4412
правок
Изменения
Перейти к навигации
Перейти к поиску
Грамматик Грамматикус понял это и сам. Сжимая в руках ящик, он бежит назад, к ним, минуя бегущих от опасности людей. Старший офицер Военного Двора рядом с ним внезапно взрывается, когда в него попадает болт.
Нет описания правки
{{В процессе
|Сейчас =8088
|Всего =166
}}{{Другой перевод||[[:Категория:Harrowmaster (переводчик)|Harrowmaster]]}}{{Книга
Олл Перссон — Вечный
Джон Грамматик Грамматикус — логокинетик
Кэтт — несанкционированный псайкер
Они снова присоединяются к маршу. В конце процессии роты Отрицания проходят через противовзрывной люк на Марсианские подступы. Эта магистраль, один из главных масс-проходов Санктума, представляет собой огромное пространство, построенное так, чтобы вместить даже самые массивные боевые машины. Потолок над ним теряется во тьме и микроклиматической дымке. Внушительный масштаб усиливается тем, что туннель пуст.
Онфлер объявляет остановку. Позади них, насколько хватает глаз, простираются Марсианские подступы, освещённые натриевыми фонарями, установленными на стенах через определенные промежутки. Но впереди путь перекрыт колоссальными воротами безопасности, предназначенными для сдерживания титановсамых больших боевых машин. В передней части Отрицания-340, ожидая в плотной, упорядоченной шеренге, Сартак слушает, как Онфлер общается со своими офицерами.
— В чем дело? — шепчет ему Медузи.
Если повезёт, то их посадят в камеры. Если же нет, то их поведут в...
Джон ГрамматикГрамматикус, оторвавшись от своих невзгод, поднимает взгляд и видит, что Избранник, Хассан, догнал их и встал на ступеньку ниже группы конвоируемых заключенных. Выражение лица Хассана мрачно-торжественное.
— Куда вы нас ведёте? — спрашивает Джон.
Где Джон?
— ГрамматикГрамматикус!
Джон вернулся. Как идиот. Олл видит, как он пробирается сквозь движущееся скопление людей.
«Ты, чёртов идиот, он слишком тяжёлый...»
— Джон!
Лидва срывает с бедра раптора боевой нож, изогнутый словно клюв ястреба, и отбрасывает тело в сторону. Он поворачивается к Джону и начинает кромсать плоть извивающихся придатков, опутывающих ногу Джона. Брызжет гнилостный сок. В отчаянии Джон пытается сорвать щупальца самостоятельно, подставляя пальцы под нож Лидва.
— ГрамматикГрамматикус, позволь мне! — рычит ЛитуЛидва.
Обнуляющий контейнер, лежащий рядом с Джоном, слегка сползает в сторону. Пол под ними и вокруг них начинает прогибаться. Бегущие горожане рассыпаются и скользят по внезапно искривившейся поверхности. Частью чего ни были бы отвратительные щупальца, оно поднимается из основания под процессией, разрушая материю подобно грязи по мере проникновения в реальный мир. Новые щупальца, некоторые гораздо крупнее тех, что держат Джона, появляются из расширяющихся трещин в мраморе. Одно из них хватает проходящего мимо адъютанта и отрывает её ноги.
— Давай! — кричит Олл.
С ящиком под мышкой и ГрамматикомГрамматикусом, бесцеремонно перекинутым через плечо, Лидва бежит вместе с толпой. В полу позади него образуется дыра. С визгом люди падают в неё. Из земли проступает сочащаяся мерзость.
— Бегом! — командует Олл. Старые спутники повинуются. Бегство — это единственный разумный выход. Актея запинается. Она потратила больше сил, чем могла себе позволить. Кэтт, рыдающей от эмпатической нагрузки и готовой самой упасть в обморок, удаётся удержать её от падения. Олл помогает ей, невольно морщась, когда он поддерживает ведьму. Её кожа и кости источают резкую остаточную псайкану, и прикосновение к её телу подобно прикосновению к расплавленному кошмару. Но он всё равно поддерживает эту высокую покачивающуюся женщину на ногах. Его веко бешено дёргается.
— Оборонительный строй! — командует Онфлер. — Клавианская формация!
Двигаясь синхронно, роты Отрицания образуют ровные ряды прямоугольников перед титаническими воротамивратами титанов.
— Что с Гегемоном? — спрашивает Онфлер.
Джон Грамматик Грамматикус следует за Оллом в тёмный атриум.
— Честно говоря, — тихо произносит он, — я понятия не имею, что нам делать.
— Я не знаю! — отвечает Джон. — Но ты знаешь Его. Я думал, что ты знаешь то, чего не знает никто другой. Что ты знаешь секреты о Нём, об этом Дворце, о том, как Он думает и действует...
— Всё, что я знаю, уже давно устарело, — говорит Олл. — Мне известно не более твоего, ГрамматикГрамматикус.
— Но ты согласился, Олл. Ты согласился помочь мне.
— Ты всегда мастерски обращался со словами, Джон. Ты был вдохновляющ. Ты был готов противостоять невообразимому. Поэтому я согласился, Джон. Я понятия не имел, как мы это сделаем, но я согласился.
