96
правок
Изменения
Добавлена глава 18.
{{В процессе
|Сейчас =1819
|Всего =28
}}
<br />
=== '''Глава семнадцатая''' ===
Зазубренный клинок кинжала, зажатого обратным хватом, плотно прилегал к мускулистому предплечью. Металл был теплым и уже влажным от крови. От чужой крови. Она капала с лезвия, и теплые капли падали на обнаженную кожу тихим летним дождем. Секунды удовольствия среди всей этой боли.
– Они заслужили боль.
<br />
=== '''Глава восемнадцатая''' ===
Он был создан не для этого мира. В пустоте он двигался грациозно, с изяществом хищника. Здесь фрегат казался тушей выброшенного на берег кита, медленно разлагавшейся на солнце.
Когда-то у «Побуждения» был элегантный заостренный нос и тонкая «шея», какими могли похвастаться все его собратья класса «Меч», но бесконтрольный рост Гелии непоправимо изменил его силуэт. Он уже был безобразен, когда Раэдрон повысили до командующей – когда-то прямые линии и остроконечные башенки стали тяжелыми и неуклюжими от наростов комковатой розовой плоти. Теперь эта плоть посерела и сморщилась. Навигатор умерла, но труп ее остался нетронутым и медленно разлагался все годы с тех пор, как Обожаемые совершили жесткую посадку на Серрине.
Не впервые Раэдрон возблагодарила Принца за то, что когда-то решила избавиться от носа. Даже сейчас ей чудился запах «Побуждения». Она передернулась и нажала платиновую кнопку на трости. Оттуда брызнула струя нейростимулирующего наркотика, который подействовал на ее обонятельный центр, и теперь она чувствовала только запах ее любимых орхидей.
– Сколько сегодня? – спросила она Харнека. Раньше он служил сержантом артиллерии на «Побуждении», но когда корабль вышел из строя, он живо переквалифицировался в помощника Раэдрон по всем вопросам. Она доверяла его суждению даже несмотря на то, что он не додумался удалить собственный нос. Глядя на нее слезящимися глазами, он ответил:
– Семнадцать, госпожа. Все с нижних уровней. Мы нашли ковен и смогли захватить нескольких живьем.
– И как они, горели желанием сотрудничать?
– Поначалу нет, но леди Федра убедила их вести себя хорошо.
Раэдрон сморщила безносое лицо в натянутой улыбке, чтобы скрыть гримасу. Ей уже приходилось видеть, как ведьма «убеждает» людей, и она так и не смогла изгнать из памяти вид сварившихся вкрутую глазных яблок.
– Хорошо. А лорд Тун?
– Он внизу, с соискателями.
– Очень хорошо. Проводи меня к нему.
Черный песок. Горячий ветер взметывает песчинки вверх, и маленькие вихри, словно сделанные из тьмы, лениво прочерчивают линии по изрытой взрывами земле. Ни звука, лишь легкие порывы ветра тревожат песок и треплют его длинные волосы. В воздухе едкий привкус фицелина.
«Где я?»
Едва этот вопрос пришел ему в голову, как ветер тут же дал ответ.
Раньше все было по-другому. Звучала музыка. Больше, чем просто музыка: этот мир звался Гармония, и он пел, как ни один другой мир в галактике, его хрустальные шпили и башни-флейты звенели голосами свободного легиона. После того, как революция Хоруса разбилась о стены Императорского Дворца на Терре, Детей Императора занесло к этой планете в глубине Ока Ужаса. Они сделали ее своим домом, прибежищем невыразимых удовольствий и извращений.
«Она была совершенна».
Почти совершенна. Прежняя слава легиона манила и ускользала, раздражая их, доводя до безумия. Фулгрим оставил своих детей на произвол судьбы, и без его объединяющего присутствия Третий легион раскололся: в сияющих залах Града Песнопений боролись за власть лейтенанты и вожаки враждующих банд.
А потом Абаддон пронзил сердце города копьем «Тлалока», оборвал песнь, еще не успевшую достигнуть расцвета. Ее последняя нота – предсмертные крики десяти тысяч воинов Третьего легиона, десяти миллионов их рабов и подданных – тянулась томительно сладко, пока наконец не стихла.
