170
правок
Изменения
Перейти к навигации
Перейти к поиску
Нет описания правки
{{Перевод ЧП}}
{{В процессе
|Сейчас =23
|Всего =29}}
{{Книга
– Однажды, друг мой, – сказал Барро, – уверен, однажды ты его увидишь.
==Глава 2. Реликвии==
В дни, давно минувшие, это был двуручный клинок, но теперь от него осталась одна лишь рукоять с зубчатым навершием: когда-то на ней красовался драгоценный камень, но и он был утерян много веков назад. Крестовина была выгнута под прямым углом. Кожа на рукояти была сухой как пергамент. Для любого другого этот клинок был бы ещё одним разбитым пережитком прошлого, возложенным на постаменте в Чертоге Реликвий, но для Актина он был также священен, как и всё, что он только мог лицезреть в Азирхейме – городе Зигмара в Царстве Небесном.
Будучи рыцарем-реликтором, он различал слабые следы, оставшиеся от души того воина, который владел клинком триста лет тому назад. Позолоченными буквами на постаменте было вырезано его имя: Отин Звёздный Щит. Первый освободитель Львиных Сердец, впервые поверженный при взятии Полыхающей дельты. Десятилетие спустя он был сражён во время осады Корталона. Он находил свою смерть при переходе через Кристалхендж и в битве за Трижды-Проклятое Сердце. Его перековывали снова и снова, и с каждым разом он терял частичку себя, пока, наконец, не осталось ничего, кроме этого сломанного меча в Перспикарии, последнего неясного следа от воина, пожертвовавшего всем во имя дела Зигмара. Отголоски той души всё ещё проглядывали на рукояти. Актин мог читать их, словно разные цвета на странице, словно запах на ветру. Красная злоба, острая ярость, сладость капитуляции перед смертью.
«Где же он сейчас? – подумал Актин. – Что стало с душой, которая снова и снова возвращалась к своей цели, пока не развеялась окончательно? Где же ты, Отин Звёздный Щит?»
Он отвернулся. Впереди и вокруг тянулись ряды шкафов и подиумов, постаментов, витрин и пьедесталов, где красовались зазубренные клинки, сломанные латные перчатки, изорванные знамёна и плащи, превратившиеся в лохмотья. Оружие и доспехи состояли из одного и того же металла, небесного зигмарита, выкованные в глубинах Зигмарабулума. С гибелью Грозорождённого они отправлялись обратно в Азир на той же самой молнии, что переносила душу воина. И иногда что-то из вооружения оставалось позади. Актин не видел в этом ни закономерности, ни причины. Эти потерянные фрагменты служили одиноким напоминанием о тех душах, которым некогда принадлежали. Быть может, сам Зигмар велел не уносить их, чтобы вдохновить воинов, оставшихся сражаться? Осязаемые вещи были символом принесённой жертвы, а с ними цель казалась более реальной.
И речь шла не только о клинках и доспехах. Тут и там были выставлены всевозможные безделушки: амулеты и крошечные тотемы, которые воины носили на удачу или отличия от товарищей ради. Друзья павших забирали их с полей сражений и преподносили Перспикарию в надежде, что однажды все они будут возвращены своим хозяевам. Актин приостановился рядом с птичьими черепками и подвесками, плетёными кожаными браслетами и кольцами. Молоты Зигмара были не особо сентиментальны, в отличие от знакомых ему буревоинств, которые подобно Наковальням Молотодержца или Астральным Храмовникам хранили и оберегали своё культурное наследие. Боевая раскраска и звериные шкуры были не для них, впрочем, как и тайные культы с божествами-покровителями, чьи имена произносились полушёпотом. Молоты были чисты и бесхитростны. Самопознание и стремление понять, какое место они занимают в этом мире – вот чего было у них не отнять. «А ещё спрятанного в глубине самоанализа», – подумал Актин. Это был постоянный цикл оценок и внутренних допросов, рассмотрения деталей каждого свершённого действия и попыток определить, верным ли оно было.
