.

Это было славное место, куда можно было вернуться. Поле под башней Фатоса видело великих героев, возвращавшихся домой после победы, видело проходящие парады, которые чествовали их, видело сверкающие лавры и награждения.

Уже сто дней никто не возвращался сюда. С болью в сердце Кадвалдер знал, что никому из окружавших его солдат не суждено вернуться сюда.

Кадвалдер носил с собой личное бремя этого знания со времени встречи в барабанной башне пять дней назад. Он выбросил эти мысли из головы, чтобы сохранить ясность. Он узнал только потому, что по воле случае присутствовал там. Ему доверяли.

Но увидев мужчин и женщин, которые готовились к отправлению, он почувствовал, как тяжесть возвращается. Он остро понимал тайное горе своего лорда-примарха. Спасти только одного...

Он заметил свою цель на пандусе “Грозовой птицы”, покрашенной в тусклый серый цвет. Он не опоздал. Он беспокоился, ожидая, что может увидеть отправление первых рейсов.

– Милорд, – сказал он, приближаясь. Ожидавшие солдаты расступились, пропуская его.

Лорд-генерал Савл Ниборран отвернулся от офицеров, с которыми разговаривал. Он носил длинную шинель и фуражку своего старого полка.

– Мой достойный лорд Кадвалдер? – спросил он, нахмурившись. – Чем я могу вам помочь?

– Генерал, я... – Кадвалдер замолчал. Сейчас, когда настало время, он не знал, что сказать. С тех пор, как Дорн дал ему указания, он думал только о том, чтобы вовремя добраться до поля. Он не знал с чего начать.

– Милорд-генерал, – произнёс Кадвалдер. – Должен сообщить вам, что произошла небольшая ошибка...


Предписание Гари Гарра предоставило ему место на одном из транспортов, собранных в Золотом Гаре. Ему сказали, что путешествие по земле будет тяжёлым. Конвою придётся изменить маршрут, чтобы избежать боевых зон во Внешнем, и как только он войдёт в Магнификан через Балладные врата, не будет никакой гарантии безопасности.

Транспорт представлял собой видевший лучшие дни старый “Бронтозавр”, увеличенный грузовой вариант “Драконозавра”. В конвое их было восемнадцать, на пластинах его корпуса виднелись следы ржавчины и стихий, борта украшала эмблема Солнечной ауксилии. Линия “Ауроксов” сформировала колонну, и шесть танков “Карнодон” ждали, прогревая двигатели, чтобы выступить в качестве бронетанковой поддержки.

В воздухе стоял запах выхлопных газов. Транспорты оборудовали сдвоенными палубами с тесными посадочными местами, чтобы максимально увеличить перевозку персонала. Люди загружались, толкались, смеялись, пихались: Солнечная ауксилия, подразделения Эксцертус, ополчение, обслуживающий персонал. Было шумно и почти весело. Солдаты передавали друг другу фляжки, обменивались шутками, хвастались боевыми подвигами, которые им ещё предстояло совершить. Гари пробрался на скамейку в задней части нижней палубы, прижавшись к корпусу.

Он записал несколько наблюдений на планшете. Настроение. Товарищество. Радостное возбуждение. Мелкие детали, например, как солдат пришивает кокарду; другой показывал пикты своей жены и детей, объясняя, насколько они в безопасности в Палатинских убежищах; то, как все они по привычке запихивали свои вещмешки под грубые и неудобные скамейки, а потом баюкали оружие в руках, как младенцев; слова начатой кем-то песни; то, как группа ветеранов Солнечной ауксилии оттеснила ополченцев, претендуя на несколько скамеек для себя; запах пота и наскоро выстиранной одежды.

Рядом с ним сел мужчина, занявший слишком много места.

– Пирс, – объявил он, протянув грязную руку. – Ты не солдат, парень.

– Нет, не солдат.

– Что ты тут делаешь? – спросил мужчина. Ему было под шестьдесят, тучный и крепкий, рядовой Империалис Ауксилии с большими и густыми подковообразными усами. Гари не узнал знаков отличия на залатанной красной шинели мужчины. Он сжимал в руках кивер из медвежьей шкуры, а между широко раздвинутыми ногами покоилась древняя плазменная аркебуза. Массивное оружие казалось ещё больше из-за толстого подствольного гранатомёта.

– Меня отправили подготовить доклад, – сказал Гари.

– Доклад? – с подозрением ответил мужчина, выгнув бровь. – Это типа должностного отчёта?

– Нет, хмм, для потомков, – сказал Гари.

– О, – сказал мужчина, он нахмурился и задумался. – Как... что там было за слово… летописец.

– Очень похоже, – согласился Гари.

– Слушай, юноша, – сказал мужчина. Его тон изменился. Стал слегка по-отечески заботливым. – Ты ведь знаешь, во что ввязываешься, парень?

– Главная зона боевых действий. Я понимаю это.

– Ты видел войну, не так ли?

– Издалека.

– Неприятное зрелище, парень.

– Вы служили, да? Участвовали в боях?

– Служил? Ах да! Олли Пирс, капрал, сто пятая гренадёрская Нагорья Терцио. Я служил в Рассветных вратах. Отступление Гелиоса. Ещё Магнов мост. Потом Мармакс, конечно, там я потерял ногу.

Гари посмотрел вниз на тяжёлые и слишком настоящие ноги мужчины.

– Вашу ногу?

Мужчина расхохотался. Его дыхание было кислым и почти таким же неприятным, как запах лукового пота под мышками:

– Ох, мошонка, парень! О, моя жизнь! Если хочешь увидеть войну и записать её для потомков, есть вещи, которые ты должен знать, например, что солдаты лгут. Всё время. Всё это бравада. Лгут и шутят. Насмехаются и хвастаются. Это все блеф, парень, чтобы поднять настроение. Считай, что я умру с ложью на губах. Полагаю, ты можешь переговорить со всеми и каждым в этом прекрасном и роскошном транспорте и не услышать ни слова правды ни от одного из нас.

– Я запомню, – сказал Гари.

– Аха-ха-ха! – залился мужчина. – Конечно, если только я не лгу.

– Я и это запомню, – сказал Гари.

Люки с лязгом закрылись. Люди на борту дружно зашумели, произнося боевые кличи и вознося хвалу Императору. Солдаты на верхней палубе топали ногами, заставляя тонкий металлический пол над головой Гари дрожать и изгибаться. Теперь, когда двигатели заработали, затрясся весь транспорт.

– Мы отправляемся, парень! – завопил Пирс. Он присоединился к громкой песне, которую затянуло большинство собравшихся на борту. К тому моменту, как неуклюжая машина покинула напоминавшие пещеры транспортные бункеры под Золотым Гаром и миновал цепь крепостных ворот, он уже спал, уронив голову на плечо Гари.

Транспорт продолжал свой путь. Вибрация и гул двигателей и не думали ослабевать. Системы переработки воздуха, явно, были сломаны, и воздух внутри быстро стал спёртым и неприятным. Адъютанты Эксцертус двигались по проходам между тесно сидевшими людьми, покачиваясь для равновесия во время движения, открывая крышки амбразур, чтобы улучшить вентиляцию. Несмотря на вес спавшего Пирса, прижавшего его к корпусу, Гари обнаружил, что, если он вытянет голову, то сможет заглянуть в ближайшую из них и увидеть мелькавшие мимо городские кварталы: редуты и орудийные башни Золотого, напоминавшие гробницы под дождём; серые улицы Внешнего, пустые или бронированные здания, или и то, и другое; сменявшие друг друга тени мостов и эстакад; глубокую ночную бездну Нилгири-гималайского пути, где он поднимался через каньон башен и мануфактур, как река через ущелье. Гари чувствовал запах дождя и дёгтя, фуцелина и выхлопных газов. Время от времени он замечал вспышки на небе, похожие на летние молнии, хотя он и знал, что это не они. Дважды за первый час конвой останавливался без всяких видимых причин, и они ждали, слушая, как двигатели работают на холостом ходу, а снаружи кричат и спорят люди.

Пирс спал всё это время, превратив Гари в невольную подушку. У Гари одна рука оставалась свободной. Осторожно, чтобы не разбудить капрала, он достал планшет и начал перечитывать старые записи.

Спустя нескольких часов пути Гари нашёл файл, который он не копировал на планшет.


– Я не понимаю, лорд, – сказал Ниборран.

– Ошибка, – сказал Кадвалдер. – В назначении. Милорд-Преторианец приносит свои извинения.

Ниборран улыбнулся. Они сели в “Грозовую птицу”, пока её грузили и расположились в одиночестве на сиденьях в задней части кабины. Коричневая кожаная обшивка лётных сидений была изношенной и потрескалась. Птица была такой же старой, как и Кадвалдер.

– При всём уважении, я думаю, это вы ошибаетесь, – сказал генерал. У него были лёгкие, плавные манеры, которые всегда нравились Кадвалдеру. – Меня отстранили, лорд-хускарл. Сам Великий Хан снял меня с поста.

– Насколько я понимаю, – сказал Кадвалдер, – это был горячий эпизод. Вы – старший милитант-офицер, обладающий большой тактической проницательностью и ценный член командного состава бастиона.

– Ну, это очень любезно с вашей стороны, лорд, – сказал Ниборран, – но я не вернусь.

– Отстранение было упущением, генерал, – сказал Кадвалдер. – Преторианец поручил мне сказать вам, что он хочет, чтобы вы вернулись на свою должность. Он очень высокого мнения о вас.

– Вы можете передать ему, что я благодарен, Кадвалдер, и польщён. Но у меня уже есть назначение.

– Канцелярская ошибка…

Ниборран поднял руку, и снова улыбнулся:

– Со мной всё, Кадвалдер. Честно. Шестьдесят лет службы, последний десяток без оружия в руке. Великое Сияние – изнурительное место, не мне вам об этом говорить. Оно сжигает лучших из нас, и я выгорел. Тяжелее любой передовой. Великий Хан был прав, и я не хочу никакого особого отношения. Я вернул своё имя в систему, Брон тоже. Мы запросили линейные назначения. Думаю, пришло время вспомнить, что я был солдатом.

– Никто этого не забыл, генерал.

– Думаю, что я забыл, – сказал Ниборран. – Моё новое место было выбрано Военными советами. Они поручили мне командование зоной. Я в восторге от этого и не отступлюсь. Я хочу быть там. Снова на фронте, сражаясь в бою, а не организуя его. Я хочу в последний раз вкусить активной службы, лорд Кадвалдер. У меня нет ничего полезного, чтобы дать кадровому составу.

– Тогда я организую назначение на Внешнюю стену или в Мармакс…

Ниборран посмотрел на него. Генерал нахмурился.

– Милорд... Есть что-то, что вы не договариваете, не так ли? – осторожно заметил он.

– Я не могу объяснить, генерал. Извините. Вы пойдёте со мной сейчас, и мы обсудим необходимые переназначения.

– Кадвалдер, порт нужно защищать, – сказал Ниборран. – Это – приоритет.

– Это так.

– И когда меня выбрали для командования той зоной, я был вне себя от радости. Из всех мест, доступных для командования, там, скорее всего, развернётся решающее сражение ближайших десяти дней. Может быть вообще самое решающее.

– Понимаю, генерал, но…

Ниборран откинулся на спинку кресла. Его улыбка померкла. Он снял фуражку и кожаные перчатки.

– Похоже, я понял в чём дело, – грустно сказал он. – Великий Хан видел мои недостатки Великом Сиянии. Он видел, что я там больше не нужен. Я принял это. Я принял. Но Преторианец считает, что я не гожусь даже для этого дела, не так ли? Он думает, что я выгорел. Вот о какой канцелярской ошибке вы говорите.

– Это не так.

– Не уклоняйтесь от ответа, Кадвалдер. Пожалуйста, – сказал Ниборран. – Это вам не к лицу, и демонстрирует неуважение ко мне. Просто скажите правду. Дорн думает, что я старый и измученный и не гожусь для командования такой жизненно важной зоной, как порт. Просто закончим с этим. Я достаточно взрослый.

Кадвалдер колебался. Затем, понизив голос, чтобы только Ниборран мог услышать, он объяснил. Порт не стоило удерживать. В случае необходимости им собирались пожертвовать. Оборонительная операция была только для видимости, необходимое прикрытие и отвлечение внимания для другой операции, о которой Кадвалдер не будет говорить.

Ниборран выслушал всё бесстрастно. Серебряные радужки его аугметических глаз слегка расширились.

– Видимость? – прошептал он. Кадвалдер кивнул.

– Я пришёл сюда по личной просьбе лорда Дорна, – сказал хускарл. – Он сильно... сожалеет по поводу того, что предстоит сделать. Выбора нет, но ему горько, что его вынудили пойти на такой прискорбный тактический расчёт. Потом он узнал о вашем назначении. Он не хочет потерять вас.

Ниборран молча сидел. Он смотрел в пассажирский солон, наблюдая за младшими офицерами, которые начали подниматься на борт.

– Что же, – тихо сказал он. – Совсем не то, что я представлял. Я польщён тем, что он такого высокого мнения обо мне. Что он рискует критической операцией, чтобы вытащить меня. Скажите ему, что я польщён и безмерно благодарен.

– Вы сможете сказать ему сами, когда...

Ниборран протянул руку и сжал бронированное предплечье Кадвалдера.

– Я должен идти, Кадвалдер, – сказал он. – Думаете, я могу просто высадиться и смотреть, как эти хорошие люди уходят без меня, теперь, когда я знаю то, что знаю? Вы смогли бы это сделать?

– Генерал, я…

– Мне не нужны сантименты. Война диктует свои законы. Я должен идти. В независимости от его стратегической судьбы порт нуждается в самой лучшей обороне.

– Я не должен был говорить вам, – сказал Кадвалдер.

– Может и не должны, но я, как ни странно рад, что вы это сделали. Теперь я знаю свою цену и свои шансы. Немногие командующие удостаивались такой роскоши. Спасибо, лорд Кадвалдер. А теперь уходите, пока пандус не закрылся. И скажите лорду Дорну, что я благодарен за его веру и заботу. Возможно... – Ниборран слегка усмехнулся. – Возможно, если я так ценен, как он считает, я могу выиграть заведомо проигрышную битву.

Кадвалдер тяжело вздохнул. Он хотел спорить. Он обдумал вариант схватить Ниборрана и силой вынести его отсюда. Ему не нужно было уважать звание Ниборрана. Легион и Эксцертус были разными ветвями, и легион всегда был выше. Но его примарх с первого дня настаивал на том, что победа лоялистов должна основываться на взаимном уважении и сотрудничестве между командными структурами. Это было необходимо. Ниборран являлся настолько высокопоставленным командующим, насколько мог быть человек. Ни один вариант не казался уместным. Всё что он мог сделать будет выглядеть непростительным оскорблением незамысловатого героизма Ниборрана.

Просто… Сделай что-нибудь, если ещё не поздно. Защити его.

Указания Преторианца повторялись в разуме хускарла.

– Я знаю этот взгляд, Кадвалдер, – сказал Ниборран. – Больше не пытайтесь, милорд. Вы получили свой ответ.

Кадвалдер кивнул. Он встал.

– Удачной войны, лорд-хускарл, – сказал Ниборран. – За вашу славу и во славу Его на Терре.

– И вам, генерал, – ответил Кадвалдер. Он повернулся к противоперегрузочным креслам, встроенным в заднюю переборку кабины для космических десантников, и стал пристёгиваться.

– Что вы делаете? – спросил Ниборран.

Сделай что-нибудь, если ещё не поздно. Защити его.

– Иду с вами, – сказал Кадвалдер.


Орудия заговорили. Вдоль всех линий Горгонова рубежа орудийные башни и защитные бастионы обрушили свою мощь во вздымавшиеся всё выше и выше тёмные клубы пыли за передовыми укреплениями. Струи дыма поднимались над редутами и кружились у казематных турелей. Шум и сотрясение причиняли физическую боль.

Церис Гонн подошла к парапету центральной крепости Рубежа. Со стрелковой ступеньки перед ней раскинулся вид на километры многоярусной обороны: ещё три стены и передовую полосу внешних укреплений за ними, исчезавшую в дымке. Позиции на стене под ней были забиты войсками. Она могла разглядеть блеск красной и жёлтой брони, огромное количество Легионес Астартес, а также серые, тускло-коричневые и бежевые цвета подразделений Имперской армии. Она не была уверена, как вообще что-то может пройти через оборонительную крепость такого размера.

И ещё она была разочарована. Она хотела попасть на передовую, увидеть её, но истинная граница Горгона, передовые укрепления и первая стена, находились в нескольких километрах отсюда. Несмотря на её предписание, ей отказали в просьбе покинуть главную крепость.

С другой стороны, её ошеломлял масштаб происходящего: стоять на краю бастиона, видеть миллионы людей внизу, чувствовать грохот орудий. Она натянула капюшон стёганой куртки. Шум и дрожь от взрывов не прекращались. У неё болели зубы и барабанные перепонки. Всё воняло чем-то похожим на горелую пластмассу, сухим химическим запахом, который застрял у неё в горле и заставил слезиться глаза.

Кто-то заговорил с ней. Она повернулась. На неё раздражённо смотрел младший офицер Имперского ополчения. Она нахмурилась и приложила руку к уху. Она не могла услышать его из-за постоянного, разрывавшего воздух грохота орудий.

– Я сказал, что вам нельзя здесь находиться! – крикнул мужчина.

Опять. Она показала ему свои бумаги.

– Мне всё равно, – ответил он, сунув предписание обратно ей в руки. – Рубеж не место ни для гражданских лиц, ни для наблюдателей.

– Я очень далеко от всего, – крикнула она в ответ. – Я не вижу, что происходит. Во что они вообще стреляют?

Он нахмурился, глядя на неё.

– Штурм, – крикнул он. – Вы идиотка? Штурм.

Она не видела никакого штурма. Она видела только дым, поднимавшийся над укреплениями, огромные столбы клубившейся черноты. Несколько искр, маленькие точки света.

– Подождите…

Она вытащила скоп, который Мандип одолжил ей, и навела его на дальнюю линию. Видимость лишь ненамного улучшилась. Всё казалось слишком расплывчатым, и она не могла справиться с руками, которые тряслись при каждом залпе. Но в смятении дыма она всё же смогла разглядеть маленькие искры чётче. Она поняла, на что смотрит. Вихри лазерного огня, что роятся вокруг укреплений и первой стены, тысячи выстрелов вспыхивают и возвращаются.

Церис рассмеялась. Она была на стене пятнадцать минут и поняла, что смотрит прямо на массовую атаку. Сражение, прямо здесь. Не стычка, а полномасштабные фронтовые боевые действия.

– Как мне подойти ближе? – крикнула она мужчине.

Он закричал в ответ.

– Что? – переспросила она.

– Никак! – рявкнул он. – Во имя Трона, что с вами? Вы совсем дура? Даже здесь вы не в безопасности! Вы не должны...

– Мне разрешили, – закричала она. – Одобрили! И мне нужно попасть ближе!

“Может, третья стена”, – подумала она. Хотя бы третья стена. Ещё достаточно далеко от передовой, но вполне подойдёт. Попасть к войскам, наблюдать, как они действуют. Увидеть космических десантников вблизи. Засвидетельствовать что-то важное, что она могла бы задокументировать. Может даже поговорить с ними, когда боевые действия стихнут. Услышать их впечатления из первых рук. Возможно... Возможно, даже увидеть Великого Ангела. Она слышала, что он находится здесь и лично командует сражением. Просто увидеть его, хотя бы издали.

Но не с такого расстояния. Отсюда она почти ничего не увидит. С таким же успехом она могла остаться в Санктуме и использовать воображение.

– Мне нужно попасть на третью стену, – крикнула она младшему офицеру, – пожалуйста, покажите мне путь.

Он схватил её за руку.

– Эй! Вы должны уйти! – закричал он. – Здесь небезопасно!

– Отвали! – не сдержалась она.

Он начал тащить её за собой.

– Нельзя просто стоять там! – закричал он. – Да оглянитесь же вокруг! Весь Рубеж превратился в зону смерти! Я провожу вас до тыловых бункеров.

Она начала отвечать ему, что он может сделать со своими тыловыми бункерами. Но затем произошло что-то странное.

Шум исчез. Окружавший их сокрушительный гром мгновенно стих. Наступила идеальная тишина.

Потом она услышала звон в ушах. Сначала глухой, потом громче, как звуки из другой комнаты. Её лицо было мокрым.

Она лежала на спине.

Вернулись и другие звуки, приглушенные и мягкие. Она села.

В двадцати метрах от неё пропал целый участок стены. Он просто исчез. Остались только грубые, обгрызенные края камнебетона и ещё светившиеся скрученные концы срезанной арматуры. Верх стены был окутан дымом. Повсюду были песок, пыль, куски щебня и осколки камня. Когда она села, с её куртки посыпались камешки и мусор.

Она вздрогнула и крикнула, когда новый снаряд врезался о стену в сотне метров от неё. Взметнулось огромное облако пламени, приняв форму медленно растущего гриба. Она почувствовала давление в воздухе. Сверху посыпались новые обломки. Орудийная башня, шесть тысяч тонн каменной кладки, брони и пушечных казематов, медленно наклонились, а затем обрушились лавиной.

Церис встала. Ноги были как резиновые. У неё так болели уши, что казалось, будто она находится под водой. Она посмотрела на младшего офицера. Он сжимал её руку.

Половина его тела лежала на парапете слева от неё. Что-то, возможно, кусок расколотого керамита, брошенный ударом со скоростью пули, рассекло его надвое. Его голова и большая часть руки лежали справа от неё. Повсюду была кровь, из-за неё оседавшая пыль прилипала, как плёнка. Церис вся была в ней, спереди от головы до пят.

Солдаты и санитары бросились на стену, выкрикивая непонятные приглушенные звуки и подбегая к упавшим. Они были повсюду. Мужчины и женщины валялись в пыли, кровь сочилась из размозжённых и осколочных ран. Когда снаряд попал в стену, на ней находилось три или четыре десятка человек. Она была единственной, кто поднялся на ноги.

– Двигайтесь, – произнёс голос.

Она повернулась, покачнувшись. Над ней возвышался Кровавый Ангел. Он положил огромную руку в перчатке ей на плечо, чтобы увести прочь.

– Что? – произнесла она. Её голос звучал глухо и приглушённо.

– Они вышли на основную линию атаки. Вы не можете оставаться здесь.

Она кивнула. Она снова оглянулась на младшего офицера.

– Он…

– Двигайтесь.

Он повёл её с вершины стены к тыловым траншеям и противовзрывным казематам. Раненых уносили. Некоторых на носилках. Некоторые шли без посторонней помощи, но словно в трансе. Некоторые плакали. Несколько кричали. Она видела раны на лицах, ожоги, бригады санитаров, сражавшихся, чтобы отрезать брызгавшие артериальной кровью искалеченные руки и ноги. Все были покрыты пылью, как спасённые, так и спасатели.

– Они вышли на основную линию атаки, – сказала она.

– Что? – спросил Кровавый Ангел.

– Вы сказали…

– Враг близко к внешним укреплениям, – сказал он, его голос потрескивал из-за шлема. – Артиллерия.

– Но это так далеко, – сказала она.

– Если стреляют наши настенные орудия, то и их. Обе стороны обладают оружием большой дальности. Почему вы здесь? Вы не из ополчения.

– Я больше понятия не имею, – ответила Церис. Она посмотрела на него. –Как вас зовут, пожалуйста?

– Зефон, – ответил он. Он склонил голову, услышав что-то, что все окружающие его люди, включая её, не могли. Инстинктивно он обнял её, прижал к груди и повернулся спиной к стене.

Секунду спустя ударил следующий снаряд, и огонь поглотил всё.


Я ухожу. Я не спрашиваю разрешения. Я сама себе разрешение. Его благодать наполняет меня, как и всегда, и я знаю, куда мне идти. Я почти никому не говорю. Никто не станет скучать по мне или беспокоиться, где я. Трудно скучать по тем, кого никогда не замечают. Никто не придёт в святилище спросить Кроле ни руками, ни ртом.

Я говорю Афоне. Мои руки говорят ей. Она возглавит вместо меня Рапторскую Гвардию. Если я не сумею исполнить свой долг, или Его благодать не поддержит меня, она почти наверняка станет стражем-командующей после меня. Думаю, её удивляет мой уход. Я говорю, мои руки говорят, что это правильно. Не просто служить, а служить там, где в тебе больше всего нуждаются.

Я не говорю ей остальное. Мои пальцы слишком неуклюжи, чтобы выразить мысль. Удовлетворение. Свершение. Что-то более сложное, чем холодный долг. Пустота во мне всегда жаждала этого. Это не тщеславие и не утомительное стремление встретить верную смерть. Нет ничего определённого. Могу ли я объяснить это самой себе? С трудом. Я могу это оправдать. Бесчестный Луперкаль заподозрит подвох, если порт не окажется должным образом защищён, и мой вид является частью этой защиты. И там будут демоны. И ещё я думаю, какая-то гордая часть меня думает, что это ещё не предрешено, независимо от сказанного Рогалом. Мы одерживали великие победы и с худшими шансами.

Я одерживала великие победы.

Это не тщеславие. Я в этом уверена. Если я паду, никто не вспомнит обо мне и не оплачет моё имя. Никто не сложит мифов. Моё имя не исчезнет, потому что его почти никогда и не было.

Я смотрю на руки Афоны: Она должна собрать отряд и пойти со мной?

Мои руки говорят нет: Мы не можем ослаблять основные силы. Позже они понадобятся Ему здесь.

Тогда отделение?

Мой мыслежесты становятся резче: Нет, мне пора вооружаться.

Она помогает мне закрепить волосы и облачает в искусные доспехи, часть за частью, старый, медленный ритуал. Она вешает отливающий пустотой плащ на мои плечи и закрепляет его. Мы выбираем мои инструменты: Истина, конечно, она будет со мной до конца; Смертельная, аэльдарская сабля, второй клинок у меня за спиной; Ничейная рука, длинный кинжал на бедре; мой археотековый пистолет, с длинным стволом и богато украшенный, более древний, чем Империум, у него никогда не было имени, ибо он говорит сам за себя.

Афона смотрит на меня и кивает. Я понимаю, что она действительно смотрит на меня. Видит меня. Это такая редкость. Один ноль на другой. Я никогда раньше не обращала внимания на форму её лица. Это видение огорчает. Я боюсь, что в этот момент она видит меня так хорошо, что может увидеть правду. Так сильно охраняемую тайну. Грядущую опасность. Невозможность. Моё эгоистичное желание сделать то, что никто другой не сможет.

Если она и видит, то не говорит об этом. Она встряхивает складки моего плаща, разглаживает его на плече.

Потом она обнимает меня. Я не знаю, что делать. Никто из нас не нуждается в этом. Контакт с другим. Связь. Мы все так привыкли чувствовать себя одинокими. Я держу её. Наши объятия крепкие, как у испуганных детей. Они длятся, пожалуй, десять секунд. Это самое интимное переживание в моей жизни.

Она отступила.

Её руки говорят: возвращайтесь.

Я отвечаю: вернусь.

Я иду по тёмным залам. Мои ноги не издают ни звука. Во мраке древние статуи обращают на меня не больше внимания, чем любое живое существо когда-либо обращало на меня внимания. Высокие оуслитовые стены, монолитные, они кажутся такими вечными. Я протягиваю руку и касаюсь одного холодного камня, прижимаю ладонь. Это место не падёт. Мои пальцы клянутся.

В посадочных доках тихо. Я послала сообщение на орскоде, приказав сервиторам подготовить для меня “Талион”. Корабль ждёт на платформе, лежит в темноте, его борта гладко-серые, створки носа отодвинуты, чтобы открыть вход в круглый раздвижной люк. Сервиторы отсоединяют кабели питания и закрывают контейнеры с боеприпасами, перемещая их обратно в ниши корпуса. Они меня не замечают.

И тут я замечаю Цутому. Он сидит на краю платформы.

Я подхожу к нему. Он реагирует только когда я оказываюсь очень близко, с опозданием увидев тень, которую он так долго высматривал.

Почему вы здесь, префект? спрашивают мои руки.

– Я вынужден, – отвечает он. – Думаю, как и вы. Мы оба причастны к одной и той же печальной тайне.

Я нахожу забавным, что, несмотря на то, что он смотрит на меня, он, даже он, едва может держать меня в фокусе.

Мы оба присутствовали, соглашаются мои руки.

– Значит, вы понимаете, – говорит он.

Вы были просто часовым у двери, замечаю я.

– А вы были просто завесой, но мы оба всё равно были там.

Я понимаю. Легио Кустодес не создавались кровавыми воинами, подобным прекрасным Легионес Астартес. Они – сложные и индивидуальные выражения Его воли, они – продолжение Его благодати. Именно поэтому они так часто действуют в одиночку, автономно, направляясь именно туда, где они больше всего нужны.

Туда, где Он хочет, чтобы они были.

Точно так же как мои искалеченные руки – инструменты, которыми я пользуюсь, чтобы говорить, они – пальцы, которые Он использует для общения. Цутому не был префектом у двери в тот день по случайному совпадению. Судьба поставила его так, чтобы он мог слушать, как слушала и я.

– С тех пор я много думал об этом, – говорит он. – Сформировалась определённость…

Побуждение? заканчивают мои руки.

– Да.

Он, конечно, следил за доковыми станциями. Он видел мою команду на орскоде. Похоже, мы пойдём вместе.

Я захожу на борт. Он не следует за мной. Он потерял меня из виду. Я оглядываюсь и громко щёлкаю пальцами.

Тогда идёмте, говорят мои руки.

Он кивает, берёт шлем и кастелянский топор и поднимается по трапу следом за мной.


– Чёртов ублюдок, – произнёс Гейнс Барток. – К чёрту Его, к чёрту Его глаза. Его план? Его мечта? Мечта – дерьмо.

Он прислонился спиной к стене.

– Вы сами спросили, – с ухмылкой сказал он.

Камера была сырой. Давивший на всех присутствовавших чёрный камень блестел от влаги. Вонь от ржавого помойного ведра в углу казалась невыносимой.

– Не думаю, что именно такие мысли вы хотели записать, – спокойно сказал Амон.

Киилер пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она. – Должна ли история быть избирательной? Разве не нужно записывать всех, чтобы получилась правда? Не только победителей?

– Или высшую элиту? – добавил Барток. Он усмехнулся. Его зубы были коричневыми от табака.

– Или их, – кивнула Киилер. Она посмотрела на Амона. – Я думаю, цель – записывать всё, без цензуры или посредничества. По крайней мере, в качестве отправной точки. К тому же, это уже пятое интервью, кустодий, и господин Барток – первый опрашиваемый, который предоставил нам что-либо вроде пылкого мнения о чём-то, даже если это вызывает у вас глубокое недовольство.

Она оглянулась на заключённого. Барток сидел в камере на грязной койке. Она сидела на маленьком стуле, который по её настоянию Амон принёс с поста охраны после третьего интервью и третьего часа.

– Ваша страстная неприязнь к миру, – сказала она, – к обществу? Вот почему вы зарезали этих женщин?

Барток кивнул:

– Именно так, мисс. Выражение моей внутренней ярости. Моё презрение к соглашениям этой дерьмовой цивилизации. Крик анархии. На самом деле это была работа всей моей жизни. Я занимался ей много лет, пока меня не поймали. Мои так называемые преступления были протестом, выражением ярости, которую чувствуют многие. Я – политический заключённый.

– На самом деле нет, – сказал Амон.

– Вы совершали эти убийства в течение тридцати пяти лет, – сказала Киилер.

– Я совершил сто шестьдесят три. Они нашли только восемь. Мне рассказать о своих методах?

Киилер подняла руку.

– Пока не стоит, – сказала она. – Расскажите подробнее о вашем протесте. Если это был протест, как о нём могли узнать? Вы прятали тела своих жертв. Лишь немногие были обнаружены и то по чистой случайности. Ваше заявление, если это было заявление, оставалось невидимым.

Барток неодобрительно воскликнул.

– Я думал, что вы умнее, мисс, – сказал он. – Они знали. Они чертовски хорошо слышали. Высшая элита, они всё видят.