«Мы могли сделать ее совершенной. ''Я'' мог сделать ее совершенной. Мне просто нужно было время».
«Лжец!» – взревел ветер с такой силой, что Ксантин вздрогнул. Он успокоился так же быстро, как и поднялся, снова превратившись в ласковый бриз.
Вависк спас его из-под обломков мертвого города и дотащил до последнего отходящего от планеты корабля, пока варвары Абаддона не успели полностью ее разрушить. Теперь остался только ветер, что рыскал среди останков мертвого мира.
Ксантин окинул взглядом безжизненный город.
«Я восстановлю ее», – пообещал он себе. – «Здесь будет Новая Гармония, на этот раз – идеальная. Я могу это сделать. И сделаю».
Только легкое дыхание ветра было ему ответом.
И так, не слыша и не видя ничего, что могло бы его развлечь, он шел по пустынному краю. Казалось, он узнавал городские кварталы даже тысячелетия спустя: вот широкая Дорога Плоти, а это поваленная Башня Вкусов. Дойдя до окраины, он мельком увидел чью-то фигуру – высокую, гордую, величественную. Когда он повернулся, чтобы взглянуть на нее пристальнее, по улицам разрушенного города пронесся порыв ветра еще сильнее прежнего. По пути ветер подхватывал пепел и пыль, и Ксантин прикрыл лицо рукой, чтобы не запорошило глаза. Когда он опустил руку, мертвой Гармонии уже не было.
Пьерод никогда не знал, какую именно версию своего господина встретит в тронном зале. Знакомого ему Ксантина – обаятельного, неотразимого, безжалостного, – или кого-то другого. Кого-то со змеиными движениями и с чужим голосом. Более мягким, более зловещим.
Он глубоко вздохнул. Из-под двери просачивался аромат покоев Ксантина. Приторно-сладкий, его повелитель любил такой. Он постучал один раз, затем второй, и дверь медленно приоткрылась.
Когда-то его встретил бы шум голосов. В покои повелителя приглашали равно людей и космодесантников, чтобы насладиться пышными пирами, увидеть большое театральное представление или поприсутствовать на одной из знаменитых лекций Ксантина. Получить приглашение на такую лекцию считалось особой честью, хотя для смертных они были настоящим испытанием – Пьерод однажды наблюдал, как его господин разглагольствовал о роли страсти в искусстве на протяжении четырнадцати часов.
И все же, чего бы только Пьерод не отдал за эти лекции сейчас. Ни единого звука не встретило губернатора Серрины, когда он переступил порог; не было там и восторженной толпы приветствующих его мужчин и женщин. Роскошные кресла и диваны по большей части стояли пустыми, за исключением нескольких, на которых расположились трупы разной степени расчлененности.
Ксантин стоял в центре зала, видимо равнодушный к окружающему его запустению, глядя на огромное живописное полотно.
– Губернатор Пьерод, – пророкотал Ксантин, не оборачиваясь к своему посетителю. Пьерод знал, что картина эта – великолепный пейзаж, в сочных красках изображавший луга планеты, – была написана полумифическим основателем школы классической живописи, Бализом дю Граве, и почиталась народом как одно из величайших сокровищ Серрины. К ней относились с таким благоговением, что ей одной было отведено целое крыло Имперского Музея Искусств, а делегации с таких значительных миров, как Кипра Мунди, Элизия, и даже с самой Терры препровождали полюбоваться ее красотой в течение нескольких часов после посадки на агромир.
– Эта работа – одно из величайших достижений вашей планеты. Вы цените ее больше своего урожая, больше своего эликсира, больше своих людей. Вы построили для нее собор. И все же это ничто. Детские каракули.
Ксантин ткнул картину своей серебристой рапирой.
– Посмотрите на эти мазки, Пьерод, какие они однообразные, осторожные, слабые. Тема – мелкая и неоригинальная. Краски – скучные и пресные. – Когда Терзание пронзало холст, на картине появлялись дыры. Пьерод каждый раз вздрагивал. – Художник, если его можно так назвать, работал шаблонно, без огонька, наносил инертные материалы на бездушный носитель. – Ксантин повернулся к своему губернатору. – Ты меня понимаешь?
Пьерод дважды моргнул, прежде чем до него дошло, что господин ожидает ответа.