Рыцарь-реликтор с благоговением протянул руку к простому деревянному кулону, помеченному руной, которая была ему незнакома. Он часто задумывался о том, что, быть может, им следует сделать эти реликвии неотъемлемой частью буревоинства. Чтобы они служили какой-то более высокой цели. Строгость и формальность образа Молотов Зигмара пропадёт, но что, если это приблизит их к остальным? Сделает более… человечными?
В конце концов, когда все войны будут выиграны, что ждет Грозорождённых Вечных? Они станут реликвиями. Музейными экспонатами или историями о тёмных временах, когда владения были охвачены вечным раздором. Но не больше. Артефакт павшего Грозорождённого – вещь крайне редкая, однако вся эта огромная зала, размерами превосходящая Великий собор Зигмара, была загромождена ими. Сколько же их погибло и переродилось вновь за минувшие века? Сколько никогда не вернётся или будет навечно потеряно в вихре проклятых небес? И как долго всё это может продолжаться?
Актин сдвинулся с места, коря себя за эти размышления. Самоанализ был роскошью, пороком. Его шаги эхом разносились над мраморным полом. Величественный нервюрный свод терялся где-то в тенях, в трёхстах футах над его головой, и всё же он поднял глаза и увидел его, словно вдалеке расцвёл лик самого Зигмара.
– Как долго, о повелитель? – прошептал он. – Как долго?
Виной всему было горе, думал он. Ничто иное. Он должен был давно уже свыкнуться с потерей. Лорд-покровитель Таранис и две трети всей его палаты Таранитов пали в Эксельсисе, когда мертвецы поднялись из земли. Он видел, как Таранис, словно скала среди бушующих волн, резал и рубил врагов у врат во внутреннюю цитадель. И так, пока душа его на крыльях бури не унеслась обратно в Азир. Под стать настоящей молнии ему удалось пронзить проклятые небеса, но он всё ещё не вернулся. Его великая душа терпеливо ждала своего часа в кузнях. Однажды он был их лордом-целестантом, и в знак уважения палата всё ещё носила его имя. Но что, если он уже никогда не вернётся? Что станет с ними? Они и дальше будут нести это имя, теперь уже в память о нём, или оно сгинет вместе с великим воителем?
Лета тоже умерла. Рыцарь-обвинитель сражалась до последней стрелы, её грифогончая испустила дух прямо у её ног. Все они канули в небытие.
Они были громобойцами, и проклятые небеса не могли удержать их. Актин верил, что однажды все они вернутся, но до тех пор палата Таранитов была всего лишь тенью былой себя. Порой ему казалось, что он остался совершенно один – одинокий выживший, обречённый хранить память о дорогих сердцу мертвецах.
Он глубоко вздохнул. Актин пробыл рыцарем-реликтором много лет. Пройдя обучение в храме реликторов, он погрузился в заботы о душах своих соратников, пока его собственная, снедаемая горем и терзаемая печалью, сворачивалась внутри. Палата Таранитов была переведена в Хаммерхол-Акша, под своды Перспикария, чтобы восстановить свои силы и оправиться после потерь при Эксельсисе. Но для Актина это было бесцельное ожидание.
«Ожидание чего? – подумал он. – Или кого?»
До него донёсся скрип массивных дверей, открывающихся на другом конце зала, и звуки шагов по мраморному полу. Актин ещё раз упрекнул себя за сомнения и проскользнул между постаментами, стараясь ступать как можно тише и держаться в тени. Он не хотел прерывать ритуал искреннего почтения кого-то из собратьев. К чему им его жалость, если всё, чего они хотели – это провести время в окружении вещей, оставшихся от лучших из всего буревоинства.
– Ты ведёшь себя как вор, не желающий быть пойманным, Актин, – нагнал его чей-то голос. – Надеюсь, ты ничего не украл из этого священного места?
В нескольких шагах от двери Актин обернулся и увидел другого рыцаря-реликтора. Грозорождённый замер недалеко от посвятительного алтаря в свете, льющемся через большие витражные окна. На мозаике цветного стекла, изготовленной величайшими дуардинскими мастерами, был изображён Зигмар, с угрюмым сочувствием взирающий с высот небесного Азира.