– Вы продолжаете использовать это выражение “высшая элита” …

– Тайные правители мира, – сказал Барток. – Высокородные, унаследовавшие власть, передаваемую из поколения в поколение. Крошечное меньшинство, принимающее решения за всех остальных. Он один из них. Он самый могущественный из всех. Теперь это уже не такой большой секрет. Вся их работа на протяжении веков состояла в том, чтобы возвести Его на вершину. Неоспоримое превосходство. Неограниченная власть. Окружённый и охраняемый Его ведьмами и Его мысленными жрецами. Они относятся к нам, как к скоту. Девяносто девять целых и девять десятых процентов расы, к которым относятся, как к скоту, их кормят, о них заботятся и ведут туда, где они хотят нас видеть. И будет ещё хуже. Если вы думаете, что у нас сейчас нет прав, нет голоса, просто подождите.

– Вы, кажется, очень уверены в этих фактах, – сказала Киилер.

– Я жил в этом мире, – сказал Барток. – Где вы были? Это можно увидеть везде. Если бы в этой камере было окно, я пригласил бы вас посмотреть через него. Этот Дворец? Это непристойно. Демонстративное богатство, показное величие. И всё же есть голод. Эпидемии. Ульи, где бедные питаются мусором. Кочевые города нищих в Азии. Целые сектора Европы без чистой воды. Младенческая смертность. И это великий Империум? Великая мечта? Срать на Него. К чёрту Его и Его дерьмовую мечту. Это служит только Ему. Все остальные – расходный рабский материал.

– Значит, вы не верите, что Он бог? – спросила она.

– Думаю, Он хочет им быть, – ответил Барток. – Я слышал, есть некоторые, кто относится к Нему именно так. Осталось недолго. Ещё несколько поколений и никто не вспомнит, каким Он был раньше. Все примут это. Делай, что тебе говорят, потому что Он – бог. Выполняй свой долг, потому что Он – бог. Умри, потому что Он – бог. Поклоняйся Ему…

– А каким Он был раньше? – спросил Амон. Это был первый вопрос, который он задал кому-либо из опрашиваемых.

– Вы должны знать, – ответил Барток. – Разве вы не были там? Военачальник. Король. Завоеватель. Погоня за властью, подчинение соперников силой. Объединение? Это – эвфемизм. Захват власти. Он сильный, я отдаю должное Ему и Его высшей элите. Неестественно сильный.

– Вы признаёте, что у Него есть способности, которые превосходят человеческие, – заметила Киилер. – Но вы не принимаете Его как божественную сущность.

– У Него есть богатство, – сказал Барток. – Такое богатство, как у Него, может даровать такие способности. Создайте технологии, которые работают как по волшебству. Сделайте полубогов – таких, как он.

Он показал на кустодия.

– В эти дни, – с горечью сказал Барток, – мало кто может увидеть, что это такое. Узрите истину. Загляните дальше глобальной лжи. Мало тех, кто настолько же отважен, как я, чтобы выступить против этого.

Киилер кивнула.

– Амон – страшное создание, – сказала она. – Я настороженно отношусь к нему, его размеру, его великолепию. Вы говорите эти вещи, не боясь, что, если то, что вы говорите, правда, он может ударить вас за сказанное.

– Я не боюсь мимолётной проходящей боли, – ответил Барток. – Пусть он ударит меня. Я здесь двадцать лет в заточении. Что может быть хуже?

– Я предложила бы вам посмотреть в окно, – сказала Киилер, – но, как вы верно заметили, его нет. И если бы вы увидели, что происходит снаружи, вокруг стен города, боюсь, это только ещё больше убедило бы вас в вашей правоте.

Она поднялась и взяла стул.

– Но уверяю вас, господин Барток, что может быть намного хуже, и скоро станет намного хуже. Будущее, которого вы боитесь, – это не то будущее, которое надвигается на нас. Спасибо за вашу откровенность.

– Вы не останетесь? – позвал Барток. – Я ещё не рассказал вам о своих методах. Подробности того, как я выражал свой протест...

Амон оглянулся на него.

– То, что ты снимал кожу со своих жертв – являлось частью твоего заявления? – спросил он.

– Это? – Барток пожал плечами. – О, это было просто ради развлечения.


Через пять часов конвой остановился. Десятиминутный отдых, как им сказали. Солдаты выбирались из транспортов, чтобы размять затёкшие суставы, облегчиться или опорожнить бутылки, в которые они облегчились в пути. Было непонятно, где они находятся. Над ними висела дымка, низкое и пасмурное небо, которое на севере становилось ещё темнее. Всё вокруг насколько хватало глаз было завалено обломками. Призрачные остатки улиц. Сгоревшие остовы машин, военных и гражданских.

– К югу от Палатинской башни, – сказал Пирс. Он вышел из транспорта, не сказав Гари ни слова. Он стоял, застёгивая ширинку. Он кивнул головой. – Вот так, парень. Палатинская башня. Десять километров, возможно.

Гари посмотрел, но он ничего не увидел, кроме атмосферной мглы.

Всё его тело болело. Пять часов дискомфорта, изнуряющей духоты и исполнения в роли подушки для человека вдвое больше его самого.

– Сколько ещё? – спросил он.

Пирс пожал плечами. Он надел кивер под непреднамеренно небрежным углом и отрезал штыком кусок вонючей вяленой колбасы. Вокруг них солдаты толпились, потягивались, справляли нужду. Один из танков сопровождения с ворчанием пронёсся мимо, поднимая пыль.

– Интересная штука, – заметил Пирс с набитым колбасой ртом. – Та, что ты читал.

Гари посмотрел на него. Гренадёр спал больше четырёх часов, его голова ни разу не поднялась с плеча Гари.

– Просто отдыхал глазами, парень, – усмехнулся Пирс. – Ты должен быть осторожнее с этим. Теистический тракт, да? Попадёшь в неприятности. Эта гадость запрещена, как противоречащая Имперской истине. Можешь и пулю словить.

– Я его туда не копировал, – сказал Гари.

– В суде не прокатит, – ответил Пирс. Кусочек колбасы застрял в щетине его усов. Он отрезал ещё один кусок и протянул Гари на кончике лезвия.

Гари покачал головой.

– На самом деле, – сказал Гари, – это не запрещено. Запрещено проповедовать, но сама вера терпима.

– Получается, ты верующий, парень? – спросил Пирс, его щёки раздулись от колбасы.

– Нет, – ответил Гари. Он дважды перечитал файл с тех пор, как нашёл его. По всей видимости, это была копия так называемого Lectitio Divinitatus. Он не мог сказать насколько полная или вообще существовала ли полная версия. Он задавался вопросом, как она попала на его планшет. Его первой мыслью был Зиндерманн, но это казалось маловероятным. Зиндерманн просто отдал бы её ему, и cпросил бы мнение. Гари подумал о женщине в Чернокаменной. Киилер. Она брала у него планшет. Она тайно загрузила копию? Возможно, из кольца для хранения данных, спрятанного под всеми этими перчатками? Заключённые порой тайком проносили в изолятор вещи, особенно дорогие им. Если это она, то зачем она это сделала?

– А вы? – спросил Гари.

Пирс перестал жевать и сглотнул. Он вытер рот.

– Верующий? – спросил он. – Это полтора вопроса. Верю ли я, что Он – бог? Бог? Я не знаю, что это значит. Является ли Он выше нас всех, Повелителем Человечества, божественным в Его благодати? Ну, я должен в это верить. Иначе в чём смысл всего этого?

– Если Он не просто… – начал Гари.

– Что? Что Он? – спросил Пирс. Он сел на каменный блок, снял ботинок и вытряхнул из него песчинки. Его толстые грязные пальцы торчали сквозь дыры в том, что когда-то было носками.

– Я с Нагорья, вот откуда я, – сказал он. – Родился и вырос. Нагорье Терцио, ха! Там ещё сохранилась вера. Во многих местах. Не смотри так на меня, парень. Ты знаешь это. Люди должны верить, это заложено в них. Она нужна им, так я считаю.

– Нужна?

Гренадёр кивнул и начал предпринимать неуклюжие усилия, натянуть ботинок.

– Нам всегда что-то нужно, – сказал он. – В глубине души. Тебе, мне. Всем. Религии, старые религии далёких лет, ну они все ушли. Стёрты. Они были костылём, так что, как было сказано, мы перестали в них нуждаться. Они сдерживали нас от нашего потенциала как расы.

Гари поднял планшет и записал это.

– Тебе нравится, а? – спросил Пирс. – Тебе нравится, да? Я прочитал это в книге. Не удивляйся, парень, ты же знаешь, что я умею читать. Я читал над твоим плечом.

– Значит вера сохраняется? – спросил Гари.

Пирс кивнул:

– Это часть нас самих, которую мы не отпускаем. Я думаю, что она нужна нам как воздух и еда. Посмотри на нас. Неужели мы делали бы всё это, если бы не верили во что-то большее, чем мы сами? Что-то большее с планом для нас?

– У нас есть приказы, – сказал Гари.

– У тебя нет.

Гари вздохнул.

– Когда я вступил в гренадёры, – сказал Пирс, – у нас была община, просто частная, неофициальная.

– Воинские ложи?

– Нет! – воскликнул Пирс. – Ничего и близко с этой чушью Астартес. Просто товарищество. Мы благодарили Митру за то, что выжили и тому подобное. Другие говорили, что она была богиней. Давних времён. Богиней, которая покровительствует воинам.

– Она!

– Я называю её она. Я называю так своё оружие, – Пирс похлопал тяжёлую аркебузу, прислонённую к камню рядом с ним. – Больше всего я верю в Старушку Бесси. Пол не важен.

– Пол меняется?

– Дерьмо! – простонал Пирс, и устало покачал головой. – Давай придерживаться одной темы за раз. Ты думаешь обо всём сразу. Митра присматривает за нами. Я не знаю богиня она, или раньше была богиней, или что. Я даже не думал, что она бог. Но от этого нам лучше. Немного веры, понимаешь? Чтобы согреться холодной ночью в окопе и уцелеть в перестрелке.

– Две минуты! – крикнул сзади офицер. Пирс натянул ботинок.

– Боги приходят и уходят, – сказал Пирс. – Религии, верования, они приходят и уходят. Иногда они умирают. Иногда они угасают или подавляются. Иногда они теряют уникальность или мы забываем о них. Но они задерживаются, вот что я думаю. Они остаются под поверхностью. Они там на случай, когда понадобятся нам снова. Так что иногда они возвращаются. У них могут быть старые имена, как у моей девочки Митры. Они могут взять новые. Верования не имеют значения, понимаешь? Это просто переодевание, ритуальная болтовня. Потребность в нас – вот что важно. Император, Он – бог? Я не знаю. Может быть, мы превращаем Его в него. Может, Он стал им на этом пути. Или, возможно, мы ошибаемся, принимая Его за бога. Это имеет значение? Или, возможно, просто говоря, Он был богом всё это время, и мы только сейчас начинаем это понимать.

– Вы так думаете? – спросил Гари.

Пирс вскинул руки.

– Я не выбираю ни один из вариантов, – сказал он. – Я просто предполагаю, что дело в нас. Нам нужно что-то. Нужно во что-то верить. Или Он действительно такой, или...

– Или?

– Или мы делаем Его таким, парень. Мы смотрим вокруг, и Он – очевидный выбор. Единственный выбор. Он отвечает нашим нуждам, понимаешь? Он – новое имя, которое мы нашли, чтобы оставаться сильными. Он – бог, по умолчанию. Нам нужно, чтобы Он им был, иначе всё это – массовое безумие.

Офицеры снова закричали. Солдаты поспешили назад к транспортам, жалуясь на ходу.

– Вы опять врёте? – спросил Гари.

– Да, – Пирс усмехнулся. – Или это тоже была ложь?

Он встал, энергично потянулся и с довольным видом пёрнул так громко и долго, как Гари никогда в жизни не слышал.

– Лучше снаружи, чем внутри, – заявил он.

– Лучше здесь, чем там, – согласился Гари.


Люки с лязгом закрылись. Дрожь возобновилась. Они поехали. Пирс занял место рядом с ним, откинулся на спинку сидения и вскоре уже лежал мёртвым грузом на плече Гари. Гари достал планшет, сгорбился и снова начал читать файл. Он мог видеть отражение Пирса в свете маленького экрана.

Его глаза были открыты.


Корбеник Гар пал восемнадцатого секундуса. Пал легко и жестоко. Первый из бастионов, защищавших подступы к Львиным вратам, гордый и высокомерный, он исчез, его защитники были преданы мечу. Теперь он представлял собой выгодную позицию, с которой можно было наблюдать за массовым штурмом гораздо более ценного приза – Колоссовых врат.

Корбеник превратился в развалины. Его стены развалились, и почти не осталось крыш. Пыль была повсюду, напоминая меловый порошок. Она покрывала каждую поверхность и плавала в воздухе. Свет казался болезненно-жёлтым. С разрушенных бастионов Ариман наблюдал за продвижением внизу: потоки пехоты и боевых машин катились мимо руин Корбеника, подобно дельте огромной чёрной реки, бравшей начало на севере, в космическом порту Львиные врата, а затем дальше по пойме разрушенного Дворца, окружая Колоссы.

Мимо пролетали штурмовики, тяжёлые и толстые, гудевшие и сверкавшие, как мухи. Восемьдесят, потом ещё восемьдесят, низко рыча они направлялись на юг.

– Насколько я понимаю, Великий Хан уже вручил свои верительные грамоты? – заметил Ариман.

Мортарион медленно повернул своё огромное тело от расколотого края бастиона и сердито посмотрел на Аримана. Белая пыль покрывала доспехи Мортариона и его лицо, словно сухая могильная глина. Он прислонил косу к треснувшей стене, но Ариман знал, что огромное оружие может оказаться в руках Бледного Короля и нанести удар за наносекунду.

Не нужно меня подстрекать, – сказал Мортарион.

– Я не подстрекаю, – ответил Ариман, хотя именно этим и занимался. Коса, названная Тишина, была невероятно огромной даже по показным меркам воинов Легионес Астартес. Ариман гадал, поймёт ли Мортарион когда-нибудь, что такое истинная сила, сила, которой они были благословлены. Под плащом руки Аримана оставались пустыми, но также наготове, как и клинок Бледного Короля. Мысль спровоцировать напоминавшего приведение принца казалась заманчивой, но сейчас был не подходящий момент.

– Совсем не подстрекаю, – повторил Ариман. – Просто наблюдение.

Хммм, – хмыкнул лорд-примарх XIV легиона, затем усмехнулся. – Да, он там. Джагатай. Он проверил мою линию, обычная демонстрация. Простая вылазка. Но на этом всё и закончится. Осталось несколько дней.

– Вы о войне, милорд?

Что? Да, и о ней.

Ариман знал на чём сосредоточено внимание Бледного Короля. Мортарион презирал почти всё, но война породила в нём особенную враждебность к Хану и его выводку Шрамов, и это превратилось в тяжёлую одержимость, битву, которая слишком долго не могла закончиться. Это было полезно использовать, чтобы удержать взгляд Бледного Короля на единственной цели и не дать ему наброситься на окружающих, большинство из которых он терпеть не мог.

Как и Тысячу Сынов. Их боевой союз, Гвардии Смерти и Тысячи Сынов, созданный волей Повелителя Железа, неизбежно столкнётся с трудностями управления.

– Ах, – сказал Ариман. – Вы имеете в виду, конкретно…

Конечно, их, – сказал Мортарион. – Пусть они смеются, пусть пытаются смеяться, когда мои клинки рассекут им лица. Они продержались так долго, только убегая от меня. Больше некуда бежать.

– Я уверен, что ваша победа будет полной, лорд, – сказал Ариман. – Но я настаиваю на том, что воины Великого Хана обладают большим талантом, чем просто быстрота передвижения. Они уступают нам в численности. Они уступают вам в численности. Но они всегда высоко проявляли себя на войне...

Не настаивай, Ариман, – сказал Мортарион. – Мне не нужны советы ведьмаков.

– И всё же мы здесь, – заметил Ариман.

Мы здесь, – ответил примарх. – Где он?

– Приближается, лорд. Потерпите.

Второй раз ты мне говоришь, что делать, – произнёс Бледный Король. – Третьего не будет.

– Понимаю, – сказал Ариман. Мортарион снова повернулся к стене. Ариман заметил, как он поморщился. Он мог чувствовал вкус страдания в нём. Он ощущал его запах. От Повелителя Смерти исходило чумное зловоние. Мухи жужжали вокруг швов и сочленений его брони. Он разлагался изнутри, и будет разлагаться вечно. Мучения были невообразимыми. Удивительно, что кто-то, даже такое безумно сильное создание, как Мортарион, мог выдержать это и остаться стоять.

“Мы все получили дары, – подумал Ариман, – каждый из которых приспособлен к нашим нуждам Великим Океаном, все они по-своему губительны, но некоторые более бессердечные, чем другие. По крайней мере, я целый. Благословен восхитительным чудом. Одарён сверх всякой меры”.

Ариман поднял левую руку, и его радужная мантия разошлась, подобно туману. Он позволил пылинкам, которые кружили в воздухе вокруг них, упасть на его открытую ладонь. Пыль Терры. Родной мир. Из которого мы ушли и к которому теперь возвращаемся. И всё станет прахом в нашем триумфе.

Алый Король отправил Аримана впереди себя в Корбеник Гар, чтобы оценить поведение Мортариона. Хотя теперь Бледный Король и сам был пронизан им, он по-прежнему осуждал варп-искусство и колдовство, которые, по его мнению, олицетворяли Тысяча Сынов. Конечно же это было полным лицемерием. Мортарион плавал глубоко в том же пьянящем Океане. Он был как наркоман... нет, как пьяница. Фанатичный поборник строгой трезвости, который напился и потом неделями бушевал в пьяном угаре, а когда запой закончился, возненавидел себя и поклялся никогда больше не притрагиваться ни к одной капле, пока не случится следующий рецидив.

Жалкий. Получить такие дары и не ценить их. Трагедия Мортариона заключалась в том, что он стал тем, против кого боролся всю жизнь. Он ненавидел себя. Он не мог примириться с собственной радикальной трансформацией. Чумное зловоние, которое исходило из-под его доспехов, было в том числе и стыдом.

“Для нас же, – подумал Ариман, – вы враг, Бледный Король. Как иронично, что теперь вы довольствуетесь тем, что вас знают под этим именем, именем тех самых чудовищ, на которых вы охотились с таким упоением. Мортарион, сжигатель ведьм, очиститель мудрости. С самого начала ваш голос звучал против нашего существования громче, чем любой другой. Были и другие обвинители: Дорн, Русс, Коракс, Манус, но ни один из них не был таким громким и лицемерным, как вы. Из-за вас сгорел Просперо и пала Тизка. Русс был орудием, а ужасный Гор архитектором, но вы были подстрекателем, который с самого начала разжигал предрассудки. Мы желали увидеть вас наказанным за это, и то, что мы видим действительно приятно. Посмотрите, что с вами стало: Манус давно мёртв; Коракс и Русс разбиты и выброшены с поля войны; Дорн загнан в угол и проводит в тревоге свои последние часы в созданной им же тюрьме, ожидая забвения”. Но вы. В отличие от них, вы даже не можете цепляться за свои принципы. Вы – самый громкий критик из всех, стали одним из нас. Ваши силы обернулись ничем. Вы подчинились варпу и возненавидели себя за это. И теперь мы можем с наслаждением наблюдать, как вы будете вечно гнить и ненавидеть себя.

За своей золотисто-лазурной маской Айзек Ариман улыбнулся. Размещение основных сил легионов Тысячи Сынов и Гвардии Смерти бок о бок в одном строю казалось холодным решением, типичным для тупой и глухой парадигмы Повелителя Железа. Пертурабо дирижировал великой осадой. Он ожидал, что союзные ему лорды отложат разногласия и будут работать вместе без жалоб. Конечно, Повелитель Железа не принял этого решения, хотя и думал, что принял. Ловким движением пальцев и мысленным прикосновением Ариман подправил драгоценный и подробный ментальный план Пертурабо во время их последней встречи, и Повелитель Железа даже не подозревал об этом.

Несмотря на присутствие Гвардии Смерти, Тысяча Сынов решила сражаться здесь.

Ты слышишь голоса? – спросил Мортарион, не оборачиваясь.

– Нет, – солгал Ариман.

Я продолжаю слышать голоса, – сказал Мортарион.

– Всего лишь ветер, – сказал Ариман.

Во сне?

– Вы спите, лорд? – мягко спросил Ариман.

Нет, – признался Мортарион.

Голоса были. Ариман слышал их все. Нерождённые собирались к северу, словно буря за его спиной, просачиваясь сквозь телэфирную защиту в тех местах, где она порвалась в порту, и проявляясь, чтобы продвигаться вперёд.

Он слышал их голоса. Но пока не настало время отвечать на них. Ему хотелось заковать их в кандалы и вырвать у них их секреты. Время для этого настанет, когда закончится война. Пока они просто бесформенные и совсем недавно обрётшие плоть учатся жить и двигаться в реальном пространстве. Некоторые, как старый Самус, постоянно болтали, повторяя свою погребальную песнь снова и снова. Это единственное имя, которое ты услышишь. Самус. Оно означает конец и смерть. Самус повсюду вокруг тебя. Самус рядом с тобой. Самус сожрёт твои кости. Берегись! Самус здесь. Другие, как Бельфегор и Ка’Бандха, Сахракар Элекх и Амнаих, говорили на языках, которыми Ариман ещё не овладел. Некоторые пели. Кто-то хныкал, как брошенные младенцы. Некоторые из них, такие как Ку’гат и Гнилиус и Скабиатрракс, гудели, словно насекомые или издавали дозвуковое кваканье, словно лягушки. Н’Кари, Орбонзал и тысячи других бормотали, издавая звуки нечеловеческой боли, отчаяния, ликования, гнева, голода. Нечленораздельные звуки. Им ещё предстояло найти свои языки.

Миллион бессмертных голосов. Миллион миллионов. Один поднялся из какофонии, тихий и ясный.

Он готов?

+ Готов, мой король, + послал Ариман. + Настолько, насколько возможно +.

Я приближаюсь.

Воздух, извиваясь, расступился. Пылинки кружились, метались и плавали вместе, образуя огромную заострённую арку, которая выглядела так, словно была сплавлена с окаменевшей костью. Сквозь арку пробивался холодный свет.

Мортарион повернулся и поднял руку, защищая глаза от яркого сияния. Ариман склонил голову.

Свет, пробивавшийся сквозь скелетообразную арку, потускнел, стал втягиваться обратно, как прилив, который поглотила вышедшая фигура. Арка остыла, покрылась пузырями и превратилась в стекловидный камень, а затем осыпалась и развеялась в воздухе, как пепел.

Алый Король прибыл. Ариман не мог смотреть на него. Его сила была слишком грубой и яркой.

Ты опоздал, – произнёс Мортарион.

Брат мой, – сказал Магнус. Его сияние потускнело. Точно так же, как он рассчитал великолепие своего появления для демонстрации неоспоримой власти, он тщательно выбрал и свою форму: человеческое лицо, одна глазница просто пуста; шлем из широких, повёрнутых вниз бивней, чтобы подсознательно внушать почтение; скромный размер, по-прежнему гигантский, но искусно выверенный, чтобы быть немного ниже и тоньше, чем возвышавшаяся фигура Повелителя Смерти; простые доспехи. Даже развевавшиеся шёлковые облачения были скромными и не украшенными рисунком, что свидетельствовало о смирении.

Я рад видеть тебя и стоять рядом с тобой, – сказал Магнус.

Мортарион посмотрел на него. Ариман снова выпрямился, наблюдая за происходящим и наслаждаясь смущением Бледного Короля.

Я... – начал Мортарион.

Расслабься, – сказал Магнус. – Пожалуйста. Мы оба здесь по указанию нашего брата Пертурабо. Мы должны следовать его плану. Я бы не хотел причинять неудобства ни одному из нас, стоя плечом к плечу с тобой. Зона Империалис велика и тут множество разнообразных театров боевых действий. И всё же, кто я такой, чтобы ставить под сомнение хитроумные военные замыслы Повелителя Железа?

Магистр войны верит в его способности, – осторожно сказал Мортарион.

Я тоже, брат, и я тоже, – сказал Магнус. – Нет лучшего олицетворения осадного искусства. Так что у нас нет выбора.

Похоже на то, – сказал Мортарион.

Магнус кивнул:

Тогда Колоссы?

Колоссы.

Твои могучие силы и мои... способности, – сказал Магнус.

Мне не нужны твои способности, – сказал Бледный Король. – Я могу раздавить его в одиночку.

Не сомневаюсь, – с улыбкой сказал Алый Король. – Но я иду туда, куда меня направляют. Ты кажешься таким осторожным, брат. Неужели наши старые разногласия остались позади?

Ты хочешь об этом поговорить?

Я прочитал это на твоём лице.

И я всегда читал твоё, Алый Король, – сказал Мортарион. – Из всех твоих способностей... Обман всегда был главным.

Сегодня нет никакого обмана, брат, – сказал Магнус. – Именно поэтому я и пришёл лично, чтобы заверить тебя в этом. Мы – единое целое. Мы стоим вместе. Повелитель Железа поручил нам общее дело. Мы должны быть неразделимыми. Поэтому давай воспользуемся этим моментом, чтобы снять с себя бремя пыльных историй и примириться. Всё изменилось. Ты. Я. Я говорю это, всё это, чтобы ты знал, что я прощаю тебя.

Ты… прощаешь меня? – прорычал Мортарион.

Мы оба теперь являемся тем, что ты ненавидел. Это невыносимо, я знаю. Боль…

Боль – ничто, – голос Бледного Короля был пустой шелухой.

Магнус приблизился к нему.

Смысл не в этом, – сказал он. Он посмотрел Мортариону в глаза. – Твои страдания дают тебе силу. Как я и обещал с самого начала. Твоё подчинение не является слабостью. В этом нет ничего постыдного. Я не держу на тебя зла. Я понимаю.

Бледному Королю понадобилось время, чтобы найти ответ.

Ненавижу это, – прошептал он.

Знаю, – тихо ответил Магнус. – Тебе будет легче, если ты узнаешь, что не питаю к тебе обиды. Больше нет.

Магнус мягко положил руку на плечо Мортариона. Бледный Король настороженно вздрогнул.

Что ты делаешь? – прорычал он.

Я получил свои дары намного раньше тебя, – спокойно сказал Магнус. – Позволь мне показать, как их можно обуздать.

Золотой свет просочился из пальцев Магнуса и залил видавшие лучшее времена доспехи Мортариона. Мортарион моргнул, слегка выпрямился и перевёл дыхание. Он казался выше ростом, менее измученным болью и страданиями. Его глаза стали яростными и безоблачными.

Ты добр ко мне... – удивлённо пробормотал он.

Сейчас у нас только один враг, – сказал Магнус. – Лжеотец. Мы встретимся с Ним плечом к плечу.

Бледный Король кивнул. Он на секунду сжал руку своего собрата-короля, затем отвернулся, взял косу и перешагнул через изломанные укрепления. Они смотрели, как его гигантская фигура легко перепрыгивает с блока на блок, спускается по каменному склону и зовёт своих капитанов.

– Сострадание? – спросил Ариман.

Временная передышка, – ответил Магнус. – Он создан для того, чтобы терпеть, больше, чем любой из нас, но боль притупляет его способности. Он должен научиться любить то, чем стал, или будет бесполезен. И он и его легион – прекрасные тупые инструменты.

– Разрушить стены?

Разрушить стены. Открыть дорогу. Позволить мне добраться до нужного места.

– Если он поймёт, что вы его используете, – начал Ариман, – если кто-то из них...

Магнус резко посмотрел на капитана Корвидов.

Не вслух, – велел он.

+ Очень хорошо. Если, хоть на мгновение, они поймут, что ваша истинная цель – это не объединение усилий по свержению с трона вашего отца, а нечто более личное... +

Они не поймут, – сказал Алый Король.

ШЕСТЬ

Диалоги и прибытия


+Гарвель+

– Я занят, лорд.

Уклон. Шаг в сторону. Взмах левым клинком. Отсечение головы.

+Вижу, воин. Какой у тебя счет сегодня?+

– Восемнадцать.

Поворот. Поправка. Блок. Снова блок. Правым клинком выпад снизу. Насквозь.

– Девятнадцать.

Снова поправка. Шаг назад. Смена направления.

Еще четверо, заходят справа. Тяжелые штурмовики, в боевых доспехах, собираются атаковать одновременно.

+Выходит, безрезультатный день для тебя?+

– Он едва начался.

Смена хвата. Острия вниз.

+Такое вращение клинков обеими руками… Оно помогает? Или это просто бравада?+

– Я стряхиваю кровь, чтобы они лучше кусали.

Блок двоих. Отбросить назад третьего ударом ноги. Сломать этот клинок. Укол. Убийство.

– Это также показывает им мой замысел.

+Я бы не догадался. Мне нужно поговорить с тобой, Гарвель+

– Вы говорите.

Блокировать удар в лицо. Нижний рубящий. Убийство. Отход. Уклон. Боковой рубящий. Убийство. Режущий удар в блок. Захват и удержание. Удар гардой. Убийство.

+С глазу на глаз+

Локен отступил и опустил клинки. Цепной меч продолжал урчать. В его руках меч Рубио был просто неактивным металлическим клинком, но острым. Воин огляделся. Участок бруствера очищен, теперь здесь одни трупы. Ниже, на линии второй стены, отражающие отделения Эксцертус опрокидывали последние осадные лестницы. Бой теперь кипел десятью метрами ниже.

– Я не оставлю свой пост, лорд Сигиллит, – сказал Локен. – Они штурмуют этот участок с рассвета.

+Просто беспокоящая атака, Гарвель. Западный Мармакс для них не главная цель.+

– Скажите это моим людям. Скажите мертвым.

+Локен, твои усилия на стене неустанны. Хвалю. Особенно твои усилия по сплачиванию и координации частей обычной армии.+

– У меня нет Легиона, в рядах которого я могу сражаться, Сигиллит. То, что вы называете обычной армией теперь мои братья.

+Локен, у меня есть для тебя особая работа.+

– Я больше не ваша рука, лорд.

+Знаю. Хотя одно место было предназначено тебе.+

– И я отказался от него. Вы знаете почему.

+Не знаю.+

– Чтобы быть одним из ваших избранных, носить серое, я должен был пробудить свой разум. Таковы были условия, требования членства. Так вы сказали. Во мне никогда не было признаков этого таланта, но вы говорите, что он есть. Спящий. Что ж, возможно, и так. Он может остаться в таком состоянии. Я никогда не хотел стать таким. Я насмотрелся, чего это стоит.

Локен прошел к брустверу, положив клинок Рубио на плечо. Цепной меч рычал в опущенной руке. Воин огляделся. Бой усиливался. Подразделения предателей прорвались через нижние редуты, а отражающие отделения медленно оттеснялись в узкий проход вдоль края земляных укреплений.

+Бояться нечего, Гарвель.+

– Вы говорите со мной, в моей голове, посреди битвы, находясь в сотнях лигах от меня. Только глупец не станет этого бояться. Я дал вам ответ. Я служу Императору. У меня есть причина.

+Месть.+

– Не говорите так, словно это слабость. Это все, что у меня осталось.

+И поэтому я обратился к тебе. Требуемое мной задание – особенное. Оно имеет непосредственное отношение к твоей причине, и оно исходит от самого Преторианца. Ты должен понять, что это огромное доверие. Ему нужны такие люди, как ты, но ты особенно. Тот, кто знает и понимает весьма особого врага.+

– Объясните.

+Мне не нужно. Я ощущаю, как подскочил твой пульс. Я чувствую, что ты уже понимаешь меня. Необходимость Дорна полностью совпадает с твоей. Гарвель, это то, чего ты хочешь.+

Подняться на бруствер. Оценить дистанцию и высоту. Многочисленные цели внизу, не видящие его.

Клинки на изготовку. Прыжок.

– Я слушаю.