– Да, повелитель, – неуверенно сказал он.
– Совершенства не достигнуть без страсти. Художник должен любить то, что изображает, он должен быть поглощен своим предметом! – Ксантин распорол полотно по всей длине, и картина полностью вывалилась из рамы. – Все остальное – шелуха.
Он наконец повернулся к Пьероду. Его бирюзовые глаза были тусклыми и налитыми кровью, будто он год не спал.
– Они подвели меня, Пьерод. Все меня подвели.
– Леди Ондин, какой приятный сюрприз!
Ариэль Ондин обняла пожилую женщину аристократическим манером, положив ладонь ей на затылок, а потом отступила назад, чтобы оглядеть подругу.
– Больше не леди, – сказала она, – хотя я думала, что уж тебе-то это известно, Катрия.
– Да-да, до меня дошли кое-какие слухи. Мне так жаль, милая. Надеюсь, твой муж переносит все это подобающим образом?
Ариэль не стала увиливать.
– Он мертв.
– А. – На мгновение Катрия опустила глаза, потом снова посмотрела на Ариэль. Во взгляде ее не было сочувствия, она просто переваривала информацию. Ариэль нравилась такая прагматичность. – Все это так отвратительно.
Катрия Лансере давно уже не занимала никакого положения, но и поныне производила впечатление важной особы. Когда система поединков переживала свои первые дни, она стала одной из первых победительниц, выиграв место в центральном правительстве не физической силой, но умом и даром слова: стихотворение, сложенное ею, так полюбилось лорду Ксантину, что тот напрямую даровал ей эту должность – тогда он еще удостаивал поединки своим личным присутствием.
Такие дуэли давно остались в прошлом, уступив место куда более зрелищным и не оставляющим сомнений боям насмерть. Разумеется, Катрия вскоре потеряла свою должность, проиграв одной из старых семей – тем, кто первыми додумался вложить свое огромное богатство в эффективную программу выращивания чемпиона. Ее первый муж был искусным фехтовальщиком, но не смог одолеть чудовище, которое вырвало ему обе руки и засунуло ему в глотку собственную шпагу. Катрия по-настоящему любила этого человека; она так и не простила тех, кто был в ответе за его смерть.
Дом Ондин вступил в должность вскоре после Дома Лансере, и Ариэль с Катрией быстро признали друг в друге родственные души. Как мелкая аристократка, Ариэль могла бы наслаждаться совершенным ничегонеделанием, но это было ей не по душе. Она любила плести интриги, а внутри шаткой политической экосистемы Серрины это означало налаживать контакты, заводить знакомства, строить альянсы. Впрочем, эти связи оказались полезны и для наружности. Друзья и единомышленники Катрии снабжали ее омолаживающими лекарствами, что позволило ей превосходно сохраниться для своих почти ста тридцати лет.
Но теперь их предстояло использовать для другой цели. Серринская система поединков задумывалась как идеальный цикл с двумя входами и единственным выходом; слабые отбраковывались, чтобы дать дорогу сильнейшим. Но существовал и побочный продукт этого цикла, изъян, который со временем мог привести к гибели всей конструкции.
Обида.
Среди знакомых Катрии полным-полно было униженных и оскорбленных, неглупых людей, которые оказались недостаточно сильны или богаты, чтобы сохранить свои позиции, но и не так слабы, чтобы принять свою судьбу и смиренно отойти в сторону. Ариэль понятия не имела, скольких именно Катрия числила среди своих друзей, но после десятилетия беззаконий тысячи должны были желать мести не меньше, чем она сама. Возможно, десятки тысяч.
– Ты поможешь мне, Катрия? – спросила Ариэль.
– Смотря в чем, милая. В чем тебе нужно помочь?
– Я хочу разнести все это в клочья.
Катрия посмотрела ей в глаза долгим взглядом, а потом улыбнулась.
– Не ты одна, дитя мое. Этот город – пороховая бочка, и я с моими друзьями намерены поджечь фитиль. Ты с нами? – Катрия протянула морщинистую руку, и Ариэль приняла ее.
– Этот мир нужно уничтожить, милая, – произнесла старуха. – Только тогда из пепла сможет восстать новый мир. Мы добьемся этого – вместе.
