827
правок
Изменения
Нет описания правки
Жизни утекают. Медленное кровотечение. Массовые и внезапные потери крови. Жуткие увечья необычайного масштаба, которые удивили бы самых изобретательных анатомов. Оружие слишком горячее, чтобы держать или использовать. Клинки сломаны и ими по-прежнему сражаются, зазубренные края стали заменой утраченным тонким зубьям столь хорошо известного оружия. Крики смерти, боли, ненависти, потери, надежды, разочарования, долга. Последние вдохи и выдохи: долгие, медленные, дрожащие или короткие и сильные. Последние мгновения брызжут пузырями крови между задыхающимися губами, последние слова, которые некому шептать, последние надежды, разбитые во тьме. Шум слишком громкий, чтобы его услышать, шум, который можно только почувствовать, но в нём нет никакого смысла.
Окровавленные Кровавые Ангелы, авангард линии, их красота показана такой, какой и была всегда на самом деле: как жестокий и беспощадный ужас, их благородная легенда отброшена в сторону, чтобы они могли убивать без стыда, как их генетический отец велел повелел им убивать. Не осталось места ложному мифу о благородных ангелах, этот облик исчез, так что они, хотя и остались казались внешне не изменившимися, стали истинным, древним значением ужаса. Монета перевернулась. Истина, которая была очевидна с самого начала, но теперь разоблачённая и раскрытая. Их истинное “я” – благоговение, когда благоговение является оружием само по себе.
Окровавленные Имперские Кулаки, костяк обороны, жёлтые доспехи настолько измяты и запятнаны кровью, что их можно принять за братьев Кровавых Ангелов, они не сделали ни шагу назад, ни шагу вперёд, ибо перед ними нет ничего, кроме края ада. Щиты смялись, копья сломались, от мечей остались стиснутые в кулаках имперцев зазубренные обрубки. Фафнир Ранн, его броня в крови, красные пятна на жёлтом, подобно безыскусному представлению какого-то просветителя о геральдическом звере, он неистовствует на стене из тел поверх каменной стены, его парные топоры словно поршни врезаются в лица, нагрудники и наплечники, увлекая оторванные визоры в размытых обратных движениях. Осадный щит Ранна разбили в первом же яростном штурме, и он отбросил его в сторону, отстегнув близнеца своей секиры, чтобы держать оружие в каждой руке.
И всё висело на грани поражения и краха в течение секунд, таких же плотных и тяжёлых, как столетия. Затем Сепат и его Паладины, чьи трёхликие эмблемы были скрыты запёкшейся кровью, присоединились к отчаянной атаке Ранна и укрепили её мощью катафрактов. В тени Катилльонской орудийной башни, горящего каменного обломка, в который продолжали врезаться снаряды, Имперские Кулаки и Кровавые Ангелы взяли врага в клещи и сломали хребет штурму.
Прилив предателей обратился вспять. Так много тел, большинство из которых всё ещё были живы, водопадом лились со стены, где для них больше не было места. Они стали невольным оружием, их стремительно падавшие бронированные фигуры врезались в тех, кто поднимался позади и ниже, унося с собой, разрушая лестничные рамы и гигантские скаты, снося подъёмные леса и передвижные осадные башни инженеров кузнецов войны. Легионеры падали дождём, чёрным градом тел. Ранн, с разрубленной пополам лицевой панелью, лично взрезался врезался в троих из них, когда те пытались сопротивляться и удержаться, и сбросил их с парапета.
Остальные сломались, их строй окончательно разрушился. Они откатились назад подобно морскому отливу, отступая, и искалеченная третья окружная стена Горгонова рубежа стала новым укреплением Железных Воинов и их приобретением в ходе штурма.
Сангвиний склонил голову. Непрошенное Непрошеное видение скользнуло из затихавшей бойни. Оно пришло откуда-то из другого места, от ''кого-то''. Оно коснулось грядущего скоро гнева.
– Не сейчас, – прошептал он, но его предвидение не слушалось приказов, даже от него. Оно было своенравным и тревожным и приходило, когда хотело. На мгновение его разум соединился с разумом одного из его братьев и показал ему…
– Эта война, она пробуждает в нас не самое лучшее.
– Я знаю, что не слишком нравлюсь ему, – сказал Шибан. Он посмотрел на Ниборрана. – Мне сказали, что вы оба попали в немилость моему Кагану. Что вы, по факту, здесь из-за этогонего.
– Это не единственная причина, – сказал Ниборран.
Солдаты кивнули. Солдаты отдали честь. Солдаты побежали. Уже через четыре минуты после того, как Диас занял место в береговых укреплениях, он заметил заметное улучшение в полосе обороны, схемах удержания и скорострельности.
Не Легионес Астартес. Не Имперские Кулаки. Но храбрые, смертные люди, хорошо обученные, исполнительные, желавшие слушать.
– Какого черта чёрта ты делаешь, парень? – воскликнул Пирс.
– Я мог бы спросить то же самое у вас, – ответил Гари.
– Что?
Я сказал: “Я мог бы спросить то же самое у васвас”, ваши небылицы расходятся”…расходятся…
– Дерьмо, парень! Опусти голову!
– Знамя, – сказал Гари.
– И смотри, парень, нужно четыре... нет, пять, смотри... человек, чтобы поставить его вертикально и так, чтобы видели все. Это пять солдат, которые могут стрелять из ружей по врагам. Но идея имеет большее значение. Она сплачивает нас. Она напоминает нам, зачем мы здесь. Это может быть что угодно. Это может быть картина гигантского кролика. Это может быть картина моей волосатой задницы. Не имеет значения. Она напоминает нам, ясно и просто, что есть смысл в том, что мы делаем, и причина продолжать это делать. Без неё мы просто кучка грёбанных идиотов, которые трясутся в полной их же дерьма канаве. Теперь подумай об этом и убери свою долбанную долбаную задницу отсюда.
Он замолчал. Вдоль траншеи кричали люди. Пирс рискнул слегка высунуться из окопа.