Морниваль вошел в военный лагерь через длинную аллею из коленопреклонных адептов с покрытыми головами. Бинарные хоралы формировали варианты имен воинов и напевали их тому темному аспекту Омниссии Механикума, которому поклонялись. За ними отвесные и огромные скалы Нисходящих склонов обрывались в лежащие далеко внизу темные равнины, а фиолетовые электрические грозы ярились и раскалывались на крыше мира. Перед ними, за сооружениями и осадными машинами военного лагеря Механикума, поднимались южные компоненты Императорского дворца – Несокрушимая и Последняя стены, по-прежнему ошеломляющие своими размерами, несмотря на расстояние.

Это место называлось Эпта. Оно было одной из циркумвалационных крепостей, военным лагерем, возведенным армиями слуг и марсианскими полками при подготовке к осаде, частью огромной блокады войска предателей. Абаддону нравились Механикум так же мало, как и Нерожденные, но они были полезным инструментом. Они располагали необходимыми ему машинами и устройствами, и избыточной рабочей силой. Этот визит был необходимой сделкой, обоснованной демонстрацией уважения ради получения помощи от самых капризных и малопонятных союзников в армии предателей.

– Милорд капитан, – обратилась старшая адепт, вышедшая ему навстречу. Она была совершенно слепой, с удаленными органическими глазами. Из аугментированного лба выступали сенсорные узлы, уродливое улучшение, которое она к счастью скрывала, пока не откинула капюшон своей черной мантии и встала перед ним – горделивая и длинношеяя, как будто ожидая от него восхищения. Ее рот и гортань оставались человеческими, немодифицированными. Абаддон предположил, что именно поэтому ее выбрали в качестве собеседника.

– Эпта приветствует вас, – сказала она.

– В церемонии нет необходимости, – ответил он. – Это простая формальность. Повелитель Железа передал вам список требований.

– Он получен, – сказала магос. – Длинный список. Специфический. Наши ресурсы велики, но не бесконечны. Ресурсы этого лагеря и других доставляются каждый час для обеспечения осадных работ.

– Уверен, Повелитель Железа четко дал понять, что для него это особенная просьба.

– Он так и сделал, искусно используя сложный код и дифференцированное шифрование. Он хорошо говорит на нашем языке.

– А секретность этого вопроса? – спросил Кибре.

– Гарантирована, лорд Кибре, – ответила она. – Мы не опускаемся до капризов человеческой слабости. Мы не сплетничаем и не перешептываемся. Но для удовлетворения этих потребностей, для выделения ресурсов, нам нужны специфические детали предприятия.

– И я здесь, чтобы передать их вам, – сказал Абаддон. – У вас есть имя?

– Во плоти? Айт-Ван-Таг. Это короткая форма для…

Адепты вокруг нее хором произнесли долгую последовательность бинарных кодов-форм.

Абаддон кивнул.

– Мы можем переговорить конфиденциально?

Она раскинула руки.

– Мы все связанное единство, лорд Абаддон. Все, что есть в Эпта – конфиденциально.

Аксиманд коснулся руки Абаддона и наклонил голову. Абаддон увидел, на что он смотрит.

– Айт-Ван-Таг, возможно, вы бы могли просмотреть спецификации нашего запроса с… лордом Кибре и лордом Тормагеддоном на вашем командном пункте? На открытой местности, кажется, небезопасно для таких несоединенных существ, как мы. Мне нужно отойти на минутку.

Адепты повели Кибре и Тормагеддона к ближайшему модульному зданию. Маленький Гор последовал за Абаддоном мимо кольца потрескивающих сторожевых огней к периметру рядом с посадочными площадками лагеря.

– Чего он хочет? – поинтересовался Аксиманд.

– Предлагаю спросить, – ответил Абаддон.

Аргонис, советник магистра войны, расцепил сегменты своей полетной брони. Его перехватчик модели «Ксифон», чьи плавные линии были украшены цветами и эмблемами XVI-го, стоял на платформе позади него. От остывающего корпуса поднимался пар.

– Я удивлен, что он отпустил тебя, – сказал Абаддон.

– Мне нужно выполнить свои обязанности, первый капитан, – ответил Аргонис.

Он снял шлем и посмотрел на них.

– Что ты делаешь, Эзекиль? – спросил он.

– А что, по-твоему, я делаю, Кинор? – ответил вопросом на вопрос Абаддон.

Аргонис вздохнул.

– Я думаю, – сказал он, – что ты организовываешь несанкционированную операцию вразрез с пожеланиями магистра войны.

– Неверно в обоих случаях, – сказал Абаддон. – Она санкционирована. Официальная составная часть стратегии Повелителя Железа. Проверь, если хочешь. Ты знаешь, как Пертурабо любит помогать людям с пустяковыми вопросами. И она полностью соответствует пожеланиям магистра войны.

– Тогда почему она секретна? – спросил Аргонис.

– Для гарантии максимального эффекта, – ответил Абаддон.

– А что ты знаешь? – спросил Аксиманд.

– Ничего, за исключением того, что Первая рота, включая юстаэринцев и каталунцев, вместе с Двадцать Пятой Гошена и Восемнадцатой Марра без объяснений отведены с передовой.

– Что он знает? – спросил Аксиманд.

Аргонис сердито взглянул на Маленького Гора.

– Он знает, что вам нельзя доверять. В остальном, он не знает ничего. Пока. Служить советником Великого Луперкаля – это честь. Но и неблагодарное занятие. Я не стану подставляться под его гнев, пока не узнаю, кто виноват.

– Справедливо, – сказал Абаддон. Он не завидовал непростой роли советника, но восхищался Аргонисом Немеченым: подлинным, хтонийским Сыном Гора, беспощадно эффективным и исключительно верным. Он также знал, что в качестве вожака звена Исидис Аргонис многие годы был связан клятвой с Первой ротой. Он был лучшим из известных Абаддону пилотов, и тот факт, что Аргонис все еще носил полированный гребень из перьев на сине-зеленом нагруднике говорил о том, что он по-прежнему гордится бывшей должностью и бывшей преданностью. – Как долго ты можешь сохранять все в тайне, Кинор?

Аргонис бросил мягкое хтонийское ругательство.

– Что это, Эзекиль?

– Я спросил, как долго?

– Столько, сколько должен. Но лучше, чтобы я знал, что покрываю. По крайней мере, для тебя.

– Появилась возможность, – сказал Абаддон. – На быстрое и полное согласие. Пертурабо она очень нравится, как и мне. Но она пропадет, если пойдут слухи. Если… вмешаются люди.

– Люди? – спросил Аргонис. – Ты про него?

– У него есть способ контролировать ситуации, – сказал Абаддон. – Превращать их в свои. Это доставляет ему удовольствие, но если он узнает слишком рано, он вмешается. Внесет свой вклад. Проведет… улучшения. Не исключено, что уничтожит эту возможность, прежде чем ею воспользуются.

– О, весьма вероятно, – сказал Аргонис. – Я удивлен, что он позволил Повелителю Железа в одиночку заниматься своими планами. Возможно, он понимает, что Пертурабо не будет оптимально действовать, если он вмешается. Будем откровенны, я поражен, что он до сих пор не высадился, чтобы присоединиться к драке и возглавить ее. Это на него не похоже.

– Он все еще на «Духе»?

– Да, – кивнул Аргонис. – Почти в уединении. Ушел в себя. И я не знаю, что с этим делать.

– Возможно, он хочет использовать своих братьев и всех нас, как пушечное мясо, чтобы обрушить стены, – предположил Маленький Гор. – Затем просто, сам понимаешь, пройти по нашим трупам и взять приз.

– В эти дни, – сказал Аргонис, – от него можно ждать, чего угодно. Он не в себе. Я… я не знаю, что с ним происходит и где его мысли. Он… Советник замолчал.

– Что? – спросил Абаддон. – Кинор, если есть проблема, я должен знать больше, чем кто-либо.

Аргонис сел на надколесную дугу тележки для боеприпасов. Он снял правую перчатку и сжал пальцы. Кожу украшали старые белые пятна от порезов ножом. Его прозвище было ироничным намеком на то, что только его лицо осталось без шрамов за долгую карьеру.

– Он сидит в одиночестве, – тихо сказал он. – Изучает планы, и схемы Пертурабо. Читает. Книги и манускрипты. Я не знаю, откуда они берутся, и кто их дает ему.

– Алый Король? – предположил Абаддон.

– Сомневаюсь. Этот дьявол не появлялся рядом с ним. Рискну предположить, что это маленький говнюк Эреб или даже Лоргар, вот только ни один из них не осмелился показаться здесь. Книги, бумаги, они просто там. Я не знаю, на каком языке они написаны. Я даже не знаю, сделаны ли они из бумаги.

Он сглотнул. Абаддон присел перед ним и пристально взглянул ему в лицо. Он знал, что Кинор Аргонис, как и он, получал мало удовольствия от проявлений варпа. Аксиманд остался стоять, глядя с растущей тревогой.

Аргонис взглянул на Абаддона. Его лицо было осунувшимся, усталым, напряженным из-за тревоги.

– Я люблю его, Эзекиль, – сказал он.

– Мы все любим его.

– Он Луперкаль. Тот самый Луперкаль. Наш генетический отец, величайший человек, лучший воин, который…

Он покачал головой.

– Мне невыносимо видеть его таким, – сказал Аргонис. – Отстраненным, одиноким. Он… просит вещи, пустяки, вроде кубка вина, или перо, или какой-то предмет из его покоев, и когда я приношу их, он не помнит, чтобы просил. Или он… держит их. Предметы, обычно трофеи старых побед, которые я приношу с его полок, он держит и смотрит на них часами. Говорит сам с собой. По крайней мере, я надеюсь, что с собой. А иногда, он…

– Что?

– Он зовет меня Малогарстом. Поначалу, я смеялся и мягко поправлял его. Но он продолжает называть. Я не думаю, что это оговорка. Думаю, он считает, что я – Малогарст или, по крайней мере,… он видит его, когда смотрит на меня.

Аргонис резко поднялся, прочистил горло и начал надевать перчатку.

– Когда я услышал эти слухи, – сказал он. – Эти… нестыковки в развертывании, я пришел найти вас. Только Морниваль мог утвердить их. Я не хотел, чтобы всплыло то, что могло обеспокоить его. Не сейчас.

– Кинор, – обратился Абаддон, медленно выпрямившись. – Мне нужно, чтобы ты сохранил это в тайне. Держи подальше от его глаз, пока мы не закончим. То, что он не знает, не сможет обеспокоить его.

– Но если он узнает, что я скрывал что-то от него, – сказал Аргонис, – или хуже, что ты скрывал. Я боюсь последствий.

– То, что мы делаем, спасет его, – сказал Маленький Гор.

– Что?

– Аксиманд прав, – сказал Абаддон. – Эта операция выиграет войну раз и навсегда. И намного раньше самых оптимистичных оценок. Он обрадуется. Это поднимет ему настроение и возродит его. Вернет нам Луперкаля, которого мы обожаем.

– Насколько ты уверен? – спроси Аргонис.

– Уверен, – ответил Абаддон. – Я делаю это ради него.

– Не ради собственной славы?

– О, и это тоже, – сказал Маленький Гор. – Всегда ради нее тоже.

Аргонис непроизвольно рассмеялся. За ним и Абаддон, показывая, что между ними все в порядке.

– Мне нужно, чтобы ты держал это в секрете, на данный момент, – сказал Абаддон.

– Тогда покажи мне, что это такое, – ответил советник.


Фальк Кибре оглянулся и прищурился, когда трое воинов вошли на командный пункт.

– Что он здесь сделает? – прошипел он Абаддону.

– Он со мной, – прошептал в ответ Абаддон. – И он нам нужен.

Аргонис подошел к гололитическому экрану, который Айт-Ван-Таг и ее адепты установили для обзора ресурсов. Двадцать адептов встали с одной стороны, такие же безмолвные, как и невозмутимый Тормагеддон, который часами ничего не говорил.

Советник посмотрел на трехмерное изображение. Он поднял руку и согнул свет, чтобы увеличить одну картинку.

– Три осадных машины типа «Донжон», – сказала Айт-Ван-Таг.

– Ну и ну, – прошептал Аргонис. – Абаддон – это не второстепенная операция.

Он переключился на другое изображение.

– Двадцать типа «Терракс»… – начала Айт-Ван-Таг.

– Черт возьми! – выпалил Аргонис. – Это большие ресурсы.

– Значительные, – подтвердила адепт. – Особенно с учетом вспомогательных подразделений, слуг и дронов-геодезистов. В сумме, приблизительно шесть тысяч персонала. Хотя вторичные ресурсы важнее.

Она сменила изображения кивком головы.

– Тысяча восемьсот батарей смешанной артиллерии – тяжелые орудия и метательные машины, – сказала она, – плюс боеприпасы и расчеты. Длительный обстрел секций Европейской стены и стены Западного Выступа означает существенные материальные затраты.

– Европейская и Западный Выступ – две сильнейшие стены Дворца, – воскликнул Аргонис. – Ты бросаешь нас на них? Абаддон, ты спятил! Трех рот, даже лучших из наших, будет недостаточно для прорыва!

– Согласен, – сказал Абаддон. – Но я нацеливаюсь не на Европу или Западный Выступ.

– Но…

– Это отвлекающий маневр, Кинор. Шумный и очень серьезный отвлекающий маневр.

Абаддон обошел его и повернул карту. Он указал на точку стены.

– Вот моя цель, – сказал он.

– Но это… это тоже неприступно, – возразил Аргонис.

– Не так, как думаешь, – сказал Абаддон. – Или так, как все думают. Особенно Преторианец. Наш Повелитель Железа нашел трещину в его броне. – Теперь ты понимаешь, почему секретность первостепенна? – спросил Маленький Гор.

Советник кивнул.

– Хорошо, – сказал Аксиманд. Он повернулся и направился к выходу, выйдя на холодный воздух. Его руки дрожали. То, что рассказал Аргонис, состояние разума Луперкаля… было тяжело слышать. Эти разговоры о голосах, обращении к тем, кого не было рядом или давно умершим людям…

Рядом с ним, в темноте, что-то тихо дышало. Когда молния вспыхнуло судорожным блеском, Аксиманд четко увидел, что он один.

– Уходи, – прошептал он. – Уходи или скажи, где. Назови место.

За спиной, на посту, он услышал вопрос Аргониса «Когда точно начнется эта операция?»

– В любой момент, – ответил Абаддон.

Минуту спустя, в ответ на бинарный приказ адепта, вспыхнуло небо. К северу от Эпты каскад огня размером с город вспыхнул на флангах Европы и Западного Выступа. Начавшийся обстрел не прекращался ни на минуту.

Его безумный грохот напоминал рев истязаемого бога.


Янтарные «предупреждающие» руны вспыхнули на передней переборке и вдоль краев бронированного потолка кабины, но Ниборран по изменению в звуке двигателя и легкому крену на правый борт уже определил, что они начинают заход на посадку.

Генерал открыл полевую сумку и убрал планшеты и бумаги, которые изучал в ходе полета. Он пытался оценить сводки о текущих оборонительных возможностях и гарнизоне порта, но инфодоклады были крайне противоречивы и неполны. После выхода из строя пустотных щитов вокс и ноосферная связь в Северном Магнификане работали с перебоями, и в Бхаб поступало очень мало достоверной информации. Ниборран даже не знал, у кого примет командование. Он не знал, во что ввязывается.

С той лишь разницей, что он, конечно знал.

Он выбросил эту мысль из головы. В креслах вокруг него зашевелились офицеры и штабисты, готовясь, в случае необходимости, к боевой высадке. Желудок и уши генерала сказали ему, что «птичка начала крутое снижение». Боевой заход. Он открыл шторку иллюминатора. Дневной свет, кремовая дымка. Они все еще высоко. Когда «птичка резко легла в вираж», показалась земля. Город-дворец Магнификан, бесконечный пейзаж из башен, кварталов, заводских комплексов, площадей и магистралей. Он медленно поворачивался под ним. Несколько шлейфов дыма и случайные пятна повреждений на плане улиц. Не настолько плохо, как он слышал или боялся.

Командная «Грозовая птица» спустилась ниже, неторопливым разворотом направившись на запад. Генерал увидел вдали черную полосу, которая выглядела, как горная гряда, затем понял, что это огромная стена дыма шириной тридцать или даже сорок километров. Он шокировано смотрел на нее все время, пока она оставалась в видимости. Северо-восток… Что это? Беотийский район? Тортестриан? О, Терра, целый район город исчез в пламени…

Теперь они летели над полями руин и контурами разрушенных улиц. А это что? Может быть останки Небесного Города, который примыкал к порту и служил его потребностям? Наверняка, нет.

«Птица» повернула на север. В поле зрения появилась огромная поднимающаяся дуга космопорта Вечная стена. Ниборран всегда любил это место. Оно все еще производило впечатление, даже, несмотря на то, что его верхние гряды и огромные пилоны скрывались за густыми клубами облаков и смога. Одно из великих сооружений Императорского Дворца, монумент крупномасштабного архитектурного проектирования, соперничающего с Львиными Вратами и Палатинской Башней, или парящими сверхсооружениями Санктума.

Здесь Ниборран впервые ступил на Терру много лет назад. Он родился на кольцах Сатурна и вырос в строгой дисциплине Сатурнианских ордосов. Затем он прибыл на Терру вышколенным, но «зеленым» молодым офицером, готовым вступить в свою первую командную должность, и сошел с катера здесь, в порту Вечной стены, впервые увидев Терру и Дворец. Порт также его провожал на первое боевое повышение, в качестве молодого офицера 55-го Сетувейского полка, направлявшегося на флоты крестового похода. С тех пор он много раз прибывал и отбывал через космопорты Львиные Врата и Дамокл, и раз или два через Вечность, но последний оставался его любимцем. Это было место, где по-настоящему началась его карьера воина. Место, откуда он впервые отправился на войну.

Видимость исказилась. «Птица» активировала пустотные щиты. Низкий подлет. Было ли это мерой предосторожности? Он увидел клубы коричневого дыма и почувствовал легкую тряску. Нет, взрывы в воздухе. По ним вели огонь снизу. Вражеские зенитные батареи к западу, прикинул он, стреляющие по всему, что пролетало мимо.

Руны над головой стали красными.

Сидевший впереди Брон повернулся и усмехнулся ему.

– А я думал, что мы доберемся целыми, – сказал он.

– Так и будет, Клем, – ответил Ниборран.

– Что ж, половина битвы за нами, – отреагировал с тихим смехом Брон.

Даже не половина.

Полет проходил на удивление гладко. Как только они миновали Львиные Врата, воздушному эскорту пришлось обогнуть плотные районы зенитной артиллерии над Мармаксом, и стало хуже, когда они увеличили скорость и пересекли центр Внешнего. Полет превратился в тряску. Они не могли увеличить высоту из-за того, что пустотные щиты ограничивали оперативный потолок. Им пришлось направиться в бурю. Дважды. И Ниборран распознал характерный глухой шум и тряску, когда пилот был вынужден выпустить противоракетные ловушки. Генерал услышал, хотя и не был уверен в этом, что эскорт потерял два десантных корабля при пересечении Внешнего.

Как только они пролетели Врата Вознесшегося и оказались в воздушном пространстве Магнификана, ситуация улучшилась.

– Если бы не сказали, – пошутил Клем Брон, – то даже не догадался бы, что идет война.

Догадался бы. Ниборран откинулся и проверил ремни. Корабль набирал скорость. В самом деле, боевая посадка: низко и быстро, а затем короткое опасное снижение к посадочной зоне в последнюю секунду.

Он всегда любил эту часть. Она каждый раз пугала его до смерти.


– Я потерял их, – сказал Камба-Диас. Шибан кивнул на юг.

– Низко, – сказал он. – В минуте.

Боевая посадка. Вереница воздушных кораблей – всего лишь черные точки на южном горизонте – спустилась так низко, что пропала из виду за нижним краем посадочной платформы Монсальванта. Диас довольно хорошо видел зенитный огонь: точечные гроздья красно-коричневых дымных хлопков, которые превращали весь горизонт в леопардовую шкуру.

Шибан-хан посмотрел на своего заместителя – Аль-Нид Назиру из ауксилии и кивнул. Назира быстро ушел. Они очистили платформу для безопасной посадки, но почетная стража ждала на стыковочных рампах, готовая быстро построиться.

– Сколько привез Ниборран? – спросил Диас.

– По-моему, недостаточно, – ответил Шибан, – и возможно меньше того, с чем взлетел.

Они вдруг услышали вой форсажных камер. Воины отступили на шаг в одну из противовзрывных ниш для наземного персонала.

Над краем платформы неожиданно возник огромный дельтаобразный корпус «Грозовой птицы», затмив собой небо. Его шасси уже было выпущено, словно когти пикирующего сокола. Двигатели завыли, когда пилот переключил основную энергию от носовых двигателей и вертикальной тяги на обратную тягу и воздушные тормоза. Слишком много тяги и огромный корабль просто проскочит платформу, и у него не будет пространства для подъема.

Корабль сел жестко, крылья слегка прогнулись от удара. Из-за массы корабля завибрировала вся платформа. Двигатели завизжали с новой яростью, достигнув максимальной обратной тяги, чтобы погасить инерцию снижения. Все тормозные рули на крыльях застыли в вертикальном положении. Корпус содрогнулся, и корабль, проехав, остановился, словно тяжело дыша. Из кормовых вентиляционных сопел валил пар. Пронзительных визг перегруженных двигателей начал стихать.

Шибан-хан хлопнул в ладоши. Капитан Назира вывел почетную стражу из укрытия. Они начали собираться на носовой палубе. Шестьдесят солдат из разных подразделений. Четверо с трудом подняли огромное знамя. Оно демонстрировало в ярких солнечных лучах Императора Возносившегося, от Его золотого лика расходились лучи света в форме нимба. От спутной струи корабля знамя затрепетало.

– Выравнивайте, проклятье, – пробормотал Диас, когда вместе с Шибаном шагнул вперед. Бортовая рампа «Грозовой птицы» начала опускаться. «Птица» была выкрашена в рыжевато-коричневый цвет Эксцертус, который навел Шибана на мысль о зимнем камуфляже. Появилась высокая благородная фигура в длинном плаще на теплой подкладке. Лорд-генерал Ниборран. Он надел фуражку и спустился по рампе навстречу им. За ним вышли его старшие офицеры, и Диас с удивлением заметил хускарла Имперских Кулаков.

Диас и Шибан остановились, прижав кулаки к нагрудникам. Шибан поставил древковое оружие гуань дао вертикально. Он выглядел внушительно благодаря значительной аугметике, как для воина V-го. На коже лица и шеи виднелись грубые розовые линии старых шрамов, как от ран, так и хирургии, что говорило о его подвигах и огромных усилиях, предпринятых им, чтобы вернуться на поле боя. Шибан отпустил бороду, по мнению Диаса, чтобы скрыть хирургические шрамы, как будто он стыдился аугметики. Но в бороде присутствовали странные проплешины, словно племенные метки. На самых глубоких рубцах волосы просто не росли.

– Главный верховный генерал, это честь для нас, – обратился Диас. – Добро пожаловать в Вечность.

– Хорошенькое приветствие, – отреагировал Ниборран с кривой усмешкой. Он ответил на воинское приветствие, затем протянул Диасу руку. – Лорд Диас, – сказал он. – Должен сказать, я удивлен видеть вас здесь.

– Судьба приводит нас, куда пожелает, генерал, – ответил Диас. Он указал на стоявшего рядом Белого Шрама. – Это Шибан, хан орду Пятого, известный как Тахсир.

Ниборран кивнул Белому Шраму, затем начал говорить с Диасом. Его голос тут же заглушили.

Пролетая низко над головой, садились остальные корабли транспортного конвоя: тяжелые транспорты, грузовые суда, «Громовые ястребы», корабли огневой поддержки. Их тени проносились по платформе, каждый корабль при пролете сотрясал воздух шумом. Они направлялись к боевым ангарам на южной стороне порта, всего в полукилометре от платформы. Два транспорта волочили за собой дымные шлейфы. Сквозь грохот двигателей Диас услышал вой сирены в ангарах, где аварийные бригады торопились принять не вполне идеальные посадки.

– Вы прибыли с подкреплениями, – заметил Диас.

– Вроде того, – ответил Ниборран. – Все, что можно было собрать. Дополнительные силы прибудут по земле завтра, если на то будет воля Императора. Вы лучше быстро введите меня в курс дел, лорд. И начнем с… как лорд-кастелян Четвертой сферы оказался командиром в Вечности?

– Вы неправильно поняли, генерал, – ответил Диас. – Я не командир. Зоной командует Шибан-хан.

Ниборран взглянул на Шибан-хана.

– В самом деле? – спросил он. – Приношу извинения.

– Я старше по званию, – сказал Диас, – но Шибан занимает более высокую должность. Он возглавлял оборону портовой зоны, когда я прибыл сюда, и я не нашел причины нарушать установленную им командную структуру.

– Мы создаем то, что можем тем, что у нас есть, – сказал Шибан. – Некоторые боевые части располагались здесь с самого начала, но большинство рот, отделений и даже отдельные солдаты отступили сюда после прорыва позиций в Магнификане. Вы не найдете много однородности.

– Сколько у вас сил, хан? – спросил Ниборран.

– По последним подсчетам восемь тысяч, – сказал Шибан. – Большинство полевая пехота, ауксилия и ополчение. Около четырехсот из основной группы Эксцертус, немного бронетехники. И, конечно, системы обороны порта.

– Стойте, – вмешался полковник Брон, стоявший рядом с Ниборраном. – Позиции в Магнификане прорваны?

– Да, – подтвердил Шибан, – начиная с одиннадцатого числа. Когда пал порт Львиные врата вся оборона в северных районах рухнула. Вслед за системным обрушением щита последовало массовое вторжение врага. С этого момента также нарушено большинство линий связи.

– Нет, вернемся назад, – сказал Брон.

– Извините, – вмешался Ниборран, – это мой начальник штаба, Клемент Брон.

– Какие линии? – спросил Брон Шибана. Его лицо было напряженным. – Какие позиции прорваны? Четырнадцатая? Пятнадцатая?

– Все, – ответил Шибан.

Брон моргнул.

– Насколько мы можем сказать, – пояснил Диас, – а я был там, в северных районах Магнификана больше нет координированной имперской обороны. Возможно, ничего к северу от Процессионного. Золотой Храм потерян. Думаю, Анжу тоже. Там все еще действуют несколько бригад Армии, но они сражаются, главным образом, за выживание.

– Мы понятия не имели, – сказал Ниборран. – Бастион Бхаб понятия не имеет. Никаких данных не поступало. Они во Внешнем. Продвигаются к Горгону, Колоссам, Витриксу, Каллабару. Думаю, Корбеник уже потерян. Мы не осознавали, что так плохо к востоку от Внешней стены.

Наступила долгая тишина, нарушаемая только шумом ветра со стороны порта.

– Вы готовы принять командованием над зоной, генерал? – спросил Диас.

Ниборран прочистил горло.

– Всему свое время, Диас, – сказал он. Он посмотрел на потрепанную почетную стражу, которая старалась выглядеть насколько возможно прилично в их пестом наборе грязной униформы. Они, наконец, смогли развернуть большое знамя. – Эти люди долгое время терпеливо ждали, – сказал он. – Позвольте поприветствовать их, и мы сможем вернуться к делам.

– Как пожелаете, – ответил Шибан.

Ниборран прошел вдоль гордого строя. Он пожал руки и перекинулся словами с каждым солдатом по очереди.

– Вашу службу здесь будут помнить, – сказал он им.

– Гетти Орхег (16-я Арктическая горта), – сказал следующий человек. Ниборран насмешливо взглянул на Диаса.

– Это становится привычкой, генерал, – пояснил Диас. – После того, как их части были разбиты. Я не могу приказать им отказаться от нее.

– Не думаю, что вы должны, лорд, – сказал Ниборран.

Он повернулся к следующему солдату.

– Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный).

– Вот это знамя, Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный), – сказал Ниборран.

– Мы поддерживаем Его, а Он наблюдает за нами, сэр, – ответил Корди, твердо глядя перед собой.

– Как и должно быть, солдат, – сказал Ниборран. – Ты можешь удержать его одной рукой, пока я пожму другую?

– Оно немного тяжелое, сэр, – сказал Корди.

Ниборран схватил левой рукой древко знамени, оказав достаточно помощи, чтобы Корди освободил правую и принял рукопожатие.

– Мы поддержим Его вместе, что ты на это скажешь, Корди?

– Да, сэр.


– Теперь он за главного? – спросил Паша Кавеньер (11-й тяжелый янычарский).

Командный состав покинул платформу, и почетная стража получила отбой и свернула знамя.

– Насколько я понял, – ответил Джозеф Баако Понедельник (18-й полк, Нордафриканская армия сопротивления). – Мне он понравился. Он спросил у меня «не из улья Сетувей ли я?», и когда я ответил «нет, из Эндаю, но знаю Сетувей», он сказал «что раньше служил там, в Сетувее, и хорошо знает Эндаю». Я хотел спросить его, где он потерял глаза, но не осмелился.

– Он главный верховный генерал, – сказала Оксана Пелл (горта Бороград К). – Главный верховный. Они прислали нам высшего командира, не меньше.

– Он – старик, – сказал Кавеньер. – Старый обычный человек. У нас тут есть великолепные Астартес, лорд Диас и хан Шибан. Я думал, больше Астартес пришлют. Вот, что нам нужно. Космодесантники. Не какой-то старик. Что он знает?

– Его бы не прислали, не будь он достаточно хорош, – возразил Виллем Корди (33-й Пан-Пацифик аэромобильный). – А теперь, будь добр, возьмись за другой конец?


Свита генерала проследовала по сырым транзитным туннелям с платформы в Монсальвант Гар, главный бастион южной линии порта, крепость, возведенную на окраине инфраструктуры космопорта.

Диас поравнялся с Кадвалдером.

– Рад, что ты здесь, – сказал Диас. – Тебе направили защищать генерала?

– Да, охранять его, – ответил Кадвалдер.

– По приказу Преторианца?

– Можно и так сказать, – ответил Кадвалдер.

– Я не знаю, что это означает, – коротко сказал Диас.

– Аналогично, – сказал Кадвалдер, – мне непонятно, почему командует этой зоной Белый Шрам, а не лорд-кастелян.

– Шибан уже объединил ее, – сказал Диас. – Мы в очень сложной ситуации, а он сбалансировал ее. Он – отличный воин, Кад. Настоящий лидер.

– Уверен.

– Поверь мне, – сказал Диас, – один из старших людей Кагана. Командир Орду. Из него вышел бы Магистр Охоты…

Вышел бы?

– Думаю, ранение помешало. У него хорошая доктрина. «Ни шагу назад».

– Очень похоже на орду. И упрощенно.

– Насколько я понял, он на самом деле терранин, – сказал Диас. – И не так далеко от нашей собственной философии.

Кадвалдер посмотрел на него.

– Если хан – твой друг, – сказал он, – следи за настроениями штаба, особенно если Ниборрану придется работать с ним. Видишь того человека? Брона? Полковника Брона?

– Я знаю его.

– Видишь этот взгляд на его лице, будто кто-то сунул ему под нос дерьмо? Каждый раз, когда он смотрит на Шибана. Он не может скрыть этого. Ниборран лучше справляется.

– О чем ты? – спросил Диас.

– Ниборран и Брон входили в состав штаба, в Великом Сиянии.

– Да, конечно. Ниборран – главный верховный генерал, а Брон – один из лучших его людей. Вот почему Преторианец отправил…

– Их отстранили, – сказал Кадвалдер. – Дисциплинарное отчисление.

– Почему?

– Сказали не то Хану Ханов, а Хан Ханов был не в том настроении. Ворст сказал, что он чуть не снес им головы.

– За что? – спросил Диас.

– Не важно. За что-то или ни за что. Они были уставшими, он был уставшим. Я так думаю. По-моему, Белые Шрамы – не лучшие их друзья.

– Стой, если их отстранили… – начал Диас.

Кадвалдер остановился сам и остановил Диаса. Остальная группа пошла дальше по туннелю.

– Они были измотаны, – сказал Кадвалдер. – Бхаб перемалывает старших командиров как…Уровень выгорания чудовищный. Каган вышел из себя, и они выбыли. Они решили не возвращаться, хотя Дорн был «за». Они добровольно вызвались вернуться на передовую, и вот они здесь. Они захотели снова стать солдатами и принять участие в боях. Снова держать ружье, а не смотреть на экран авгура.