После смерти Гелии «Побуждение» не просто осталось без навигатора: все его оснащение –орудия, щиты, двигатели, системы жизнеобеспечения, – отказало в тот день, когда она погибла. Лорд Ксантин тогда приказал провести полное тестирование всех систем, чтобы понять, возможно ли вновь сделать фрегат пригодным для использования в пустоте, но оставшиеся рабы задыхались в трюмах, в которых не осталось воздуха, а гравитация Серрины угрожала затянуть корабль в смертельный штопор, поэтому решено было спустить «Побуждение» на планету.
Широкие, ровные травяные луга представляли собой подходящую посадочную площадку, но мягкого приземления все равно не вышло. Раскаленный корпус корабля прожег траву и плодородную почву, и оставленный им шрам не зарос даже спустя годы.
В этот-то шраме, среди лачуг, построенных уцелевшими рабами, стояли двадцать граждан Серрины, дрожа и боязливо поглядывая на огромное судно. Одних магистр охоты и ее подручные схватили в нижнем городе, другие – жители верхнего города – впервые в жизни оказались ниже линии облаков. Всех их – простолюдинов и аристократов, богачей или бедняков – объединяли две вещи. Они носили простые балахоны, которые им выдали солдаты, забравшие их с койко-мест, из домов и с работы, и они были псайкерами.
Вскоре после того, как Ксантин пришел к власти, он издал указ, предписывающий выявлять перспективных псайкеров, которых можно было бы использовать для того, чтобы вернуть к жизни «Побуждение».
Сначала Ксантин обследовал свое подбитое судно и поручил оставшимся в живых рабам очистить «Побуждение» от разлагающейся плоти Гелии. Это оказалось невозможным: слишком многие из основных систем корабля зависели в своем функционировании от органической сети нервов и мускулов.
Каран Тун предложил другую идею. Во время сеанса с обитателями варпа он обнаружил, что эхо физической формы Гелии не исчезло, оно все еще блуждало в варпе, как призрак. Дьяволист предположил, что в сочетании с подходящим разумом, обладающим достаточной психической силой, тело Гелии обновится, а ее навигаторские способности восстановятся. Этого было достаточно. Ксантин учредил новую должность магистра охоты и предоставил занявшей ее женщине людей, оружие и инструменты, нужные для того, чтобы находить и забирать псайкеров из любых социальных страт.
Его голос звучал молодо, но, как и многие жители нижнего города, выглядел он намного старше. Был он сутулый, худой как щепка, с длинными сальными волосами. Он вздрагивал при каждом прикосновении – возможно, потому что всю жизнь прожил изгоем среди изгоев, а может быть, просто из-за присутствия Федры. Ведьма, казалось, парила в нескольких сантиметрах от гниющего мяса, из которого состоял пол.
– Чего вы хотите? – спросил он. Юноша пытался говорить твердо, и все же голос его дрогнул – верный признак страха, явственного даже без пси-вмешательства. Федра поцокала языком, видя такую слабость.
– Мы хотим испытать тебя, дитя мое, – ответила она.
– Я вам ничего не сделал. Я вообще никому ничего не сделал. Оставьте меня в покое.
Как побитая собака, подумала она. Всю жизнь его травили за саму его природу, презирали за то, чего он не мог контролировать. Когда это поняли впервые? Может быть, товарищи по конвейеру перерабатывающего завода заметили в нем силу? Или местные детишки, они всегда первыми подмечают отличия. Или, возможно – она вгляделась в его изможденное лицо, в опущенные глаза – это были его родители, которые так испугались существа, которому дали жизнь, что бросили его в бездну, лишь бы он никогда не вернулся.
Они были похожи. Мысль пришла непрошеной, и Федра прогнала ее. У них не было ничего общего. Этот бедолага стоял перед ней жалкий, сломленный. А она – она знала свою силу. За то, что родной мир отверг ее, она сожгла его дотла и отправилась к звездам с легкой душой, ничуть не обремененной тысячью смертей.
– Да уж вижу, что ты ничего не сделал. – Она сделала жест, и человек в черной кожаной маске поднял с консоли посреди комнаты какой-то предмет. Это был простой, грубо сделанный металлический шлем с кабелем, который убегал прямо в кучу гниющего мяса на полу. – Шагни вперед, пожалуйста, – попросила она детским голоском.