— Олланий, меня беспокоит то же, что беспокоит и ГрамматикаГрамматикуса, — говорит Актея.
К ним подходят остальные, нерешительные и любопытные, привлеченные разговором на повышенных тонах.
Он делает жест в сторону Джона, который не смотрит в ответ.
— Потом ко мне пришёл Джон ГрамматикГрамматикус, — говорит Олл. — Ну, на самом деле война Хоруса пришла первой. Калт горел, всё исчезло, и тут появился красноречивый Джон, умоляя меня помочь ему.
— Погоди... — говорит Джон. Он делает паузу и пожимает плечами. — Нет, это правда. Я умолял.
Кэтт смотрит на Олла.
— Что такого сказал ГрамматикГрамматикус, чтобы убедить тебя? — спрашивает она.
Олл грустно улыбается ей.
— Что?
Сейчас, когда он повернулся, Олл видит обратную сторону дверей, через которые он только что прошёл. Он привлекает внимание ГрамматикаГрамматикуса.
— Смотри, — говорит он.
[[Файл:EndAndDeath-II-6xxviii.jpeg|альт=Самус преследует Локена сквозь недра «Мстительного Духа»|без|мини|''Самус преследует Локена сквозь недра «Мстительного Духа»'']]<br />
== 6:xxix. Слова из Шепчущих Вершин ==
Зиндерманн открывает книгу, его пальцы дрожат.
<br />
== 6:xxx. Позади, рядом ==
Локен не смотрит вниз. Перебирая руками, он взбирается по лестнице, его мокрые ладони скрипят о перекладины. Он слышит визг рвущегося металла. Чудовище карабкается вслед за ним, поднимая огромную тушу из жидкости и цепляясь когтями за стену. От движения его массы содрогается вся шахта.
<br />
== 6:xxxi. Не совсем город ==
Зибес находит ещё одну петлю из красной нити, обвязанную вокруг потрёпанной свинцовой водосточной трубы, и жестом подзывает всех к себе.
<br />
== 6:xxxii. «Взгляни!» ==
Локен пытается повернуться, достать клинок. Лапа демона вновь хватает его и отправляет в полет по коридору. Локен ударяется о переборку, скользит и останавливается. Он чувствует вкус крови во рту. Он пытается подняться, повернуться лицом к надвигающейся твари.
<br />
== 6:xxxiii. Смертные останки ==
Сердце корабля полностью мертво, словно они попали во внутренности трупа, мумифицировавшегося до состояния, когда осталась лишь оболочка.
— Или о какой стороне, не принятой нами, мы жалеем, — добавляет он. — Или какую сторону нам не дали выбрать.
== 6:xxxiv. Экзопланарный пролом ==Ряды зубов впиваются в грудь и таз Берендола, но он не перестаёт рубить. Лезвие рассекает глаз, и тварь с воплем выплевывает космодесантника. Берендол катится по потрескавшемуся полу атриума, изломанный и покрытый кровавой слизью. Разъярённая тварь-нерождённый пытается нащупать его, но вместо этого находит Молва и Демени. Опомнившись, они вместе бросаются вперёд, становясь между наполовину пойманной тварью и Берендолом. Ломая дверной проём и упираясь плечами в стены, чудовище пытается втащить в атриум ещё большую часть себя. Огромными руками оно ищет, за что ухватиться, но полированный пол блестит от его крови. Тактическая спата Молва глубоко рассекает левое запястье, перерезая артерию, из которой фонтаном начинает хлестать кровь, забрызгивая масляные картины и орошая потолок и дальнюю стену. Струя крови, хлещущая словно из шланга, подхватывает и швыряет Молва. Тейн к тому времени уже на ногах. Он несётся подобно грому, с треском ломая пальцы и когти чудища ударами молота. Качающиеся рога твари скребут потолок, путаются в электролюстрах, вырывая и роняя их, срывают со стены несколько больших полотен. Молв, снова встав на ноги, пронзает мечом ладонь огромной руки и пригвождает её к стене атриума. Тварь пытается освободиться, но спата впивается в кости руки словно гвоздь в распятие. Молв прикладывает всю силу и вес, удерживая меч на месте. Демени замечает это и атакует другую руку. Его меч сломался о когти, поэтому он подхватывает упавший двуручный меч Берендола и с разбегу пронзает им другую руку у основания большого пальца, пригвождая её к противоположной стене. С зажатыми в дверном проёме плечами и прибитыми к стенам руками, нерождённый воет и сопротивляется. Тейн подбегает к ревущей пасти чудища и обрушивает двуручный молот, пробивая черепную коробку. Умирающая тварь, чей мозг разорван, бьётся в судорогах и начинает сотрясаться в конвульсиях. Куски штукатурки падают с потолка и, словно сахарная глазурь, рассыпаются на мокром от крови полу. Тейн уворачивается от беспорядочно секущих рогов, но Молву это не удаётся. Острия длиной с копье пронзают его грудь и сбивают с ног. Он мёртв ещё до того, как с жутким хрустом голова нерождённого опадает, и рога соскальзывают с него. Вонь пролитой крови отвратительна. Тейн весь пропитался ею. Он с кряхтением тянет молот и выдёргивает его из вмятины в кости. Он поворачивается, восстанавливая