– Потому что второе изматывает, – заметил Диас.

– Это другое, – сказал Кадвалдер. – Ты давно не был в бастионе. Он изнуряет. Подавляет. Дела… дела у нас идут не очень хорошо, лорд. Думаю… Убивать врагов лицом к лицу может и в самом деле легче. Уж точно более осмысленно.

– Хочешь сказать, что они нп? Некомпетентны?

– Нет, они очень компетентны, – сказал Кадвалдер. – Особенно, Ниборран. Не просто из-за своего высшего звания. В нем есть огонь, как будто ему двадцать лет. Он именно тот командир зоны, который нам нужен. Но нам придется поддерживать его, полностью. Убрать любые посторонние проблемы у него на пути, как…

– Как Шибан-хан?

Кадвалдер кивнул.

– Да. Это не вина Белого Шрама. Но я сомневаюсь, что они поладят с ним. Ниборран нам нужен в своей лучшей форме, потому что здесь намечается пекло.

– Думаю, такое возможно, – сказал Диас.

– Уверяю тебя, – сказал Кадвалдер, – оно определенно случится. Ради славы Его на Земле, поверь мне.

– Ты знаешь, что они говорят о пекле, Кад, – ответил Диас. Он повернулся и пошел вслед за остальными.

– Что, лорд? – спросил Кадвалдер.

– Что измерить его глубину цепным мечом лишь можно.


Эуфратия Киилер прислонилась к стене, сделала долгий выдох и потерла переносицу. Нахмурила лоб.

Амон Тавромахиан передал ей стакан воды.

– На сегодня нам стоит закончить, – сказал он.

– Нет, – прошептала она. – Еще один.

– Вы устали, – отметил кустодий.

– Я не буду спать. Еще один. – Она сделала несколько глотков из стакана и вернула его. Выпрямилась и повернулась к двери следующей камеры.

Амон замешкался. Воздух был холодным. Неподалеку дождевая вода капала с потолка на каменный пол.

– Не этот, – сказал он.

– По алфавитному порядку, – сказала она. – Систематически. Он следующий.

– Не этот, – повторил Амон. – Пропустите этого.

Киилер посмотрел на него.

– Ну, теперь я просто заинтригована, – сказала она. – Сегодня я говорила, по очереди, с некоторыми из самых неприятных личностей, когда-либо рожденных человеческой расой…

– Я говорил вам, что все усилия Зиндерманна неверно оценены, – сказал он.

– А я говорила вам, – резко бросила она, – если вы меня отпустите, я могла бы сделать работу лучше. Но это те карты, что вы мне сдали. Итак, насколько хуже может быть следующий? Амон? Кустодий?

Она нахмурилась и забрала у него инфопланшет. Прочитала про следующего претендента.

– Открывайте, – потребовала она.

Амон дал знак. Дверь в камеру с грохотом открылась.

Киилер вошла внутрь.

Смотреть было не на что. Очень маленький старик, его худосочного детское тельце утопало в грязном комбинезоне заключенного. Лоб был широкий, а взгляд – острый. Он напомнил ей маленькую сову или какую-то другую птицу: сидел на койке, наклонив голову и глядя, не мигая. Все в нем казалось маленьким, слабым и совершенно хрупким.

– Привет, – поздоровался он.

– Базилио Фо, – произнесла она, сверившись с планшетом. – Взят в плен пятнадцать лет назад Шестьдесят Третьим экспедиционным флотом, вследствие приведения к согласию Велих Тарна. Интересно. И здесь говорится, что содержался в Имперской Темнице.

– Один из перемещенных, – пояснил Амон.

– Темница слишком заполнена, – сказал Фо, – либо слишком опустела. Они не сказали мне, какой из вариантов верен. Я бы выбрал второй.

– Здесь говорится, что вы были биомеханическим инженером, – прочитала Киилер. – Самопровозглашенный «труженик непристойности».

– Я хотел использовать «артист», – сказал Фо, – но, видимо, в бланке не было такого варианта. Ваша культура никогда не оценивала по достоинству мою работу. Крайне удивительно. Ваша цивилизация очень консервативна.

– Моя культура? – спросила Киилер.

– Империум Человека. Ведь так вы ее называете?

Киилер снова посмотрела на планшет.

– Здесь не так уж много подробностей. Похоже, текст редактировали. Здесь говорится, что вы – гений. По какому-то аномальному критерию, нейротипично. И… Стойте, это не может быть правдой.

– Не может? – ласково спросил Фо.

– Согласно этому отчету, вам больше пяти тысяч лет, – сказала Киилер. – Наверняка, это ошибка? Работал на Терре до наступления Долгой Ночи?

Фо пожал плечами.

– Что я могу сказать? – спросил он. – Я следил за собой и регулярно делал зарядку.

– Это абсурд, – заявила Киилер.

– Моей специализацией были биомеханика и органическая инженерия, – пояснил Фо. – Я очень рано узнал, как продлевать жизнь своей смертной ткани. Конечно, за последние пятнадцать лет, без доступа к моей мастерской, я старел естественным образом. Это печально. Я так долго избегал старости.

Киилер уставилась на него.

– Вы действительно родились до Древней Ночи?

– О, вы ведь пришли не из-за этого вопроса? – сказал Фо. Он облизал губы крошечным птичьим языком и улыбнулся. – Он здесь? Он идет? Последние несколько недель снаружи доносятся жуткие звуки?

– Кто? – спросила Киилер.

– Когда я встретил его, – сказал Фо, – он называл себя Луперкаль.

– Вы про Гора?

– Именно.

– Вы встречались с ним? – спросила Эуфратия.

– Он взял меня в плен, – сказал Фо. – Вы встречались с ним? Встречались. Разве он не самое жуткое существо?

Он посмотрел на Амона, и его улыбка потухла.

– Но ведь они все такие? – заметил он.

– Как вы думаете, какой вопрос я собиралась вам задать, Фо? – спросила Киилер.

– Что ж, полагаю, вы все, наконец, пришли в себя и решили попросить у меня мой квалифицированный совет.

– О чем?

Фо нахмурился.

– О том, как вы можете убить его, – ответил он.

– Убить Гора?

– Ну, вы ведь явно хотите его смерти, разве нет? – спросил Фо. – Это определенно становится первоочередной задачей. Как я понял много времени назад, выживание – пусковой механизм наиболее фундаментальных ответов в органической форме. Индивидуума, видов… Она сделает почти все, эволюционирует почти любым возможным способом, чтобы остаться в живых. Я назвал это пусковым механизмом экзистенциального развития.

Фо сел на койку и прислонился головой к влажной каменной стене. Он посмотрел на потолок.

– У меня есть несколько советов, – сказал он. – Без гарантий, но в них есть разумный шанс на успех. У меня было время обдумать проблему и сформулировать некоторые рекомендации.

– На основе чего? – спросила Киилер.

– На основе факта, – ответил Фо, – что пятнадцать лет назад я подошел очень близко к тому, чтобы лично убить его.


Шесть накрывших конвой ракет преодолели два километра на скорости в полтора звука. Все прилетели с запада и попали в цель практически одновременно.

Они поразили машины-цели с левого борта. Наконечник каждого снаряда был начинен кумулятивным зарядом надзор-19 и уплотненным имотексом, спроектированным создавать узкий сверхскоростной поток частиц. Сверхпластичность, создаваемая этими ведущими зарядами, пробивала любую корпусную броню и противоракетную обшивку. Молибденовое покрытие вокруг первого заряда испарялось во время контактного взрыва, позволяя более крупному основному заряду пронзать каждую машину-цель наносекундами позже через пробоину, созданную лидирующим зарядом.

Два бронетранспортера и один эскортный «Карнодон» были мгновенно уничтожены. Второй «Карнодон» выдержал первый удар, но загорелся. Неспособная двигаться или стрелять в ответ машина была уничтожена четырнадцать секунд спустя, когда пламя добралось до главной боеукладки.

Третий «Бронтозавр» получил попадания в колеса. Взрыв подбросил бронетранспортер и опрокинул его на бок.

Шестая ракета поразила верхнюю часть машины, в которой ехал Гари Гарр.

Удар был таким внезапным и сильным, что напомнил нечто с прошедших недель: шум, слишком громкий для слуха; импульс чудовищного сотрясения, захваченный и направленный корпусом машины; яркая, как солнце, вспышка.

Вокруг бронетранспортера поднялось огромное кольцо грязи. Машина качнулась, ее бок сначала деформировался внутрь, а затем лопнул наружу, как высиженное яйцо. Три четверти людей на верхней палубе погибли мгновенно.

Энергия отключилась. Машина наполнилась густым дымом. Верхнее перекрытие вздулось и рухнуло, придавив собой людей. Многие из них уже были мертвы или умирали в своих сиденьях, изувеченные давлением, горящим газом или осколками взрыва, которые выбросило через палубу в нижний отсек. Огонь тут же охватил верхний отсек. Те солдаты, что были все еще живы и в сознании, кричали, сгорая заживо. Волна пламени ринулась на нижнюю палубу через рухнувший пол и отхлынула назад. Еще больше людей погибло, прежде чем они успели подняться. Другие карабкались, задыхаясь, по проходам, умирая от огня или придавленные своими товарищами.

Только находившиеся в корме получали какой-то шанс на спасение. Деформация корпуса выбила входные люки. Солдаты в последних шести или семи рядах выползали и выпадали наружу. У некоторых горела одежда.

Олли Пирс выбрался с плазменной аркебузой в одной руке и Гари – в другой. Он отпустил юношу в нескольких метрах от люка и упал на колени. Его усы обгорели. Гари очнулся на земле, в ушах звенело. Он по-прежнему сжимал инфопланшет, как будто читая его. Экран пересекала диагональная трещина.

Снаружи было ярко. Небо закрывала подцвеченная дымка. Вокруг была пустошь желтовато-коричневой грязи, иссохшие руины какой-то промышленной зоны. По широкой дороге катилась мелкая, как песок, пыль.

– Подъем, подъем, подъем! – завопил Пирс.

Гари встал. За ними горели несколько машин, извергая жирные конусы дыма в светлое небо. Он услышал стрекот стрелкового оружия, грохот выживших «Карнодонов», стрелявших из главных орудий по пустоши на западе. Раздавались стоны раненых, вопли застрявших и сгоравших людей.

Весь конвой остановился. Они видели фигуры, бесцельно бродивших вокруг остановившихся или уничтоженных машин, людей слишком ошеломленных, чтобы понять, что делать.

– Двигайтесь, двигайтесь! – вопил Пирс. – Мы – чертовы сидящие утки, долбанные вы идиоты!

Казалось, ничего не произошло. Танк снова выстрелил. Гари услышал удар и увидел столб пыли. Затем перевозивший боеприпасы «Аурокс» начал двигаться, пытаясь проехать мимо подбитых машин. Конечно, они не слышали Пирса, находясь слишком далеко. Но у кого-то оказались те же базовые инстинкты самосохранения.

Второй залп ракет попал в машину снабжения, когда та пыталась проехать. Вспышка заставила Гари отшатнуться и вздрогнуть. Он увидел, как на дороге поднялись огненные шары, а «Аурокс» перевернулся в воздухе.

Затем полыхнули еще большие взрывы, когда рванули прицепы с боеприпасами. Пламя охватило несколько стоявших машин и поглотило людей на шоссе.

Пирс развернулся и побежал по дороге к кустарникам, находящимся справа от нее и перед конвоем. Он крепко сжимал свою огромную винтовку. Его бег был тяжелым и неуклюжим.

– Куда ты… Куда ты бежишь? – крикнул ему вслед Гари.

Пирс продолжал бежать. Гари последовал за ним. Так же поступили две дюжины или больше солдат, которые выбрались из их бронетранспортера.

Гари вдруг понял, что увидел то же, что и гренадер. Она была такой большой, что почти невидимой: огромная, белая скала примерно в пяти километрах к северу, окутанная густой атмосферной пылью.

Это был порт. Огромное прекрасное сверхсооружение космопорта Вечная стена, безмолвное и массивное, как альпийский горный хребет. Они подъехали так близко. Они подъехали так близко без потерь и аварий и вот, на виду порта, случилось это.

Солдаты бежали, порознь и беспорядочно, в кустарники. Одни были с оружием, другие – нет. Один без видимой причины бежал в неправильном направлении. Пирс неуклюже двигался впереди группы. Он на бегу что-то вставлял в свое верное оружие, ругаясь и плюясь. Гари услышал, как завыла заряжающаяся аркебуза.

Порт находился дальше, чем казалось. Он ничуть не приближался. Солдаты начали замедляться, задыхаясь, некоторые остановились, опустив головы, уперевшись руками в ноги и тяжело дыша. Гари оглянулся. Конвой был в четверти километрах за ними. От него поднималась длинная черная завеса дыма, словно пытаясь отразить в негативе белое пространство порта.

Было так тихо. Кусты. Пыль. Дуновение ветра. Несколько задыхающихся солдат.

– Дерьмо, – выругался Пирс. Он поправил кивер и зашагал обратно дорогой, которой они прибежали. – Чертово дерьмо, – добавил он.

– Что такое? – спросил Гари.

Пирс засунул руку за пазуху тяжелой красной шинели и с некоторым усилием вынул долго прослуживший автопистолет. Он, не глядя, вручил его Гари.

– Что такое? – повторил Гари.

– Стрелять умеешь, парень? – спросил Пирс.

– Знаешь же, что нет!

– Все равно бери, черт подери! – рявкнул гренадер. – Скоро научишься.

Гари обнаружил в руках оружие. Оно было тяжелым и пахло маслом. Юноша сунул планшет в карман пальто, и попытался держать пистолет так, чтобы он не был направлен на него.

Пирс повернулся к остальным, водрузив длинную Старушку Бесси на плечо.

– Стройтесь в шеренгу! – крикнул он. – В долбаную шеренгу, немедля!

У него был громкий голос, хоть и охрипший от страха. Некоторые солдаты в замешательстве остановились. Другие шагнули вперед, готовя имеющееся оружие.

– Сержанты есть? – заорал Пирс. – У кого есть лычка?

Никто не ответил.

– Тогда я чертов командир, – прорычал он. – Давайте, стройтесь!

– Что происходит? – спросил Гари.

Пирс одарил Гари злобным и презрительным взглядом.

– Мы решили остановиться на пикник, – сказал он.

– Нет, я о…

Гренадер указал рукой. Гари увидел.

На шоссе вокруг пылающих машин двигались фигуры. Он услышал свист и треск, как будто ломали палки. Пехота. Наземные войска атаковали конвой с запада. Их были сотни. Черные точки. Некоторые повернули в их сторону.

«Мы получили время, – подумал Гари. – Оно позволило нам добежать сюда. Они…»

Некоторые из точек больше не были ими. Они стали формами, прыгающими по кустарникам к ним, двигаясь так быстро, что у Гари это не укладывалось в голове.

Они не были людьми.

Поначалу, он решил, что это собаки. Большие собаки. Сторожевые собаки. Затем он подумал об обезьянах. Затем о скачущих гроксах. Несущиеся к ним существа не относились ни к одному из этих животных.

Когда-то они могли быть людьми. Какой-то жуткий процесс увеличил их, расширил тела, поместил груды мышц на верхнюю часть спин и опустил их по эволюционной лестнице на четыре конечности. Олли Пирс был самым крупных из присутствующих людей, а каждая из этих тварей была вдвое больше него. Их лица… их открытые рты… их запах…

– Что они такое? – спросил Гари очень тихо. – Кто они? Кто они? Кто…

– Не знаю, – пробормотал Пирс. – Мне плевать. Но думаю, это демоны.

Гари издал звук, в конце которого почти стоял знак вопроса.

– Демоны, парень, – повторил Пирс. – Срань, взаправду демоны. – Он сплюнул и поднял аркебузу к щеке, прицеливаясь. Он начал бормотать «Митра, леди войны, бесполезная ты сучка, где бы ты ни была, прояви немного благосклонности к старому солдату, дерьма ради, молю тебя…

Твари приближались.

– Нет… – сказал Гари, пытаясь говорить как можно четче и увереннее, словно это бы все прояснило. – Нет таких существ, как демоны.

– О, тогда мы в полном порядке, – ответил гренадер.

Он наклонился к прицелу.

– Десять метров! – закричал Пирс.

– Мы долбанные покойники, Олли! – заорал кто-то.

– Ты им будешь, черт тебя дери, если я еще раз это услышу! – проревел гренадер. – Десять метров! Окончательное предложение! Раз, два…

Существа мчались на них, прыгая, скача, открыв пасти, чтобы кусать и крушить. Неровная шеренга солдат начала стрелять. Пульсирующий залп заставил Гари подпрыгнуть.

Первый выстрел гренадера был лучом ярко-синего света.

Он сразил лидера, разорвав его целиком и разбросав в пыли дымящиеся окровавленные кости. Слева от крупного гренадера солдат Эксцертус из расчета старой автопушки убила второго, залпом разнесся его на куски. Затрещали и защелкали лазерные и обычные винтовки.

Старушка Бесси завыла, зарядившись, и Пирс снова выстрелил, сбив с ног очередную тварь. Луч оставил в ее теле дымящуюся дыру размером с небольшую тарелку. Автопушка продолжала палить, вокруг ее дула плясали конические вспышки, а из казенника вылетал звенящий град гильз. Ополченец из лазерной винтовки записал на свой счет одного врага. Ему понадобилось четыре попадания, чтобы остановить цель.

Аркебуза гренадера воем сообщила о готовности к выстрелу. В этот раз медленнее и натужнее.

– Давай, моя девочка Бесси, давай, – проревел Пирс, прицеливаясь. – Нагорье Терцио, ого-го! – выкрикнул он сквозь грохот стрельбы.

Он выстрелил в третий раз. Аркебуза выпустила менее яркий луч. Тот попал в зверя, свалив его с ног, но тварь дернулась в пыли и поднялась. Из дыры в плече била ключом кровь.

– П-пиирс, – промямлил Гари.

Аркебуза завыла, с трудом заряжаясь.

– Пирс!

Раненный зверь прыгнул. Пирс снова выстрелил. Короткий разряд, неуклюжий плевок света, но тварь почти добралась до них, и этого было достаточно. Она рухнула у ног гренадера.

Сразу за ней были еще две.

Гренадер сменил хватку. Он засунул приклад оружия в правую подмышку, а левой схватил подствольную рукоятку. Аркебуза снова завыла, но звук вышел слабым и истощенным, стараясь изо всех сил зарядиться.

– Ну, давайте же! – проревел Пирс бросившимся на них тварям.

Он нажал спусковой крючок на передней рукоятке. Подствольная трубка с глухим звуком выплюнула гранату. Небольшой тяжелый снаряд летел как метко брошенный фрукт, угодив точно в одного из приближающихся зверей и разорвав его в облаке пламени.

Пирс передернул подствольный затвор и выстрелил следующую гранату. Она сбила вторую псину с ног, и та полетела кувырком.

Он снова перезарядил.

Но псы, звери, уже добрались до них. Солдата с автопушкой схватили. Она завизжала, пытаясь отбиться от своего убийцы, но тот неустанно рвал ее, пока она не стихла. Две твари убили ополченца, и сцепились друг с другом над его трупом, разрывая на части. Еще четверых солдат сбили с ног, жуткими ударами превратив их в мешанину из конечностей и сломанных костей. Другие люди сломали строй и попытались убежать. Большинство ушли недалеко.

Один зверь накинулся на Гари. Юноша увидел его глаза, дикие и нечеловеческие, его открытую пасть, его пузо, когда тот прыгнул.

Луч синего света отбросил пса в сторону, и тот закружился. Старушка Бесси, наконец, перезарядилась.

– Пирс! – завопил Гари.

Гренадер обернулся. Пес, что убил женщину-солдата, с покрытой кровью мордой приближался слева. Он не бежал. Пирс вогнал гранату в его грудь. Взрыв убил тварь, но взрывная волна сбила с ног и гренадера. Ошеломленный Пирс неуклюже поднялся на колени, шинель скручена, кивер слетел. На него бежал следующий пес. Неистовое передергивание затвора. Глухой выстрел. Граната уничтожила тварь. Но следом бежит еще одна и тоже слева. Пирс поворачивается, стоя на коленях.

– Выкуси, уродливый ублюдок! – выкрикнул он, и убил зверя последней гранатой.

Пирс посмотрел на Гари.

– Извини, парень, – сказал он.

По ним скользнула тень.

Что-то разрушительное перепахивало землю вокруг них. Было такое ощущение, будто множество молний одновременно било в землю. Гари и Пирс вместе упали, крепко держа друг друга за руки. Было не совсем понятно, кто кого схватил, и кто кого потянул вниз.

Грохот не прекращался. Вверх взлетали огромные столбы земли и пыли, похожие на гигантские стебли пшеницы, разделывающие землю вокруг них. Она под ними дрожала, словно обшивка барабана. Звери дергались и кромсались, захваченные яростным кинетическим ливнем. Воздух насытился желтой пылью и пеленой смещающегося красного тумана.

Крепко обняв Пирса, Гари поднял голову, почти застыв от шока. Он вытер пятерней с лица пленку из крови и пыли.

Почти прямо над ними завис самолет, паря не более чем в тридцати метрах. Он был всего лишь темной тенью на фоне неба. Гари чувствовал удары нисходящего потока из его двигателей. Орудийные гондолы под фюзеляжем выпускали ливень подавляющего огня. Псы, звери разрывались и отбрасывались от кучки съежившихся солдат, которые все еще были живы. Местность вокруг них систематично очищалась.

Но уже приближалась вторая и более крупная волна зверей, тех, кого гренадер назвал «демонами». Сотня или более того, привлеченная запахом крови, хлынула из опустошенного конвоя, чтобы полакомиться.

Самолет развернулся и опустился ниже носом к ним. Огонь из гондол перемалывал приближающуюся волну, пушки Гатлинга гудели, как быстрые металлические молоты. Это был скорее один сплошной поток звука, чем отдельные выстрелы.

Дула орудий превратились в кружащиеся огненные короны.

Вся носовая часть темно-серой машины открылась. Она одновременно раскрылась и развернулась, металлические пластины разошлись, наслаиваясь и скользя друг по другу.

Гари увидел, как свет отразился от чего-то золотого.


Префект Цутому покидает «Талион». Он больше полезен на земле. Я не знаю, можно ли кого-то еще спасти. Мы прибыли слишком поздно. Конвой с подкреплениями разгромлен. Но эти существа должны умереть. Это первые Нерожденные, которых я увидела внутри Дворцовой зоны.

Они не полноценные существа варпа. Это человеческие оболочки, думаю, солдаты предательского войска, теперь другой вид воинства. Бездумные сосуды для Нерожденных духов, которые заразили их плоть и переделали их форму. Я видела подобных тварей раньше в глубинах паутины, но не здесь, в реальном пространстве сердца Тронного мира. Кустодии назвали их ведьмопсы, но я всегда считала такое имя оскорблением для ведьм.

Я поддерживаю подавляющий огонь из кабины пилота. Префект выпрыгивает из носового люка с высоты десяти метров и, приземлившись, бежит. Он ускоряется до размытого пятна. Стреляет болтами из своей алебарды на бегу, калеча и убивая, разрывая их линию. Затем оказывается среди них, и его кастелянский топор начинает рубить.

Кустодий в великолепной форме. Он пробыл на этой должности долгое время и овладел очень специфическими навыками, которых требует кастелянский топор. Элегантных, но безжалостных, прекрасный баланс трансчеловеческой силы, постоянного движения и неуловимого баланса. Это как танец, в котором раз закружился, то не можешь остановиться. В отличие от меча, с которым можно ударить, разойтись, перенацелиться и снова ударить, работа топором должна быть непрерывной, удар за ударом, или импульс будет утерян и топор станет громоздким, даже для Цутому. В бою кастелянский топор должен находиться в постоянном движении. Это повествование насилия, не диалог.

Цутому знает это. Удар лезвия переходит в удар лезвия и снова в удар лезвия. Подток древка тоже оружие, ломает черепа сквозными и возвратными ударами.

Но врагов много. Со своего кресла я вижу его: одинокая фигура в золоте, пожинающая темные фигуры посреди широкого поля. Я вмешаюсь. Ради этой работы я прибыла сюда. Я устанавливаю системы вертикальной тяги на автономной режим, орудийные когитаторы – на автовыбор. Оставляю штурмовой корабль парить и убивать по собственному усмотрению.

Я иду к открытому люку. Вынимаю Истину, хотя она мне не понадобится. Прыгать не высоко.


– Что это? – прошептал Гари.

– Кустодий, мальчик, – ответил Пирс и начал смеяться. – Коготь Самого Императора! Блаженные яйца, посмотри, как он убивает!

Гренадер отпустил Гари и поднялся на колени. Он начал хлопать и улюлюкать, словно представление было исключительно для него.

Кустодий превратился в пятно движущегося золота, окутанное клубящимся облаком крови. Тела зверей, среди которых не было ни одного целого, устлали пыль вокруг него. Он оставлял шлейф из них.

Но Гари имел в виду не кустодия. Он говорил о внезапно наступившем холоде. О тени, которая только что прошла над ним, темнее тени самолета, когда тот завис над их головами.

Здесь было что-то еще, что-то…

– Вот, дерьмо, – пробормотал гренадер. Он поднялся, натянув пыльный кивер. И уставился на то, что Гари не видел.

Псы, звери… остановились. Они застыли. Несколько взвизгнули и затявкали. Поползли назад, опустив головы и скуля, затем повернулись и побежали, каждый из тех, кто был еще жив или то, что можно было назвать жизнью. Они умчались, охваченным, как показалось Гари, внезапным и усмирившим их ужасом. Сотни демонов убежали путем, которым пришли, оставив своих омерзительных мертвых позади.

Кустодий прекратил размахивать клинком. Он остановился, золотое пятно превратилось в позолоченного гиганта. Воин опустил огромный топор и встал, глядя на отступающего врага.

– Она спасла нас, – пробормотал Пирс.

– Старушка Бесси? – спросил Гари.

– Что, парень?

Пирс пошел вперед. Гари поплелся за ним. Повсюду стоял запах пыли и крови. Кустодий повернулся.

– Вы живы? – спросил кустодий. Его голос напоминал свинцовый груз, закутанный в шелк. – Сколько из вас живы? Солдат, пересчитай.

– Во имя Него, я благодарю вас! – запинаясь, произнес Пирс. Он снял кивер и прижал его к груди. – Все эти годы, я делал мало подношений, все, что мог отдать, так что простите меня, но то, что у меня было, те немногие подношения, чтобы попросить о вашем заступничестве… Гари встал позади гренадера. Пирс обращался не к гиганту в золоте. Он даже не смотрел на него. Он глупо скалился пустому воздуху слева от кустодия, бессвязно бормоча со слезами на глазах.

Кустодий обратил свой светящийся визор на Гари.

– Этот человек ранен? – спросил он отрывисто. – Получил удар по голове?

– Я ничего о нем не знаю, лорд, – сказал Гари, – но это весьма вероятно.

– Ваше заступничество – это все, что я просил, – продолжал Пирс. – Признаю, иногда я проклинал вас, когда оно не приходило, так что я надеюсь, вы простите, но вы берегли его для этого самого момента, разве нет? Берегли заступничество на этот день, когда мне нужно было избавиться от демонов!

– Пирс, – обратился Гари, взяв гренадера за руку. – Пирс. Лорд кустодий пытается поговорить с тобой.

– Ну, он же видит, что я занят, – огрызнулся Пирс. – Я в первую очередь должен выразить смирение. – Он посмотрел на пространство рядом с кустодием.

– Я должен? Это необходимо? Должен ли я выразить смирение?

– Перед кем? – спросил Гари.

– Я говорю не с тобой, мальчик! – рявкнул Пирс. – Я говорю с ней!

– С кем?

– С Митрой, чертов идиот! Где твои манеры, парень?

Кустодий посмотрел налево.

– Согласен, это необычно! – сказал он, словно отвечая кому-то.

Воздух вокруг них был таким холодным. Гари стало тошно. Он прищурился и понял, что здесь все-таки что-то было, вроде разбитого куска грязного стекла, стоящего вертикально в оседающей пыли, почти невидимого.

Масляное пятно света. На долю секунды образ рук, показывающие быстрые жесты.

Пирс опустился на колени.

– Да, – сказал кустодий. – Кажется, он вас видит.


В этот момент очень далеко отсюда, в половине мире, человек пришел в пункт своего назначения. Это была его последняя остановка перед окончанием путешествия.

Это было правильное время и правильное место в допустимых пределах погрешности: темное и своенравное сердце ПанАфриканского северо-запада, пекло, огромный эрг [1], песчаное море. Всего в нескольких милях; он по-прежнему измерял расстояние в милях. Возможно, на несколько дней раньше. Несколько миль, несколько дней. Это был впечатляющий уровень точности, учитывая масштаб, с которым ему приходилось работать. Из всех времен, из всех мест, на всей космической карте, и он попал в пределы нескольких дней и нескольких миль.

По крайней мере, он надеялся, что в это раз попал.

У него запланирована встреча. Свидание. Он вовсе не искал его. Оно выйдет неловким. Слишком много услуг необходимо попросить у людей, которые его не любят. Слишком много больших долгов необходимо заплатить, и принести извинений. Возможно, много извинений. Он годами выводил людей из себя. Многих людей. Много лет.

Ему придется сильно потрудиться, обратившись к сущностям, гораздо лучшим, чем он сам.

Он остановился на минуту. Повсюду вокруг него лежал мягкий красный песок, кварц, обсыпанный оксидом железа. Ползущие дюны эрга лежат в форме урука, творящий ветер перекатывает долгие гребни, как застывшие буруны. Между этим огромными валами песка лежат проспекты – шукук – пустоты между дюнами с пластами мягкого гипса и сика. К западу находился скалистый край плоских черных холмов. Солнце било с абсолютно безоблачного неба, его синева потемнела и посуровела от жары. Он уже потел. Для такой погоды одежда была неподходящей.

Он вздохнул.

– Ну что ж, ладно, – сказал себе Джон Грамматик и пошел вдоль ближайшего шукука на запад.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТЕПЕРЬ Я КРЕПОСТЬ

ОДИН

Двадцать второго квинтуса

Нестандартный ход

Солнечный мост


Изар Хрониат из третьего гранд-батальона Железных Воинов, лорд-капитан второй бронетанковой центурии, перешагнул через разбитый вал в уверенности, что его имя и деяния только что обрели бессмертие, и что он будет упомянут в почётных списках как первый из воинства великого Луперкаля, кто прорвался за четвертую окружную стену Горгонова рубежа.

Весом больше тонны в улучшенных и украшенных доспехах “Катафракт” с триумфальным и яростным рёвом на губах, он был первым легионером, который прорвал внутреннее кольцо обороны ворот. На его колоссальных плечах были установлены сервоуправляемые огнемётные системы, броню на предплечьях и голенях усеивали изгибавшиеся орлиными когтями шипы – огромные крюки, позволившие подняться на отвесный каменный утёс стены – со вскинутым для удара силовым когтем и стрелявшим болтером он стал первым среди завоевателей.

И его встретил клинок.

Карминовый клинок прошёл сквозь гравированную пласталь. Сквозь керамит. Сквозь сложенные пучки проводов. Слои энергосистем разорвались и закоротились в облаках искр. Трубки хладагента лопнули. Клинок продолжил свой путь, его острие рассекло усиленный поддоспешник, сегментированную подкладку, податливую плоть, а затем твёрдую скелетную оболочку панциря, трансчеловеческие органы и спинной мозг.

Хрониат покачнулся на краю стены, дико и вслепую стреляя из болтера. Его грудная клетка, казалось, вдавилась в живот, как будто огромная защита из пластин была попавшей под лавину скалой.

Ярчайший вытащил Карминовый клинок.

Хрониат упал спиной назад. Во время падения его туловище раскрылось, словно зияющие челюсти, как сувенир какого-нибудь игрушечного мастера, кабели лопнули, а следом за ними взорвались и энергетические системы. Он нёсся вниз вдоль отвесного склона, его изувеченный труп впечатывал других Железных Воинов в каменную облицовку и вырывал их огромные крючья: специалисты Тирантикосов и Стор-Безашх исчезали в дыму далеко внизу. Мгновение его бессмертия продлилось меньше секунды.

