Изменения

— Рогал Дорн уже давно был Преторианцем Императора, — донёсся голос из неосвещённого дверного прохода позади воинов. — Задолго до того, как осознал своё положение. Император же понял это ещё после Ночного крестового похода, сто шестьдесят пять лет тому назад.

С момента запуска штурмового тарана «Споэтум»<ref>«Копьё» ''(лат.)''</ref> мог пройти как год, так и секунда. Незаметное скольжение через пустоту по инерции создавало ощущение неподвижности, безвременья, которое не развеялось даже теперь, когда транспорт лёг на курс к цели и загрохотал маневровыми двигателями. С ним летели ещё шесть штурмовых кораблей, три из них опережали «Споэтум» на тридцать секунд, а ещё два поддерживали темп тарана, на борту которого находился Ранн. Позади них, на ''«Посланце Терры»'' кипела бурная деятельность: перезаряжались генераторы пустотного щита, закрывались аварийные двери, рабочие ремонтных бригад носились от одного участка к другому. Где-то впереди, в паре сотен километров, вражеская станция по-прежнему изрыгала свой гнев в виде опустошительных залпов лазерной энергии. Но не здесь. Здесь царили безмолвие и покой.

Центр управления не продержится долго против шестидесяти легионеров, особенно если ещё девять десятков прикроют их от контратаки. Прошла всего минута с момента высадки, а бой уже почти закончился. В космосе враг обладал грозной мощью, его корабли имели отличное вооружение и бронирование для своих размеров. Лицом к лицу противник... не впечатлял. Спустя несколько минут их орбитальная оборона будет сломлена. Ничто не способно противостоять объединённым силам трёх экспедиционных флотов, и система Скатия не стала исключением. Путь к поверхности планеты был открыт, и оставался всего лишь один вопрос.

— ''Кто будет командовать наземной атакой?''

— Будем надеяться, враг сумеет понять, что мы неодолимо сильнее, и пожелает сохранить не только честь, но и жизнь.

Неприятель безнадёжно уступал им в мощи, и всё же Сигизмунд поневоле признавал, что капитуляции совсем без сопротивления не будет. Но что руководит врагом — стремление потешить своё эго или же честь истинных воинов? Этого никак не узнать.

Цепной меч не спрашивал своего владельца, кого он разит. В этом отношении Сигизмунд разделял безразличие оружия. По воле Дорна он или убивал, или воздерживался от удара, вот и всё. Такой будет его жизнь, пока не падёт он сам.

— Никаких бомбардировок, — распорядился Рогал Дорн. — Пока что. Повторяйте сообщения с призывами к сдаче.

Это пламя или озарит Галактику, или поглотит их всех.

Свет горящих дворцов отражался от линз шлема магистра Эола, когда он обратился к собравшимся Храмовникам — трёмстам легионерам, практически целой роте. Они стояли на усыпанных обломками руинах бульвара, ведущего в сердце столицы, построившись в три ряда с обеих сторон. Подразделения отозвали из сражений по всей планете, чтобы обеспечить примарху достойный почётный караул: ожидалось, что Тёмные Ангелы и Дети Императора поступят так же.

Сигизмунд никак не отреагировал на взрыв, но тот послужил напоминанием о том, что враги по всей планете по-прежнему сражаются до последнего вздоха против тех, кого считают захватчиками. Тот факт, что покорение Скатии служило лишь начальным этапом гораздо более масштабной кампании, развеивал любые иллюзии в отношении того, насколько тяжёлыми будут грядущие войны. В случае Сигизмунда его статус Храмовника означал, что он окажется в самом жарком горниле битв, и впервые с тех пор, как его забрали с крыши какой-то лачуги на Терре, воин наконец-то решил, что обрёл свою цель и предназначение.

Создавалось впечатление, что в атаках противника нет никакой цели. Скатийские командиры пали в бою, их политических лидеров казнили, их города лежали в руинах, и всё же местные до сих пор думали, что смогут вырвать свой мир из хватки Императора.

Сквозь дым Фафнир разглядел Дорна и обломки танка позади него. Рогал и его хускарлы снова продвигались к вражеской твердыне. Яго со своими бойцами отправился выполнять приказ, и Ранн последовал за ним, вновь сосредоточив внимание на орудийных позициях. Сзади остались лежать десятки воинов в жёлтых доспехах, и ещё несколько — в золотых. Сержант не мог винить врагов за то, что они бьются до последнего, но каждый из его павших братьев сгинул по вине граждан Скатии, тщеславно отказавшихся принять неизбежное, и за это он ещё чуть сильнее возненавидел местных.

— Победа была неизбежна, — заметил Дорн и провёл рукой по звёздным картам, разбросанным по широкому деревянному столу, за которым когда-то заседал правящий совет Скатии.

Правда, ему неплохо бы ещё и выжить, чтобы самому насладиться успехом.