– Луна Инластрис, – произнёс Актин, – ты поймала меня с поличным. Но вынужден признаться, что ничего отсюда не украл. Разве что время, которое предназначалось моим обязанностям.
Луна приблизилась к нему, стуча посохом по мраморному полу. Реликварий висел у неё на поясе. Как и Актин, она не снимала шлема. Золотой зигмаритовый ореол обрамлял её лицевую маску. Актин считал, что рыцарю-реликтору должно соблюдать дистанцию меж собой и теми, кому он помогал на войне. И Луна прекрасно усвоила этот урок в храме реликторов, поскольку, даже подойдя вплотную, не оголила голову.
– Должно быть, в последнее время обязанностей у тебя поубавилось, – сказала она – как, впрочем, и душ на твоём попечении. Я слышала, какая участь постигла Таранитов в Эксельсисе. Какие потери вы понесли. Мне жаль, Актин.
– Позором мы себя не запятнали, – ответил он. – Как и подобает, мы бились до последнего, не больше и не меньше наших ожиданий.
– И всё же горе не оставило тебя. Я вижу его отпечаток на твоей душе. Словно тень от облака, проплывающего над глубокими водами. Ты не винишь себя, не правда ли? Но…
– Но? – Актин поднял голову.
– Ты раскаиваешься, – продолжила Луна, – в том, что не умер вместе с ними. Почему?
– Чёрт бы тебя побрал, Инластрис, – выдохнул Актин. – С тех пор, как тебя выковали, не прошло и десяти лет, и всё же ты обладаешь проницательностью воина со столетним опытом за плечами. Готов поспорить, ещё десяток, и ты станешь лордом-реликтором.
Он даже поверил, что за своей зигмаритовой маской она улыбнулась.
– Прости меня, – сказала она, склонив голову. – Во многих отношениях для меня это новый опыт. Я не наделена такой проницательностью, дорогой друг, и говорю лишь о том, что вижу. Горе гложет тебя, это ясно как день.
Они проследовали мимо витражных окон под взором Зигмара. Может льющийся в залу свет раскрыл в нём честность, которую Актин хотел скрыть? Всё-таки в глазах Зигмара ложь лишалась всякого смысла.
– Если я и раскаиваюсь, то виной тому чувство исчерпанного предназначения, – сказал он. – Я – рыцарь-реликтор, но я потерял связь с собственной душой. Я пережил битву, в которой другие погибли. Я живу дальше в то время, как другие терпят поражение, а порой даже не возвращаются. С какой целью? Чтобы хранить это в памяти? Но зачем? И для кого? Признаюсь тебе, Луна, многое лишилось для меня всякого смысла. Быть может, моё истинное предназначение кроется в другом месте, лежит на другом пути, который я пока не в силах разглядеть…
Некоторое время она молчала, просто стояла в задумчивости, и на миг Актин задался вопросом, а слышала ли она его. В конце концов, она заговорила, повернувшись лицом к окну:
– Ты думаешь, оно лежит за пределами твоих покоев. Я вижу это в тебе, жажду исследовать новый путь и отыскать себя в деле, которое будет зависеть лишь от твоих способностей и суждений.
Актин мягко рассмеялся.
– Ты сформулировала то, о чём я и подумать не успел.
Рука Луны легла на наруч его доспеха.
– Многие знают, Актин, что ты испытываешь неподдельный интерес к людским деяниям. Говорят, в Эксельсисе ты много времени проводил в компании скромных жрецов и рыночных торговцев, слушая их истории. Ты учишься у простых людей, ожидая, что твой пример вдохновит их. Я права?
– Не стану этого отрицать, – ответил Актин, хотя последний раз стены Перспикария он покидал много месяцев назад.
– Ты чувствуешь связь с людьми, хотя сам человеком не являешься. По крайней мере, уже. Порой меня мучает вопрос, а был ли ты им когда-нибудь по-настоящему… – Глазами она читала то, что, вероятно, он сам был не в силах разглядеть в собственной душе. – Ты не сторонишься их, словно хочешь отыскать своё спасение в попытке посвятить себя людям. Простым людям, смертным. Пресекая на корню несправедливость, от которой они пострадали.