дыхание, и смотрит на Молва, мёртвого и лежащего на спине. Демени извлекает меч Берендола, позволяя огромной руке, словно мешку для трупов, упасть на пол. Прихвамывая, он идёт к ветерану. С момента, как тварь выплюнула его, Берендол так и не поднялся на ноги. Повреждения его брони от бедра до горла и масштабы ранений ясно видны даже с того места, где стоит Тейн. Демени опускается на колени. Он растёгивает крепления шлема Берендола. Хускарл ещё дышит. Его визор заляпан кровью, а лицо представляет собой красную маску, с которой утомлённо помаргивают смыкающиеся глаза. — Хускарл, — говорит Демени и протягивает меч рукоятью вперед. Мужчине полагается умирать с мечом в руках. — Возьми его, брат-послушник, — говорит Берендол и замолкает навеки.<br /> == 6:xxxv. Осколки (не войти и не выйти) ==Истерзанная до смерти, последняя крепость сотрясается и дрожит. В ней внезапно появляются обширные внутренние повреждения. Она истекает кровью. Чувствуя это, чувствуя, как слабеет их добыча, вражеские войска вокруг Дельф удваивают свои усилия. Позади них, в опустошенном Палатине и на развалинах доминионов за его пределами остальная часть огромной армии вторжения Хоруса Луперкаля устремляется вперёд, чтобы поддержать прорывающий стену авангард. Эта волна, эта неисчислимая омерзительная волна уничтожит все силы лоялистов, оставшиеся в горящем Палатине, и утопит всё сопротивление, пытаясь достичь рушащихся стен. По измождённому лицу последней крепости струится кровь. Она заполняет все полости и залы внутри нее. Когда силы предателей прорываются к ним по марсианским подходам, Онфлер кричит, чтобы его роты держали строй, но у него не осталось ни одной роты. Их потери составляют уже шестьдесят процентов. Оставшиеся в живых боевые братья, противостоящие шквалу выстрелов, отброшены назад, к скованным льдом вратам титанов, оставляя за собой ковёр из мёртвых соратников. Болт-снаряды рвутся в их рядах, врезаются в ворота позади, осыпая их пламенем и шрапнелью. — Я не собираюсь умирать вот так, сын Дорна, — огрызается Сартак. — У тебя есть альтернатива, Волк? — кричит в ответ Онфлер. — Атаковать в рукопашную, — без колебаний отвечает Сартак. Он выпускает последний болтерный снаряд и отбрасывает разряженное оружие в сторону. — Атаковать этих ублюдков. Это последнее, чего они ожидают. Вражеский огонь разрывает людей рядом с ним. Воин Саламандр падает, разорванный на части. Рева Медузи отлетает к воротам и сползает на землю, от его головы и груди ничего не осталось. — К впечатляющим подвигам? — рычит Онфлер. — К впечатляющим подвигам, претор-капитан, — отвечает Сартак. Им не продержаться долго, но так они заберут больше врагов с собой. — Не отставай от меня, — говорит Сартак, отстегивая боевой топор. — Сможешь? Онфлер поднимает меч, чтобы отдать приказ. Люк позади него распахивается. Нечто длинное и бескостное, похожее на конечность-щупальце, вылетает из него быстрее, чем может уследить глаз. Оно хватает Онфлера сзади и тянет его в люк с такой силой и скоростью, что в местах ударов его рук и головы на раме остаются следы от желтой краски. Он просто исчезает. Исчезает в одно мгновение. Исчезает во тьме. Сартак выкрикивает его имя. Он хватает упавший гладий претора-капитана и, держа меч в одной руке и топор в другой, бездумно бросается к люку, чтобы найти его. Навстречу ему рвутся новые щупальца. Санктум Империалис вздрагивает. Он шатается, словно тяжело раненный человек, слишком уставший и потрёпанный, чтобы удержаться на ногах. Возможно ли, что он стоит на месте только благодаря переплетённой с его тканью архитектуре Неизбежного Города, извивающейся, как паразит, в своем хозяине, поддерживая его в вертикальном положении, когда тот уже почти мёртв? Все старые спутники встревожены. Джон Грамматикус знает, что все они одинаково чувствуют, будто за ними наблюдают, и что в уголках их глаз мелькает преследователь. Даже Актея кажется нервной и отвлекается на то, что не в состоянии разглядеть даже её разум. Джон знает, насколько они уязвимы. У них нет оружия. Они опустошили и выбросили обнуляющий контейнер. Олл положил в карман серебряный компас, реактивный маятник и свой блокнот, а также нож. Это единственная вещь силы, что у них есть, но Джон сомневается, что он пригодится в драке. Лидва вернул себе колоду таро, но всё ещё не может отделаться от мысли о карте Тёмного короля, которой раньше в ней не было. Джон вновь овладел ножницами альдари и торкветуме, подаренными ему Эльдрадом. Надетый на его клин моток ниток был отдан на хранение Зибесу. Они доходят до старой рыночной площади, где между камнями растет чертополох. С двух сторон площади стоят