Сангвиний не стал наблюдать за продолжительным падением своей жертвы. Он повернулся навстречу следующему врагу, Карминовый клинок казался звонкой полосой серебра, мерцанием солнечного луча, после которого падали бронированные головы и отлетали руки и ноги.

Всё вокруг было шумом и движением. Размытым шумом, туманным движением. Поток крови, скрежет металла, дым в каждом шве и каждой поре. Дикая развившаяся до сверхчеловеческих пропорций война охватила Рубеж, битва древних дней, увеличенная в масштабе, возросшая в силе и развивавшаяся с нечеловеческой скоростью. Промышленная смерть, без паузы, без даже секундного затишья, без времени размышлений о славе, без места для мифа или даже самого зарождения мифа. Восьмикилометровая линия наклонной высокой стены, отвесная, как гора и покрытая ковром тел, похожим на нашествие сверкающих жуков, или на циновку из мха и вьющейся виноградной лозы, накинутой поперёк огромной перегородившей реку скалы; ряды защитников наверху, которые пытаются сдержать напор исполинского наползающего потока воинства предателей, что поднимается к ним, словно термиты, устремившиеся на вершину соперничающего муравейника.

Затянутый дымом воздух, подёрнутый чёрными пятнами, подсвеченный и сотрясаемый невозможно яркими и болезненными вспышками разрывов; подобные лучам света огненные копья детонаций, что пожирают стену и разрывают всё в пределах досягаемости гиперзвуковыми осколками; и изорванные остатки тех, кто уже был уничтожен и мгновенно погиб. Цепи пламени от огнемётов защитников. Выпущенный атакующими подразделениями огненный ад. Гобелен интерференционных узоров, сшитый трассирующими и болтерными снарядами. Вражеские войска, некоторые наступают под прикрытием щитов или укрываются за металлическими листами. Падающие тела, живые и мёртвые. Оторванные куски тел, всё ещё облачённые в доспехи. Вой сфокусированной и ускоренной плазмы. Визг цепных клинков. Жуткое локальное искажение и дым мелта-полей, ауры субатомного возмущения. Красный туман. Грязь. Осколки оуслита отлетают из-под зубьев огромных крюков, которые вгрызаются в стену в поисках опоры.

Бронированные осадные башни извергают людей на стены. Штурмовые лестницы врезаются в парапет или отбрасываются назад так и не достигнув вершины, фигуры цепляются и падают, когда они опрокидываются. Башенные орудия и настенные батареи стреляют под наименьшим возможным углом, стволы пылают от жара, снаряды застревают в распухших казённиках. Слышится рассеянный перезвон автопогрузчиков, опорожнявших бункеры с боеприпасами, ему вторят звенящие вихри дождя из гильз, которые падают металлическими сугробами и покрывают ступени парапета, словно насыпи шахтного шлака, скрывая очертания стен.

Жизни утекают. Медленное кровотечение. Массовые и внезапные потери крови. Жуткие увечья необычайного масштаба, которые удивили бы самых изобретательных анатомов. Оружие слишком горячее, чтобы держать или использовать. Клинки сломаны и ими по-прежнему сражаются, зазубренные края стали заменой утраченным тонким зубьям столь хорошо известного оружия. Крики смерти, боли, ненависти, потери, надежды, разочарования, долга. Последние вдохи и выдохи: долгие, медленные, дрожащие или короткие и сильные. Последние мгновения брызжут пузырями крови между задыхающимися губами, последние слова, которые некому шептать, последние надежды, разбитые во тьме. Шум слишком громкий, чтобы его услышать, шум, который можно только почувствовать, но в нём нет никакого смысла.

Окровавленные Кровавые Ангелы, авангард линии, их красота показана такой, какой и была всегда на самом деле: как жестокий и беспощадный ужас, их благородная легенда отброшена в сторону, чтобы они могли убивать без стыда, как их генетический отец повелел им убивать. Не осталось места ложному мифу о благородных ангелах, этот облик исчез, так что они, хотя и казались внешне не изменившимися, стали истинным, древним значением ужаса. Монета перевернулась. Истина, которая была очевидна с самого начала, но теперь разоблачённая и раскрытая. Их истинное “я” – благоговение, когда благоговение является оружием само по себе.

Окровавленные Имперские Кулаки, костяк обороны, жёлтые доспехи настолько измяты и запятнаны кровью, что их можно принять за братьев Кровавых Ангелов, они не сделали ни шагу назад, ни шагу вперёд, ибо перед ними нет ничего, кроме края ада. Щиты смялись, копья сломались, от мечей остались стиснутые в кулаках имперцев зазубренные обрубки. Фафнир Ранн, его броня в крови, красные пятна на жёлтом, подобно безыскусному представлению какого-то просветителя о геральдическом звере, он неистовствует на стене из тел поверх каменной стены, его парные топоры словно поршни врезаются в лица, нагрудники и наплечники, увлекая оторванные визоры в размытых обратных движениях. Осадный щит Ранна разбили в первом же яростном штурме, и он отбросил его в сторону, отстегнув близнеца своей секиры, чтобы держать оружие в каждой руке.

Удар отвечает на удар. Молот войны, миллион отдельных ударов, они падают так быстро, что превратились в единым шум, который заставляет дрожать и сгибаться воздух. Ломаются нерушимые материалы. Останавливаются неостановимые силы. Обратная эволюция войны: клинки, когда заканчиваются боеприпасы, незаряженное оружие, когда ломаются клинки, бронированные кулаки, когда теряются обрубки клинков, голые руки, когда рвётся броня.

И из темноты поднимаются Железные Воины, серо-чёрный поток прорвавшейся в аду плотины, потоп осадных доспехов и ярости, который не остановится и не утихнет, пока стена и бастион не будут смыты и превращены в оплавленные и дымящиеся остовы скалы, и путь к Санктуму не будет открыт.

Открыть всю дорогу к Львиным вратам, подбрюшью Палатина и последней неосаждённой Вечной стене.

Это было утро двадцать второго квинтуса. За последние три часа дальние линии Рубежа пали. После целого дня обстрела дальнобойной артиллерией, в результате которого был повреждён даже центральный бастион, начался массированный штурм, и в катастрофически быстрой последовательности были потеряны внешние укрепления и первые две окружные стены, а затем и третья стена. Предательский прилив хлынул выше любого прогноза, расколов камень, затопив то, что считалось надёжным и легко удерживаемым. Имперские Кулаки погибли, сокрушённые, пока упорно удерживали свои позиции. Кровавые Ангелы погибли, сражённые, когда они перегруппировались и бросились остановить поток. Воинства Армии, невыносимо смертные, погибли между ними, раздавленные железной лавиной в лепёшку, костяную муку и кровавую жижу.

Четвёртая окружная стена должна была остановить наводнение. Четвёртая окружная стена, так невероятно быстро, стала последней линией, которую возглавил Сангвиний. “Ни шагу назад”. Это был не приказ, это был закон: Ангельская заповедь не допускала поражения.

За этим столкновением сил последовал час невыразимого ужаса. Четвёртая окружная стена, Горгонов рубеж, двадцать второго квинтуса. В других историях других войн это был бы решающий момент, легендарное столкновение. Но в этой Войне Войн это была всего лишь вылазка, незначительное упоминание, быстро забытое в списке таких же остервенений.

Здесь не было ни изящества, ни порядка, несмотря на стоическую дисциплину Имперских Кулаков, вымуштрованную решимость Железных Воинов, отточенное мастерство Кровавых Ангелов. Всё это растворилось в мгновение ока в слепом убийстве. Это стало самым напряжённым, самым сосредоточенным, самым беспорядочным сражением за всю осаду Терры, и останется им до тех пор, пока не наступит ужасная, грядущая бойня последних дней.

Фиск Гален обратил его вспять на сорок восьмой минуте штурма. С отделениями терминаторов и при поддержке шквального огня вдоль выступа бастиона со стороны подразделений Ауксилии, он атаковал Катилльонскую орудийную башню и примыкавшую к ней вершину стены и ударил в южный фланг вражеского потока с такой силой, что Железные Воины посыпались со стены, как рассыпанные бусины: как с иссечённой осколками внешней стороны, по которой они поднимались, так и с внутренней во дворы внизу, где алебардщики Армии и гоплиты-скитарии окружали и рубили всех, кто пережил падение.

Сангвиний, Владыка Ваала, чьи золотые волосы окрасились в красный цвет и промокли, увидел прорыв. Он не мог добраться до него, останавливая бешеную атаку катафрактов, но Ранн мог, и Фурио мог, и Бел Сепат из Херувимов, и те, кого он направил пронзившим бурю голосом. Потрёпанная стенная стража Ранна первой оказалась там, и они бросились в волну, словно у них не было иного желания, кроме как встретиться с Галеном лицом к лицу и пожать ему руку.

И всё висело на грани поражения и краха в течение секунд, таких же плотных и тяжёлых, как столетия. Затем Сепат и его Паладины, чьи трёхликие эмблемы были скрыты запёкшейся кровью, присоединились к отчаянной атаке Ранна и укрепили её мощью катафрактов. В тени Катилльонской орудийной башни, горящего каменного обломка, в который продолжали врезаться снаряды, Имперские Кулаки и Кровавые Ангелы взяли врага в клещи и сломали хребет штурму.

Прилив предателей обратился вспять. Так много тел, большинство из которых всё ещё были живы, водопадом лились со стены, где для них больше не было места. Они стали невольным оружием, их стремительно падавшие бронированные фигуры врезались в тех, кто поднимался позади и ниже, унося с собой, разрушая лестничные рамы и гигантские скаты, снося подъёмные леса и передвижные осадные башни инженеров кузнецов войны. Легионеры падали дождём, чёрным градом тел. Ранн, с разрубленной пополам лицевой панелью, лично врезался в троих из них, когда те пытались сопротивляться и удержаться, и сбросил их с парапета.

Остальные сломались, их строй окончательно разрушился. Они откатились назад подобно морскому отливу, отступая, и искалеченная третья окружная стена Горгонова рубежа стала новым укреплением Железных Воинов и их приобретением в ходе штурма.

Наступила приглушённая дымом тишина, почему-то более гнетущая, чем предшествовавший ей шум. Горгонов рубеж, чьи линии обороны уменьшились до последнее окружной, был сам не похож на себя, плачущий дымом, затянутый пожарами, его стены были изуродованы безудержным натиском, башни согнуты и обглоданы, как будто вся линия бастиона исказилась в гримасе боли и смерти. Над Рубежом висела пепельная пелена длиной в восемь километров, дымовая гряда, видимая с башен Мармакса, похоронное знамя уничтожения, которое едва удалось предотвратить.


Сангвиний склонил голову. Непрошеное видение скользнуло из затихавшей бойни. Оно пришло откуда-то из другого места, от кого-то. Оно коснулось грядущего скоро гнева.

– Не сейчас, – прошептал он, но его предвидение не слушалось приказов, даже от него. Оно было своенравным и тревожным и приходило, когда хотело. На мгновение его разум соединился с разумом одного из его братьев и показал ему…

Будущее. Необузданный гнев. Бойня, на фоне которой последний пережитый им час покажется пресным и скучным. Он не хотел смотреть на неё. Он не хотел видеть глазами предателя, чувствовать адские муки потерянного брата, вкушать столь опьяняющую убийственную ненависть.

Но он плакал от жалости к пришедшим убийцам и убитым и не мог отвести взгляда.

Видения преследовали его всю жизнь, спорадические и нечастые, но в последние дни они стали приходить всё чаще. Он никогда не говорил о них другим, не из стыда и не из страха подозрений, а скорее потому, что они никогда не бывали точными. Это не был талант, и он не мог использовать его, чтобы превратить в искусство. Он никогда и не пытался. Он не распространялся о нём, потому что это не было чем-то, что можно превратить в надёжный инструмент прогнозирования.

Это просто случалось с ним.

Он отошёл от разбитого края стены, слишком усталый, чтобы лететь, хотя и знал, что вид его парящего тела поднимет дрогнувший дух защитников. Слишком усталый, слишком разбитый: мимолётное видение уже исчезло, но послевкусие гнева заставляло его задрожать, воспламеняя автономные реакции, зажжённые битвой.

Он знал, что это такое. По крайней мере, он всегда верил, что знает. Они всегда говорили, что он похож на Него, больше, чем кто-либо другой. Он разделял сверхъестественные способности своего генетического отцы. Он не был ни сильным псайкером, ни волшебником, ни чернокнижником варпа, но наследственность была налицо – унаследованная черта, вроде цвета глаз или леворукости. Это был его талант или, возможно, медленное проклятие. Время от времени будущее поглядывало в его сторону, и он на мгновение встречался с ним взглядом. С самого начала осады, если быть точнее с того мрачного видения, которое он видел во время перипетий Гибельного шторма, усиливавшиеся видения Сангвиния стали очень специфическими, очень особенными. Каждое видение показывало ему будущее глазами одного из его братьев.

Особенная близость, которую приносили видения, заставила его похолодеть. Он увидит что-то так, как это видит один из его братьев: предвидение, связанное с родством и с кровью.

И в Горгоновом рубеже была кровь. Слишком много крови. Она скапливалась на дорожках парапета и покрывала сломанные зубцы. Кровь генетической линии Легионес Астартес, которая прослеживала свою прямую наследственность через него и его братьев к Отцу Всего Сущего. Возможно, в этом, подумал Сангвиний, и была вся правда. Возможно, это объясняло, почему с самого начала осады его всё чаще посещали неприятные видения. Кровь его рода, пролитая в небывалых количествах, на таком маленьком пространстве одного мира, и не простого мира, а мира рождения, и пролитая в таком масштабе, что стала подношением, жертвенным возлиянием, которое воспламенило и усилило его скрытый дар. Шаманы древности проливали кровь, чтобы выманить у будущего его секреты. Они приносили в жертву подобных себе.

– Милорд?

Подошёл Бел Сепат, с Хорадалом Фурио и Эмноном Люксом.

На них тоже была кровь, покрывавшая их ангельскую броню. Деньги будущей торговли. Видения Сангвиния улетучивались, став чем-то вроде вторичных толчков после землетрясения, но эта кровь, похоже, снова пробудила их. В быстрой последовательности перед Сангвинием промелькнули вспышки видений: стихийная последняя буря, представшая перед глазами Джагатая, циклонная сила, проливавшая дождь и невообразимые молнии на землю; башня или стена рушатся вокруг Рогала и уносят его с собой; огромная карта Императорского дворца, края которой удерживают болтерные гильзы.

Это последнее, самое ясное и продолжительное, было мимолётным взглядом Пертурабо. Сангвиний ощутил неприятное покалывание оттого, что разделил это место, что он оказался в самой защищённой крепости Повелителя Железа, в уединённом бастионе разума, где никто не хочет находиться, даже, как ему показалось, сам Пертурабо.

Вполне логично, что именно это видение и задержалось. Именно кровь ветви семьи Пертурабо капала со стоявших перед ним воинов.

– Милорд? – повторил Бел Сепат.

– Укрепите Рубеж, – сказал Сангвиний. Они колебались, ожидая большего. Он заметил выражения их лиц, их вопросительную красоту. Его слова прозвучали слабо. Трудно подобрать слова, когда в глазах двоится. Гильзы на карте...

Он встряхнулся и протянул руку, положив ладонь сбоку на голову Сепата.

– Ты отлично мне служил, Бел, – сказал он. – Воинский подвиг. Все сражались, как герои. И наше алое воинство, и наши братья из Седьмого.

– Что вас беспокоит, лорд? – спросил Хорадал. Сангвиний понял, что запнулся на слове “братья”.

– Страх, Хорадал, – сказал он, – страх перед тем, что прежде чем всё это закончится, слишком многие станут свидетелями нашего истинного ужаса.

Полуправда, но её оказалось достаточно. Хорадал Фурио кивнул.

Гильзы на карте. Рука двигает одну...

– Укрепите Рубеж, – сказал Сангвиний. – Инженеры, сапёры, магосы кузни. Четвёртая окружная – это теперь наша линия. Мы удержим то, что имеем.

– Может не хватить времени на полное закрепление, – сказал Эмхон Люкс. – Они придут снова…

– Они придут.

– Слишком быстро для…

Гильза. Движется по карте к месту, обозначенному Горгонов рубеж. Это будущее.

– У нас есть время до завтра, – сказал Сангвиний.

– Конечно, они будут искать…

– Они не придут снова до завтра, – сказал Сангвиний.

– Вы говорите так, как будто знаете, – заметил Сепат.

– Тогда относись к этому так, как если бы я знал, Бел, – сказал Сангвиний. – Они болезненно ранили нас, крепко поломали, но мы разрушили их динамику. Они откатились. Они ошеломлены. Они не завершили начатое. У нас есть время до завтра. По крайней мере у нас есть время укрепиться настолько, насколько мы сможем.

Все трое кивнули.

– Приступайте к работе, – сказал Сангвиний. – Передайте мои инструкции. И воздайте от меня должное Фафниру и достойному капитану Галену.

– Где вы будете? – спросил Сепат.

Сангвиний уже уходил.

Ему нужно было собраться с мыслями. Видения не просто стали приходить чаще, они были ближе. Это были уже не фрагменты из месяцев или лет, а проблески, которые наступят всего лишь через дни, часы, минуты.

Интересно, сколько пройдёт времени, прежде чем они просто станут проблесками настоящего?

Во время Гибельного шторма у Сангвиния было видение собственной смерти от рук Гора. Это было будущее, которое он собирался не допустить, но скольким другим он мог помешать сбыться? Ему требовалось чётко видеть и понимать их, чтобы предотвратить появление.

Вспышки угасали, карта и гильзы растворялись. Ощущение железной воли Пертурабо не покидало его. Какой мощью он обладал! Каким контролем! Сила воли превратилась в острый клинок, разум, возникший из тени какого-то чёрного солнца, больше не орган плоти, а холодное и нацеленное оружие.

Со своего наблюдательного пункта – невозможно было сказать, где именно, потому что видение было очень близким – но со своего наблюдательного пункта Пертурабо внимательно руководил кузнецами войны. Когда внешние укрепления и окружная цепь Горгонова рубежа пали, а быстрая победа уже маячила перед глазами, сердцебиение Повелителя Железа едва поднялось. Он не поддался надежде. Он сохранил холодный, логистический подход и когда Фиск Гален, и отважный Фафнир, и доблестный Бел переломили ход штурма, Пертурабо не поддался отчаянию. Сангвиний ясно почувствовал это. Пертурабо не поддался отчаянию и не вспылил от сдерживаемой ярости. Он воспринял это спокойно, сразу же приспосабливаясь, внося поправки, готовясь к контрмерам. В этом были его гениальность и великолепие: расчёт осады, упорная и безжалостная война на истощение, не допускавшая ни взлётов, ни падений, только постоянное, всё перемалывающее продвижение к цели. Сегодняшний день не стал для него безрадостным поражением. Это был всего лишь шаг, небольшая деталь более грандиозного механизма.

Поэтому Пертурабо, Повелитель Железа, так беспокоил Сангвиния, возможно, больше, чем любой другой из его предавших братьев. Его безжалостная целеустремлённость. В осаде, в этой осаде... Она делала его самым опасным из всех. Сангвиний чувствовал, что он скорее встретится с Луперкалем лицом к лицу, чем с Пертурабо на расстоянии. Когда придёт время, встреча с Гором, где бы она ни произошла, станет монументальным подвигом: сразиться с некогда любимым братом, первым в величии, и помешать ему, тому, кого все они всегда считали непобедимым.

Чтобы отринуть и развернуть видение собственной гибели.

Но Пертурабо...

Видения почти исчезли, остались только отголоски вспышек. Когда он приблизился к главному бастиону, с каждым шагом удаляясь от пролитой крови, они отступили. Именно из-за Пертурабо Сангвиний был рад, что Рогал сражается вместе с ним. В таком виде войны только Рогал, дорогой Рогал, имел какие-либо шансы на равных сравниться с Повелителем Железа.

Значит вот как всё произойдёт? Рогал играет Пертурабо в шах и мат, поэтому задача встретиться с Гором ложится на меня? Возможно, так и должно быть. Равные. Если кто-то и должен встретиться с Луперкалем с хотя бы скромной надеждой на победу, то это, скорее всего, буду я, хотя мне и показали, что я проиграю.

Он остановился, пройдя две трети пути по мосту, который соединял четвёртую окружную непосредственно с бастионом. Он посмотрел на окутанные дымом пробитые снарядами башни наверху. Та другая вспышка, где Рогал падает вместе с башней. Как далеко это было? Насколько буквальное видение? Картина освещённого молнией Джагатая была удивительно реальной, мгновением кристальной чёткости. Но изображение Рогала, как и многие другие видения, которые он пережил в своей жизни, было более абстрактным, скорее символическим и метафорическим – как стилизованное значение карт таро. Смерть, но не буквальная смерть. Человек висевший, но не в буквальном смысле повешенный. Башня под ударом, но не настоящей молнии.

Сангвиний очень хотел получить совет. Если его видения имели хоть какую-то реальную ценность, если они были чем-то большим, чем любопытная наследственная причуда, он хотел знать. Понять. Пришло время научиться этому, пусть и с опозданием. Он хотел рассказать отцу, или если отец был занят, как это часто бывало с Ним, то по крайней мере Сигиллиту. Старик тоже был сведущ о сверхъестественных вещах, и, несомненно, обладал преимуществом семейной отстранённости. Малкадор мог бы помочь ему.

Но Сангвиний знал, что не может позволить себе роскошь покинуть линию фронта. Горгонов рубеж был его местом, и его необходимо было удержать. Так и должно быть, а завтрашний день слишком близок, и без него они не выдержат. Но если они потеряют Рогала...

Он закрыл глаза. Он глубоко вздохнул. Подёрнутый сажей ветер из каньонов окружных стен трепал кончики его перьев. Он попробовал сосредоточиться на обрывках исчезающих видений, пытаясь вернуть их обратно. То самое с Пертурабо, картой, гильзами, уходящим призраком, почти обычное воспоминание. Вернуть его. Увидеть снова. Увидеть лучше. Увидеть больше.

Вот оно.

Дымящееся железо силы воли. Текстура старой бумажной карты. Вес болтерных гильз. Запах пыли и дыма. Сангвиний ненадолго оказался в теле, которое было тяжелее и медленнее, чем его собственное, теле, слишком плотном, чтобы парить и летать, теле, таком тяжёлом, как нейтронная звезда, но хрупком по сравнению со сосредоточенной массой непоколебимого разума внутри него. Разум Пертурабо был оружием. Его разум с самого начала планировался оружием. Он быстро стал оружием, вершиной уничтожения.

Прикосновение к нему заставило Сангвиния вздрогнуть. Холодный разум, абсолютный ноль отрицательной звезды. Но он заставил себя продолжать смотреть. Ему нужно было увидеть…

Гильза ставится на Горгонов рубеж, Колоссовы врата. В другие места тоже, но он не смог их разглядеть. Названия на карте было трудно разобрать. Его рука, моя рука, берётся за другую гильзу. Она кажется горячей на ощупь, как будто сразу после выстрела, но она новая. Что это за жар? Амбиция. Да, амбиция и желание. И у неё есть другой аромат, прикосновение другого. Отпечаток кого-то, кого больше нет, но он был там недавно, кто-то, кто поднял эту гильзу и передал её Повелителю Железа и, сделав это, вложил в неё ужасный смысл и значение.

Железные пальцы задумчиво поворачивают гильзу. На своей стороне, в дыму, который дрейфовал через мост, пальцы Сангвиния повернулись и пошевелились, неосознанно подражая движению.

Тот след. Запах на нём. Отпечаток кого-то...

Абаддон.

Первый и избранный Луперкаля, лучший и ярчайший из всех первых капитанов, когда-то пример для всех легионов и образец воина. Он отдал её Пертурабо. Он вложил в неё смысл.

Железная рука начинает двигаться, не спеша, обдумывая размещение, как мастер оценивает свой следующий ход регициде. Она опускается, чтобы поставить её на карту. Куда? Куда? Что это за ход? Куда ты её поставишь?

Сангвиний вздрогнул. Видение снова стало мимолётным, ускользая в ничто. Он не мог удержать его. Его воля не могла сравниться ни с железным слитком воли Пертурабо, ни с капризом какого-то сверхъестественного облака знания, которое направляло видения к нему.

– Просто дай мне посмотреть, – прошептал он.

Рука, гильза, двигаются. Опускаются.

Ушло.

Сангвиний открыл глаза. Так близко. Он почти контролировал видение. Но теперь укрепления остались позади, и ритуальная мощь пролившейся на них крови иссякала…

Он поднял дрожащую руку и вытер засохшую кровь со своего нагрудника. Он сжимал спутанные пряди волос, пока капли не потекли по его ладони. Генная кровь. Родственная кровь. Кровь ветви Пертурабо. Если в ней была сила…

Он поднёс руку ко рту и попробовал её.

Карта, на секунду, очень отчётливая. Рука, гильза, опускаются...

Затем огонь. Неистовый огонь. Боль выше любого порога терпимости. Карта, гильза и давление Пертурабо исчезли в одно мгновение, их поглотила агония. И снова первое видение, то самое, что пришло непрошеным, когда закончилась дневная битва. Невероятная ярость. Другие глаза.

Не это. Я не хочу этого видеть. Я хочу увидеть…

С видением нельзя было спорить. Ему нельзя было приказывать. Сангвиний чувствовал кровь во рту. Он видел пламя, адское пламя, оно плюётся жиром и пожирает человеческие длинные кости, словно бревна. Жалкие трупы громоздились, как расколотые дрова. Мёртвые машины и разрушенные стены. Груды черепов, ухмылявшихся над собственной гибелью.

Он знал, что ничего из этого не окажется достаточно, и никогда не станет достаточно.

Небесный мост, как тот, на котором он стоял, но больше, массивнее и сильнее повреждённый. Постамент у ворот, его гордый каменный лев исчез, если не считать обрубков лап. Обломки. Табличка на постаменте треснула. Там было начертано, выгравировано на раскалённом камне, название этого места.

Солнечный мост.

Затем мучения усилились, став больше, чем можно было бы позволить любой боли, больше, чем любая оболочка, смертная или бессмертная, могла бы выдержать. Боль, которая порождает боль. Боль, которую хотелось разделить со всеми остальными.

Сангвиний знал, чьими глазами он смотрит. Это было не то видение, которое он выбрал, но оно было самым ярким, и рассеивало все остальные.

Он упал на колени посередине моста Горгонова рубежа и закричал от боли, которая была его собственной, и ярости, которая ему не принадлежала.

Ангрон. Это был Ангрон.


На юге Санктум Империалис транспорт остановился, и они вышли, накинув капюшоны, чтобы защититься от сильных осадков верхних слоёв атмосферы.

Вокруг них лежали пустые улицы, вдоль которых протянулись нетронутые войной гордые особняки и благородные павильоны, только окна были закрыты ставнями и заколочены досками. Район недавно расчистили, целые улицы с подветренной стороны массивной стены опустели.

– Где мы? – спросил Терайомас, его молодое лицо выглядело хмурым и озадаченным.

– Сатурнианский квартал, – ответил Зиндерманн.

Согласно инструкции, он связался с Бхабом, и без каких-либо объяснений ему был предоставлен транспорт. Затем последовала долгая поездка через затаившуюся цитадель, периодически замедляемая колоннами беженцев с пустыми взглядами. Потом улицы стали тихими, а затем и пустыми.

Зиндерманн поднял голову, дождь лил ему в лицо. Транспорт уже развернулся и уехал. К востоку, за высоким гребнем Последней стены, небо ярко освещалось яростным и бурлившим светом. На западе виднелась такая же мешанина огненных бликов. Западный выступ и Адамант. В течение последнего дня армия предателей начала новые атаки на эти две линии стены, первые такие попытки были предприняты с юга. Зиндерманну говорили, что атаки не прерываются ни на минуту, как и артиллерийские обстрелы с позиций баллистерий предавших Механикум и, по слухам, осадных частей Стор-Безашх Железных Воинов. Масштаб происходящего был ужасающим.

И всё же Сатурнианский оставался тихим и пустым кварталом, оказавшийся зажатым с двух сторон этими двумя массированными штурмами. Зиндерманн подумал, что его эвакуировали на случай, если Адамант падёт, хотя какой в этом смысл? Если Адамант падёт, то Последняя стена будет проломлена, и нигде в Санктум Империалис Палатин больше не будет безопасно.

Нигде на Терре.

Терайомас потянул Зиндерманна за рукав. Из глухих двойных дверей высокого особняка с острой крышей вышли двое солдат и зашагали к ним. Длинные чёрные дождевики поверх оранжево-красных парадных мундиров, отделанных золотом и белым. Офицеры Империалис Ауксилии, Палатинская горта. Один из них нёс фонарь на длинной палке.

– Зиндерманн? – спросил он.

Зиндерманн показал ему своё удостоверение и ордер.

– Кто это? – спросил офицер, посмотрев на Терайомаса.

Зиндерманн представил Терайомаса Канзе, и сказал ему показать документы.

– Мне говорили об одном, – произнёс офицер. – Только о вас.

– Мы вряд ли оставим его здесь, – сказал Зиндерманн. – Транспорт уже уехал.

– Это ещё не самое худшее из того, что может произойти, – ответил офицер. Он ненадолго замолчал. – Я свяжусь по воксу, чтобы получить подтверждение. Пока он может войти и подождать.

– А вы...? – спросил Зиндерманн.

– Конрой-капитан Альборн, – ответил мужчина с сильным акцентом. Откуда он был? Туниз? Алеппо? Палатинская горта собирала лучших отовсюду.

– Вы из горты? – спросил Зиндерманн. – Империалис Ауксилия?

Сначала, увидев красные мундиры, он так и думал, но когда люди подошли ближе, Зиндерманн заметил расхождения. Длинные чёрные шинели не были серыми пальто, выданными горте, и значок на них, серебряная палатинская аквила, был ему незнаком.

– Да, – ответил Альборн, – но по приказу Преторианца временно прикомандирован к командному подразделению префекта.

– Командному подразделению префекта?

– Это новая инициатива, – сказал Альборн.

– И чем вы занимаетесь? – спросил Зиндерманн.

– Безопасность. Секретность. Сообщаемая информация. Материалы, неподлежащие разглашению.

– Например? – осторожно спросил Зиндерманн.

– Людьми, задающими лишние вопросы, – ответил Альборн с натянутой холодной улыбкой.

Зиндерманн кивнул и сделал вежливый жест согласия.

– Следуйте за мной, – сказал Альборн.

За тяжёлыми дверями, которые спутник Альборна тщательно запер за ними, находился пустой атриум. Мрак и пыль царили над несколькими предметами мебели, сдвинутыми в сторону и прикрытыми простынями. Дорожка пролегала поперёк старых плиток дворянской резиденции и сетчато-пластековым настилом системы орошения. Картины исчезли с высоких стен, оставив неприятные тени. Зиндерманн задумался, кто здесь жил раньше.

Они долго шли по коридорам, следуя за дорожкой, и Альборн всё время молчал. Они спустились на два уровня, а затем, к удивлению Зиндерманна, прошли через дыру, которая была аккуратно прорезана в тяжёлой стене здания. Тяжёлый мелта-резак, высокоточная работа. Края оплавились. Зиндерманн почувствовал едкий запах. Это было сделано всего день или два назад.

Теперь они находились в другом здании, примыкавшем к первому. Здесь вдоль длинных галерей располагались огромные гидропонные резервуары. Приглушённые солнечные лампы заливали коридор тусклым светом. В воздухе стоял резкий запах мульчи и технической воды. Зиндерманн слышал, что целые районы и некоторые престижные здания были конфискованы и превращены в центры растениеводства в отчаянной попытке поддерживать запасы продовольствия. Он никогда их не видел. Чем это место когда-то было? Музеем? Придворной библиотекой? Какие бы экспонаты или книги здесь ни хранились, от них избавились и заменили чем-то более ценным – базовыми источниками пищи.

Вокруг больше никого не было. Альборн вёл их строго по дорожке.

– Это – высокоурожайные системы, – заметил Зиндерманн, указывая на ряды резервуаров с выращиваемыми культурами, когда проходил мимо них.

