6834
правки
Изменения
Нет описания правки
{{В процессе
|Всего=35
|Сейчас=2829
}}
{{Книга
===Глава двадцать восьмая===
Когда Волки вернулись, ведьма выглядела ещё хуже. С бледного лица совсем сошли краски, под глазами залегли серые круги. Местами кожа казалась почти прозрачной.
Бальдр стоял перед ней. Остальные из стаи заняли прежние позиции и подняли оружие на изготовку, охраняя их. Это было странное ощущение — болтеры братьев, нацеленные на тебя так же сосредоточенно, как и на ксеноса. На всякий случай.
— Мы принимаем уговор, — сказал Бальдр.
— Ты возьмёшь мой камень души? — спросила альдари срывающимся голосом. — Сохранишь его в целости и сохранности, защитишь любой ценой?
— Даю слово.
— И вернёшь его моему народу?
— При первой возможности.
Чужачка долго смотрела на космодесантника, как будто её пострадавшие глаза могли проникнуть сквозь его маску и оценить правдивость слов.
— Сними шлем.
Бальдр протянул руку и снял его. Холодный ночной воздух овеял кожу, принеся некоторое облегчение от ноющей боли в лице и шее.
— Назови своё имя, сын Волчьего Короля, — сказала чужачка.
— Бальдр, прозванный Фъольниром.
— А я Каэрлейн из народа Ультанаш Шельве. Имена важны. Понадобятся оба.
Ошейник пульсировал, подёргиваясь, как живое существо.
— Так что же делать? — спросил Бальдр.
— Нужен только контакт. — Она улыбнулась и тут же скривилась от страдания. — Тебе придётся согнуться, если это не слишком заденет твою гордость.
Бальдр опустился на одно колено. Он был намного крупнее, чем хрупкое, стройное создание, лежащее перед ним, и ему пришлось сильно наклонить голову, чтобы провидица смогла дотянуться до ошейника.
— Имей в виду, будет больно, — сказала чужачка.
— Валяй.
Она нащупала костяной торквес<ref>Торквес — кельтская разновидность шейной гривны; культовое ожерелье или браслет из бронзы, золота, драгоценных металлов, которое носили вокруг шеи, талии, поперек груди.</ref>.
И всё исчезло. Всё, кроме мучительной боли, которая резко усилилась. Бальдр попытался выпрямиться, запрокинуть голову и взвыть, но не мог и шевельнуться. Казалось, тело прекратило полноценное существование, осталась только точка боли — единственная привязка. Он ничего не видел, ничего не слышал — один лишь громкий гул, похожий на прибой, или, быть может, на миллионы голосов, несущихся вперёд, нескончаемых, безжалостных.
Тянулось ли это часы или всего несколько мгновений — Бальдр не ведал: он потерял всякое представление о времени и пространстве, единственно реальной была невыносимая боль, нарастающая, заполняющая всё естество, пожирающая, разрушающая.
+''Это конец всего сущего''+ раздался голос, который он узнал: чужой голос, её голос. ''+Момент, когда жизнь заканчивается в этом мире и на мгновение задерживается в следующем. Это и есть боль, которую ты чувствуешь''.+
У Бальдра не было возможности ответить. Где-то, на каком-то плане бытия, Космический Волк знал, что у него есть физические губы, сжатые в страдальческой гримасе, но здесь, в том месте, куда он попал, у него было лишь ядро его самого, огненный дух, одинокая душа, которой он всегда был.
И вот мучения прекратились так же внезапно, как и начались. В темноте раздался звук —скрежет, будто льда об лёд, и у Бальдра возникло ощущение, что он падает, падает быстро, всё быстрее, в бездонную шахту, в глубины Подземного мира, не в силах протянуть руку и ухватиться за что-нибудь, чтобы остановить полёт.
Постепенно скрежет утих, сменившись приглушённой тишиной. Ощущение падения исчезло. Все стало холодным, абсолютно тёмным, абсолютно неподвижным.
Бальдр посмотрел вниз и увидел свои руки, своё тело. На нём не было доспехов. Были меха, сшитая кожа и рваный полуплащ — точно такой же, какой он носил ещё в бытность охотником аскуриев. Он стоял на отполированном каменном полу, безликом и чёрном. В темноту уходили колонны, высеченные из того же чёрного камня. В помещении было холодно, гулко и пусто.