«...два, один. Успех! Я знал, что эта старая штуковина ещё работает. Захват голоса действует. Вид-захвата пока что нет, но мне нужно составить отчёт об этом событии, пока есть возможность. Я — Ларенций валь де Мир, терранский летописец, закреплённый за Легионес Астартес, Первым легионом. Только теперь кому-то из нашей группы разрешили спуститься на поверхность Скатии. Тут всюду огонь и развалины, куда ни посмотри, но сейчас мы стоим в почти целом остове здания какого-то политического учреждения, и три примарха обсуждают ход предстоящей кампании. Дебаты весьма оживлённые, атмосфера в зале накалена, и меня дрожь пробирает уже от осознания того, что я здесь.

Как я и говорил, события весьма примечательные. Для этого грандиозного предприятия, Ночного крестового похода, нужно, чтобы его лидеры как можно скорее нашли общий язык».

Гидореас быстрым шагом пересёк стратегиум и встал рядом с остальными капитанами и иными важными лицами на борту ''«Фаланги»''. Здесь, как и в том бурном совещании на поверхности Скатии, присутствовали Фулгрим и Лев вместе с их помощниками. Хотя просторный стратегиум мог вместить несколько сотен легионеров, было решено, что каждый примарх возьмёт с собой только тех, кто способен внести ценный вклад в обсуждение, — наиболее опытных и высокопоставленных командиров рот каждого легиона.

Гидореас почувствовал нечто, чего не ощущал уже давно. Перед воином развернулись перспективы грядущего: само прибытие Хоруса словно бы зажгло фитиль Ночного крестового похода, и теперь он, разгораясь, устремится вперёд. Хускарл почти осязал, как усиливается присутствие Рогала Дорна, как подспудная мощь примарха выступает теперь на первый план, ибо шестерёнки войны снова пришли в движение. Воспринимая это, Гидореас понимал, что готов действовать за пределами своих способностей, чтобы избежать даже самой возможности разочаровать примарха. Он скорее расстался бы с жизнью, чем подвёл господина.

«Два... один... ну же, не подведи меня. О, вот и славно. Запись голоса действует. Благословен будь Машинный бог, как говорят марсиане. С вами Ларенций валь де Мир, летописец, ныне переведённый в авангардную флотилию Триста сорок третьего экспедиционного флота Седьмого легиона. Думаю, что с решительным вторжением Рогала Дорна в глубины Окклюды Ноктис будут связаны одни из ключевых исторических событий текущей фазы Великого крестового похода. Разумеется, среди нас нашлись и те, кто счёл, что среди всех четырёх участвующих в операции легионов нам выпало самое опасное задание, поэтому они решили поменяться местами с более предприимчивыми душами. К сожалению, с этого момента мы вынуждены вернуться к голосовой записи, поскольку мой вид-сервитор стал жертвой гниения плоти, которая началась в визуальном процессоре и переместилась вдоль черепной впадины в лобные доли. Амблекс Д’Вараси, да будет известно всем, что ты мерзавец и жулик. Никогда больше не стану покупать у тебя подержанного сервитора.

Возможно, ответа придётся подождать какое-то время».

Мы не получили ответа на наши приветствия, однако обнаружили несколько кораблей, взявших курс к нашей позиции. Капитан Трасс заверил меня, что это не редкость. Даже миры, готовые к Согласию, редко радуются тому, что на границе их системы рыскают без присмотра боевые звездолёты, а протоколы установления связи в различных обществах бывают весьма разнообразными. Кроме того, не на всякой планете имеется глобальное правительство, способное ответить нам, поэтому Рогал Дорн отдал предельно ясные приказы. Никаких превентивных военных действий. После шокирующего поворота событий в начале экспедиции, когда миру, потенциально готовому к Согласию, теперь требуется восстановление и замена населения, примарх жаждет достичь результата мирными средствами в как можно большем числе обнаруженных систем.

Звучит сирена, извещая о переходе через шестьдесят секунд. К счастью, эскортные корабли, пожертвовав собой, помешали врагу нанести урон более крупным целям, пока те запускали варп-двигатели. Погибших не забудут. Мы вернёмся».

Пока остальные командиры наблюдали за Трассом, продолжавшим докладывать по три-виду, Гидореас перевёл взгляд обратно на своего повелителя и заметил, как тот на мгновение сердито нахмурился. Затем на лице Дорна снова появилось обычное для него выражение сдержанной решимости.

Мы преуспеем там, где другие потерпели неудачу, и дело не в том, что мы сильнее или многочисленнее. Каждый из нас понимает: все мы есть продолжение Императора. Мы — Имперские Кулаки!