Альборн кивнул.

– Для них требуется постоянная максимизация роста, – продолжил Зиндерманн.

– Так и есть, – согласился Альборн.

– И где же фермерский персонал?

– Распущен вчера, – сказал Альборн.

– Без ухода эти посевы погибнут, – сказал Зиндерманн. Он остановился и посмотрел на резервуар с клубнями, где побеги, проросшие из подвешенных корневищ, выглядели бесцветными и бледными.

– Их перевезут, – сказал Альборн и добавил, – если успеют.

– Успеют до...? – начал Зиндерманн.

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Наконец они добрались до большого зала, подвала или, возможно, осушённой цистерны. Там было тепло и сыро, как в пещере.

Их ждал Диамантис.

– Спутник допущен, – сказал хускарл Альборну.

Горт-капитан кивнул.

– Зачем вы вызвали нас сюда? – спросил Зиндерманн.

– Я не вызывал, – ответил Диамантис. По его лицу Зиндерманн мог сказать, что хускарл Диамантис по-прежнему считает орден дознавателей ненужной помехой.

– Я вызвал вас.

Преторианец прошёл под аркой и вошёл в зал. Зиндерманн почувствовал, как при его появлении Терайомас отшатнулся и опустился на колени. Диамантис и Палатинские горты приложили кулаки к груди. Зиндерманн задумался, какому варианту он должен последовать и не стоит ли выбрать сразу оба.

Это не было случайной встречей на террасе на крыше. Это не был Рогал Дорн в старой мантии своего отца, застигнутый врасплох. Дорн облачился в полные доспехи. Он был одет для войны. Двигаясь неторопливо, он всё равно казался невероятно могучим.

– Скажите ему встать, – обратился Дорн Зиндерманну.

Зиндерманн рывком поднял Терайомаса на ноги.

– Вы собрали свой орден, Кирилл? – спросил Дорн.

– Как вы велели, лорд, – ответил Зиндерманн. – Пока небольшой, но избранный круг готов и страстно желает работать. Они уже приступили к своим обязанностям, разосланы в разные места, чтобы видеть и записывать. Но вы привели меня сюда.

Дорн кивнул. Он посмотрел на Альборна и его спутника.

– Отдыхайте, – сказал он. – Рекаф или чай или что-то в этом роде.

Мужчины кивнули и быстро вышли.

– Я позвал вас сюда, – сказал Дорн, – по той же причине, по которой хотел восстановить ваш орден. Наблюдать. Фиксировать для потомков. Придать смысл тому, что мы делаем. Олицетворять надежду, что будет будущее.

– Я рад…

Дорн поднял руку, направив указательный палец на Зиндерманна.

– И вы здесь по особой причине, – сказал он. – Вы привели меня сюда.

– Я привёл? – удивлённо переспросил Зиндерманн.

– Невольно, – сказал Дорн. – Но я слишком долго живу в этом мире, чтобы игнорировать значение совпадений и праздной игры судьбы. Я позвал вас сюда, чтобы вы увидели, что вложили в мой разум, и засвидетельствовали последствия. Ибо это может стать нашим спасением.

– Тогда я польщён, милорд.

– Поймите, Кирилл, – сказал Дорн, – вы в опасности. Если я прав, всё это место в опасности, и я не могу гарантировать вам жизнь.

Зиндерманн пожал плечами.

– Терра осаждена, лорд, – сказал он. – Вы не можете гарантировать жизнь никому из нас.

Дорн сжал губы и затем кивнул.

– Это особенно важно, Зиндерманн – произнёс он. – Если судьба будет благоволить нам, то сюда обрушится самая большая угроза из всех. И он найдёт, к своему удивлению, что мы ждали его.

Зиндерманн проигнорировал “он”. Ему не хотелось думать о том, кто скрывается за словом “он”.

– Здесь? – спросил он. – В этом... месте? В этом подвале?

– Сатурнианском, – сказал Дорн.

Он жестом пригласил их следовать за ним, и они послушались, а за ними неотступно шагал Диамантис. За широкой кирпичной аркой зияла ещё одна, ещё большая пещера подвала. Зиндерманн и Терайомас остановились, едва не онемев от страха. Низкий вокс-рык обрушился на них, сотрясая диафрагмы, подобно рычанию взрослого карнодона. Огромный дредноут “Броненосец” повернулся в их сторону, шипя приводными поршнями, и навёл на них оружие.

– Спокойнее, достопочтенный Боэмонд, – посоветовал Дорн.

Дредноут в цветах VII легиона отступил и снова присел, заскрежетав конечностями. Он дезактивировал оружейные системы. Его рык превратился в предупреждающее урчание.

Но не дредноут потряс их, и не странная химическая вонь, витавшая в воздухе. И не отсутствовавшая задняя стена, выдолбленная и укреплённая, открывавшая вид на подземный зал ошеломляющих размеров: зерновые погреба и цистерны трёх десятков имений соединили в одно обширное пространство и осветили портативными ламповыми установками, войска и боевые машины передвигались в лужах света.

Даже не это.

Это была фигура, стоявшая рядом с дредноутом. Облачённый в мантию с капюшоном Сигиллит опирался своим хрупким весом на посох.

– Кирилл, добро пожаловать, – сказал Малкадор.

– Великий лорд, – дрожащим голосом ответил Зиндерманн. Терайомас отвёл взгляд опустил голову. – Прояви уважение, – прошипел Зиндерманн.

– Он слишком яркий! – прошептал Терайомас. – Он слишком яркий, чтобы смотреть на него!

Зиндерманн нахмурился. Благоговейный трепет, который он испытывал к Сигиллиту, основывался на авторитете и власти, на роли Малкадора в качестве прямого инструмента воли Императора. Что же видел Терайомас?

– Идите вперёд, – сказал Малкадор, махнув им костлявой рукой. – Учитесь. И найдите способ вписать выученное в свои хроники. – Его голос напоминал шелест сухого чертополоха о бархат.

– Что я должен выучить в первую очередь, лорд? – спросил Зиндерманн.

– Что это ловушка, – ответил Малкадор. – Её придумал Рогал. Расставленная быстро, но расставленная хорошо, во всяком случае, мы на это надеемся. История занимала всю вашу жизнь, Кирилл. Здесь вы увидите, как она творится.

– Или теряется, – заметил Дорн.

– Ваша уверенность пошатнулась, Преторианец? – спросил Малкадор.

Дорн покачал головой.

– Просто проявление моего реализма. Это экстремальный гамбит. Если бы у нас было больше времени…

Сигиллит вздохнул.

– Время – это всё, что у нас есть. Быть быстрее быстрого. Удивить удивляющего. Обхитрить ловкача. Нешаблонная хитрость. Вы сами так говорили. Мы воспользуемся этим шансом или заплатим за то, что не сумели воспользоваться.

– Ловушка для чего? – тихо спросил Зиндерманн.

Преторианец посмотрел на него.

– У меня есть основания полагать, что враги и предатели нанесут удар именно здесь, – сказал он. – Возможно, в ближайшие несколько часов. Они стремятся использовать слабость, которую, по их мнению, мы не заметили. Мы собираемся упредить их попытку.

– И не только... – упрекнул Малкадор.

– И обернуть её против них, – согласился Дорн. – Упреждение обязательно, но есть больший успех. Успех, который может положить конец нашим несчастьям.

– Они ударят здесь, в Сатурнианском? – спросил Зиндерманн. Он тяжело сглотнул.

Дорн кивнул.

– Я в этом уверен, – ответил он.

– Потому что именно так поступили бы вы сами?

– Да, именно так. Единственный недостаток в идеальной защите. Я не стал бы его игнорировать. И он не станет.

– Значит… Слепая атака? – спросил Зиндерманн. – Скрытый удар?

– В голову, – ответил Дорн.

– Для этого ... для того, чтобы это сработало, вы должны послать все свои лучшие силы, – сказал Зиндерманн. – Не только элиту. Специалистов. Удар остриём копья, чтобы пробить...

– Теперь он догадался, – пробормотал Сигиллит. – Теперь он понял.

– Всемогущий Трон, – прошептал Зиндерманн. – Вы ставите ловушку, чтобы убить Луперкаля.


– У меня имеется история, – сказал солдат. – Я слышал, вы собираете истории, чтобы написать историю.

Гари Гарр посмотрел на него, прищурившись от резкого солнечного света, и кивнул.

– Мне поручили это делать, – сказал Гари. – Для документирования событий и…

Солдат покачал головой и улыбнулся.

– Меня не нужно убеждать, что ваша работа важна, – сказал он. – Истории – это всё, что у нас есть, в конце концов. Лучше, чем надгробия. Они сохраняются дольше. – Он улыбнулся широкой и яркой улыбкой. – Думаю, –продолжил он, – иначе мы получим только надгробия.

– Что за история? – спросил Гари. Он сидел на подпорной стене, откуда открывался вид на орудийный окоп в восточном конце Солнечного моста. Внизу солдаты занимались земляными работами, наполняя и передавая мешки с песком, чтобы укрепить склон вала. Он достал планшет. – Начните со своего имени.

– Меня зовут Джозеф, – сказал солдат. Он прислонил ружьё к стене и сел на солнышке рядом с Гари. – Джозеф Баако Понедельник (восемнадцатый полк, Нордафриканская армия сопротивления). Но это не обо мне, нет это история, которую я слышал вчера вечером, о могучем герое, и о благодати Императора.

Гари кивнул. Ему понравился солдат. Джозеф Понедельник держался честно и открыто, и, несмотря ни на что, обладал весёлым нравом. Но у Гари возникло чувство, что сейчас он услышит историю, которую ему уже трижды рассказывали этим утром.

– Сюда ехал конвой, – сказал Джозеф. – Подкрепление для обороны порта. Не сомневаюсь, что вроде того, с которым приехали вы.

– Не сомневаюсь, – согласился Гари.

– Это была атака, друг мой, – сказал Джозеф, выразительно размахивая руками и придав своему голосу торжественный оттенок. – Ужасная атака. Многие погибли. Враг приближался, понимаете? Но один человек, простой обычный солдат, как я, стоял на месте. Он сражался, как дьявол. И когда он больше не мог сражаться, Сам Император явился в виде крылатого ангела, и спас его. Ангел, он полетел вниз, подобно огню, и он убил их всех, убил их всех, все враги погибли. Потому что солдат, понимаете, проявил веру, и сдерживал врага, а Император почувствовал жизненную силу великой веры солдата, и ниспослал ему в помощь Свою благодать.

– Этого солдата звали Пирс? – спросил Гари. Джозеф удивлённо посмотрел на него.

– Вы уже слышали? – спросил он.

– Версии... – сказал Гари.

Джозеф разочарованно пожал плечами.

– Но я хочу услышать их все, – быстро добавил Гари. – Уверен, что различные версии содержат правду об этой истории, так или...

– Видите, в этом ваша ошибка, – сказал Джозеф. – В этом суть историй. Правда во всех них. Я вырос в Эндаю, и все дети там обменивались историями, а взрослые рассказывали им истории, потому что именно так мы узнаём о мире. Если вы собираетесь стать рассказчиком, друг мой, вы должны знать. Всё в них правда.

Гари делал быстрые заметки.

– Расскажите мне об этом, – сказал он.

Джозеф нахмурился. – Не знаю, как это сказать понятнее, – начал он.

– Ну, эта история, которую вы мне только что рассказали, про конвой, я слышал разные версии...

– Вы имеете в виду разные детали, – сказал Джозеф. – Факты не имеют значения.

Ну…

Джозеф рассмеялся:

– Всё в порядке, они имеют значение. Но они как чешуйки на рыбке. Рыба не может плавать без них, но рыба – это именно то, что имеет значение. Вы говорите о своих версиях, друг мой... У героя было ружьё или меч? Он был высоким или низким?

– Или он был толстым, с густой бородой?

– Или так, как вам будет угодно, – сказал Джозеф. – Но правда, рыба…

Его грязные руки имитировали извилистое движение лосося, несущегося по течению.

…рыба. Что ж. Вот что нужно поймать на крючок. Человек, он был обычным человеком. Солдатом. Военным. Всего лишь человеком. Но то, что он делал, имело значение. Его мужество и стойкость. Он не сдавался. И Император пришёл к нему, как ангел, и спас его. Так же, как Он спасёт нас всех. Он присматривает за нами. Вот о чём эта история.

– У вас есть другие истории, сэр? – спросил Гари.

Джозеф с сомнением посмотрел на него. – Я просто обычный человек.

– Как и человек в вашей истории. Как вы сюда попали?

Джозеф Понедельник отвёл взгляд. Неожиданно он замкнулся.

– Я был на линии, – тихо сказал он. – Четырнадцатая линия на севере. Одиннадцатого квинтуса пал Львиный порт и наступили ужасные времена. Ужасный хаос. Нам пришлось бежать и драться. Я видел много плохого. В конце концов, я пришёл сюда.

– Что вы видели?

– Я не хочу говорить об этом, – сказал Джозеф. – История про конвой гораздо лучше.

– Разве это не одно и то же? – спросил Гари.

Джозеф посмотрел на него. – Как это может быть одним и тем же?

– Ну, вы сказали, что этот человек направлялся сюда, и потом случилось плохое, но Император наблюдал за ним, и Он спас его. С вами случилось то же самое.

– Император ко мне не приходил. Я не видел ангела.

– Это просто чешуйки на рыбе, – сказал Гари. – Я бы хотел услышать, что с вами случилось. То, что вы на самом деле видели…

Джозеф встал.

– Я не хочу говорить об этом, – сказал он.

– Могу я задать вам вопрос? – спросил Гари. – То, как вы говорите об Императоре. Это... звучит как божественное присутствие. Духовная сила. Вы знаете, что так думать о Нём запрещено? Сам Император не хочет, чтобы люди думали о Нём как о боге. Это понятие подавляется в соответствии…

– Бог не называет себя богом, – сказал Джозеф. – Настоящий бог скромен. В старые времена боги были хвастливыми и высокомерными. Именно поэтому они исчезли и были признаны ложными. Истинный бог – смиренный.

Он свирепо посмотрел на Гари, потом снова присел на корточки, глядя ему прямо в глаза.

– Я слышал, что есть книга, – сказал он. – Секретная книга. Текст, который объясняет божественность Императора. – Его голос опустился до шёпота. – Я слышал, что здесь есть копия этой книги. У кого-то здесь, в порту, она есть. Гари поперхнулся и уставился в инфопланшет.

– Я бы хотел прочитать эту книгу, – сказал Джозеф. – Но мне не нужно читать её, чтобы узнать правду. Эта война, все эти сражения и убийства, не имели бы никакого смысла, если бы Император был просто человеком. Вот откуда я знаю, кто Он такой. Мы сражаемся за Него, друг мой, потому что верим, что Он спасёт нас. Мы верим в Него. Абсолютно верим. Потому что, если бы мы этого не cделали, мы просто легли бы и умерли. Вот откуда я знаю.

– Так... Он должен быть богом, потому что вы верите в Него?

– Вера – это всё, что у нас есть. Я не читал эту книгу. Я не видел ни ангелов, ни демонов, которые, как говорят, пришли. Мне это не нужно.

Кто-то крикнул. Солдаты вставали после перерыва на отдых.

– Я должен идти, – сказал Джозеф, забрасывая ружьё на ремне через плечо.

– Спасибо, – сказал Гари. – За историю. Если передумаете, я хотел бы услышать вашу историю.

Джозеф рассмеялся, но Гари заметил печаль в его голосе.

– Это действительно не самая хорошая история, – ответил он. – Но я принесу вам другие истории, если услышу их. Где вы будете?

– Я никуда не ухожу, – сказал Гари.

Никаких шансов уйти и не было. Говорили, что враг наступал к космическому порту Вечная стена с юга, через разрушенные руины, что некогда были Небесным городом, и контакт ожидается в течение ближайших часов. Ниборран, присутствующий командующий, при помощи усиленного гарнизона порта организовал общую оборону. Гари надеялся, что его предписание позволит ему встретиться на несколько минут с лордом-генералом, но увидел того лишь издали. Попытка организовать личную встречу казалась жалкой. Часы заканчивали обратный отсчёт. У Ниборрана были куда более важные дела, на которые он мог потратить своё время.

Прилегавшие к порту руины окутал золотой туман залитой солнцем пыли. Воздух стал сухим. Кто-то говорил, что запасы на исходе, особенно вода. На окраинах портовой зоны кипела бурная деятельность. Вокруг грузовых секторов на юге и юго-востоке возводились и укреплялись фортификационные сооружения. Главной защитой стал Монсальвант Гар – бастион, который выглядел неприступным. Артиллерийские позиции ждали в блеклом свете. Защитные системы порта постоянно следили за движением, звуковыми или ноосферными сигналами.

Атмосфера была такой же натянутой, как стальные тросы, что удерживали молчаливые вокс-мачты.


– Я думаю, что вы ошибаетесь, – сказал Клемент Брон. – Откровенно.

– Я не думаю, что вы пробыли здесь достаточно долго, чтобы судить об этом, – ответил Шибан-хан.

– Я здесь достаточно долго, чтобы увидеть, что у нас нет сил прикрыть каждое…

– Прекратите, – сказал Ниборран. Главный верховный посмотрел на своего заместителя и Белого Шрама. – Никаких споров, пожалуйста.

– Я не спорю, генерал, – сказал Шибан. – Штурм будет вестись с разных сторон. Нам нужно прикрыть все направления.

– Я принял к сведению ваши рекомендации, хан, – сказал Ниборран.

– Но не к действию, – сказал Шибан.

– Здесь командует милорд Ниборран, – сказал Брон. Его тон был жёстким несмотря на то, что он смотрел на бронированного гиганта. – Вы больше не командуете этой зоной, хан.

– Мне это хорошо известно, – сказал Шибан. – Я также прекрасно понимаю, что никто из нас не обладает достоверной картиной, на которой можно строить наши расчёты. Мы ничего не знаем…

– Поэтому мы делаем обоснованное предположение! – резко произнёс Брон.

– Нет, мы широко развёртываемся и сохраняем гибкость, – ответил Шибан.

– Когда я сказал прекратить это, – сказал Ниборран. – Я имел в виду именно это.

Ветер задул пыль в наблюдательный бункер высоко на южных укреплениях Монсальвант Гар. Ниборран прикрыл серебряные глаза.

– Вы знаете, что такое гражданская война? – спросил он. – Товарищи сражаются друг с другом. Я думал, что последние несколько лет научили вас этому. Клем, ступай и проследи за палубами боеприпасов. Посмотри, работают ли ещё эти чёртовы подъёмники.

– Но…

– Сейчас, пожалуйста, Клем.

Брон отдал честь и покинул бункер.

– Он хороший человек, – сказал Ниборран Шибану.

– Не сомневаюсь, генерал.

– Эта война, она пробуждает в нас не самое лучшее.

– Я знаю, что не слишком нравлюсь ему, – сказал Шибан. Он посмотрел на Ниборрана. – Мне сказали, что вы оба попали в немилость моему Кагану. Что вы, по факту, здесь из-за него.

– Это не единственная причина, – сказал Ниборран.

– Для вас, думаю, да. Стремление к полевой службе. Для Брона не совсем так. И я знаю, что люди думают о моём легионе. Мы можем быть Астартес, но мы варвары. Белые Шрамы не пользуются таким уважением, как Имперские Кулаки или Кровавые Ангелы.

– Значит, вы ищете уважения? – спросил Ниборран.

– Нет, генерал, я ищу победу. Именно простота этого понятия заставляет людей думать о нас как о необразованных племенах.

– Вам нечего мне доказывать, хан.

– И всё же, – сказал Шибан, – я заметил беспокойство на ваших лицах, когда вы прилетели. Когда вы узнали, что я командую зоной.

– Роль, которую вы передали, не моргнув и глазом, Шибан. И сам факт того, что Камба-Диас уступил вам, хотя он и лорд-кастелян. Этого для меня достаточно. Кроме того, Диас говорил со мной о вас. Он высоко вас ценит.

– Мои рекомендации игнорируются.

– Нет, Шибан. Но полный периметр делает нас слабыми везде. Мы располагаем только девятью тысячами.

– Полный периметр защищает нас повсюду, когда мы ничего не знаем.

"Мы знаем многое, – подумал Ниборран. – Я знаю многое”. Он посмотрел на Кадвалдера, который стоял на страже у входного люка, и за всё это время не произнёс ни слова. “Я знаю истинное бремя этого. Я знаю, что от нас ждут”.

– Я вас слышал, – сказал Ниборран. – Внутренние транспортные маршруты порта остаются открытыми. Я их не блокировал и не минировал, хотя это азы из учебника, и Брон настаивал на всём этом. Мы можем быстро перебрасывать наши части по фронту в ответ на угрозу или нападение. Мы не можем охватить всё, но мы можем быстро сосредоточиться, когда начнётся штурм. Манёвренная война. Это же путь Белых Шрамов, не так ли? Манёвренная война внутри укреплённой зоны. Я услышал вас, хан.

– Манёвренная война – лишь одна из наших особенностей, – сказал Шибан. – Это ярлык, который нам выдали. Налёт и отход. Мы – нечто большее, чем это, но нас считают только такими.

– Ради Трона, Шибан, я пытаюсь сработаться с вами.

Шибан-хан кивнул.

– Я понимаю. Приношу извинения. Это будет непростой бой, как бы мы его не вели. Я отвечаю перед вами. Знайте это. Но моя цель – это служба моему Корчину, Хану Ханов, и через него Императору. Победа – единственное, что имеет значение, и если мне придётся спорить с вами ради неё, боюсь, я буду спорить.

– Хорошо, – сказал Ниборран. Он улыбнулся. – Хорошо. Я ожидал... и желал... не меньшего.

Его улыбка исчезла.

– Что если победа невозможна, Шибан? – спросил он.

– Генерал?

– Вы, должно быть, думали об этом, – сказал Ниборран. Он взял со стола с картой кувшин и наполнил стакан. – Не каждое сражение можно выиграть. Победа – далеко не всегда возможный исход. Мы не знаем, что нас ждёт, но можно поспорить, что ничего хорошего. Нас едва ли девять тысяч, мы окружены, без поддержки, и мы не сможем убежать, если нас разобьют. Что же тогда нам делать?

– Мы погибнем, – сказал Шибан.

– Да?

– И мы сделаем так, чтобы наши смерти обошлись им как можно дороже. Мы нанесём им такой урон, что даже в случае победы они ослабеют и станут менее опасными.

– Правильный ответ, – сказал Ниборран.

– Вы считаете, что это вероятный исход?

Ниборран задумчиво потягивал воду.

– Год назад? Нет, но год назад я не думал, что мы будем сражаться и цепляться за каждый квадратный сантиметр Императорского дворца. Вы готовы, если до этого дойдёт?

– Вам не нужно спрашивать.

– Тогда мы вместе, Шибан-хан. Теперь назовите мне три вещи, которые вы сделали бы, и я не сделал. Три приоритета.

Шибан выгнул брови.

– Я… развернулся бы на широком фронте, но мы уже говорили об этом. Я немедленно отказался бы от западных подходов и от Западных грузовых площадок. Отступите и заминируйте их. Территория слишком велика, чтобы удержать, и просто перегружает нас. Если мы сейчас замкнём круг, то сконцентрируемся и лучше используем те силы, которые у нас есть. В-третьих, я…

Зазвучала сирена. Её хриплый вой поднимался из ниоткуда, пока не разнёсся эхом по всему портовому комплексу и не слился остальными сигналами тревоги.

– Нападение, – произнёс Кадвалдер. – Милорд-генерал, судя по сиренам они идут с запада. Главные ударные силы.


Люди метались, бежали, хватали оружие, натягивали бронежилеты и шлемы, которые сняли на жаре. Гари хотел, чтобы они объяснили ему, что происходит, и куда он должен идти, но он знал ответ на первый вопрос, а ответ на второй едва ли кого-то волновал.

Первые взрывы взметнули в воздух грязь на внешней линии у дальней стороны моста. Они издавали приглушённые характерные звуки, как тяжёлые мокрые простыни на ветру. Гари не видел врага, но армейские подразделения занимали блиндажи и огневые позиции вдоль плацдарма и берегов широкой глубокой пропасти, через которою пролегал мост. Противник наступал в портовую зону с запада, из квартала Дхаулагири в Магнификане.

Ещё больше снарядов обрушились на восточный берег. Со сторожевых башенок и турелей вдоль левого края порта открыли ответный огонь. К нему присоединились выстрелы стрелкового оружия из блиндажей и траншей.

Гари понимал, что ему, вероятно, следует покинуть этот район. Вернуться в Монсальвант и никуда не лезть. Секунду он смотрел на громаду портовой мегаструктуры позади себя. Затем он побежал за солдатами.

Он был здесь не просто так. А как свидетель. Сбежав куда-нибудь, он не сможет ничего засвидетельствовать.


Камба-Диас шёл вперёд. На ходу он чётко и просто отдавал команды по воксу, координируя действия ближайших подразделений. Почти тысяча человек, большинство из которых представляли собой смешанные взводы Ауксилии, получили задание защитить подход к Солнечному мосту. Казалось, что они очень медленно реагировали и на атаку, и на его приказы. Он задался вопросом, не было ли это выгорание – истощение от фортификационных работ, которыми они занимались, когда началась атака.

Потом он понял, что они вовсе не медлительные. Они просто люди. Он привык командовать отделениями транслюдей, боевыми братьями, которые реагировали в мгновение ока с ревностной целеустремлённостью. Эти солдаты, даже лучшие из них, элита Эксцертус, были храбрыми, стойкими и хорошо обученными. Но они не были космическими десантниками.

Он должен вести их за собой.

Сегодня Диас командовал западными районами порта. Ниборран, как и любой другой старший командир зоны, находился как минимум в получасе от Монсальвант Гар. Диас приказал немедленно отправить вокс-сообщения, в которых докладывал о ситуации и запрашивал поддержку. Хотя бы дополнительную бронетехнику из Западных погрузочных площадок. Он пока не имел представления о численности противника, но когда враг обладал технически неограниченной способностью получать подкрепления, расчёты всё равно становились чисто академическими.

Они сосредоточили усилия на Солнечном мосту.

Это был единственный приемлемый маршрут для сухопутных сил, наступавших с запада. Огромный теплоотводящий канал, который он пересекал, глубиной и шириной не уступал большой реке. Шибан советовал отказаться от него и разрушить мост. Он несколько раз призывал к этому в присутствии Диаса. Но Ниборран прислушался к аргументам Брона, что удержание моста обеспечивает потенциально критический артериальный путь для подкрепления и пополнения из Внешнего. Восточный конец Солнечного моста защищала окопавшаяся пехота, многочисленные артиллерийские батареи и танковое подразделение Эксцертус. Он также находился в орудийной тени внешней линии порта, западного участка заградительной стены, простиравшейся от Монсальванта. Тяжёлое настенное вооружение, являвшееся частью оборонительной системы порта, начало стрелять, посылая снаряды и энергетические разряды через водовод в Дхаулагири. Также поперёк въезда на мост сапёры Ауксилии возвели огромную баррикаду из камнебетонных блоков, колючей проволоки и противотанковых заграждений.

Диас обошёл баррикаду. Когда он достиг восточного конца моста, масштаб штурма стал очевиден. Он изучал увиденное, его визор получал данные, обрабатывал и передавал командованию в Монсальвант. Артиллерийский обстрел уже уничтожил траншеи и батареи к северу от шоссе. Мост буквально оказался под дождём снарядов. Береговые террасы были завалены трупами, раненых тащили в укрытие. От вихрей пыли и зажигательных бомб, которые враг обрушил на водовод, поднялся густой дым. Над головой орудия заградительной стены грохотали и стреляли в невидимого врага.

Раздался звон вокса.

– Милорд.

Диас повернулся. Блёмель и Тейс Рёс приближались к его позиции пешком. Он был рад их видеть, двух боевых братьев, которые присоединились к его потрёпанному отряду в Траксиской арке во время его пути в порт, и сражались вместе с ним против дикого Пожирателя Миров. Он слегка ударил осадным щитом по их щитам в кратком приветствии. У Блёмеля на щеке и переносице визора по-прежнему виднелась глубокая металлическая царапина, где по шлему приложился цепной топор Пожирателя Миров.

– Что у вас для меня? – спросил Диас.

– Отражатели, – ответил Тейс Рёс. Взвод тяжёлых Эксцертус, штурмовики Гееннской бригады в громоздкой панцирной броне следовали за ним по дороге к мосту. С Блёмелем было двадцать гоплитов Солнечной Ауксилии. Они выстроились за баррикадой, массивные и безликие в своей пустотной броне. Большие солдаты, по человеческим меркам.

– Они нам пригодятся, – сказал Диас. – Обстрел не продлится долго. Врагу не нужен повреждённый мост.

– Мы можем быстро это исправить, лорд, – сказал Блёмель.

Диас знал, что тот имел в виду. Он и сам так поступил бы.

– Постоянно действующая инструкция от командующего зоны, – ответил он. – Солнечный мост остаётся целым.

– Это на случай возможного подхода подкреплений, – сказал Тейс Рёс. – Ситуация изменилась.

– Согласен, – сказал Диас. – Но инструкции не изменились. Я связался по воксу для уточнения. Я не получил разрешения взорвать мост.

– Это нужно сделать в любом случае, – сказал Блёмель.

– Мы не на стратегическом совещании, – заметил Диас.

Блёмель коротко кивнул.

– Приготовьтесь к наземной атаке, – сказал Диас. – Мы примем на себя основную тяжесть удара, используем бронетехнику в качестве поддержки, и будем держаться до тех пор, пока не изменятся инструкции или не прибудет подкрепление.

Они снова лязгнули щитами.

– К вашей славе, – сказал он им.

– Всегда, – ответили они.

Тейс Рёс и Блёмель вернулись, чтобы проинструктировать свою тяжёлую пехоту. Танки Эксцертус начали движение по подъезду к мосту за баррикадой.

Диас обнажил длинный меч и зашагал между рядами солдат в траншеях и укреплениях южного берега. Большинство стреляли: выборочные выстрелы пехоты с лазерными ружьями, и хороший прикрывающий огонь из более тяжёлого вспомогательного вооружения. Диас прошёл между ними, делая себя видимым и давая знать о своём присутствии. Он знал, какой сплачивающий эффект может оказать вид космических десантников на испуганные армейские части, особенно недавно призванных солдат Ауксилии, которые уже несколько раз прошли сквозь пламя.

– Вы! Ваше отделение! Переместите сектор обстрела левее. Вы четверо, нам нужно быстрее пополнять запасы боеприпасов! Рассредоточьтесь, используйте ходы сообщений и вбейте в головы интендантов, как жизненно важно поддерживать поступление! Будьте тверды, ссылайтесь на меня! Скажите всем саботажникам, что я буду относиться к ним как к врагам.

Солдаты кивнули. Солдаты отдали честь. Солдаты побежали. Уже через четыре минуты после того, как Диас занял место в береговых укреплениях, он заметил заметное улучшение в полосе обороны, схемах удержания и скорострельности.

Не Легионес Астартес. Не Имперские Кулаки. Но храбрые, смертные люди, хорошо обученные, исполнительные, желавшие слушать.

И со всем не собиравшиеся уступать.

Они будут защищаться. Он будет защищаться.

Если повезёт и получится, они смогут удержать мост до появления резервной бронетехники.

От командования зоной не поступило ни одного сообщения. Диас подозревал, что вокс дальнего действия глушили или шифровали. Ниборран не был дураком. Диас безмерно восхищался им. Настоящий воин, великий военный разум. Он действовал исходя из оценки Диаса, если бы мог.

Вражеский снаряд ударил совсем близко, уничтожив одного из гордых каменных львов, охранявших концы моста. Когда дым рассеялся, на постаменте не осталось ничего, кроме обрубков лап.

На них обрушился гравий. Диас ждал, прислушиваясь к жалобным стонам раненых. Шесть секунд, десять. Двадцать.

Обстрел прекратился. Наземный штурм неминуемо приближался, и было только одно направление, откуда он мог прийти.

Он спрыгнул с укрепления на скат моста. Случайные, разрозненные вражеские выстрелы мелькали мимо него. Он крепче сжал меч, и вырезал линию в камнебетоне между львиными постаментами, в тридцати метрах от баррикады.