Космодесантник обернулся: альдари стояла рядом с ним. Сейчас казалось, что она вовсе не пострадала. Одеяние ведьмы тоже изменилось — оно стало бледно-белым, будто выбеленная кость, и украшенным тонкой золотой сеткой рун. В руке она держала сломанный торквес и кулон с разбитым черепом животного.
— Оба уничтожены, — сказала она. — Первое убивало тебя, а второе поддерживало в тебе жизнь. Эта защита была на грани слома, так что у тебя оставался день, может, два.
Голос ведьмы эхом разнёсся по длинным тёмным коридорам, где его поглотили тени. Краем глаза Бальдр уловил, как движется и бормочет что-то ещё, но ничего толком не разглядел.
— Где это мы?
— Кажется, вы называете это место Хель. Полагаю, что вижу не то же самое, что и ты. Не здесь.
— Значит, это смерть.
— Ещё нет. Возможно, это место между жизнью и смертью. Когда-то мой народ мог перемещаться между этими мирами по своему желанию. Теперь даже мы не сможем сбежать, когда настанет час.
Бальдр оглядел себя. Одежда, которую он носил, была точно такой же, как и раньше. Она пахла так же, как и в прошлой жизни: сухим запахом старых, холодных звериных шкур. На поясе висел топор — тот самый топор, который был у Бальдра в тот день, когда зверь пришёл за ним в бескрайний лес, тот самый, который колебался, который оставил его в живых.
''Отмеченный Богом''.
— Что ж, это было легко, — сказал он. — В конечном итоге.
Ксенос рассмеялась:
— Легко? Нет, не легко. Для тебя это было мгновенным делом. Для меня это заняло гораздо больше времени и истощило остатки физической формы. Мы считаем себя мастерами своего ремесла, и все же… Конечно, я уже умирала, но это действие закрепило договор. — На мгновение она заколебалась. — Думаю, что изначально твои силы разблокировал Враг. Это оставит след. Я не могу стереть его полностью, поэтому тебе следует осторожно обращаться со своим даром. Или проклятием. Называй как хочешь.
— А тебе нужно остаться здесь, — сказал Бальдр, понимая, что прав, ещё до того, как слова слетели с губ.
— Моё тело выгорело дотла. Когда ты вернёшься, то не увидишь ничего, кроме оболочки. Теперь я — камень. А камень — это я. Если ты потеряешь его или он сломается, то боль, испытанная тобой сейчас, станет моей, и я буду терпеть её вечно. Если вы вернёте его моему народу, у меня останется шанс избежать подобной участи.
Ксенос сухо улыбнулась.
— Может, теперь ты понимаешь, почему я так сильно хотела заключить сделку.
— Ты доверяешь мне.
— А какой у меня выбор? Но да, я доверяю тебе. Между теми, кто побывал в таких местах, возникает известное родство.
— Теперь я вижу, что всё это было предопределено.
— Ты понимаешь, верно? Странно, что я не понимаю. Но, может, ''тебе'' было суждено очутиться здесь ради ''меня'', м? Возможно, ты не цель всего этого, а только средство. Это величайший обман — верить, что мы являемся важным звеном в какой бы то ни было цепи событий. Может, так оно и есть, а может, и нет. Моя способность определять это была… ограничена.
Бальдр не испытывал жалости к чужаку. Древняя ненависть не ослабевала, какой бы долг чести ни связывал их сейчас.
— Твоя нить закончилась.
— В этом месте — конечно. Но есть и другие миры, человек. Те, которые ты, быть может, скоро увидишь, если у тебя хватит разума.
Глаза Бальдра блеснули, когда он заметил одного из обитателей теней. Он практически понял, чем это являлось, но затем существо исчезло, обратившись в ничто. Он почувствовал себя неуютно, как будто его обманули, и все же чувства никогда ещё не были так ясны. Все прежние навыки, все старые убеждения… либо они станут нужны ему больше, чем когда бы то ни было, либо их придется отбросить. Бальдру требовалось руководство. А может, это было последнее, в чем он нуждался. Ему нужно было вернуться к истокам. Или, может, продолжать бежать, вечно, всё дальше и дальше.