Слова Седьмого примарха начертали на стене Храма. Кроме того, их словно бы выжгло в рассудке всех и каждого, кто допускался внутрь. Для Сигизмунда они служили опорой. Не то чтобы он ощущал глубокую потребность в мести, но речь владыки Дорна повлияла на соображения, что беспокоили легионера всякий раз, когда он возвращался мыслями к той полузабытой ночи на плато Ионус, этому осколку в незажившей ране. Существо, что забрало его тогда, не было человеком — и он, Сигизмунд, стал таким же. Затем он склонился перед мужчиной, которого в менее просвещённые времена сочли бы сыном божеств. Далее, если хотя бы половина легенд об Императоре имела под собой основание, все астартес служили бессмертному созданию, настолько могучему, что оно умело стирать разум и вызывать грандиозные галлюцинации у населения целых городов.

Дамаринцы всё-таки сказали «нет».

Ни одному из примархов нельзя отвечать «нет», даже если в его послании говорится, что он приглашает тебя, а не вызывает. Другие командиры, под началом которых довелось служить Ригантису, чаще всего предпочитали устраивать совещания в специальных залах или же личных покоях, но Рогал Дорн поступал иначе. Всякий раз, когда новатор дома Зума беседовал с примархом, тот находился на командной площадке стратегиума ''«Фаланги»''. Иногда там включали акустические и визуальные заслоны от внешнего мира, но обычно, как и сейчас, такие меры предосторожности отсутствовали. При этом Дорну вовсе не требовалось находиться в центре событий лишь потому, что он руководил флотом. Рогал почти не общался с подчинёнными, спокойно предоставляя им выполнять приказы, полученные ими ранее. Но примарх не упускал из виду ни единой мелочи. Ригантис мог с полной уверенностью заявить, что, даже глядя тебе прямо в глаза, Дорн по-прежнему внимает ритму работы стратегиума, и его нечеловечески развитый слух выискивает любые неверные такты или дисгармонию, которые укажут, что требуется его вмешательство.

— Не подведёте. Новатор Зума, вскоре я предоставлю вам список кораблей, способных принять участие в этом манёвре. Пожалуйста, свяжитесь с вашими коллегами на этих судах и уведомите их о плане действий. Если задержимся, то к нашему прибытию дамаринцы осмелеют и будут сопротивляться. Каждый корабль обязан прибыть к точке перехода в течение тридцати минут. Если всё пойдёт так, как я ожидаю, эта война закончится в считаные дни, но у нас только один шанс на успех — вот этот.

Последние три дня — если измерять время по восприятию Ригантиса, — на протяжении которых они выслеживали дамаринцев в варпе, оказались не настолько трудными, как он предполагал, хотя без отдельных напряжённых моментов не обошлось. Всё началось с того, что внучатый племянник самого Эсуина на борту ''«Личного возмездия»'' уловил возмущение от кораблей врага, когда они вошли в эмпиреи, после чего спешно передал данные ''«Фаланге»'' и её небольшой флотилии. Преследовать дамаринцев было непросто, но, к счастью, их перелёт в эфире получился недолгим. Если бы путешествие затянулось, вероятность упустить беглецов резко возросла бы.

— Мы прибыли. — Оглянувшись через плечо, новатор увидел вспышки, указывающие на то, что за кормой выходят из варпа другие корабли эскадры. — Остальные тоже прибывают без проблем. Я привёл флот. Слово за вами, господин примарх.

Сигизмунд взглянул на противоположную сторону десантной капсулы, где сидел Хельдар с цепным мечом на коленях и портативным сверлом-стилусом в одной руке. Легионер вырезал что-то на кожухе оружия. Иониец прочитал курсивные буквы, расположенные для него вверх ногами.

Он решил, что сейчас не время для таких размышлений. Дорн и его хускарлы стояли у входа в здание, устанавливая на дверь вышибные заряды, тогда как Храмовники уже врывались внутрь через окна первого этажа. Сигизмунд услышал рычание цепных мечей и возгласы братьев. Ощутив укол вины из-за своей задержки, он бегом помчался на врага, не желая пропустить ни секунды битвы.

Второй раз за день Гидореас переступил порог Зала Консенсуса вслед за своим господином примархом. Вместе с ним шагали ещё девяносто девять хускарлов Имперских Кулаков. Они пришли без знамён и фанфар. Эскадрилья «Грозовых птиц», из которых высадились Дорн со свитой, немедленно умчалась на патрулирование города, чтобы вовремя заметить возможное вероломство со стороны дамаринцев.

От внимания Гидореаса не ускользнуло, что даже крайне вежливый упрёк примарха заставил офицера задрожать. Воин прошёл мимо неё, за ним последовало отделение из десяти хускарлов в массивных доспехах типа «Катафрактарий». На тот случай, если дамаринцы вынашивали какие-то планы внезапной атаки или захвата заложников, экипаж ''«Фаланги»'' отслеживал сигнатуры брони примарха и терминаторов, чтобы осуществить мгновенную телепортацию. Владыка Дорн настоял на таких мерах не ради собственной безопасности, но для того чтобы избежать новых жертв среди местных жителей.