деревянные здания, похожие на средневековые. Плотно прилегающие друг к другу строения гниют. Третья сторона площади — тускло-серая стена машинного отделения, испещрённая толстыми трубами. Четвертая сторона — золотой фасад Палатинского двора, уставленный колоннами и покрытая амарантовой драпировкой, обвитый серыми вьюнами и зарослями опутывающей травы. Они останавливаются, чтобы отдохнуть. Лидва вооружается чугунным столбиком с перил. Это, конечно, не тактический гладий или силовая булава, но хоть что-то. Кранк мастерит самодельную дубину из сломанной керамитовой трубы. Джон задумывается, от чего, по мнению Кранка, он сможет отбиться этой дубиной, но, похоже, от хоть чего-то в руках Кранку становится легче. Пока Актея отдыхает пару минут, восстанавливая силы, Кэтт отрывает полоску ткани от подола своей туники, собирает несколько камней и кусков битой черепицы, ни один из которых не больше куриного яйца, и делает себе грубую рогатку. Она изобретательна. Джон понимает, что она уже делала такое раньше. Быстрым движением от туловища она отправляет пробный камень в полёт через весь двор, и тот врезается в водосточную трубу. Джон одобрительно кивает. — Я целилась в окно, — разочарованно шепчет она. У него не хватает духу сказать, что, с чем бы они ни столкнулись, это будет достаточно большая мишень, чтобы подобной точности хватило. Джон задается вопросом, где же она научилась этому. Даже спустя столько времени он ничего не знает ни о ком из них. Он даже не знает полного имени Кэтт. Но теперь они близки как кровные родственники, близки как семья. Как и Оллу, Джону больше не нужно вникать в детали, потому что он знает то, что ему нужно знать. Таких верных товарищей у него еще не было. И никогда больше не будет. Он задумывается, стоит ли задавать вопросы, узнавать больше подробностей? Но зачем? Времени нет, да и зачем ему знать о них больше? Он ведь не ведёт записей. Никто не собирается запечатлеть для потомков их злоключения. Разве что город, зловеще наблюдающий за ними из каждого тусклого стекла и чужеродной тени, запомнит каждый их испуганный шаг. Но здесь не чувствуется ничего личного. В его анонимности есть презрительная пустота, как будто он ждёт и наблюдает за всеми и вся, и презрительно знает, что всё и вся в конце концов с какой-то мрачной неизбежностью придут к финалу. Старые спутники — просто прохожие, случайные посетители, не имеющие значения. Город ждёт прибытия более почётных гостей.<br /> == 6:xxxvi. Встреться с ним ==Его голос далёк как никогда, но его фигура стоит прямо перед Сангвинием. — Некоторые из нас рады созерцать триумф Разрушения, — говорит Феррус, — а некоторые опечалены этим. Все мы обречены на муки. Никто из нас не получил того, чего хотел. Даже те, кто просил. Дары Пантеона никогда не бывают столь чудесны, какими кажутся. Мы обязаны смириться со сделанным нами выбором. — Значит, вы собрались здесь... как на похороны? — Можно сказать и так, — говорит Феррус. — На поминки. Мы сами призвали себя из мучений, или нам позволили прийти. Не знаю, брат. Но это могло произойти только сейчас. Только в этот момент истории. Хорус нарушил правила мироздания столь кардинально, что стала возможной даже такая невозможность. Нас связывает уважение, воспоминания, скорбь и сожаление. Одно объединяет нас всех. Мы здесь из-за него. Он сделал это с нами. Отдаленные, дрожащие крики то нарастают в ярости, то стихают. — Разрушение может торжествовать, — говорит Феррус, — но не должно. Мы хотим, чтобы он страдал. Первопотерянный делает паузу и поворачивается, чтобы посмотреть на Сангвиния. Его лицо в тени и наполовину скрыто пылинками в воздухе. — Ты не сможешь победить, брат, — говорит он, — но ты можешь сражаться и перерезать ублюдку глотку. Ради нас. Мы знаем, что если кто-то сможет, то это ты. Всегда знали. Ты, ярчайший из нас. Лучший из нас. Обжигающие крики усиливаются, подчеркивая эти слова. — Убей его за нас, брат, — говорит Феррус. — Убей его за нас и за все те проклятые вещи, что он совершил. Тебе нечего терять. Больше нечего. Ангрон позаботился об этом. Отомсти за нас. — Я... — начинает Сангвиний. На мгновение крики заглушают его. От их эха дрожит палуба, и в сухой воздух взлетает ещё больше медленных пылинок. — Они разочарованы тобой, — говорит Феррус. — И я тоже. — Почему? — спрашивает Сангвиний. — Ты медлишь, — говорит Феррус, хмурясь. — Оттягиваешь дело. — Я не медлю, — отвечает Сангвиний. — Ты сам сказал, что он будет здесь. — И он должен был быть, — огрызается Горгон. — И, будь на то твоя воля, он был ''бы'' здесь. Но ты не желаешь этого. Ты говоришь, что готов, но это не так. Отнюдь не так. Твоё сердце не хочет этого. — Ты ошибаешься, — говорит Сангвиний. — Встретиться с ним лицом к лицу — единственная причина, по которой я... — Так встреться с ним лицом к лицу! — рычит Феррус Манус. Ярость внутри него заставляет сверкающий некродермис пузыриться и течь. — Если ты настроен серьёзно, то встреться с ним! Убей его! — Я встречусь с ним, брат, — говорит Сангвиний, — но не знаю, смогу ли я убить его. Если он стал столь могущественен... — Нет, — говорит Феррус. — Ты знаешь, что сможешь. Ты просто не знаешь, ''хочешь'' ли ты этого.