— Это не пробуждение, — сказал космодесантник. — Это больше похоже на перерождение. Я снова ребёнок.
— В понимании мастеров вашей расы.
— Отсюда их осторожность.
— Твоё сдерживающее устройство было сработано великолепно. Если бы ты не боролся с ним на протяжении такого долгого времени, возможно, преодолеть его было бы слишком сложно даже для меня. Но вы поглощали друг друга долгое время; сомневаюсь, что так было задумано и рассчитано на такой долгий срок. — Ведьма посмотрела на осколки костей. — Это героический поступок — пытаться сдержать прилив. Я восхищаюсь амбициозностью этой задумки. Но в конце концов она обречена на провал. Многие из вашего вида начали пробуждаться, и в каждом поколении их будет становиться всё больше, пока то, что сейчас считается редкостью, не станет чем-то столь же обыденным, как дыхание. Это невозможно остановить. Вероятно, это пламя поглотит вас, как произошло с нами, или, быть может, вы найдёте способ справиться с пожаром, но рано или поздно каждый вид должен пройти испытание.
Бальдр дотронулся до своего лица, вжимая пальцы в кожу. Они углубились сильнее, чем он привык. Менее выраженная костная структура, более мягкие мышцы. Он уже забыл, насколько хрупким было его тело в бытность человеком, до того, как давным-давно Испытание Моркаи изменило его.
— Я буду отклонением от нормы, — сказал Фъольнир.
— В глазах многих.
— Это вызовет раздоры.
— Думаю, у вас в Империи подобного и так предостаточно.
— Мы называем это малефикарум. Ремесло ведьм. Разрешён лишь путь бури, ремесло древних готи, но даже оно сопряжено с опасностями. Вот чему нас всегда учили.
— Тогда продолжай следовать этому учению. Я не говорю, что ваш путь — это ложь.
Ведьма начала таять, её одеяния стали полупрозрачными, затем — прозрачными, и наконец превратились в облачка пыли.
— Всё, начиная с истоков, это истории. Бесконечные сказания, которые когда-либо рассказывали и слушали умы и души. История не бывает ни правдивой, ни лживой, хотя она может быть благородной, а может быть и низменной. Расскажи историю, которую должен, либо себе, либо тем, с кем столкнёшься. Просто верь в это, живи этим, действуй так, как будто каждое слово должно существовать — и нельзя иначе. Ничего другого не существует. Ничего другого не остаётся. Лишь голоса, говорящие во тьме, создающие миры, в которых мы трудимся, которые мы одновременно разрушаем и сохраняем.
Она уже почти исчезла. Камня на груди не было; осталась только нить золотого света, которая кружилась и переливалась во мраке.
— Хель — обитель недостойных воинов, не так ли? — спросила ведьма, и её губы были похожи на пламя задутой свечи.
— Так и есть.
— Тогда, когда придёт время, Бальдр с Фенриса, — сказала она голосом не громче детского шёпота, — постарайся не возвращаться сюда. Я предвижу, что твоей душе место в Залах Огня.
Когда Бальдр открыл глаза, то снова увидел мир: его пустоту, холодный ветер и пылающие небеса. Увидел братьев, — все они не сводили с него глаз. Увидел тело ксеноса, уже бездыханное; кожа альдари затвердела, становясь хрупкой.
Стемнело. Ошейника больше не было, и свет исходил лишь от освещённой пожарами дали, где прозрачные блики мерцали в облачном покрове.
Бальдр поднял руки и повертел ими, пытаясь оценить ощущения.
Тяжесть ушла. Боль по большей части прошла. То, что осталось, походило на боль от заживающей раны — более здоровое ощущение, свидетельствующее о выздоровлении. Даже не глядя он знал, что вдоль ключицы тянется рубцовая ткань.
От самого ошейника не осталось и следа — его не было ни на земле, ни в руках у альдари. Кулон, защищающий его душу, тоже исчез.
— Скажи что-нибудь, — произнёс Гуннлаугур, нацелив болт-пистолет на голову Бальдра. Это была не просьба, а приказ, отданный из осторожности.
— Я — это я, — сказал Бальдр, медленно поворачиваясь к нему лицом и стараясь, чтобы движения были неспешными и наглядными. — Да, я — это я.