Зал собраний представлял собой овальное помещение около семидесяти метров в длину и тридцати в ширину. По его левой и правой стороне располагались полукруглые ряды скамеек, а между ними находилось возвышение с длинным столом, обращённым к дверям. Топот вошедших легионеров в доспехах приглушал толстый ковёр на полу.

Гидореас спустился вниз, предоставив своему примарху честь лично принять Согласие ещё одного человеческого мира.

«Министр, данное устройство сохранит ваши личные соображения об этих исторических событиях. Да, оно уже записывает то, что слышит. Нет, я просто скажу несколько слов для вступления, и потом мы начнём.

Буквально два дня назад, продолжая нести надежду и безопасность всё новым системам, мы получили известия, которые ободрили всех и каждого в экспедиции Седьмого легиона. На планете, именуемой Олимпия, обнаружен ещё один из сыновей Императора! Рогал Дорн поделился с нами сообщением, которое он отправил недавно найденному примарху — приветствие и заверение в братской дружбе. Уверен, эта связь между ними будет становиться всё сильнее и крепче по мере того, как растёт Империум».

Кабина подъёмника стремительно удалялась от нижних доков «''Фаланги''», и искусственная сила тяжести возрастала. Гидореас с некоторой настороженностью изучал своего спутника. Корагга Таудо из Лунных Волков носил всего лишь лейтенантское звание, однако пользовался всей полнотой власти одного из примархов. Хотя воин немного уступал Гидореасу в росте — правда, из-за массивной терминаторской брони хускарла видимая разница увеличивалась, — держался он с напыщенностью человека, который воспринимает себя заметно выше всех окружающих. На капитана Имперских Кулаков он взирал, задрав неизящный расплющенный нос. Его правый глаз из металла и керамита безжизненно смотрел на Гидореаса, не моргая. Лоб и щеку выше и ниже искусственного органа пересекал шрам длиной с палец. Имя легионера и общее впечатление от него побудили хускарла предположить, что перед ним терранин. Судя по происхождению и рубцам, ветеран.

— Пусть Эол возьмёт подразделение Храмовников и присоединится к нам. Мои братья прибудут со своими поборниками, так что и мне следует взять кого-то из своих.

Действо завершилось после парадного марша легионеров и вступительной речи Хоруса. Воины из свиты примархов разошлись по отдельным гарнизонам, тогда как чемпионы и капитаны сопроводили своих повелителей на совет. Представлялось очевидным, что генный отец Лунных Волков старается воссоздать атмосферу пышности и важности Солнечного Конклава, хотя и в заметно меньших масштабах. Со времени того благородного собрания прошло чуть больше года, и Гидореасу показалось несколько преждевременным подсчитывать победы. Всё это особенно сильно раздражало хускарла, поскольку он осознавал, что на возвращение к остальному легиону, взявшему курс в самое сердце Окклюды Ноктис, у них уйдёт ещё больше времени и усилий, чем на перелёт сюда.

— Какое высокомерие... — Лев отошёл от стола, но тут же метнулся обратно. — Нет! Я этого так не оставлю. Есть лишь один способ определить, кто из нас прав.

Сигизмунд отступил назад, избегая серии решительных выпадов Оденцы, и его ноги взметнули облачка золы из круга, ограничивающего зону схватки. Ему не требовалось парировать: само расстояние защищало легионера от ищущего острия гладия в руке оппонента. Внезапно иониец развернулся, чтобы импульс, полученный им при отходе, придал мощи его атаке. Именно так Сигизмунд и задумывал с первого шага своего притворного отступления. Его клинок, более длинный и тяжёлый, чем у противника, секущим движением устремился к бедру Оденцы, вынудив того уклониться вбок. Его гладий ринулся наискосок для парирования, однако иониец метил вовсе не в ногу. Незначительно изменив направление и баланс веса, Сигизмунд опустил лезвие меча на предплечье оппонента. Клинок глубоко вошел в кожаный наруч, и Оденца, невольно разжав хватку, выронил гладий.

Оставшаяся часть полёта прошла в молчании.