<br /> == 6:xxxvii. Всё потеряно ==Ранн вновь бьёт по стене оружейной. Он ударил по ней уже сотню раз, сколов красную краску и вгрызшись в толстый бетон под ней, но едва продолбил воронку. Он приостанавливается, тянется к дыре и выковыривает куски битого бетона, рассыпая их по полу. Затем он прислушивается вновь, как прислушивался после каждых трёх-четырёх ударов. Шепот всё ещё слышен. Он не стал ближе или яснее, но продолжает свою непрерывную речь, не обращая внимания на постоянный звук ударов Ранна. Это голос его генетического повелителя, или же уловка, или и то и другое, притуплённый камнем и расстоянием, опустошённый от времени. Ранн снова зовёт Дорна по имени, но ответа нет. Этот скалобетон армейского качества, он укреплён пласталевой арматурой. Ранн поднимает булаву, чтобы замахнуться ещё раз. Это оружие Пожирателей Миров, булава с навершием из нескольких пластин, которую он вынужденно снял с трупа в трясине снаружи, чтобы не повредить острия своих топоров. Навершие уже смято. Он сплёвывает цементную пыль, поднимает булаву, отводит руки назад. — Ты должен прекратить. Ранн оглядывается. Зефон стоит в дверном проеме оружейной. — Остановись, — говорит Зефон. — Я не могу, — говорит Ранн. Я не могу вот так взять и... — Ты не сможешь проделать дыру в бункере, — говорит Зефон. — Даже ты не способен на такое, даже если бы у тебя были годы. Твой господин и повелитель построил эти стены, чтобы они выстояли. Чтобы они выдержали. — Мой господин и повелитель... — рычит Ранн. — Я знаю, — говорит Зефон. — Балдуин сказал мне. Я не знаю, что за этой стеной. Я даже не знаю, насколько она толстая. Может, десять метров? Двадцать? Но я знаю, что по ту сторону тебя ждёт не он. Варп мучает тебя, брат, заставляя тратить силы на бесполезные усилия. Остановись. — Я сам решу, что бесполезно, — говорит Ранн. Зефон качает головой. — Нет, решать не тебе, — говорит он. — Это сделает наш враг. Началось. Ты нужен. Так что остановись. — Началось? — Как ты и просил, — говорит Зефон. — Я предупреждаю тебя. Ранн смотрит на изуродованную булаву в своих руках. Он смотрит на неровную дыру в стене. Не слишком уж большой результат для такого длительного труда. Он бросает булаву на груду обломков, подбирает шлем и идёт к выходу. Зефон уже развернулся и ушёл. Ранн бросает на стену последний взгляд. — Я... вернусь, — обещает он. Защёлкнув шлем, он догоняет Зефона. Коридор бункера мрачен и тесен, а в воздухе уже витает падающая с потолка пыль. В тридцати метрах от входа он различает раскаты грома снаружи, слабый треск оружия. Земля вибрирует. Впереди Зефон на ходу отстегивает своих парный волкитных серпент. Они выходят на открытое пространство, в окопы восточной четверти. Теперь буря больше не приглушена. Звуки стали резкими и грубыми. Сам воздух содрогается. Как и предсказывал Архам, враг наступает. Когда Ранн достигает стрелковой ступени, становясь рядом с Имперскими Кулаками, Белыми Шрамами и Кровавыми Ангелами, уже ведущими огонь сквозь выемки для оружия, он видит масштаб рока снаружи: тысячи и тысячи чёрных фигур в клубящемся дыму, вспышки и плевки оружия, вырисовывающиеся на фоне огненных полей силуэты чудовищ-боевых машин. Даже внутри запечатанных доспехов раздаётся адский шум, голос шторма всеобщей войны. Враг, возглавляемый в основном Сынами Хоруса и Пожирателями Миров, похоже, устремился к Дельфам массой шириной в пятьдесят километров и толщиной в тысячи подразделений. Хасгард — всего лишь выступ на пути этого потопа. Но Хасгард — вовсе не пустые руины, как рассчитывал враг. Размещённые Ранном и его братьями войска — ничтожный гарнизон перед лицом такого сопротивления — ведут огонь по всему, что попадает в поле зрения разрушенных орудийных позиций. Вражеские мертвецы устилают грязную землю, теряясь под ногами и гусеницами тех, кто идет следом, отряд за отрядом. Хасгард — ничто, всего лишь камень, брошенный в быстро движущийся поток, но его неповиновение заставляет часть воинства предателей закрутиться, завихриться вокруг него, нарушить натиск и деформироваться, поворачиваясь обратно в себя и вертясь в