— Что случилось? — спросил Ингвар.
— А вы что, не видели?
— Ничего мы не видели, — ответил Хафлои с ноткой разочарования. — Только вспышку света, а потом раз — и ты снова стоишь на месте, а то существо умерло.
— Сам же видишь, что ошейник исчез, — сказал Бальдр. — А я вылечился.
— А твой... дар? — спросил Ольгейр, самый подозрительный из всех.
Бальдр задумался. Он не знал, что должен чувствовать. Фъольнир так долго жил с каким-то гнетущим чувством неправильности, с затаённым страхом внутри себя, что почти не представлял, как можно по-другому.
Что изменилось? Его тело осталось прежним. Порча, овладевшая Бальдром на Рас Шакех, а затем ненадолго захватившая его на чумном скитальце, уничтожена. Возможно, всё это с самого начала было обманом, или родовыми схватками, или чем-то, навязанным колдунами поверх более глубоких изменений. Бурлящая в нём сила теперь казалась холоднее, старше, твёрже и надёжнее.
Бальдр позволил этому импульсу подняться на поверхность разума и почувствовал, как в ответ начало покалывать пальцы. По ладоням распространился слабый, бело-голубой свет, он на мгновение замерцал, и Бальдр выпустил его наружу.
Он посмотрел вверх. Мир вокруг казался чётче, отчётливее, его глубины были полнее, а высоты — ещё выше. Когда Бальдр шевелил головой или руками, ему казалось, что он движется сквозь что-то более живое, чем воздух, сквозь что-то, наполненное старыми мыслями, словами и поступками.
''Всё, начиная с истоков, это истории''.
А затем, направив внимание дальше, мимо обломков чужацкого корабля, в пустоши за ними, Бальдр увидел нечто иное — мечущиеся в муках души, которые вызывают из тел, и те с криками отправляются в Подземный мир. Они походили на галактические звёзды; вначале их были тысячи, а затем, когда Бальдр немного продвинулся вперёд, — миллионы. Он мог потеряться в этом видении. Мог покинуть тело и переместиться в это царство, погрузиться в бескрайнее море сознаний, слиться с ним, забыть обо всём, кроме этого чуда, его масштаба и бесконечности…
Бальдр глубоко вздохнул, часто заморгал, сжал кулаки. Физическая сила была его опорой, якорем.
— Мне придётся быть осторожным, — сказал он, сухо улыбнувшись. Затем посмотрел на Ольгейра. — Не теряй бдительности, брат.
И всё же остальные члены стаи колебались. Бальдр не мог их винить. Теперь он был источником почти бесконечной опасности, проводником ужаса, который они были обучены клясть и отвергать с первого дня Вознесения. Возможно, на каком-то уровне братья тоже почувствовали, что он изменился.
И всё же, по правде говоря, Бальдр не изменился. Он всегда был таким — с тех самых пор, как лесной зверь сохранил ему жизнь.
С того времени эта часть Фъольнира следовала за ним по пятам, выслеживая у всех на виду, ожидая момента, когда сможет встать и охватить Бальдра целиком.
— Просто дай мне слово, — сказал Гуннлаугур. — Наверное, сейчас этого довольно. Ты как, цел?
Бальдр посмотрел варанги прямо в глаза:
— Да, я в порядке.
— Значит, ты можешь увидеть, где он? — спросил Ингвар. — Чёрная Грива, остальные? Знаешь, как их найти?
Бальдр снова улыбнулся. Возможно, Ньяль смог бы их найти. Возможно, это сумел бы даже самый неопытный ученик в тренировочных залах жрецов.
— Дай мне время, брат, — ответил он. — Я только что пробудился.
Космодесантники молча вернулись к «Тавроксу». Последнее, что сделал Бальдр перед тем, как покинуть место крушения, — снял чёрный камень с брони ксеноса, как и обещал. Это заняло некоторое время: драгоценность была искусно закреплена на месте при помощи тонкого ободка-застежки, и, чтобы её извлечь, потребовалось сделать ловкий поворот ножом. Когда Бальдр впервые взял камень в руки, он показался ему совершенно чёрным и неподвижным. Через несколько мгновений, присмотревшись повнимательней, можно было разглядеть слабое мерцание в его сердцевине, искорку света, на мгновение вспыхнувшую на краю поля зрения. Бальдр осторожно убрал драгоценность, и стая двинулась дальше.