Сигизмунда не впечатлили размеры ''«Гордости Императора»'': даже линкор типа «Глориана» не мог сравниться с ''«Фалангой»''. Тем не менее воин родился в трущобном городе на Терре, а возмужал в относительно спартанских условиях VII легиона, а потому счёл, что флагманский корабль Фениксийца не менее грандиозен и роскошен, чем дворец самого Императора. Пока воины шли по исполинскому звездолёту, Эйдолон постоянно называл окружающие места и красноречиво описывал их. Космодесантники двигались по Триумфальному Пути, что пересекал большую часть корабля в длину, от кормовых пусковых отсеков до командных палуб у носа, где и наметили провести дуэль. На широком проспекте легионерам почти никто не встретился: похоже, его заранее расчистили для примархов, которые прибыли раньше своих поборников с их гораздо более скромными свитами. Отзвуки шагов астартес разносились среди позолоченных колонн и огромных арок, сияние тысяч люменов отражалось от полированных ворот, которые перекрыли бы Путь в случае вторжения. По оценке Сигизмунда, здешние помещения уступали в масштабах разве что стратегиуму ''«Фаланги»'': хотя звёздная крепость заметно превосходила в тоннаже любой линейный корабль, её внутренние отсеки в основном спроектировали для использования людьми, а не примархами. ''«Гордость Императора»'', напротив, казалась подогнанной специально под Фулгрима. Каждый дверной проём и сводчатый потолок на ней уходили ввысь намного дальше, чем требовалось даже с учётом роста легионеров.

Он ни разу не взглянул на Эола или его товарищей после того, как магистр Храмовников потерпел поражение.

Когда они возвращались обратно по Триумфальному Пути, примарх Седьмого услышал, что его зовёт Фениксиец, и замедлил шаг. Гидореас приказал воинам остановиться, чтобы Фениксиец догнал их, после чего вместе с товарищами-хускарлами зашагал позади двух командиров на почтительном расстоянии, хотя и не так далеко, чтобы не слышать, о чём они разговаривают. Ранее Рогал недвусмысленно дал понять, что во всём доверяет главному из своих капитанов, а также не считает себя бессмертным. Дорн хотел, чтобы на случай его гибели у Гидореаса имелось не просто наследие в виде приказов, которые нужно выполнять, а полная и объективная картина образа мыслей его примарха.

— Отправь сообщение моему магистру Храмовников, — неожиданно сказал он Гидореасу. — Пусть он и его спутники возвращаются со мной на ''«Вестник рассвета»''. Я желаю обсудить с ним поединок и выразить благодарность за то, как он представлял меня.

«Следить за развитием общей ситуации в Ночном крестовом походе стало намного труднее с тех пор, как Рогал Дорн разделил свою армаду на оперативные группы.

Я ощущаю себя совершенно одиноким в темноте».

Пребывая в полном одиночестве в навигаторском пилястре, Ригантис проклинал имя Рогала Дорна, проклинал себя и собственную гордыню, проклинал своего двоюродного деда за то, что тот довёл дом Зума до такого жалкого состояния, что его нынешнему новатору пришлось ввязаться в подобную авантюру ради восстановления надлежащего величия семейства.

— Отмена последней директивы, начальник двигателистов, — произнёс он по внутреннему воксу. — Уведомите господина Дорна, что, по моему мнению, нам следует отвести пару часов на перегруппировку. Мои сородичи на других кораблях также попадут в штиль — пусть ''«Фаланга»'' транслирует хоровые астропатические сообщения, как маяк ближнего действия. Если нам суждено сбиться с пути, то лучше заблудиться всем вместе.

Суммарно Ночной крестовый поход привёл к Согласию тысячу звёздных систем. Такая новость содержалась в астротелепатическом послании от Лунных Волков. Всё это время Хорус Луперкаль вёл подсчёты по нерегулярным рапортам своих братьев и теперь пожелал, чтобы они узнали об этом достижении. Впрочем, на ''«Фаланге»'' оно не вызвало особой радости. Ближе к центру Окклюды Ноктис варп-прыжки стали во много раз короче переходов в пограничной зоне, и по этой причине обнаружение любой планеты, столкновение с каждым врагом, и всякая война превращались в мучительно кропотливый процесс. Оказалось, что на долю Имперских Кулаков приходится лишь около десятой части актов Согласия, и Гидореас чувствовал, что после подобных известий настроение в стратегиуме ухудшилось.

Рогала не интересовали похвалы, которыми осыпали его братьев, однако Гидореас понимал, что его повелитель судит себя куда строже, чем любого из родичей, поскольку считает достойным лишь одного критика — самого Императора.

Работая на своём посту у одного из первичных сенсорных блоков, Нитталья Кирасова подсчитывала остовы, обнаруженные датчиками.

— Следуйте за ними так быстро, как только можете, но вряд ли мы их догоним, — ответил примарх. Фрагменты корабля догорали, и единичные всполохи пламени за бронестеклом отражались на золотых доспехах Рогала. — Полагаю, этот враг желает оставаться неизвестным как можно дольше.

По коридорам разнёсся отрывистый грохот болтеров, совсем непохожий на пронзительный визг лазерных карабинов неизвестного врага. Фафнир Ранн выстрелил снова; для устойчивости он опирал ствол на овальный вырез с краю абордажного щита, а сам выглядывал над верхней кромкой, чтобы навести оружие с помощью авточувств, заполнявших его поле зрения данными о целях.

Ранн не сомневался, что Имперские Кулаки наконец отыскали убийц, таившихся в самом сердце ночи.