попытке окружить и уничтожить препятствие. Их силы малы. Лишь плевок в море. Ни Ранн, ни Архам не ожидали, что смогут сломить основной штурм. Но они помешали ему, раздразнили его, отвлекли на себя часть его сил, проделали неровную брешь в равномерном наступлении. Это немного, но уже что-то, последний гневный жест неповиновения в войне, где гневные жесты — всё, что осталось у лоялистов. Настало время умирать, время последних битв и жертв. Победа совершенно невозможна. Всё, что имеет значение, — это честь: как ты продашь свою жизнь, как ты усрёшь, сколько жизней ты заберёшь, прежде чем заберут твою, сколько лишних секунд ты сможешь купить, прежде чем неизбежное восторжествует. Речь больше не идёт о победе. Главное — до последнего вздоха провозглашать отрицание врага и всего, что он собой представляет, в тщетной надежде, что где-то, когда-то, это провозглашение запомнят, и оно будет иметь значение. Где-то. Это всё, что у них есть. Последний шанс быть сыновьями Императора, доказать верность, прокричать, что ''мы были там'', перед лицом ада. Мы были там, в тот день, когда Хорус убил Императора. Мы до последнего отвергали его. Мы не дрогнули. Мы не облегчили ему задачу. Мы умерли там, где стояли, чтобы показать непостижимую глубину нашего презрения к Хорусу Луперкалю. Мы плюнули в него свою кровь — наши последние слова, наши последние вздохи, наши последние клятвы в наш последний момент. Хорусу будет все равно. Он не почувствует этого. Возможно, он даже не заметит нас. Мы — камень под его сапогом в его движении вперёд, рыхлая галька, незамеченная пыль на каблуках, забытые имена, покинутые кости. Мы были никем, но всё равно стояли. Мы были там. Ради нас, Луперкаль, а не ради тебя, мы были там и сражались с тобой до самого конца.<br /> == 6:xxxviii. Отомсти за себя ==— Ты не знаешь, хочешь ли ты этого, потому что это Хорус, — говорит Феррус Манус. — Хорус, которого мы все так любили. Знай же, что если ты убьёшь его, то этим спасёшь его. Спасёшь ту версию его, каким он был. Такого, какого мы любили. Он сможет быть здесь, с нами, в месте, где стороны и взаимные упрёки больше не имеют значения. — С вами? — спрашивает Сангвиний. — И с тобой, — отвечает Феррус. Он смотрит в глаза своему брату. В его серебряных зрачках клубится ярость. — Прости, но это правда, — говорит он. — И тебе это известно. Время истекло, и ты мёртв, как и все мы. Но есть кое-что, чего ты не знаешь. Я говорю о боли, что ты чувствуешь. — Да? — Эта боль, словно ставшая твоим бременем... Это не смерть пытается утянуть тебя, брат. Это не рана в боку. Боль, что ты чувствуешь — это боль от потери Хоруса. Мы все её чувствуем. Это делает тебе честь, но сейчас забудь о ней. Урок четвертый. Хоруса Луперкаля, которого мы любили, уже давно нет. Не позволяй горю овладеть тобой. Нет времени скорбеть. Только мстить. Отомсти за нас. Отомсти за себя. Отомсти за Хоруса. Сангвиний отступает назад. Крики стихли. Тьма стала холодна и тиха. — Неужели меня терзает именно это? — спрашивает он. Феррус кивает. — Это же очевидно, — говорит Сангвиний. Он тяжело сглатывает, чтобы прочистить горло. — Но я не замечал этого. Но теперь, после твоих слов, я понимаю. Я скучаю по нему. Очень скучаю. — Тогда почти его память, — говорит Феррус. — И знай, что он сделал бы то же самое для тебя. Сангвиний на секунду замирает и смотрит на потерянного брата. — Если ты — уловка из варпа, — говорит он, — то очень хорошая. — Мы все из варпа, — говорит Феррус. — Но мы не уловка. Варп — это всё. Хорус ещё не осознаёт, на что способен, если сосредоточится. Останови его до этого момента. — Я сделаю это, — говорит Сангвиний. В его голосе нет ничего, кроме уверенности. — Значит, ты нашёл его, — говорит Феррус. Он поворачивается и кивает в темноту перед ним. — Этот путь приведёт тебя прямиком к нему, — говорит он. Как и любой другой. Любой путь, который ты выберешь. Чувствуешь этот холодок? Ложные боги знают, что у твоей воли есть цель. Они могут попытаться остановить тебя. Даже убить. Но твой путь определён, и им это известно. Сангвиний делает шаг вперёд. — Веди, — говорит он. Феррус качает головой. — Нет, — отвечает он. Теперь вести тебе. Ты знаешь дорогу. С этого момента тебе не нужен проводник. Но я пройду с тобой столько, сколько смогу. Одной металлической рукой он делает приглашающий жест. Подняв меч, Сангвиний идёт вперёд мимо него. Он чувствует, как Феррус Манус следует за ним во тьму. Он не оглядывается.