Юноша замешкался, и человек в черной маске направился к нему.
– Стойте, подождите! – вскрикнул юноша. Он поднял руку, и глаза его блеснули ядом. – Я вас предупреждал, – произнес он. – А теперь вы сами виноваты в том, что случится.
Он поднял раскрытую ладонь, словно призывая что-то. От его рук посыпались желтые электрические искры. В комнате появился новый запах, похожий на вонь горящего жира, который почти заглушил миазмы гниющей плоти, а свет усилился, бросая отблески на темное мясо стен.
И вдруг искры погасли. Растерянно моргая, юноша посмотрел на собственные ладони. Он замахал руками так, будто что-то с них стряхивал, а потом сделал еще одну попытку. От усилия на глазах его выступили кровавые слезы, искры затрещали снова, но также быстро потухли.
Он поднял глаза на ухмыляющуюся Федру, начиная понимать, что происходит. Та радостно захлопала в ладоши.
– Как мило с твоей стороны показать нам этот фокус, мальчик мой! Но такие способности есть не у тебя одного. – Она подняла руки, и между ее ладонями затанцевали желтые искорки.
– Что вы со мной сделали? – запричитал молодой человек, валясь на колени.
– Обычная предосторожность перед экспериментом. Мы ведь не хотим, чтобы ты кого-нибудь поранил, правда? – Она покрутила рукой, и искры последовали за ней, подпрыгивая, как ручные зверьки. – Такая жалость, что тебе мы этого гарантировать не можем.
Человек в маске со шлемом в руках сделал шаг вперед.
– Замечательная штука, между прочим, – сказала Федра, а молодой человек начал рыдать. – Она долго принадлежала нашему предыдущему навигатору. Так долго, что переняла ее основные способности. Все, что нам нужно, чтобы покинуть эту планету – достаточно мощный и податливый ум, способный соединиться с останками нашей любимой старушки. Если у тебя получится, это будет огромной честью. Если же нет… – Федра нагнулась и заглянула ему в глаза. – Будем считать, что ты старался.
Шлем надели ему на голову, и устройство немедленно начало устанавливать связь с его сознанием. Он закричал, пополз назад и остановился, только когда уперся спиной в стену мертвой плоти. Крик его все длился и длился, голос становился ниже, пока не превратился в предсмертный хрип. Когда он открыл глаза, они оказались молочно-белыми. Хоть в них теперь и не было зрачков, Федра могла точно сказать, что его глазные яблоки лихорадочно вращались в глазницах, разыскивая нечто невидимое ей. На мгновение юноша затих, и она ощутила, как два разума тянутся друг к другу через пропасть между жизнью и смертью, реальностью и нереальностью. Если бы только, несмотря на свои различия, они смогли соединиться, «Побуждение» обрело бы новую жизнь, и Обожаемые вернулись бы к звездам.
Тишину нарушил какой-то булькающий звук. Юноша забился в судорогах, его худосочное тело заколотилось о разлагающиеся стены навигаторских покоев. Кожа его так задвигалась, будто под ней что-то ползло – от лица к шее, потом к рукам и ногам. Он поднял руку к лицу, и незрячие глаза и рот словно распахнулись в немом крике, в то время как мышцы и кости скручивались, перестраивая его тело в соответствии с неслышными приказами. На мгновение показалось, что буря прошла стороной; он глубоко вздохнул. Потом раздался влажный звук, и новая плоть проросла из его руки. Текучая, будто свечной воск, она брала начало откуда-то изнутри тела. Конечности начали удлиняться, но плоть, распускающаяся как цветы, опережала стремительный рост костей и, теряя форму, ложилась на пол. Федра видела, как его глаза, опять зеленые и умоляющие, исчезли под наростами тканей вместе с носом, ртом и прочими чертами лица.
Он словно завернулся сам в себя; гротескно вытянутые руки и ноги встретились друг с другом и переплелись. Его кожа – болезненно-бледная кожа человека, который всю жизнь провел под удушливой пеленой тумана, – стала ярко-розовой и пульсировала, туго натянувшись на новом теле.
– Нам уйти? – спросила Раэдрон. Она не привыкла лично наблюдать за такими экспериментами.