– Отметьте это! – обратился он к своим людям. – Досюда и не дальше! Мы остановим их здесь!

Ему ответили ликующими криками.

Диас выпрямился и оглядел пустую часть моста. Усиленная оптика визора показывала ему то, что человеческие солдаты пока не могли видеть. Следы тепла и движения в дыму.

Враг приближался.


– Какого чёрта ты делаешь, парень? – воскликнул Пирс.

– Я мог бы спросить то же самое у вас, – ответил Гари.

– Что?

Я сказал: “Я мог бы спросить то же самое у вас”, ваши небылицы расходятся…

– Дерьмо, парень! Опусти голову!

Гренадёр втащил его в укрытие. Они находились в траншее в пятидесяти метрах за линией баррикад у моста. Колонна танков “Карнодон” и “Медуза” с грохотом прокатилась мимо, выбрасывая выхлопные газы и двигаясь друг за другом к началу моста. Обстрел, казалось, ослаб, но лазерные разряды продолжали мелькать и трещать над головой.

– Передовая не место для тебя, – прорычал Пирс. Он заряжал гранаты в Старушку Бесси. Вокруг них солдаты из девяти разных полков, все до единого грязные, готовили оружие к бою.

– А раньше это не было передовой, – сказал Гари.

– Закрой свой умный рот, – рявкнул Пирс.

– Не было. Я опрашивал людей из рабочих бригад на укреплениях, – сказал Гари. – Затем всё это началось.

– Ну вот что будет дальше, – сказал Пирс. Он зарядил последнюю гранату, и повернулся посмотреть на Гари. – Ты пойдёшь по этой траншее обратно к линии связи, а затем уберёшь свою задницу отсюда. Просто беги. Восток. К Гару. Не останавливайся. Не оглядывайся. – Он поднял правую руку, и его указательный и средний пальцы сделали быстрые движения, похожие на маленькие ножки.

– Спасибо, я в порядке, – сказал Гари. – Весь порт является целью. Я в порту, я нигде не в безопасности.

– Не заговаривая мне зубы, – сказал Пирс. – У нас есть около десяти минут, прежде чем это место превратится в полное ведро дерьма, так что делай, как я тебе говорю.

– Я слышал, что вы рассказывали истории о себе, – сказал Гари.

– Что? О, да отвали. Солдатские байки.

– Вы можете наговорить за целый полк. От кого только я уже сегодня их не слышал. Вы, мифический солдат, стоите один, но благодать Императора…

– И что здесь не так?

Гари пожал плечами.

– Я... Я имею в виду, это... Это прилизанная версия. Всё благородно и героически. Это было не очень благородно, когда мы находились там.

– Ты глупый маленький засранец, Гари, – сказал Пирс. Он выплюнул немного пыли. – Я никогда не говорил, что это я. Я никогда не говорил: “Я сделал это”. Я сказал, что это какой-то гвардеец по имени Пирс. Это называется моральное состояние, маленький засранец. Это поднимает дух. Я тебе всё это рассказывал.

– Вы рассказывали мне, что солдаты лгут.

Пирс поморщился.

– Это правда. И вот что я тебе скажу, парень, она пришла за мной, разве нет? Она пришла и спасла меня, разве нет?

– Митра?

– Да, маленькая какашка.

– Не знаю, что именно это было. Зато я знаю, что это не было чудом, – сказал Гари.

– Скажи это моей заднице. И себе. И демоны тоже были, помнишь? Ты видел их своими собственными чёртовыми глазами!

– Я не знаю, что и это было. Вражеское биологическое оружие. И уж точно не доказательство божественной деятельности.

– О, заткнись уже!

Олли Пирс мгновение кипел от гнева, потом поправил кивер и свирепо посмотрел на него.

– Оглянись. Посмотри на дерьмо вокруг себя, парень. Вот как выглядит самый край. Самая грань. Вот как это выглядит, когда ты так отчаянно цепляешься, что на твоих пальцах не остаётся кожи. Именно в такие моменты это имеет самое большое значение. Именно в такие моменты и становится видна разница между жизнью и смертью. Ты хватаешься за всё, что можешь, чтобы воспламенить свой дух. За что угодно. Правда, ложь, это не важно. Ты используешь всё, что можешь, чтобы продолжать двигаться вперёд, и делишься им с теми, кто рядом с тобой. Что бы у тебя ни было, понимаешь? Всё, что поможет тебе сделать ещё один шаг. Вот как ты живёшь. Вот как ты побеждаешь. Вот как ты выживаешь, и как твои друзья и твои товарищи выживают вместе с тобой, и поэтому вы все можете потом рассказывать славные истории и придумывать ещё больше дерьма, чтобы помочь вам пережить грядущие дерьмовые бури.

– Пирс, это довольно циничный способ…

– О, да вали ты на хрен, ты, мелкий высокомерный историк-говнюк, и забери с собой своё благочестивое мелкое мнение о том, что значит истина и история! Именно твои охренительные книги об истории и доказывают мою правоту! Сила мифов, лжи и грёбанных историй помогла нам пережить тридцать грёбанных тысяч лет дерьма, так что я рискну заявить и предположить, что это довольно эффективная чёртова формула!

– К тому же, – добавил он, прислонившись спиной к стене траншеи и понизив голос, – это была грёбанная Митра. И вот, что ещё я скажу тебе. Тот твой файл, как его там… Lectitio

– О котором вы всем рассказали.

– Точно. Потому что так и должно быть. Ты должен переходить из отделения в отделение, распространяя это грёбанное слово. Делиться им. Здесь нет ни мужчины, ни женщины, которые не были бы лучшими солдатами для того, чтобы это услышать.

Он скользнул вперёд, держа голову ниже края траншеи, когда раздался залп. Он грубо схватил Гари за плечо, развернул его и указал вдоль окопа.

– Что это, а?

Гари посмотрел. В двадцати метрах отделение Ауксилии ставило боевое знамя. Вознесение Императора в лучах солнечного света.

– Знамя, – сказал Гари.

– И смотри, парень, нужно четыре... нет, пять, смотри... человек, чтобы поставить его вертикально и так, чтобы видели все. Это пять солдат, которые могут стрелять из ружей по врагам. Но идея имеет большее значение. Она сплачивает нас. Она напоминает нам, зачем мы здесь. Это может быть что угодно. Это может быть картина гигантского кролика. Это может быть картина моей волосатой задницы. Не имеет значения. Она напоминает нам, ясно и просто, что есть смысл в том, что мы делаем, и причина продолжать это делать. Без неё мы просто кучка грёбанных идиотов, которые трясутся в полной их же дерьма канаве. Теперь подумай об этом и убери свою долбаную задницу отсюда.

Он замолчал. Вдоль траншеи кричали люди. Пирс рискнул слегка высунуться из окопа.

– О, яйца, – прошептал он.


ДВА

Пожиратели

Забота о мертвых

Очередной грохот копыт


На Солнечном мосту были Пожиратели Миров. Они и ведьмопсы.

Я направляюсь к месту кризиса как можно быстрее. Бегу вдоль заградительной стены от башни Шесть к Солнечному мосту. Миную орудийные расчеты и пехотные взводы, которые не замечают меня. Они стоят на стенах и смотрят на растущий шлейф дыма, затмевающий небо над плацдармом в километре от них. Люди неосознанно вздрагивают, когда я пробегаю мимо. Они думают, что из-за страха от вида приближающей смерти, но только отчасти. А частично из-за мимолетного касания моего присутствия.

Я на бегу связываюсь с Цутому на орскоде. Он в зоне под названием Западные погрузочные площадки. Я сообщаю ему о своем прибытии. Он не отвечает. Связь нарушена и неустойчива. Я получаю только обрывки данных, искаженных сильными помехами. Несколько передач от лорда-кастеляна Камба-Диаса и других командиров на позиции поблизости от моста. Они обрывочные и неполные. Но говорят мне достаточно. То, что я должна бежать быстрее.

Я фокусируюсь на сигнале лорда-кастеляна Диаса. Звука почти нет, а метаданные искажены, но я получаю короткие пикт-кадры с его визора. Из дыма появляются массивные белые фигуры, они устремляются, скачут, словно дикие звери, по открытому мосту ко мне.

К нему.

Камба-Диас – прекрасный воин. Один из лучших. Простого легионера не сделают лордом-кастеляном. Чтобы добиться такой должности воин должен обладать больше чем генетически выведенным преимуществом. Лорд Диас обладает исключительно острым умом, гениальным талантом к войне, который являлся отражением таланта его генетического отца Рогала. Роль Диаса в оборонительных операциях Солнечной войны была существенной и неоценимой. Его серьезность скрывает удивительную свирепость, которая мне кажется подкупающей.

Наша удача, что он здесь. Удача или благословение. Я не знаю, есть ли разница между двумя этими понятиями, или же они просто разные слова для одного и того же результата. Он может удержать позицию, даже с теми ограниченными и истощенными силами, что у него есть. Он может держать позицию, по крайней мере, пять минут.

Да, я вижу, с чем он столкнулся. Я мельком вижу их в обрывочных данных. Я знаю их имена. Большинства. Я изучала врага. У нас есть данные, так как мы знали их, когда они были друзьями. Мой когитатор обрабатывает размытые обрывки информации, застывшие и выделенные неполные снимки лиц, визоров, деталей доспехов и сравнивает с моими боевыми файлами. Совпадения выделяются, увеличиваются и вспыхивают на сетчатке с прикрепленными идентификационными метками.

Экелот из Поглотителей. Кхадаг Иде из VII Неистовых. Херхак из Кэдере. Скальдер. Центурион Бри Борет. Центурион Хак Ману. Барбис Красный Мясник. Менкелен Пылающий Взор. Юрок из Поглотителей. Уттара Кхон из III Разрушителей. Сахвакар Сборщик. Дракаан. Ворзе. Малманов из Кэдере. Марат Аттв. Кхат Кхадда – из II Триариев. Ресулька Красные Клочья.

Кхарн

Испорченные изображения. Испорченные люди. Большинство едва узнаваемые. Прикосновение Нерожденных превращает воинов XII-го в таких жалких существ, что это разбивает мне сердце, и таких ужасных, что застывает кровь в жилах. Многие из частичных снимков вообще не поддаются идентификации. Только ощерившиеся шлемы модели «Сарум» и устрашающие изогнутые ореолы кэдере ремиссум отождествляют этих чудовищ с бывшими легионерами. Они и скевоморфные следы числовых символов, воинских клейм и раскрашенных разрезов.

У некоторых нет даже этого.

Это мера нашего врага. Взять Легион, уже печально известный своим безумным ужасом и яростью, и усилить эти качества. За пределы человечности. За пределы дикости. За пределы любой воинской культуры.

Передо мной ступени на башню Девять. Я перескакиваю по четыре за раз. Выбираюсь наружу, на свет. Оставляю позади батареи полевых орудий, где вспотевшие мужчины перезаряжают пушки. Миную патруль солдат, которые не замечают меня. Бегу.

Я вынимаю меч.


Не похоже, чтобы плазменный огонь гоплитов Тейса Рёса остановил атаку. Дистанция была короткой, линия прицеливания – открытой, а темп огня не снижался. Солдаты Солнечной ауксилии были пустотными ветеранами, оснащенными для боя в любой окружающей среде и славящимися упорной стойкостью. Их переносные плазменные орудия и волкитные ружья были спроектированы для абордажей, для прорыва обороны внутри боевых кораблей. Каждый луч вылетал с визгом, пылая розовым светом, не уступающим яркостью неону. Воздух уже был испорчен удушливой вонью перегретой плазмы и протекающего охладителя.

Но атака не захлебнулась. Диас обреченно смотрел поверх поднятого щита. Объединенной огневой мощи вокруг него – тяжелое плазменное оружие, волкитные ружья, пушки Гатлинга воинов Гееннской, болтеры космодесантников – по силам разорвать на куски целый полк.

Атака не захлебнулась.

Пожиратели Миров пересекали мост огромной массой. Они появились из волны дыма с ревом аугментированных голосов, напоминающим крики дикого скота. «Скот на бойне, – подумал Диас, – несущийся в панике навстречу смерти». В каждом боевом кличе слышалась тончайшая нотка боли, словно жилка чистой агонии, пронизывающая грохочущий гнев.

Они были огромными. Даже Диасу они казались крупнее легионеров. Как тот дикий предатель, которого он со своими братьями убил на залитой водой улице, они прыгали и скакали, каким-то образом отталкиваясь всеми четырьмя конечностями, словно огромные обезьяны. Размерами и движением они напоминали неуклюжих великанов, но их скорость шокировала. Волна белой брони хлынула на мост, словно горизонтальная лавина.

Некоторые все еще носили высокие гребни-рога и ревущие визоры «Сарума», которые отличали XII-й, но многие вышли за рамки узнаваемых форм легионеров и превратились массивных сутулых чудовищ, обезумевших и без шлемов. Лбы стали скошенными, глаза – глубоко посаженными, челюсти вытянулись и расширились, рты превратились в вопящие пасти морских рептилий; пещерных медведей; гигантских плотоядных океанских рыб. С вытянутых губ текла кровь. С крючковатых зубов и обнаженных десен слетали пена и слюна. Спутанные пряди волос и черепные кабели хлестали и тряслись извивающимися гривами. Легионеры размахивали цепными клинками, палаческими топорами, шипастыми булавами, молотами, булавами, фальксами, секачами.

С ними пришли другие мерзости. Лающие Нерожденные, которые бежали подобно гиенам или ковыляли, словно двуногие козлы и бараны. Прыгающие гибриды человека и эфира. Бегущие паразиты, с которых стекала кровь и сочился варп-свет. За массой нападавших следовали стаи крылатых существ, хлопая над головами крыльями или пикируя через канал рядом с мостом. Некоторые были наполовину оперенными, наполовину освежеванными, размером со стервятников и каркающими по-вороньи. Другие были маленькими, порхая целыми тучами на рваных крыльях мотыльков или радужных перьях, которые сильно хлопали и жужжали.

Гоплиты продолжали стрелять. Геенцы продолжали стрелять. Диас продолжал стрелять. Яркие розовые лучи впивались в наступающую массу. Снаряды пушек Гатлинга рвали броню и плоть. Болтерные снаряды взрывались. Пожиратели Миров разрывались на куски, прожигались насквозь и падали, растаптываемые ногами следующей волны. Козлоподобные сгорали. Пикирующие чудовища с крыльями летучих мышей попадали под обстрел и падали метеорами в канал.

Но за каждым упавшим, разорванным и прожженным насквозь, сгоревшим или выпотрошенным огнем лоялистов, следовали другие, затаптывая мертвых, заполняя бреши, безоглядно напирая. Диас увидел Пожирателя Миров, которому плазменным лучом начисто срезало руку. Она отлетела словно какой-то обломок. Предатель, не обратив внимания, продолжил бежать. Волкитное попадание оторвало один рог и пол лица другому. Это его не остановило.

Атака не захлебнулась. Атака не захлебнется.

Волна берсеркеров поглотила оборонительную линию перед мостом.

Огромные пролеты Солнечного моста содрогнулись. В оставшиеся несколько секунд Диас зафиксировал пустой болтер на набедренной пластине и вырвал длинный меч из земли, куда он его воткнул. Лорд-кастелян выкрикнул боевой клич своего Легиона, но его заглушил рев и столкновение тел.

С момента начала атаки, время как будто ускорилось. Диас обратил на это внимание, когда сжал рукоять клинка и поднял щит. Опыт массовых боев обычно производил противоположный эффект. Обычно время замедлялось в балет из снов, где битва становилась обособленной вечностью. Но на Солнечном мосту время неслось сломя голову, зараженное безумной жаждой Пожирателей Миров. Оно ускорялось, почти комично, как воспроизводимый пикт, который застрял на ускоренной перемотке, поглощая секунды с той же жадностью, с какой Пожиратели Миров поглощали дистанцию и боль. Время поедало само себя, проглатывая минуты с маниакальным аппетитом, сравнимым с безумной жаждой воинов Ангрона добраться и уничтожить свою добычу.

Нахлынуло бешенство. Мастерство отброшено. Сумасшедший темп времени не позволял полагаться на технику. Камба-Диас был силен. Как и любой Имперский Кулак. По его оценке каждый противостоящий ему Пожиратель Миров был безоговорочно сильнее, подпитываемый гневом и варпом сверх даже трансчеловеческих пределов. Единственным ценным оружием Диаса был его образ мышления, наследие VII-го, беспрекословная, индоктринированная воля держаться и не сдаваться. Этот приоритет удерживал его, словно скалу. Дисциплина, преторианская непокорность, отпечатанная в его генетике и усиленная десятилетиями напряженных тренировок и голосом Рогала Дорна, уничтожала в нем само понятие страха, все сомнения и колебания, стирала любую мысль, что он сошелся с лучшим, более сильным, быстрым или крупным противником, чем он сам. Этот психологический настрой укрепил его. Он удерживал кастеляна подобно экстремальной гравитации. Он защитил и Блёмеля с Тейсом Рёсом. Он пригвоздил их к этому месту, хотя время вокруг них обезумело, и превратилось в психотический ураган, который не допускал мастерства.

Диас держался во имя своего повелителя Дорна. Он поднял осадный щит. Тот уверенно поглотил первый удар, разбив ревущее лицо. Взмах меча рассек Пожирателю Миров грудь и горло. Цепной топор ударил в щит в шквале искр. Диас разрубил лицо и плечо его владельца. Сбил с копыт вопящее козлоподобное существо и сбросил его вниз. Брызнула кровь. Разлетелись куски разорванной плоти. Во имя своего повелителя Дорна он с такой силой ударил Пожирателя Миров щитом, что сломал ему шею. Длинный меч пронзил воющую пасть, выйдя из затылка. Он вырвал клинок через щеку и ухо, височную и затылочные кости. Отломились блестящие металлические фрагменты. Фалькс вырвал кусок с его наруча. Клинок полоснул по ребрам. Кастелян снес голову с плеч, и та покатилась, словно мяч. От визора отскочил кусок отсеченного рога. Диас сломал челюсть Пожирателю Миров краем щита и выпотрошил его, когда тот пошатнулся. Разрубил голову до нижних зубов. Во имя своего повелителя Дорна. Мимо уха с воплем пролетел луч розовой плазмы. На него упал Геенец с откусанным лицом, скользнув вниз по бедру и ноге. Ударил ногой. Выпотрошил. Сломал силовое копье щитом и отсек державшие его руки. Раскромсал. Перекинул атакующего Пожирателя Миров через голову щитом и швырнул его за перила моста. Пронзил. Разрубил шею и хребет метнувшегося ведьмопса. Кровь и черный ихор залили его доспех. Он едва заметил разрез цепным мечом на правом бедре и торчащее из бедра сломанное острие копья. Концентрация. Сохраняй концентрацию. Размахивает мечом. Во имя своего повелителя Дорна. Разлетаются сломанные зубы, сломанный клык, целое глазное яблоко выброшено сокрушительной силой. Визжат цепные клинки. Пепел. Струи артериальной крови. Гоплит мечется, заживо сгорая. Взрывается перегревшееся плазменное орудие. Дюжина тел в зоне взрыва испаряются или бредут, охваченные пламенем. Отсекает руку. Лицо нисходящим ударом. Следующая голова. Протянутая рука. Во имя своего повелителя. Лорда Дорна. Концентрация. Дымка от источающих пар внутренностей. Трупы наклоняются, все еще стоят, не в состоянии упасть из-за давки. Над головой пролетает солдат Эксцертуса, размахивая руками и ногами, выпотрошенный. Диас размахивает мечом. Хлещет кровь. Удар булавы. Беспрестанные удары. Блёмель подле него сминает лица силовым молотом, размахивая им, словно кузнец. Ноги цепляются за невидимые трупы. Покров из тел и частей тел. Диас вспарывает мечом керамит и плоть. Раскалывает череп. Перерезает горло. Тейс Рёс, во имя своего повелителя, бьет захваченным фальксом, другой фалькс пронзает его тело. Вонь смерти. Сломанные зубья цепного меча свистят, как пули. Смрад крови. Облако гнева. Бешенство в нем сравнимо с бешенством, против которого он сражается. Во имя Дорна. Размытое неистовство. Диас бьет, меч погружается глубоко в доспех и черный панцирь. Тейс Рёс на коленях, колет. Геенец кричит. Пушка Гатлинга стреляет в упор и вслепую. Кровь везде. Блёмель без одного наплечника впечатывает молот в чудовище, которое вдвое большего него, косы хлещут и хлопают от удара. Диас бьет. Он бьет. Снова. Во имя своего повелителя Дорна. Снова. Еще. Его длинный меч ломается. Он вонзает сломанный клинок в горло по рукоять. Бьет кулаками, ломая кости лица. Убивает Пожирателя Миров искромсанным щитом, вырывает урчащий цепной топор из рук предателя, крутит его, присваивает его. Взмах. Удар. Тейс Рёс на коленях, без головы. Диас вонзает визжащий цепной топор в доспех Пожирателя Миров. Фонтан крови. Гром. Резня. Время несется безоглядно. Во имя своего повелителя. Разлетается кровь. Ломается кость. Рвется плоть. Удары. Падения. Размахивает. Бьет. Пронзает. Имя Дорна. Бешенство. Слава. Диас. Дым ослепляет. Кровь ослепляет. Бьет. Снова. Камба-Диас. Колет. Разрезает. Потрошит. Бьет. Убивает. Во имя своего повелителя. Пронзает. Не двигается.

Неподвижный.

Линия, которую он прочертил на камнебетоне моста между львиными постаментами все еще за ним.


Пирс держал Гари Гарра за кисть так крепко, что казалось, будто он собирался оторвать всю руку.

– Шевели ногами! Шевели ногами! Шевели ногами! – повторял старый гренадер, словно какой-то заговор или мантру, которая сделает их неуязвимыми.

– Мы не можем… – закричал Гари.

– Именно! – ответил Пирс. – Именно. Теперь ты понял, парень. Теперь до тебя доходит.

До Гари ничего не доходило. Ничто не подготовило его к такому уровню смятения, даже ужас боя в конвое. Тот отпечатался в его разуме в тот самый миг, когда произошел. Юноша решил, что никогда не избавиться от этой психологической травмы, или по-настоящему забудет о ней. Теперь, она казалась пустяком. Смутным воспоминанием, банальным анекдотом, который может выскочить из головы… О да, я помню это. Ракеты. Огонь. Ведьмопсы. Когда это случилось?

Происходящее с ним сейчас сделало все остальное далеким и несущественным, каждый момент его жизни, все, что он когда-то считал важным, все, что он всегда ценил и чем дорожил. Стряпня его дедушки пок х’чал с перебором рыбного соуса и тамариндом. Записной планшет и стило, которые подарила ему тетя, когда узнала, что он хочет стать писателем. День вручения наград в схолам в Танжо и аттестат за успехи в прозе. Лицо первого человека, которого он поцеловал. Синие воздушные змеи, улетающие с пристани старой верфи. Его первая встреча с Зиндерманном. Воспоминания спокойно и бесшумно собирались в его голове, скапливаясь в собственном темпе, но они не принадлежали ему. Эти события произошли с юношей по имени Гари Гарр, и не похоже, что это был он, потому что он словно превратился в стонущее животное с вытаращенными глазам и в запачканной и пропотевшей одежде, пытающееся спрятаться и не утратить контроль над своими кишками, пытающееся вспомнить, как идти и не падать.

Пирс отвесил ему сильную оплеуху.

– Шевели ногами! – закричал гренадер прямо ему в лицо.

Гари моргнул. Он не мог понять, почему солдаты лгали. Если это была война, ее подноготная, тогда почему они обделывались? Ни одна байка, даже от такого искусного последовательного лжеца, как Олли Пирс, и рядом не стояла с ошеломительной правдой войны. Небылицы уступали войне. Ни одна ложь, неважно насколько дерзкая и возмутительная, не сможет состязаться и выиграть у войны.

Война была криком заглавными буквами. Она была шумом. Она не была даже словами. У нее не было ни синтаксиса, ни прилагательных, ни подтекста, ни контекста. Она транслировала себя так же неожиданно, просто и безапелляционно, как удар в лицо. Она была фактом, не историей.

А значит, причина могла быть в этом. Причина, по которой солдаты лгали. Это был единственный, скудный, неэффективный способ, которым они могли рассказать о том, что перенесли. Это был единственный способ, которым они могли озвучить то, что не поддавалось артикуляции. Война была такой громадной, что солдатам было необходимо выбросить ее из себя, вырвать, очиститься, и небылицы были единственными работающими методами. Либо они, либо врезать кому-то в лицо.

Если только…

Гари снова моргнул. Теперь он понял. Байки не были экзорцизмом. По крайней мере, не полностью. Они были защитой. После этого факта, после жестокого вопля войны, небылицы не были средствами поговорить о том, что не поддавалось описанию словами. Они не были приближенным выражением. Они были лечением. Утешением. Байки были ложью о славе и героизме, достижениях и успехе. Они рождались не из высокомерия, бахвальства или самовосхваления. Они были просто способом поговорить о том, что иначе было невыносимо. Они были стратегиями преодоления, призванными оградить выживших от безумия и мордобоя. Они были способами придать войне какой-то смысл, какую-то ценность, устойчивое значение. Небылицы облагораживали войну для тех, кому не посчастливилось пережить ее.

Они давали солдатам повод подумать и поговорить, воодушевиться, чтобы им никогда не приходилось… думать о правде.

– Это чертовски глупое время для подобных размышлений… – пробормотал Гари самому себе. Он засмеялся, так как ничего другого не оставалось.

– Что? – закричал Пирс. – Что ты сказал?

Гари посмотрел на него. Олли Пирс, кивер съехал набок, шинель заляпана содержимым консервов, вонючее дыхание, измазан грязью и смазкой, слишком старый, чтобы снова браться за эту работу. Что за жуткую жизнь ты, должно быть, прожил, Пирс, чтобы стать таким первоклассным лжецом. Что за ужасы тебе пришлось увидеть, чтобы у тебя возникла потребность так много врать. То, что ты говорил мне все это время, а я был слишком глупым, чтобы сообразить. У меня не было своей точки зрения.

Теперь она у меня есть. А мне этого не хочется. Я бы все отдал, чтобы не переживать этого и не быть здесь. Здесь нет истины, нет истории, нет слов. Из этого нельзя взять ничего стоящего, и все мои благородные стремления явиться сюда и бросить вызов опасностям, чтобы записать что-то стоящее были чушью собачьей.

Здесь нечем воодушевляться. Нечему учиться. Война – это шум, сенсорная перегрузка, боль, ужас, страх. И все. Она – невыразимое непотребство. Ее нельзя передать, и даже если было бы можно, то не стоит.

Гари огляделся. Небеса пылали. Баррикада пылала. Несокрушимая колонна танков давно исчезла в дыму. Над головой кружили существа отдаленно похожие на воронов. Мимо проходили искалеченные и обезображенные люди, понятия не имея, куда идут. Сквозь раскатистые хлопки и грохот взрывов и стрельбы доносился постоянный фоновый рев, и его издавали не люди. Гари почти на сто процентов был уверен, что он слышит саму Войну, ревущую единственное известное ей бессловесной слово.

– Я должен вытащить тебя отсюда, парень, – сказал Пирс. – Мы не можем оставаться здесь.

– Ты снова врешь, – сказал Гари. – Ты сам хочешь убраться отсюда, и помощь гражданскому идиоту – хорошее оправдание.

Пирс снова влепил ему пощечину.

– Ты мелкий говнюк, – заявил он.

Затем он схватил Гари за голову своей большой рукой. Он дрожал. Раскаяние в его глазах было невыносимым.

– Каждый умрет, – сказал он. – Пожиратели Миров, парень, они…

– Я знаю, – сказал Гари. – Давай просто уйдем. Сбежим. Никакой лжи. Просто уйдем.

Он повернулся и пошел.

Перекрестный огонь выкосил траншею перед ними. Знамя упало. Трое знаменосцев погибли. Оставшиеся двое пытались снова поднять знамя, но задача была им не под силу.

– Или мы могли бы что-то сделать, – сказал Гари.

– Что, например?

– Соврать.

Гари схватил одну из стоек знамени и начал помогать двум солдатам поднимать его. Стойка была мокрой от крови. Пирс присоединился к ним.

– Это не ложь, парень, – сказал он.

Гари не был уверен, что это было, за исключением определенного смысла в их действиях. Способ восстановить какой-то смысл в бессмысленном, бесполезном событии. Он мог побежать или умереть или сделать то, что они делали. И это, как и все лучшие небылицы, которые рассказывали старые солдаты, придавало крупицу смысла тому, что в остальном было бессмысленным. Это было так незначительно, но юноша предпочел незначительное полному отсутствию значения.

Они вчетвером подняли знамя. Оно раскачивалось в дыму. Лазерные лучи проделали несколько дыр в нем. Оно было ужасно тяжелым и громоздким. Еще двое солдат подбежали к ним и помогли выпрямить знамя. Одним из них был Джозеф Баако Понедельник. Он выглядел невредимым, но так сильно плакал, что не мог говорить.

– Поднимаем! Вверх! – закричал Пирс. – За Императора! Нагорье Терцио, ого-го!

К ним присоединились остальные, окружая знамя, потому что оно было единственным ориентиром, не охваченным огнем.

– Мы все покойники! – завопил кто-то.

– Заткнись, это не так! – заорал Пирс. – Он защитит нас! Он защитит нас! Покажите немного чертовой веры, парни, и соберитесь вокруг Него! Терра! Трон Терры!

Несколько солдат подхватили речевку. Гари был одним из них. Подошли новые солдаты, знамя стало маяком. Гари оторвал одну руку от шеста и обхватил Джозефа за плечи, удерживая дрожащего, горюющего солдата прямо.

Их – выжившие из разных частей – уже собралось сорок или больше. Подходили новые. Одни помогали держать знамя, другие создавали оборонительные позиции, готовя оружие, закрепившись в точке сбора возле флага. По крайней мере, они будут защищать его. Мост был потерян, позиции на переправе захвачены, но, по крайней мере, они будут защищать знамя, потому что из того, что осталось в пекле Солнечного моста, только оно имело хоть какую-то ценность. Умирая, они будут знать, что умирают по причине, какой бы тривиальной она ни была. Если выживут, их небылицы станут лучшими из когда-либо выдуманных.

Пирс громким голосом скандировал.

– Трон Терры! Трон Терры!

На очень короткое время, возможно не более пяти минут, хотя по ощущениям оно растянулось на весь срок жизни вселенной, два тяжелых, выщербленных шеста и старый кусок вышитой ткани опровергли полную бессмысленность грохочущей войны, и дали тому, что осталось от жизней солдат, подобие цели.

Скандирование захлебнулось.

Из дыма появился первый настоящий монстр, пройдя мимо разрушенной баррикады и пылающих корпусов некогда несокрушимых танков. Пожиратель Миров, от огромного рогатого шлема до гигантских стальных сапог, казался констатацией факта, как будто война передавала им бесспорную истину, опровергающую хрупкую отчаянную ложь.

Он увидел их – шестьдесят перепуганных солдат, сгрудившихся вокруг потрепанного знамени. И взревел, громче вопящих в его руках цепных топоров.

Раскрылся оскал мегалодона. В свете огня засветились зубы мегалодона. Опустив голову, он бросился на них.

– Он защитит нас! – завопил Пирс. – Защитит, парни! Если мы защитим Его!

Солдаты начали стрелять.


Надежды нет. Я бегу прямо в то, что сейчас явно выглядит, как катастрофа. Мост потерян. Восточный берег потерян. Силы Архиврага серьезнее всех наших расчетов и усилены токсичным пламенем Изначального Уничтожителя. Они ворвались в Восточную магистраль и окраины Западных грузовых площадок. Нам повезет, если мы удержим их на заградительной стене или у Монсальванта.

Вероятно, нам не повезет. Я с горечью осознаю стратегический замысел Рогала относительно порта Вечная стена. В тактические расчеты Преторианца редко закрадываются ошибки, и он невысокого мнения об удаче. Я зову удачу судьбой. Судьба непостоянна и ненадежна, но я верю в ее существование, и когда она проявляется, то может действовать как масло, расцепляя шестеренки, которые считались заклиненными. Иногда судьба меняет неотвратимое.