<br /> == 6:xxxix. Следовать ==— Рядовой Перссон? Олл поворачивается и видит Графта. Передними манипуляторами сельскохозяйственный сервитор сжимает пустой обнуляющий контейнер. Думать, что Графт следует за Оллом просто потому, что Олл — его хозяин и господин, а Графт был запрограммирован на послушание, очень легко. Сервитор уже давно вышел за рамки запрограммированных параметров и алгоритмов послушания. Графт был предан по-своему, в своей странной и простой манере, предан так, что способен посрамить веру Олла. — Что? — тихо спрашивает Олл. — Бросить его здесь? — спрашивает Графт, наводя оптику и фокусируясь на контейнере. — Он пуст, — говорит Олл. — Значит, в него можно что-нибудь положить, — говорит Графт. — Нам нечего туда класть. — Пока что нечего, — отвечает Графт. — Но до того я могу нести его. Сейчас он не нужен, но может пригодиться потом. Мы храним вещи, потому что осознаём, что те пригодятся позже. Как мешки на складе. Или рулоны упаковочной верёвки на складе. Или катушки проволочной ограды на складе. Олл представляет Графта в фермерских ангарах, проводящего ежедневную инвентаризацию сельскохозяйственных материалов. — Наверное, да, — говорит он. — Я понесу его, — говорит Графт. Сервитор вращает туловищем и аккуратно кладёт дюралевый ящик на погрузочную платформу. — Вы учили меня быть практичным и предугадывать потребности, рядовой Перссон, — говорит он. — Я найду ему применение. Мешок без зерна внутри — это просто мешок, но он всегда будет мешком для зерна. Не натянутая на столбики ограды проволока — это просто проволока, но она всё равно остаётся забором. Олл кивает. Он устал настолько, что для него всё звучит как гностическая философия. Они начинают идти вновь. Над ними нависло напряжение. На них смотрят мёртвые окна. Жалобно стонет не ощущаемый ими ветер. Они следуют по улицам, что одновременно являются и палубами, и дворцовыми колоннадами, что одновременно являются и аллеями. Их не покидает ощущение, что кто-то наблюдает за ними. Они взбираются по истоптанным ступенькам террас меж заброшенных зданий, поднимаются по крутым мощёным дорожкам, у которых, как кажется, нет ни вершины, ни высшей точки. Они проходят под пролётами виадуков Палатина и лонжеронами трубопроводов машинного отсека, пересекают разрушающиеся мосты над ущельями, в которые не проникает бледный дневной свет. Они пересекают рыночные дворики, публичные площади и открытые тренировочные палубы, где до сих пор стоят заброшенные тренировочные клетки. Бездыханная тишина царит повсюду кроме краёв зрения, где, как кажется, что-то извивается и движется. Но когда они оборачиваются, чтобы прямо посмотреть в то место, там ничего нет.<br /> == 6:xl. Потому что это важно ==Локен не может больше вынести пустоту внизу и горящий мир. '''''— Взгляни на камень, что они зовут миром,''''' — хихикает ему в ухо демон. '''''— Они уничтожают его, погрузившись в пучину абсолютной ярости. Они сражаются...''''' Локен пытается отвернуть голову. Демон хватает его сильнее и поворачивает назад, заставляя смотреть. '''''— Ты только взгляни!''''' — рычит он. '''''— Они сражаются за мир и рвут его на куски. Они думают, что этот мир очень важен. Верят, что он имеет значение. С обеих сторон — лишь обезумевшие убийцы. Навешенные ярлыки предателей и лоялистов давно сгинули в пламени. Но они по-прежнему думают, что камень, на котором и за который они убивают, имеет значение.''''' — Потому что так и есть! — кричит Локен. Демон держит его так крепко, что едва не ломает ему шею. Он закрывает глаза, но всё ещё видит пылающую яростью Терру далеко внизу. Сжимая его, как игрушку, демон протискивает его вперёд, вглубь пробоины в корпусе. Локену кажется, что тварь собирается сбросить его туда, швырнуть, как жертву, на погребальный костёр Тронного мира вдали под ними. Он сгорит в огне, хотя такая смерть в бесконечность раз лучше, чем муки хватки демона и ядовитого рёва его голоса. — Он имеет значение, — вздыхает Локен. — Он важен для нас. Он важен для меня! И для Императора, и для лордов-примархов... Они думают... '''''— Думают...''''' — демон усмехается. '''''— Пожалуй, это слишком сильное слово. Никто из них уже ни о чём не думает...'''''