– Постой, – ответила Федра тоном, не допускавшим возражений. Раэдрон осталась; свое недовольство она выместила, пнув исподтишка раздувшийся палец, который пытался обвиться вокруг ее сапога.
Юноша все рос и рос, и на секунду – и какую волнующую секунду – всем показалось, что «Побуждение» вот-вот вернется к жизни.
А потом то, что раньше было юношей, взорвалось. Его кожа лопнула, как переваренная сосиска; Раэдрон, Федру и всех, кто был в навигаторских покоях, забрызгало кровью. Тогда заговорил Каран Тун, чья броня из розовой стала тускло-красной, какой она была, когда он еще числился в рядах Несущих Слово.
– Несовместим, – сухо констатировал он. – Интересный случай. Я занесу результаты в свои записи.
Он лежал на жесткой койке, невольно прислушиваясь к неумолчному гулу завода, приглушенному стенами из ферробетона. Тысячи людей работали без устали день и ночь, готовясь к войне.
Аркат закрыл глаза и постарался уснуть, но казалось, что он забыл, как это делается.
Он никак не мог выбросить из головы лицо Санпу – глазные яблоки высыхают, как горошины в печи, кожа лоскутами сходит с ухмыляющегося черепа.
И еще этот газер с его стеклянными глазами, такими большими и круглыми и такими темными, как самые глубокие подземелья нижнего города. Аркат их сорвал, сорвал с него маску, сорвал лицо, обнажил белую кость. Череп.
Он увидел ангела, своего Спасителя с холодными блистающими глазами; ангел занес над ним меч. Аркат парировал удар, взмахнул собственным мечом и обезглавил ангела. В воздухе мелькнули длинные волосы, голова слетела со статных плеч и покатилась по грязному полу. Еще один череп.
Кровь его кипела. Он часто, прерывисто дышал. Вдруг в темноте общей спальни послышался какой-то звук.
На лоб ему легла рука.
– Ты весь горишь, – заметила Сесили, примостившись рядом с ним. – Голова не болит? Ты говорил во сне.
– Что я сказал?
– Что-то непонятное, – неубедительным тоном ответила Сесили.
– Хм, – пробормотал он. Ее силуэт неясно вырисовывался в темноте. – Зачем пришла?
– Тебя проверить.
– Я же знаю, когда ты врешь, Сесили, – криво улыбнулся Аркат. – Скажи правду, чего ты хотела?
– Ох, – вздохнула она. Аркат хорошо ее знал и понимал, что она хочет сказать что-то важное, но не знает как. Наконец она взяла его за руку.
– Мы не можем здесь оставаться, Аркат. Ты сегодня чуть не погиб. А Санпу и вовсе погиб. Рано или поздно нам обоим грозит смерть. Я не хочу, чтоб ты умер. И сама не хочу умирать.
– Ты и не умрешь, – сказал Аркат с напускной веселостью. – Ты же помощница гиганта. Останешься из всех последней, будешь пересчитывать патроны да прицеплять ему к броне новые пушки.
– Это пока. А когда я ему надоем, тогда что? Он сходит с ума, Аркат, уж сколько там ума у него осталось. И я хочу быть подальше, когда он окончательно свихнется!
– А куда нам идти? «Золотая пасть» взяла бы нас на побегушки, но их недавно «Красный культ» изничтожил. А к вонючим газерам я не пойду, и не мечтай.
– Нет, не в нижний город.
– В верхний? Кому мы там нужны?
– Я имела в виду, что мы сбежим с планеты! – раздраженно прошипела Сесили.
– С планеты? Да где мы корабль-то возьмем?
– Не знаю, – смутилась она. – Но я могу делать всякие вещи, Аркат. Я знаю, что смогу нас отсюда вывести. Я это видела.
– Где?
– Во сне, – сказала она тоненьким голосом.
Аркат вздохнул. Он старался не обидеть ее, но оба знали, что мнения своего он не переменит.
– Мы не сможем сбежать, Сесили. Это наш мир. Мы должны защищать его от этих уродов. Надо бороться! – сказал он так громко, что мужчина на соседней койке сердито закряхтел.
– Ладно тебе, Аркат, – зашептала Сесили. – Мы не можем с ними бороться. Они ангелы с небес. Мы против них никто.