Космические Волки забрались в машину; Ингвар и Гуннлаугур сели в кабину. Остальные разместились в отсеке для экипажа, отделённом от водительской кабины цельнометаллической перегородкой. Когда все заняли свои места, Гуннлаугур передал по воксу личный приказ для Ольгейра.
- ''Будь начеку'', — сказал он. — ''При первых признаках малефикарума не затягивай''.
«Таврокс» опять поехал через кустарники, направляясь обратно к транзитной дороге. Стояла глухая ночь, почти полная тишина, если не считать приглушённых разрывов, доносившихся издалека. Гуннлаугур вывел машину на асфальт, и они снова помчались вперёд, по-прежнему с выключенными фарами, раскачиваясь от непрекращающегося ветра.
— Ну, что думаешь? — спросил Ингвар через какое-то время.
Гуннлаугур фыркнул:
— Ну, у него не отросли когти, и он не вцепился нам в глотки.
Гирфалькон мрачно усмехнулся:
— Погоди ещё.
— А ты?
Ингвар вглядывался в темноту. В небе появлялось всё больше слабых огоньков, они изгибались под порывами ветра, повторяя очертания облаков.
— Я хочу, чтобы у него получилось. И осознаю, насколько его силы опасны.
Гуннлаугур кивнул.
— Но покамест я ''чувствую'', что он чист. Понимаешь, что я имею в виду?
— Да. И он поведёт нас туда, куда нам надо, но другим путём.
— Как только он научится пользоваться... чем бы это ни было.
Гуннлаугур взглянул на экран авгура, прикрепленный к исправной приборной панели. Раскалыватель Черепов просматривал частоты, при каждом просмотре обнаруживая с дюжину новых изменений. Эти каналы давали не особенно много информации — по ним в основном шёл бубнёж плохо зашифрованных потоков, не самые важные материалы или сообщения, которые накладывались одно на другое, так что их и прочесть-то было невозможно .
— До того мы полагались на этот мусор. Мы по-прежнему ориентируемся на геометку Ольгейра, но если на орбите нам и удалось заполучить правильные данные, наши братья уже наверняка ушли в другое место.
— Значит, придётся строить догадки.
— Немногочисленные. Я тут мало что могу разобрать.
Гуннлаугур навёл экран авгура на карту, которая мерцала на приборной панели, продолжая вести машину.
— Линия касров на возвышенности к северу отсюда, видишь? Судя по тому, что мне удалось выяснить, думаю, что их уже нет, разрушены. Чёрт возьми, пламя видно отсюда. Если он был там, его оттеснили на восток.
— Каср Авер. Каср Беллок. Каср Моргев. — Ингвар просмотрел карту. — Если бы переправиться через реку, можно двигаться побыстрее к югу от них. Как насчёт этого хребта?
— Просматривал. Отвесный склон, если верить снимкам. Да вся эта планета — сплошная крепость.
— Местечко как раз для обороны.
— Смотри-ка сюда. — Гуннлаугур указал на узкий проход в горном массиве. Там располагался Каср Васта. — С тамошних имперских позиций периодически доходят сигналы. От остальных — ничего. Если бы я хотел остановить наступление…
— Ты бы сделал это там. Да, ты-то смог бы. Но сможем ли мы?
Гуннлаугур хмыкнул:
— Может, и сможем. Но чем ближе подберёмся, тем тяжелее будет.
Гуннлаугур деактивировал картолит.
— Думаю, он ещё пригодится. Его... навыки. Я не хочу терять ещё одного воина.
Ингвар поколебался, ответив не сразу.
— Но ты был прав, что помог гвардейцам. Там.
— Наверное. — Голос Раскалывателя Черепов звучал кисло. — Я бы сделал это и снова, но это всё потерянное время.
— Время работает и против них тоже. Если Охотники там, им придётся выжидать подходящий момент. Всё должно совпасть идеально. Они не знают, что мы идём за ними. А мы знаем, и это наше преимущество.