Оба сердца Храмовника стучали, будто боевые барабаны. Сигизмунд бросился вперёд через порог разрушенного храма, сжимая меч, скользкий от крови Незримых. Легионер понятия не имел, почему они так ценят эту неровную груду заросших камней: имело значение лишь то, что враги бежали сюда, но не найдут здесь спасительного укрытия, на которое так надеялись.

Незримые сделают всё возможное, чтобы уйти от Имперской Истины, запутать её поборников, направить их по ложному следу. Сигизмунд бросился в атаку, не обращая внимания на то, что от его брони, сверкая, отражаются лазерные разряды. Он твёрдо верил, что его цель — или принести врагу просвещение Императора, или погибнуть, выполняя эту задачу.

— Они уходят от ответов, лукавят или прямо отказываются говорить, — доложил Гидореас своему примарху, когда они подошли к двери в помещение, где содержались пленные Незримые.

— Что ж, неважно, — изрёк Дорн, немного поразмыслив. — Чтобы узнать их секреты, не нужно развязывать им языки, — есть и другие способы пролить свет во тьму.

Хуртен Торл, легионер-псионик, поднял руку, омытую слабым золотым светом. Сидевший перед ним мужчина из Капыкулу слегка отдёрнулся, сдвинувшись по скамье ближе к соседу. Незримый не выказывал никаких признаков боли или страдания, однако затем его глаза закатились, а сам он рухнул набок. Библиарий поймал пленного до того, как тот ударился бы головой о пол, но Гидореас услышал, что сердце человека, перед тем буквально колотившееся в груди, остановилось.

— И всё же мы продолжаем учиться. Каждая битва, любое столкновение, всякое препятствие, которое мы должны преодолеть, даруют нам больше сведений о враге. Например, мой хускарл, сейчас мы узнали, что происходит, когда их подвергают пси-сканированию. По-моему, для них это не защита, а уязвимость. Мы найдём других Незримых и, если потребуется, воспользуемся ими всеми, чтобы выполнить наше задание.

Пока Воннис, апотекарий Имперских Кулаков, вставлял несколько пластековых слайдов в проекционную машину, Ригантис заглядывал в выскобленный череп Незримого и полагал, что вся эта ситуация довольно неприятна. Запах стерилизующей жидкости не полностью перекрывал смрад затхлой крови покойника, а лишь добавлял к ней едкий привкус. Мозг скончавшегося врага и ряд других важнейших органов разложили на металлических подносах рядом с секционным столом. Каждый образец покрывали надрезы, и у всех недоставало кусочков. Эсуину стало интересно, какие удивительные открытия совершил бы апотекарий, если бы ему позволили препарировать какого-нибудь новатора в самом расцвете сил.

Воинственное заявление Дорна отозвалось в мыслях Ригантиса вспышкой новой звезды, и он вынужденно отвернулся, ибо больше не выдерживал накатывающих на него волн энергии примарха. Взгляд навигатора упал на безжизненное лицо Незримого на столе. Такое человеческое, и всё же пустое. Говорили, что глаза — зеркало истины, но во взоре мертвеца Эсуин ничего не увидел.

Перешагнув через павшего соратника, Сигизмунд укрылся за каменным выступом, торчащим из утёса. Другие воины в жёлто-чёрной броне, освещённые лазерным огнём из турельных установок наверху, продвигались сквозь резкие тени и яркие блики по открытому участку белоснежного песка длиной в полкилометра. Справа от них могучие ветра гнали приливные волны, способные смыть танки, однако на полосе земли между бушующими водами и устремлённым ввысь оборонительным барьером сражались легионеры Дорна и Незримые.

— Всем отделениям, сосредоточиться на оборонительных лазерах. Прикончить всех внутри.

«С тех пор как я перешёл к Седьмому легиону, Вселенная далеко не впервые близка к тому, чтобы прикончить меня, но мне кажется, что вот эта запись точно последняя. Зубы Джезата, я даже не думал, что дотяну до нынешней минуты! Понятия не имею, услышит ли кто-нибудь то, что я диктую. Может, ты один из Незримых, а? Понимаешь меня? Надеюсь, вы все сдохнете! Мне плевать, если каждый из вас, коварных сволочей, хоть в центр звезды провалится!

Я полагаюсь на Рогала Дорна. По-прежнему верю, что у него получится».

Конечно же, Гидореас не думал, будто у Рогала Дорна закончились идеи, однако примарх определённо не торопился с перегруппировкой флота и развитием своей стратегии. Незримые словно бы находились повсюду, хотя ни один из их миров так и не удалось найти. Если учесть, что они почти свободно атаковали в местах, удалённых друг от друга на сотни световых лет, командиру хускарлов казалось невероятным, что имперская экспедиция до сих пор не наткнулась на какое-нибудь более крупное поселение, чем лунная станция или орбитальная база. Однажды Гидореас предложил теорию, согласно которой Незримые вообще не имели своих планет, а все без исключения кочевали между системами. Дорн, хотя и признал, что вероятны любые варианты, указал, что даже в таком случае для снабжения кораблей и экипажей в количествах, встреченных легионом, всё равно потребовались бы припасы и поддержка в объёмах, намного превышающих те, что Седьмой обнаружил на данный момент.