– Говори за себя, – сплюнул Аркат.
Сесили вздохнула.
– Я просто хочу уйти, – сказала она. – Оставить эту несчастную планету позади и летать среди звезд. Там, наверху, так красиво. Там все синее и черное. – Она сильно сжала его руку. – Пойдем со мной, Аркат. Вместе мы справимся.
– Я не могу, – ответил он. – Не могу я просто сбежать. Пусть сначала заплатят за то, что с нами сделали. – Он невольно дернул обрубком руки. – За то, что сделали со мной.
Сесили вышла из спальни, но позволила своему разуму ненадолго задержаться в комнате. Было все так же темно, но, прикоснувшись к разуму Арката, она увидела только пламя. Ослепительно алое пламя.
Пьерод служил Ксантину вот уже несколько лет, но даже спустя годы от простого взгляда на космодесантника у него подгибались ноги. Пурпурный керамит, облекавший массивное тело его господина, украшали отполированные черные штифты. В холодном дневном свете, что лился сквозь окна, они поблескивали, словно глаза какой-то циклопической твари. Между штифтами были пропущены ремни цвета бледной человеческой кожи, скреплявшие доспехи пряжками из золота и серебра. Пьероду стало любопытно, какое животное пожертвовало для этого своей шкурой.
– Доброе утро, повелитель! – выдавил он наконец.
– Губернатор Пьерод, – отозвался Ксантин. Былой энтузиазм покинул его, и теперь он следил за Пьеродом немигающими бирюзовыми глазами, будто какой-то апокрифический хищник. – Вы принесли мне новости с арены? – осведомился он голосом, напоминавшим низкий рык.
– К сожалению, нет, повелитель!
– Нет. Именно этого я и опасался. – Ксантин отвернулся и стал рассматривать картины на дальней стене. – Я слышу, как они перешептываются, Пьерод. Подрывные элементы среди нас. Мои дорогие братья утверждают, что граждане недовольны моим милосердным правлением. Что они замышляют против меня. Это правда?
Пьерод невольно сглотнул.
– Нет, повелитель! Вы – их сюзерен, их Спаситель, их…
– Так ты клеймишь моих братьев лжецами? – Ксантин развернулся на каблуках, длинные волосы взметнулись черной волной. Он театрально смерил Пьерода взглядом. – Смело для человека с твоими физическими данными. Но смелость должна быть вознаграждена! Хочешь, я устрою тебе поединок с одним из моих братьев? Возможно, с Вависком? Старый пес теряет хватку. Или с Караном Туном? Он с удовольствием даст волю кому-нибудь из своих питомцев.
Пьерод с трудом удержался от вскрика. Он видел Карана Туна только четырежды – татуированный космодесантник проводил не слишком много времени в верхнем городе, – но вспоминал каждую встречу с неослабевающим ужасом. Сам воздух вокруг воина казался стылым, от него словно веяло могильным холодом. Емкости и сосуды на поясе покрытой ритуальными насечками брони позвякивали и подпрыгивали в такт его шагам; в них обитали чудовищные твари, сводить близкое знакомство с которыми Пьерод ни в коем случае не хотел.
– Нет, нет! – воскликнул Пьерод писклявым от страха голосом. – Я бы никогда не позволил себе порочить имена ваших досточтимых братьев!
– Правда? – спросил Ксантин с тонкой улыбкой, приподнявшей краешки его зачерненного рта. – А ты попробуй, Пьерод. Возможно, тебе понравится.
– Я… ммм… – замялся Пьерод.
– Я шучу, Пьерод. Видел бы ты свое лицо! Оно побелело как шелк. Я знаю, зачем ты пришел. Ты хотел сообщить мне о гибели наших доблестных гвардейцев от рук моих людей.
– Да, повелитель. Как вы узнали?
– Это мой город, Пьерод, мой мир. Я знаю этих людей лучше, чем они сами знают себя, потому что именно я дал им все, что теперь им дорого. Они желают моего внимания, и ничего больше. И я дарую им внимание, которого они так жаждут. Но сначала я найду гниль, вырежу ее и покажу им. Возможно, тогда они поймут, сколь многим мне обязаны.