Но утрата этой территории более чем неотвратима. Она уже произошла. Нам нужно отойти, передислоцироваться к заградительной стене и спасти как можно больше сил для отражения последующих атак. Сотни солдат уже мертвы, но выживших необходимо заново проинструктировать. Они сражаются в бесполезной битве, которая закончится только их истреблением. На заградительной стене и на Монсальванте они могут сражаться с пользой и не погибнут напрасно.

Некому отдать эти приказы. Когда я наблюдаю сквозь дым за бойней, я не вижу лидеров. Нет офицеров. Ни следа лорда-кастеляна или легионеров, направленных на этот фланг. Главный верховный Ниборран, да хранит его благодать, еще не прибыл, а вся связь сбоит либо подавлена.

У меня есть полномочия. Но я невидима и непостижима. Цутому не прибыл. Никто не сможет передать мою волю за меня.

По крайней мере, мое присутствие дает определенный эффект. Я бегу вперед, а вместе со мной и моя проклятая аура. Я – пустая, и Нерожденные отшатываются при моем появлении. Стаи вороноподобных отворачивают и улетают, как стервятники, отгоняемые от добычи прибывшей львицей, или голуби, прогоняемые с посева неожиданно появившимся сторожем. Ведьмопсы, скачущие впереди главных сил, останавливаются, не доходя, и скулят. Они чувствуют меня или, по крайней мере, мое отсутствие, и трусливо бегут, подвывая, к Солнечному мосту, где воздух нравится им больше.

Звери с козьими мордами и парными копытами более стойкие. Они сжимаются от страха, теряют решимость, но не бегут.

Я убиваю их. Истина режет всклокоченный мех, рога и жирные глотки. По моему клинку бежит их отравленная кровь. Это недостойная работа, но любое убийство во имя Императора имеет значение. Любая брешь в их численности и их силе приближает нас к триумфу.

Я оставляю за собой их трупы.

Недалеко от моста за массой горящих танков я вижу знамя. Сквозь дым я сначала вижу Его лицо, и на миг в голову приходит глупая мысль, что Он пришел. Я верю, всего на недолгую секунду, что Он, наконец, присоединился к нам на поле битвы, и это все должно перевернуть. Будет, как в дни Великого крестового похода, когда победа следовала за сладкой победой, и Он, словно сияющая звезда, вел нас на передовой.

Но это всего лишь знамя. В Его лице отверстия от выстрелов.

Вокруг знамени собрались порядка шести десятков солдат, самая крупная группа выживших, что я видела. Шесть десятков, которые могли бы что-то изменить где-то в другом месте, если выживут.

Но у них ничего не получится.

Когда я приближаюсь, то вижу Пожирателей Миров. Они несутся мимо баррикады. Один пересек подъездную дорогу и устремляется на кучку выживших.

Кхадаг Иде из VII Неистовых. Гигантский ужас, собиратель черепов. На его доспехе висят трофеи из человеческих костей и кожи, словно фетиши и кожаные фартуки. Он – берсеркер, его сознание свелось к бессловесной жажде убийства. Он двигается со скоростью почти шестьдесят километров в час. Он пронесется сквозь них, как неудержимый спидер. Убьет и сожрет их, и не обязательно в этом порядке.

Я ускоряюсь. По моей оценке Кхадаг Иде в пятьдесят раз физически сильнее меня. В шесть раз больше. В десять раз быстрее. Он орудует парой цепных топоров, каждый из которых вскроет бронетранспортер.

Это будет интересно. Все то, что я изучила об этих жалких друзьях-ставших-архиврагами, то, какими чудовищами они стали, было всего лишь теорией. Это будет мой первый реальный бой с существами, в которых превратился XII-й.

У меня одно боевое преимущество. Я вижу Кхадага Иде. Он рогатый гигант в белом доспехе.

Кхадаг Иде не видит меня.

Я перехватываю его на полной скорости в пяти метрах от линии знамени.

Он чувствует меня в самый последний момент. Шипящая в его крови сущность Нерожденных реагирует на мое нуль-свойство и вздрагивает.

Я доверяюсь Императору. Вкладываю силу в Истину.

Вонзаю Истину в лицо Кхадага Иде.

Восходящий удар почти ломает мне локоть и плечо. Ноги скользят, оставляя борозду в земле, словно лыжное шасси упавшей «Грозовой птицы».

Кхадаг Иде поднимается. Он на миг отрывается от земли, словно выпрыгивающий из воды кит, белая броня разрезана на лице и груди, разрубленные фетиши разлетаются, кабели и приводы лопаются, кровь хлещет фонтаном – его кровь и литры проглоченной крови из разорванного желудка. Он молотит руками и ногами, дергается, отлетает назад, вскрытый от паха до черепной коробки. Падает на спину с шумом рухнувшего металлолома, поднимая грязь в воздух.

Я оцениваю свой первый практический опыт, как успех.

Люди вокруг знамени не понимают, что сейчас произошло. Я думаю, что для них это кажется чудом, невозможностью, божьим промыслом. Они тоже меня не видят. Они могут видеть только мой результат.

Но, тем не менее, они радостно кричат, их скандирование возобновляется.

Я поворачиваюсь к ним и вижу слепую надежду на их лицах, триумф – в глазах. Они не могут здесь оставаться. Они должны идти. Отступить. Приближаются другие.

Но я не могу сказать им это.

Разве что…

Я вижу его. Старый гренадер. Треклятый ветеран. Тот из конвоя, который действовал так странно.

Он смотрит прямо на меня, держась одной рукой за древко знамени, глаза широко раскрыты, рот отвис. На его лице и бороде блестят пятна крови Кхадага Иде.

Он видит меня.

Я смотрю прямо ему в глаза. Я хочу, чтобы он увидел меня еще лучше.

И я указываю. Указываю на заградительную стену. Указываю настолько твердо, насколько могу.

Иди. Пойми меня. Пожалуйста. Иди сейчас же. Возьми этих людей, пока вы еще можете, и отправляйтесь на стену.

Во имя всего святого, увидь меня и пойми, что я пытаюсь сказать тебе.


Гари услышал крики Пирса.

– Он защищает нас! Он оберегает нас! Я говорил вам, говорил, парни! Он с нами! Император с нами!

Это не имело смысла. Сейчас что-то произошло, какое-то изменение, такое же простое и бесшумное, как появление солнца из-за тучи. Но это не был солнечный свет, это была тишина, сильный холод, как будто вопль войны приглушили. Все демонические существа, на некоторых из которых было жутко смотреть, вдруг стали умирать и разбегаться, визжа и лая, они бросились врассыпную. А чудовище, дикого монстра Астартес, в считанных метрах от них разрубила какая-то невидимая сила.

Гари уставился на его огромный разорванный труп. Из рассеченных внутренностей поднимался пар. Легионер был таким большим, таким быстрым, он набросился на них с такой яростью, что казался не воином на войне, но стихийным бедствием.

А что, под всеми звездами, могло остановить стихию, за исключением деяния бога?

– Дух Митры с нами, парни! – закричал Пирс. – Капризная госпожа войны! Сегодня мы – избранные! Благословите себя и следуйте за мной! Поднимите это знамя и следуйте за мной! К стене, парни! Мы отходим к стене! Слышите меня? Выполняйте!


Мертвых отнесли в длинные залы и блокгаузы, что заполняли дворы за Горгоновым рубежом. После яростной контратаки рабочие команды в поте лица очищали стены от тел. Раненых отнесли или отвели в медицинские бункеры и полевые пункты. Вереницы окровавленных и ошеломленных людей направлялись по рампам и переходам с внутренних стен Рубежа. Мертвых, как Астартес, так и армейцев, перевозили на повозках и транспортерах в длинные залы. Медицинский персонал проводил последние проверки для подтверждения смерти, затем трупы разделяли, легионеров в одни залы, смертных – в другие. Со всех снимут любое пригодное снаряжение и броню, так как все имело ценность. Апотекарии извлекут драгоценное геносемя и любые пригодные органы. Хирургеоны соберут человеческие тела ради крови, тканей и органов, чтобы пополнить запасы лазаретов.

То, что осталось, будет лежать, пока не появится возможность для торжественного захоронения. Это была важная работа, но времени для надлежащего ритуала или церемонии не было.

– Я хочу увидеть его, – сказала Церис Гонн медику, который занимался ею.

– Я объяснил, мадам… – начал он.

– Вы знаете, о чем я! – выпалила она. – Я хочу поблагодарить его за…

Он отвел ее за руку в длинные залы. Она слышала скрип и стук каталок, лязг снимаемых доспехов, тихие разговоры измученных санитаров. Она почувствовала запах крови, удушливый смрад массовой смерти.

Она не видела. Глаза были перевязаны. Медик сказал ей, что ее зрение со временем может вернуться, если она отдохнет и исцелится. Месяц, может два. До того времени ее миром стал звук, звук и запах. Ведя ее под руку, он тихо рассказал, что Рубеж сейчас полностью эвакуируется. Останутся только сковывающие части. Даже медиков выведут. Транспорты готовы к перевозке штаба и гражданского персонала в Львиные врата. Он рассказал о сегодняшней битве, о том, что Рубеж едва не пал под натиском предателей. Сокрушительный штурм за одно утро отбросил лоялистов до самой четвертой окружной стены. Как близко они подошли к краху, если бы не Повелитель Ваала и Кровавые Ангелы с Имперскими Кулаками, которые сражались вместе с ним.

Она ничего из этого не видела. Снаряд, который свалил ее и обрушил часть башни, был всего лишь одним из первых выстрелов битвы, которая стала самой свирепой и тяжелой с начала осады до этого момента. Большую часть происходящего женщина была без сознания, и когда очнулась на носилках, ее глаза уже были перевязаны бинтами.

Она слышала звуки битвы, ее колоссальный грохот, разносящийся через колоссальные укрепления рубежа. Апокалиптическая война по другую сторону стены.

– Я могу дать вам пять минут, – сказал медик. – Потом я должен посадить вас на транспорт. Никаких возражений. Как его звали?

– Зефон, – ответила она.

Они вошли в прохладное помещение каменного здания, далеко от наполненного дымом воздуха снаружи. Здесь был другой дым: ладана. Она услышала тихие шумы: урчание сверел, звон хирургических инструментов, тихое пение, которое она совершенно не могла разобрать.

– Почему она здесь? – услышала она вопрос. Медик, державший ее за руку, словно лишился дара речи.

– Мне спас жизнь воин по имени Зефон, – сказала она, слепо наклонив голову, не зная куда повернуться. – Упал снаряд. Он… он закрыл меня своим телом. Я бы погибла.

– И?

– Я думаю, он умер, – сказала Церис. – Я хотела…

– Что? Чего вы хотели?

– Засвидетельствовать свое почтение.

Она услышала шепот. Повернула голову, пытаясь определить, откуда он доносился.

– Сюда, – сказал голос. Он был сильным, но глухим, как прекрасное изваяние, оставленное в темном месте, одинокое и забытое.

Медик ничего не сказал, но она почувствовал, как он потянул ее и повел вперед. Его рука немного дрожала.

– Зефон, – сказал голос. – Капитан. Именуемый Вестник Скорби. Его война была долгой и мучительной. Он был серьезно ранен и восстановлен аугметикой, все его конечности. Трансплантация далась непросто. Его тело отвергало их. После этого он стал непригодным для фронтовой службы. Но на Терре он получил нетрадиционную помощь для своей деградирующей бионики. Это исцелило его. Снова сделало полноценным, в достаточной мере, чтобы вернуться в почетную стражу и сражаться за эти стены.

– Но он мертв? – спросила она.

– Отдал свою жизнь за вашу, кажется.

Церис отпустила руку медика и протянула свою. Она почувствовала край металлических носилок, затем твердую поверхность доспеха. Неподвижное и холодное тело. Ее кончики пальцев ощутили пепел и сажу, покрывавшие доспех.

– Мне жаль, – сказала она. – Мне так жаль. Я стоила ему жизни. Один спасенный человек. Ничтожное воздаяние за легионера.

– Легионес Астартес – щит человечества, – сказал голос. – Зефон сделал только то, ради чего был создан.

Она провела пальцами по краю доспеха, нагрудника, наплечника.

– Мне очень, очень жаль, что он погиб, – сказала она.

– Мне тоже, – ответил голос. – Почему вы здесь?

– Меня зовут Церис Гонн, – пояснила она. – Я официальный наблюдатель. У меня… у меня удостоверение в качестве подтверждения. Лорд Преторианец своей милостью выдал их, чтобы я и другие могли засвидетельствовать и записать события этой войны для будущих поколений.

– Летописец?

– Нечто подобное. Лорд Преторианец считает, что история – это успокоение. Искусство, которое необходимо поддерживать, даже в самые темные часы. Так как ведение истории позволяет надеяться на будущее, чтобы прочитать ее.

– Это необычно сентиментально для него. Но несмотря на это, весьма похоже на него.

– С кем я говорю? – спросила Церис.

– Теперь вам придется уйти, Церис Гонн, – сказал голос.

– Я знаю. Я понимаю. Горгонов рубеж на грани падения. Весь второстепенный персонал должен немедленно покинуть его. Мне сказали. Кроме того, моя работа бесполезна. Я только начала и теперь не могу наблюдать.

– Не можете, – сказал голос. – Но, думаю, лорд Преторианец прав. Надежда на будущее имеет значение. Возможно, это единственный оставшийся у нас свет. Мы должны продолжать записывать историю, или Империум станет забытой империей. Но вы должны покинуть этот зал. Работа апотекариев не для посторонних. Их священную службу люди не должны видеть.

– Конечно.

Она замерла.

– Что произойдет с капитаном Зефоном? – спросила она. – Апотекарии…

– Его бионическая аугментация усложнила обычные процедуры. Это неподходящее место для такой работы. Его тело перевезут в Санктум и поместят в стазис, пока не найдется время для надлежащего извлечения.

– Могу я…? – спросила она. – Могу я отправиться в Санктум с его телом? Могу я… сопроводить его? Можно мне, по крайней мере, увидеть это?

– Если пожелаете.

– По чьему распоряжению мне оказана такая честь? – спросила она.

– Моему.


Медик провел ее обратно во двор. Она почувствовал на коже дневное тепло.

– Кто был этот старший? – спросила она. – Что за лорд-офицер?

– Трон небесный, – пробормотал медик, – это был лорд Сангвиний.


– Милорды, – доложил милитант-генерал Барр, – дистанция полкилометра и уменьшается.

– Понятно, Конас, – сказал Джагатай-хан. Примарх взглянул на Ралдорона и Вальдора. – Пора браться за дело.

Оба кивнули.

– Отдайте приказ, лорд, – сказал Вальдор.

Хан улыбнулся.

– Командование зоной принадлежит первому капитану, – ответил он.

– Если быть точным, – отозвался Ралдорон, – эта честь принадлежит уважаемому Конасу Барру. Я нахожусь здесь только для улучшения взаимодействия между Армией и Астартес.

Все трое посмотрели на Барра. Он поправил воротник, который вдруг стал сидеть слишком туго.

– Это для меня честь, лорды, – сказал Барр. – Со всем уважением, я скорее разденусь догола и атакую этих ублюдков в одиночку, чем отдам любому из вас приказ.

Брови Хана поднялись, а затем он оглушительно расхохотался. Вальдор улыбнулся. Даже Ралдорон, самый спокойный из них, отвел взгляд, чтобы скрыть ухмылку.

– Вы – хороший человек, Барр, – сказал Хан. – В этой войне мы все братья, отныне и навсегда. Это работа для легионеров. Ваши силы готовы?

– Стоят на позициях, милорд, – ответил Барр. – Киммерийский, вечерня, ауксилия, Альбийский. Маршал Агата докладывает о полной готовности. Как и полковник Беззер и милитант-коммандер Карьес. Рвы зажжены. Артиллерия наведена.

Хан оглянулся на Вальдора и Ралдорона.

– Тогда давайте пройдемся, – сказал он.

– Сир! Милорд… – начал Барр. – Они явно пытаются выманить вас.

– О, несомненно, – ответил Хан.

– Искушают провести вас еще одну атаку…

– Конечно. Они – не идиоты. Больные отбросы, но не идиоты. – Хан посмотрел на Барра. – У храбрых Имперских Кулаков есть доктрина. Ни шагу назад. Моя – несколько отличается. Проще не сделать шаг назад, если ты уже сделал несколько вперед.

– Должен ли я подготовить наступление по всему фронту, лорд? – спросил Барр.

– Нет, вы оставайтесь на позициях. Барр, – сказал Джагатай-хан. – Оставайтесь и ждите.

– Но… чего?

– Если они прорвутся через нас, Конас, – пояснил Ралдорон.

– Если мы не вернемся, – добавил Хан.


Они взобрались на край траншеи и начали идти по слякоти, сжимая оружие. За их спинами пылали рвы. По всей линии Колоссовых врат с ними выступили космодесантники: ряды Белых Шрамов в белых доспехах и меньшие по численности проблески красного и желтого – Кровавые Ангелы и Имперские Кулаки.

И редкое сияние золота – кустодии Вальдора.

Перед ними туман. Дымящаяся мгла. Темная масса.

– Ни за что не подпускайте их, – сухо напомнил Хан, шагая вперед. – Если они доберутся до нас, мы уже сдали наше поле боя.

Ралдорон обнажил длинный меч. В задымленном свете блеснуло скользящее лезвие.

– Суть вашей доктрины, милорд, – сказал он, шагая в размеренном темпе, чтобы сравниться с поступью Хана. – Внезапность. Встречать на подходе.

– Встречать на подходе, Ралдорон. Встречать прежде, чем они готовы. Встречать, прежде чем они достигнут цели. Никогда не делать того, что они ожидают. Никогда не позволять врагу действовать в полную силу.

Он взглянул на Вальдора, шедшего с другой стороны.

– Думаю, тебе это не по душе, Константин?

– Я иду на войну подле вас, Великий Хан. Какие возражения могут у меня быть?

– Ха. У тебя, Константин, который связан с местом и ролью?

– Вы упрощаете доктрину моего ордена, так же небрежно, как другие упрощают тактику Белых Шрамов, Джагатай.

– Тогда прими мои извинения, – сказал Хан. Он обнажил дао и болтер. Над идущей цепью падали дрожащие хлопья пепла, как первый снег. – Хотя я знаю, – добавил примарх, – ты здесь только для того, чтобы держать меня под присмотром.

– Я здесь для… – начал Вальдор.

– Скажи, что Рогал не направил тебя сюда, друг Константин, – перебил Хан. – Скажи, что Рогал не прислал тебя в Колоссы следить за его братом – непокорным Ханом и его своенравными идеями.

– Я прожил свою жизнь в тайнах, – просто ответил Вальдор. – Но мне никогда не нравилась ложь. Конечно, он это сделал.

Хан невозмутимо кивнул.

– Я отобью порт, – сказал он. – Я дал слово. И я сделаю это. Но сначала нужно разобраться с этим. Колоссы должны выстоять. Как только этот бой сведется к нашей выгоде, я захвачу порт. О, да, Константин, дорогой Константин, я прекрасно знаю, что Рогал считает, что манипулирует мною. Держит варвара на коротком поводке.

– Не думаю, что он думает именно так, Джагатай, – сказал Вальдор. – Но его стратегия…

– Она бесподобна, Константин, – сказал Хан. – Бесподобна. Я рыдаю при виде красоты его тактики. Рогал будет руководить этим и победит, или мы умрем. Я верю в него. И не стану разрушать его планы. Но при выполнении им иногда не хватает… импровизации.

Трое воинов продолжали шагать в сгущающийся туман. Их темп слегка ускорился. Цепь Легионес Астартес решительно следовала с ними.

– Как прогулка навстречу врагу? – отметил Ралдорон.

– Именно так, – засмеялся Хан. – Они рассчитывают, что мы останемся на позициях и будем ждать, или атакуем их, как безумцы. Но не то, что мы решительно встретим их посредине.

Клубящийся дым сгущался. Он нес светящийся пепел, напоминающий скоротечные звезды. Ноги легионеров хлюпали в жиже. Вальдор нес свое огромное копье стража на плече.

– Думаю, помогает то, что он может быть здесь, – тихо сказал Ралдорон.

– Помогает? – спросил Хан.

– Сфокусировать ваш разум на Колоссах, а не на порту?

– Он говорит о Мортарионе, – прямо сказал Вальдор.

– Я знаю, черт возьми, о ком он говорит, – резко бросил Хан.

– Встретить его здесь? – спросил Ралдорон. – Это ведь достаточный стимул?

– Я здесь, Ралдорон, – сказал Хан, – потому что Колоссы – критически важны. Критически. Мне не нужен стимул, чтобы водрузить здесь свое знамя.

Они прошли еще несколько шагов.

– Тем не менее, я буду следить за ним, – лукаво добавил Хан. – Да, проклятье, я буду следить. И если кто-то из вас увидит его здесь, не стойте у меня на пути.

Облака дыма начали рассеиваться.

Они увидели врага. Темные фигуры в редеющем дыме впереди: темные фигуры, темные линии, темная масса. Широкий фронт войска Гвардии Смерти, наступающего ровным шагом. Они почувствовали в предателях смрад болезни, гниль, источаемый лихорадочный жар зараженных тел. Они слышали бульканье густой пены в глотках и чахоточных легких. В дыму кружили жужжащие мухи.

Вражеская масса не подала виду, что заметила их. Она просто продолжала непоколебимое напыщенное продвижение. На стороне предателей было время и сила. Несмотря на стелящийся дым, было очевидно, что Князь Разложения выставил против Колоссов огромное число своих воинов, в семь раз больше, чем Хан поднял из траншей. Отсутствие реакции не казалось звериной глупостью или спесивой уверенностью превосходящих сил. Кровавый Ангел Ралдорон воспринимал поведение врага, как простое отсутствие ответа. Гвардия Смерти не реагировала точно так же, как не реагирует начавшаяся болезнь. Она просто следует своим коварным ходом, заражая тело, размножаясь, распространяясь. Как рак продвигается по телу, через кровь, ткани и органы, как инфекция расширяется и подавляет, ползет своим ходом, не обращая внимания на антигены и зелья, выпущенные против нее, зная, что поглотит и охватит, что победит, и не будет ни задерживаться, ни торопиться.

Гвардию Смерти не спровоцировать на спешку, даже видом врага, выступившего навстречу из дыма. Она будет приближаться на своей скорости, медленно, неторопливо и непреклонно.

Так как неторопливость была частью процесса. Она была создана так или иначе сокрушать, но хотела, чтобы затяжная агония, которая предваряла этот конец, длилась долго.

Целью была пытка.

Темп шагов Хана начал ускоряться. Без слов и команд, в которых не было необходимости. Линия Астартес ускорилась вместе с ним, поддерживая темп. Быстрые шаги, затем легкий бег, затем быстрый бег, тяжелые фигуры в броне разбрызгивали жижу и сотрясали землю, перейдя в атаку.

Щиты и клинки подняты, головы опущены, болтеры нацелены.

В двадцати метрах от наступающей волны серо-зеленых больных чудовищ силы Хана открыли огонь. Болтеры загремели, выплевывая снаряды, освещая сумерки дыма тускло-красными дульными вспышками. Гвардейцы Смерти в первом ряду падали и валились, отлетали в стороны, опрокидывались, взрывались, прошивались насквозь. От разрывов лопалась броня. Разлетались куски гнилого мяса и брызги жидкостей.

Оружие XIV-го начало отвечать, вспыхивая и ревя из тяжело ступающих рядов. Гвардия Смерти очнулась от своей спячки. Атакующие легионеры по обе стороны от Хана падали, убитые наповал или сбитые с ног разрывами болтов на их штурмовых щитах. За следующие десять метров масса Гвардии Смерти скосит ударный отряд лоялистов целиком.

Но у них не было десяти метров. Бегущая линия Хана уже добралась до врагов.

Столкновение вызвало волну грохота металла о металл, пластали о керамит, которая пронеслась по боевой линии, словно удары молотов по тысяче наковален. Звук был таким громким и яростным, что его услышали Барр и его люди в траншеях.

Атакующие космодесантники принесли с собой силу инерции. Они смяли и раскололи передовые цепи врага, сбили с ног и растоптали, добивая упавших колющими ударами и безжалостными выстрелами, используя их трупы, как плацдарм для встречи следующих рядов.

Первыми атаковали Хан, Вальдор и Ралдорон. Их триумвират стал острием атакующего клинка. Константин Вальдор, воин в золоте, сломал вражескую линию подобно осадному тарану. Своим копьем кустодия он уничтожил восьмерых врагов, прежде чем сошелся врукопашную. Держа оружие горизонтально, словно пику, он открыл огонь из болтера. Снаряды летели над нацеленным лезвием копья. Оказавшись среди врагов, Вальдор начал разрезать их на куски, разрубать порченые доспехи, ломать броню, словно фарфор, крушить шлемы, как яичную скорлупу, отбрасывать тела в промозглый воздух. За считанные секунды его великолепное тело покрылось гноем, разлетающимся из его жертв. Клинки били и ломались о его аурамит. Гигант ворвался в их ряды, словно жнец, рубящий густую растительность, расчищающий путь.

Ралдорон был багровым призраком. Его огромный меч сверкал при каждом взмахе, отражая адский свет. Ничто на пути клинка не оставалось целым. Тела падали по обе стороны от Кровавого Ангела, разрубленные и разрезанные куски отлетали и катились по грязи. Капитан ревел боевой гимн своего Легиона, священные песни крови и чуда, которые подпитывали каждый нанесенный им удар. Если Вальдор был разъяренным полубогом, то Ралдорон – ангелом, демонстрирующим чудовищный ужас ничем не ограниченной ангельской сущности. Он был лицом откровения. Ангелы внушают благоговейный страх: благодать и безмятежность, которые они излучают в миг покоя, становятся ошеломляющей яростью, когда они выходят из себя.

Они сражались по обе стороны от Джагатай-Хана. Вальдор – слева, Ралдорон – справа. Каган, Хан Ханов, был совершенно иным существом. Его примаршье тело возвышалось над врагами, на которых он накинулся. Гвардейцы Смерти беспомощно гибли вокруг него, как штормовые волны, разбивающиеся о скалы. В его глаза пылал огонь, который возбуждал страх даже в пораженных болезнью умах. Он был беспощадной стихией. Это не была дикая свирепость его генетического брата Русса, призрачно-яростная жажда убийства волчьей стаи. Это был безупречный, чистый, рассекающий, невозмутимый удар орла, сфокусированный и бесстрастно хирургический. Джагатай не был рычащим зверем, неистово разрывающим труп на куски. Он оставлял этот вид маниакального убийства Волчьему Королю и его фенрисийской Своре. Он был безмятежной свирепостью, разящим ударом молнии, ломающей кости атакой стремительного ястреба, резким криком внезапной смерти в пустынном месте. Он был неоплаканной смертью давно забытого каирна.

Его болтер стрелял. Его дао светился. Враги просто умирали вокруг него. Каждый удар и каждый выстрел максимизировали свой убийственный потенциал, абсолютная экономия уничтожения, словно смерть была конечным ресурсом, а он его распределял. Безмерно, но никогда не более необходимого, чтобы не пропадала впустую ни одна ее капля. Он оставлял за собой убитых Гвардейцев Смерти, многие по виду невредимые или целые, сраженные точным выпадом, единственным мастерским разрезом. Не многократное уничтожение, просто абсолютное. Он ступал среди врагов, отмеряя смерть, удар за ударом, каждая доза идеально смертельной величиной.

Его Белые Шрамы делали то же самое. По всей линии они соответствовали великолепно отточенной и неутомимой слаженности Имперских Кулаков своей потрясающей и безжалостной четкостью действий. Они сражались рядом со свирепыми Кровавыми Ангелами Ралдорона и потрясающей мощью непобедимых кустодиев Вальдора и сеяли смерть с верной и неумолимой осознанностью, с инстинктивной концентрацией высших хищников. Никто из тех, кто видел это, будь то кустодии, Имперские Кулаки или Кровавые Ангелы никогда более не унизят их прозвищем «варвары». Они будут уважать воинов V-го так, как человек уважает необсуждаемую разрушительность бури.

Непоколебимая линия лоялистов продавила фронт войска Гвардии Смерти, оттесняя их в беспорядочном вихре замешательства и резни. Грязь исчезла под покровом смятых и искореженных бронированных тел. Воздух насытился пеленой кровавого пара, дыма и туч мух. Завеса дыма заглушала шум жестокой бойни, как будто все накрыло толстыми одеялами. Выстрелы стали гулкими, лязг клинков – глухим. Для каждого воина мир сузился в приглушенное пространство, где самыми громкими звуками были его собственное хриплое дыхание внутри шлема, неприятное жужжание насекомых и звон оружия по его доспеху.

В давке бойни Хан почувствовал, как вражеский строй ломается вокруг него и начинает отступать.

И он почувствовал вспышку. Это была вспышка. Широкая и яркая, испаряющая дым, осветившая все поле боя. Над головой дрожал и мерцал широкий и бесформенный разряд молнии.

Хан услышал резкий свист. На них посыпались градины, звеня как колокола при ударе и отскакивая от его доспеха и брони воинов вокруг него.

Он убил воина XIV Легиона и вырвал меч, позволив телу рухнуть на спину, и посмотрел вверх. Хрусталики грязного снега взорвались порошком и дробинками на его лице. Низкое небо бурлило, чумные облака вспенивались и раскисали. Сполохи стали сильнее, подсвечивая потяжелевшие облака синим фотолюминесцентным свечением.

Он знал этот гнилой привкус. Знал слишком хорошо.

– Наранбаатар! – закричал он, пытаясь найти своего старшего грозового пророка в море царящего вокруг хаоса. Градины рикошетили от всего, словно рассыпавшиеся шарикоподшипники.

– Мы должны отступить, – сказал Цинь Фай, добравшись до Кагана. Верный нойон-хан был измазан кровью, которая становилась розовой. Таящий град разжижал ее.

– Согласен, – пророкотал Хан. – Передай это. Отдай приказ, Цинь Фай. Мы отходим.

– Нет! – закричал Вальдор. Он был поблизости, все еще по левую руку от Хана, уничтожая Гвардейцев Смерти, которые отлетали от него. Кустодий оглянулся. – Повернуть сейчас? Джагатай, мы опрокидываем их!

– Они делают это по собственной воле, Константин, – возразил Хан.

Он услышал грохот копыт. Это была не барабанная дробь орудий, которая подготовила его атаку два дня назад, напомнившую кавалерийский бросок из древности.

Это были настоящие копыта.

Плотные ряды Гвардии Смерти перед ним рассыпались, но не из-за прорыва противника и отступления. Они разделялись, чтобы кого-то пропустись.

Гигантские копыта взбивали грязь. Сквозь дым и град вырисовывались оленьи и козьи рога, высоко над головами людей.

Нагрянули Нерожденные. Звериные чудовища, варп-ужасы, с копытами, широкими рогами, козлиными ногами, сгорбленными телами, как у великанов, обугленными дочерна и светящимися, их покрытые щетиной губы растянулись на мордах и рылах, обнажая клыки и лошадиные зубы, с них стекала пена и слюна, они ревели, рычали и визжали. Лица над их пастями напоминали осенние маски мотыльков – коричневые полосы и спиральные сероватые узоры, усеянные ассиметричными группами паучьих глаз.

С того места, где Хан стоял, он увидел восьмерых надвигающихся демонов, омерзительного облика, как дьяволы из старых и фантастических гравюр. Ни один из них не уступал размерами титану «Пес войны».

Сабли в руке примарха словно и не было, такая же слабая и бесполезная, как ледяные крупинки, тающие на его броне.

Он почувствовал, как сердце сковывает истинный лед ужаса.


Ариман опустил руки. Они дрожали, словно по пальцам бежал ток высокого напряжения. Рев и вой разносился по долине к разбитым стенам Корбеника.

Он посмотрел на Мортариона. Бледный Король наблюдал за развернувшимся перед ним кошмаром.

Они выступили, – сказал Бледный Король.

– Они выступили, – согласился Ариман. – Они призваны в плоть на лике Терры и они идут. Ваши воины выманили врага в открытое поле. Призванные мной очистят поле целиком и разрушат Колоссы.

  1. песчаная пустыня