— С удовольствием приму библиария Торла на моём пилястре, господин примарх, — сухо ответил Ригантис. — Разумеется, после надлежащего уведомления.

Продвигаясь вдоль древнего русла реки, хускарлы беспрерывно вели шквальный огонь из комбиболтеров и автопушек «Жнец». Высадившие их «Грозовые птицы» и «Громовые ястребы» с воем устремились обратно в пустоту, чтобы обеспечить прикрытие трём дюжинам кораблей флота Имперских Кулаков, которые давали отпор вдвое превосходящей их армаде транспортных звездолётов Незримых, пытавшихся выйти на орбиту.

Выстроившись вокруг своего магистра, Храмовники направились к воротам.

«По счастью, я всё ещё жив, хотя и несколько потрясён откровением, что ''«Фаланга»'' станет для нас не безопасным убежищем, как я предполагал, а чем-то совсем иным. Ранее мы так и не сумели ни с кем связаться, и потому повернули назад; наши навигатор и астропат объединили свои умения, чтобы обнаружить флагман господина примарха в безмолвии Окклюды Ноктис.

Но я предвижу, что до того дня обе стороны ждёт ещё великое множество битв и смертей».

''«Фаланга»'' служила центральным бастионом «Ночного замка», но не всегда участвовала в боях, как и примарх. За те месяцы, что минули после зачистки системы, Дорн четырежды переносил свой флаг на другой корабль в зависимости от ситуации и текущих потребностей. Казалось, будто нынешние занятия наполняют повелителя Гидореаса новой энергией, и он обретает большую уверенность в своей общей стратегии, что позволяет ему сосредоточиться на конкретных областях.

— Предположений мало. Мне нужны доказательства.

Прежде чем появилась возможность собрать оные, на борту ''«Веритас Инсигнум»'' прошло ещё четыре дня. Гидореаса, делившего каюту с Вастакрузом и ещё двумя членами экипажа, всего через час после окончания вахты разбудил вой общего сигнала тревоги. Он отдыхал, не снимая броню, — весь «Ночной замок» считался зоной военных действий, — а потому без промедления затопал по коридорам на командную палубу.

— Мы не можем уверенно утверждать, что у врага есть варп-врата, но если они имеются, то я знаю, как и где их искать, — подытожил Дорн.

— Вы уверены, что мы ищем там, где нужно?

— Посмотрим поближе?

Если бы Гидореас не знал истинной обстановки, ему могло бы показаться, что Дорн намеренно вывел свою армаду на невыгодные позиции. Второй флот Незримых — тот самый, о котором предупредили новатор и старший библиарий, — приближался на высокой скорости. Двигаясь таким курсом, неприятель войдёт в соприкосновение с имперцами практически напротив того участка, куда враг ударил в начале битвы. Это выглядело как классический охват «клещами», вот только первая группировка Незримых стала выходить из боя раньше, чем второй флот подошёл на дистанцию ведения огня. Противник не собирался атаковать VII легион и его союзников с двух сторон, а планировал нечто иное.

Права на ошибку здесь почти нет. Судя по словам Дорна, даже если бы один корабль слишком близко подошёл к варп-вратам или отступил раньше времени, Незримые могли бы принять какое-либо решение ещё до того, как на них расставили западню. Однако же Гидореас осознал, что, невзирая на все подобные соображения и колоссальные ставки, Рогал Дорн не считал ни один из элементов своего плана авантюрным.

— У меня родилась идея, а не план! — рявкнул Ригантис, запуская тормозные двигатели.

Последние обрывки ощущений Ригантиса сложились в картину того, что его бросает на купол из бронестекла, и миг спустя тот раскалывается вокруг него.

Если поначалу Гидореас предполагал, что после обнаружения варп-врат в «Ночном замке» война быстро завершится, продолжающиеся атаки Незримых вынудили его отбросить такие мысли. Как и прежде, имперская экспедиция делилась на несколько крупных боевых флотов, каждый из которых вполне мог оккупировать или опустошить любую планету Капыкулу, если бы обнаружил оную. Рогал Дорн верно предположил, что неприятель имел сложности с переброской большого количества звездолётов и войск через систему врат, что мешало ему реагировать на внезапные действия эскадр значительных размеров.

— Сочту твоё безмолвие за ответ.

Сигизмунд наслаждался безмолвием внутри Храма на борту ''«Фаланги»''. Он радовался, что не попал в число защитников сакрального места, направленных в какую-то из других боевых групп. Хотя каждый воин братии нёс свой долг внутри себя, и порой ради обороны Храма надлежало сражаться с врагами где-то очень далеко от него, но иониец ощущал наибольшее умиротворение, когда проводил одиночные тренировки в этих стенах.