Празднества должны были продолжаться шесть дней и закончиться грандиозной церемонией на том же месте, где Ксантин окончательно сокрушил неудавшееся восстание ксеносов. По мнению Ксантина, это стало бы коллективным излиянием любви к правителю планеты, шансом для многих тысяч жителей Серрины лично выразить свое обожание воину, который спустился со звезд и спас их.
Организовать все это оказалось непросто.
– Мы уже снесли жилблоки на западном променаде? – спросил Пьерод у Коринфа, не глядя на помощника.
– К сожалению, нет, ваше превосходительство. Жильцы проявляют неуступчивость, а наша рабочая бригада так оттуда и не вернулась.
– Опять? Это уже третья, так?
– Да, ваше превосходительство.
– Тогда отправь туда милицию и пусть разнесут эту штуку вместе с людьми. Если из парка не видно будет собора, лорд Ксантин с нас живьем кожу сдерет.
– Я страшно извиняюсь, ваше превосходительство, – пророкотал Коринф, – но мы и это уже пробовали.
– Да? И что случилось?
– Они поубивали друг друга. У нас не оказалось достаточного количества стимов на весь отряд, и когда рядовые узнали, что офицерам выдали их норму, они взбунтовались. Мы обнаружили сожженные тела офицеров перед жиблоком. Рядовых и духу не было.
– Давайте усилим патрулирование в нижнем городе, Коринф. У нас ведь было соглашение с бандами. Пусть знают свое место.
– Простите, ваше превосходительство, но…
– Говори уже, Коринф.
– Мы это тоже пробовали. Из последних пяти патрулей вернулся только один человек. Точнее, это мы его нашли – изуродованным и ослепленным, а на лбу у него был вырезан… символ.
– Какая-то новая банда? – спросил Пьерод.
– Не думаю, ваше превосходительство. Я и в верхнем городе видел этот символ. Он встречается слишком часто и в слишком разных местах, чтобы быть работой одной банды. Все они хотят только одного – крови.
При мысли об этом Пьерод вздрогнул. Вот еще одна проблема.
– Утройте патрули в нижнем городе. Учетверите их, если придется. Лорд Ксантин получит свой праздник, и для этого нам нужны стимы.
Катрия сдержала слово. Изысканный взял золотой чек огромной рукой и рассмотрел его с обеих сторон, после чего хмыкнул в знак согласия и отошел в сторону. Ариэль отбросила колебания и шагнула вперед.
Зал Писаний был очень древним. Она была здесь однажды, еще до прибытия космодесантников, и тогда в помещении кипела работа. В воздухе парили сервочерепа, переправляя свитки от одной группы писцов и сервиторов к другой, а те обновляли данные о доходах с урожая и размере десятины, составляли отчеты о мелиорационных работах, подробно описывали полученные дары.
Теперь зал был почти пуст. В нем осталась всего лишь горстка писцов, да и те старые и сморщенные; их перья выводили на испачканном пергаменте бессмысленные слова. Бюрократия когда-то питала Империум – так планета сберегала свое прошлое и готовилась к будущему, но при Ксантине эта работа оказалась ненужной.
– Все прогнило, – прошептала Ариэль Ондин.
Она нашла то, что искала, на третьем этаже зала, в ничем не примечательной стопке книг. Чертежи – разумеется, неполные, город построили слишком давно для того, чтобы сохранились первоначальные записи, но в них были отчеты об исследованиях городского фундамента, которые проводились по заданию предыдущего правительства.
Читать их было скучно, но Ариэль не сдавалась и упорно искала то, о чем говорила Катрия. Пока она читала, сердце ее колотилось от страха, она то и дело нервно поглядывала назад, воображая, как массивная рука одного из воинов Ксантина опустится на ее плечо.
Но ее никто не тронул, и наконец она увидела то, что искала. В отчете подробно описывались основные структурные слабости в фундаменте верхнего города. Изыскатели рекомендовали немедленно провести восстановительные работы, но Катрия уверила ее, что деньги, выделенные на ремонт, вместо этого пошли в личные закрома Дюрана.
Она закрыла книгу и засунула ее в складки своих черных одежд. Другой рукой она сжала восьмиконечную звезду и постаралась успокоить дыхание. Ощутив влажность крови на пальцах, леди Ариэль Ондин улыбнулась.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Дети Императора]]