— И всё-таки надо подняться. Езжай по южной дороге ко входу на перевал, который огибает вершину, видишь? Титанов туда не поднять, брони у них нет, справится даже мобильная пехота. А вот эта штука — она может просто пробиться наверх, и до земляных укреплений будет рукой подать. А если машина выйдет из строя, можно и пешком добежать.
Ингвар рассмеялся:
— Добежать!
— А что не так-то?
— Да всё штатно. Совсем как дома.
— Незаметнее. Труднее отслеживать. Точнее.
Со временем на лобовом стекле начали появляться какие-то объекты — чёрные комочки вроде хлопьев пепла. Сначала их было немного, затем — всё больше и больше, как будто шёл дождь. Некоторые казались дотлевающими, будто парящие остатки какого-то огромного пожара. Чем больше становилось этих падающих хлопьев, тем заметнее светлело небо, но не от солнечных лучей, а от чего-то злого, красного — и близкого.
Гуннлаугур взглянул на сканеры «Таврокса».
— Он же очень далеко, откуда? — пробормотал Раскалыватель Черепов. — Но, Трон… Большой какой!
Горизонт на западе всё сильнее наливался багрянцем. Послышался запоздалый раскат грохота, точно грома, — такой же глухой, такой же оглушительный. Ингвар через левое стекло наблюдал это — цветовое пятно, разрастающееся, растекающееся, разливающееся по всему ночному небу, пока лежащие перед ними горы не превратились в чёрные силуэты на фоне бурлящей кровавой завесы.
А затем оно прорвалось сквозь облака, яростно пылая и снижаясь со скоростью, которая казалась величественной, но на самом деле это был не спуск, а головокружительное падение. Очертания казались нечёткими, — просто металлический каркас, окружающий бушующее огненное сердце, однако ещё просматривались характерные элементы космического корабля, которым он когда-то был: изгиб носа, остроконечные астронавигационные башни. Корабль падал очень далеко — до него были мили и мили, но по-прежнему виднелся на фоне грозовых туч: падучая звезда, сорвавшаяся с небес и затмившая всё остальные атмосферные огни, копьё, пущенное богами во время их непрекращающейся орбитальной битвы.
Шумно летящие сгустки пепла становились все гуще, гонимые ветрами, которые теперь были не только природного происхождения. Набирая обороты, волна искусственного жара прокатилась по усеянным тлеющими угольками равнинам, на которые выпадали обломки разрушающегося пустотного гиганта.
За горами разбитый корпус ещё сильнее развалился и под неумолимым действием силы тяжести распался на отдельные железные кометы, распространяя по небу яркие огненные щупальца, будто чернила, вылитые в воду.
А потом основная часть корабля скрылась из виду за линией далёких вершин; траекторию его падения отмечали огненные следы, вызванный им шторм всё ещё набирал силу, покрывая кустарник пеплом и токсинами от двигателей. Ветер с завываниями хлестал по «Тавроксу», засыпая стёкла пылью, и наконец разнёсся, отдаваясь эхом, первый трескучий грохот конечного столкновения.
За клубами поднявшейся пыли окончательно скрылись пожары: они вырисовывались колоссальными бурлящими башнями над невидимыми местами падения, вздымаясь в небо, словно огромные колонны, поддерживающие гряды облаков над головой. Земля сильно затряслась, и гибкие растения неистово закачались от резонирующих подземных толчков. Грохот всё продолжался и продолжался, небо всё наполнялось сажей, красный цвет сменился чёрным.
Потребовалось много времени, чтобы зарево погасло, скрытое летящей по воздуху копотью, и сменилось в темноте более мелкими вспышками продолжающегося боя. Ветер утих, хотя по-прежнему гнал клубы пепла, а показания счётчиков радара на приборной панели подскочили до опасного уровня.
— Ещё несколько таких ударов, — сказал Ингвар, — и этот мир не восстановится, кто бы здесь ни победил.
Гуннлаугур ехал дальше, вглядываясь в пепельную мглу впереди.
— Думаю, мы это знали, — сказал он. — Но речь ведь не о победе, верно?
— О нашей собственной.
— Да, нашей собственной. Но что до здешних мест... — Он глубоко вздохнул, так что его огромная грудь поднялась и опустилась. — Поехали по горной дороге.