Клинок Сигизмунда, сверкнув, метнулся вверх, его острие вышло на метр за пределы круга и замерло в волоске от шеи Аппия.

Итак, он наконец довёл себя до перенапряжения. У него болело всё — от восстановленных грудной клетки и лица до третьего глаза, который ломило из-за постоянного контакта с варпом. Предыдущие сеансы Ригантис поручил своим пеонам<ref>''Пеоны'' — здесь навигаторы невысокого ранга.</ref>, однако в эту фазу перехода, занявшую последние восемнадцать дней, бремя нёс он один. Почти три недели субъективного времени Эсуин всматривался в варп, чтобы оценить его капризы и течения. Новатор Зума вносил все необходимые коррективы, наблюдая за вихрями и круговоротами эфира, способными сбить армаду с курса, или за встречными приливами, что обрекли бы имперцев на вечный дрейф.

Эсуин понятия не имел, где именно очутилась ''«Фаланга»'', но они явно что-то нашли.

Ранн поймал себя на том, что смотрит ввысь, мимо высоких куполообразных зданий Незримых, в небеса, заполненные реактивными струями и взрывами. С поверхности мира картина выглядела почти безмятежной — гораздо более близкий грохот болтеров и треск лазеров звучали куда назойливее, чем непрерывный рокот двигателей и пушек ударных судов. Спереди доносились скрежет и рычание транспортных танков «Лэндрейдер» и «Спартанец»: передовые отделения 45-го штурмового кадра прорывались к скоплению зданий, в которых владыка Дорн опознал резиденцию планетарного правительства.

Ранн больше не верил в судьбу, хотя он вырос среди пророчеств о великом предназначении, а также сказаний о знамениях и героях, рождённых под особой звездой. И всё же, пока Фафнир, по бокам которого шагали боевые братья, поднимался по белокаменной лестнице, забрызганной кровью Незримых, и переступал через их изувеченные трупы, он осознал природу неизбежности.

Гидореас спустился по рампе «Грозовой птицы» всего через секунду после примарха, но Рогал Дорн уже удалился на десять метров и быстро ускорялся. Выбежав из тусклого света, идущего изнутри штурмового корабля, магистр хускарлов помчался в красноватые сумерки. Впереди в лучах заходящего солнца поблёскивали белые стены и башни. Внешне крепость напоминала ту, которую Незримые построили на одной из планет в «Ночном замке», но многократно превышала её в размере. Со всех сторон цитадель окружали взлётно-посадочные полосы, стартовые площадки и вспомогательные постройки. Её параболические антенны-ретрансляторы смотрели в направлении орбитальных станций, а где-то вдали завывали тревожные сирены, чью какофонию улавливали авточувства боевой брони Гидореаса.

На борту ''«Фаланги»'' флотские астропаты и библиарии легиона объединились в некую общность — психические модули зала вещания переплели их мысли и добавили им мощи. На поверхности, в шестидесяти километрах ниже, Гидореас увидел, как Незримые начали умирать.

«С чувством глубокого облегчения я веду запись о грандиозном успехе в войне против Незримых. Меня не посвятили в какие-либо подробности, но по всему флоту разлетелась весть о капитуляции одного из миров Капыкулу, что наверняка проложит верный путь к достижению Согласия. Я не питаю особого оптимизма, поскольку опыт покорения Скатии доказывает, что возможно всякое, но полагаю, что все мы должны рассматривать это достижение как наиважнейший момент всего Ночного крестового похода.

Сейчас это трудно вообразить, но, предположим, через год или десятилетие я смогу встретиться с кем-нибудь из них в мирное время. Мы выпьем вместе, поднимем тост за павших товарищей и поразмышляем обо всём, что нас объединяет, а не о том недолгом противоборстве, что разделяло нас. Вот каким окажется истинное наследие нашего грандиозного начинания, когда отгремят залпы последних битв».

— Нам по природе свойственно защищаться, когда на нас нападают, и в наших битвах пали многие бойцы с обеих сторон, — произнёс Рогал Дорн, стоя на возвышении, с которого прежде выступали ораторы в сенате Континуума Капыкулу. Само помещение представляло собой не очень большой зал, куда едва вмещалось тридцать делегатов, а сейчас примарх со своими стражами-хускарлами занимали его почти целиком. — Однако цивилизованным существам свойственно преодолевать свою природу, полагаясь на разум и рассуждения.

Как только они оказались внутри, примарх заговорил, и протесты сенаторов быстро утонули в рёве комбиболтеров.

Обернувшись на голос, Сигизмунд увидел, что к нему подходит худой, облачённый в рясу человек, который опирается на посох с пылающим навершием.