– Настоящий рыцарь, – хмыкнул Актин.
Инластрис стукнула по оружию, висевшему на бедре, и перевела взгляд на клинок Актина.
– Ты и вправду предпочитаешь меч булаве. В конечном счёте разве это не орудие эпохи куда более героической?
Актин постарался отрешиться от её слов, но она подобралась слишком близко к истине. У смертных всего одна жизнь; и если они хотят прожить её с честью, каждый их выбор имеет огромное значение. Они вдохновляли его. Конечно, если сейчас он был честен с самим собой. Риск, на который шли смертные, был гораздо выше.
– У тебя нет второго имени, не так ли? – спросила Луна. – Я – Инластрис, в знак о том свете, который чувствую внутри себя. То имя, которое я носила раньше, больше мне не принадлежит. Но ты, ты всегда был Актином.
– Да, – сказал он. – Я тот, кем я был. Тот, каким я себя вижу, по крайней мере.
– Имена сообщают другим, кто мы такие…
– Оно было бы излишним украшением, не более. И ничего не могло бы поведать обо мне.
– Но, помимо этого, – продолжила Луна, – ещё и о том, кем мы хотели бы стать. Ты – Актин Полунаречённый.
Она отвернулась от него и взглянула на обрывок знамени Грозорождённых, висевший за стеклянной стеной. Вымпел, некогда реявший на ветру далёкого поля битвы.
– Это знамя Первой Ковки, – сказала Инластрис, понизив свой голос. – Оно побывало в первых сражениях Молоторуких на Серном полуострове.
Актин встал рядом с ней.
– Ты почтишь церемонию присутствием? Следующей луной? – спросил он. – Памятный день близок. Алтарь будет воздвигнут в форте Игнис, где Ванд впервые ступил на землю Акши. Молоторукие конечно же будут там, и Таранитов пригласили присоединиться к ним. Как и Громовых Стрел.
– Нет, – ответила Луна, и в голосе её промелькнули грустные нотки. – Завтра мы выступаем в Шаиш. И я вновь увижу могильный песок родного владения.
Актин взглянул на неё, через маску на лице и зигмаритовую броню. Он разглядел очертания её души – переплетение духовных нитей, ярких и тихих, налитых пламенной силой её бурерождённой жизни. А за ними, в самой глубине – черты смертной девы, которой она когда-то была.
– Ты помнишь тот миг? – тихо спросил он.
– Да.
– Заговоришь ли о нём когда-нибудь?
– Нет, – ответила она. – Нет, я… думаю, что нет.
– И всё же, ты отдала свою жизнь, оберегая любовь. Я вижу это так же отчётливо, как ты видишь горе во мне. Я вижу силу этой любви, заставляющую тебя идти дальше.
– Человек, – прошептала она, прижав латную перчатку к груди. – Я отдала жизнь за человека, которого любила, но… Я знаю, что он мёртв. Он должен быть мёртв. Однако любовь всё ещё движет мною.
– Тогда я завидую тебе, Луна Инластрис, – сказал Актин. – Ибо в тебе есть то, что нетленно. Нечто большее, чем душа, которую ты хранишь. Прощай, мой друг, – он отвесил короткий поклон. – И будь осторожна в Шаише.
Актин отвернулся и направился в сторону дверей. Когда его пальцы сжались на ручках, Луна окликнула его по имени. Актин повернул голову и увидел её, вновь купающуюся в свете витража. В свете Бога-Короля.
– Ты помнишь, Актин? – спросила она. – Ты помнишь свой миг?
Он взглянул на окно и поймал на себе взор Зигмара. Взор хозяина, покровителя. И бога.
– Нет, – солгал он. – Я не помню ровным счётом ничего.
[[Категория:Warhammer Age of Sigmar]]
[[Категория:Ричард Страчан / Richard Strachan]]