<ref>Перевод Василия Софронычева из книги «[[Конец и Смерть, Том 1 / The End and the Death, Volume I (роман) (перевод Д41Т)|Конец и Смерть, Том 1]]»</ref><br /> == 6:xli. В тот миг вселенная изменилась ==— Пожалуй, сохранился лишь некий импульс, — читает Мауэр, — Инстинктивное желание рептильего мозга, убеждающее их, обуянных первобытной жаждой крови, что они удерживают позиции, что сражаются за нечто, принадлежащее им по праву. За родину, колыбель, за наследие, за земли, за дом. Как будто привязанности что-то значат... Она поднимает взгляд. В холодном мраке библиотеки она видит лицо Зиндерманна. Он внимательно слушает её, но вид у него испуганный. Рядом молодой архивариус прижимает руку ко рту с таким видом, словно стоит ей убрать ладонь, то они смогут услышать её всхлипывания. — Вы хотите, чтобы я прекратила? — спрашивает Мауэр. Зиндерманн качает головой. — Нет, — с трудом говорит он. — Этот текст плохо на вас действует, — говорит она и смотрит на обложку книги. — Я имеют в виду, что это безумие, бред сумасшедшего, но не страннее всего остального, найденного нами. Зиндерманн что-то бормочет. — Что? — переспрашивает Мауэр. — Я говорю, это не бред сумасшедшего, — отвечает Зиндерманн. — Даже не человека. Самус был... первым. — Первым кем? — Первым из тех, кого мы встретили, — говорит он. Чтобы его рука не дрожала, он сжимает её другой. — Во всяком случае, это была первая зафиксированная встреча. Я был в составе Шестьдесят третьей экспедиции на Шестьдесят Три-Девятнадцать. Согласие в Шепчущих вершинах. Вы читали об этом? Мауэр покачала головой. — Несомненно, они засекречены. — Зиндерманн вздыхает. — Хотя для вашего Префектус они могли бы стать ценным источником информации. И вновь Он скрывает знание от тех, кто должен ими обладать. — Что произошло в Шепчущих вершинах, сэр? — тихо спрашивает архивариус. — Мы встретили одного из нерождённых, — отвечает Зиндерманн. — Оно... убило несколько человек. Летописцев. Лунных Волков. Оно овладело по крайней мере одним из людей Луперкаля, Ксавье Джубалом. Оно называло себя Самус. — Ты видел его? — спрашивает Мауэр. Зиндерманн с содроганием кивает. — Я никогда не забуду этого, боэтарх. Оно говорило с нами. Оно насмехалось над нами. В тот миг вселенная изменилась. Тайна, которую Он так долго скрывал, вышла наружу. Мы поняли, что всё, что мы знали о материи и варпе, было неверно. Или, если не неверно, то неполно. Там был Локен. Как и Киилер. После этого наши жизни уже не были прежними. И, конечно, Хорус. Иногда мне кажется, что именно в тот момент в его душе появилась первая трещина. Это потрясло его, понимаете? Он понял, что ему лгали. Он понял, что ему ещё есть, что узнать. Думаю, то, что случилось с ним после этого, произошло легче, потому что его глаза были открыты. Он осознал. — Странно слушать, как вы говорите о нём с симпатией, — говорит Мауэр. Зиндерманн пожимает плечами. — Хотя я должен был служить инструментом памяти, нам тяжело вспоминать... Нам тяжело вспоминать, каким великолепным он был. Он был... необыкновенным. Я встречал других примархов, и все они вызывали у меня восхищение, но он... Дорогая моя, я думаю то, что мы потеряли его, что столь великий человек стал... бичом человечества, стал тем... кем он стал — это самая маленькая и самая большая трагедия нашего времени. Задумавшись, он дует на руки, чтобы согреться. — А Самус, — размышляет он, — это сила повторяющаяся. Экзопланарная сущность. Он был в самом начале, а потом во время обороны Сола... Бедная, бедная Мерсади. Это существо — словно герольд, демон-покровитель подстрекательства и мятежа, предвестник гибели... Мауэр опускает взгляд на книгу в руках. — Я остановлюсь, — говорит она. — Нет, — говорит Зиндерманн. — Страшно даже помыслить о том, что слова этой твари где-то записаны. Но задумайтесь, Мауэр. Локен присутствовал, когда мы встретили Самуса тогда, и Локен был с нами здесь и сейчас. А мгновение спустя мы находим эту книгу. Разве это не та самая синхронность, которую мы искали? — Думаете, в ней есть что-то полезное? — спрашивает она. — Думаю, это самая надёжная и тесная связь, что у нас есть, — отвечает Зиндерманн. — Самус — нерождённый. Сущность из варпа. Из всего того, что мы нашли здесь, его слова ближе всего к истине из первых рук. Читайте дальше. Не обращайте внимания на меня. Читайте дальше. — Вы думаете, что... мы можем использовать эти слова? — спрашивает Мауэр. — Что это то, ради чего мы сюда пришли? Что это заклинание? Призыв? — Возможно, в них вовсе нет никакой силы, — говорит Зиндерманн. — Но всё равно прочтите их. Мауэр делает паузу, затем снова открывает книгу и ищет место, где она остановилась. — Как будто привязанности что-то значат, — читает она с нужного места. — Разумеется, это не так. Они, этот биологический вид и планета, связаны незримыми и воображаемыми нитями по воле судьбы, по стечению обстоятельств. Лишь случайно ответвившийся штамм биологической заразы породил это эфемерное общество, выросшее на ничем не выдающемся камне. Только и всего. Это могло произойти где угодно. Но произошло именно здесь...<ref>Перевод Василия Софронычева из книги «[[Конец и Смерть, Том 1 / The End and the Death, Volume I (роман) (перевод Д41Т)|Конец и Смерть, Том 1]]»</ref><references />
[[Категория:Warhammer 40,000]]
