6355
правок
Изменения
Нет описания правки
{{В процессе
|Сейчас =1013
|Всего =40}}
— Значит, идём туда.
=== ГЛАВА IX ===
Живот Леты сводит от голода, во рту сухо как в пустыне. Она понятия не имеет, сколько провела во тьме, один час незаметно перетекает в другой, не принося ни уюта, ни избавления. Иногда раздаётся хныканье кающихся, которых она различает по громкости и тональности стонов. Некоторые плачут почти беспрерывно. Другие молчат часами.
Тьма абсолютная. Она ощущает других пленников по теплу тел, сипящему дыханию, влажному прикосновению плоти, но, насколько Лета может судить, все они бессловесно приняли судьбу. Девушка не питает иллюзий насчёт своих шансов на выживание — если силовики перекрыли шахту, не собираясь сюда возвращаться, они умрут с голоду, — но уже составляет планы, как продержаться здесь подольше. Жизнь в заключении научила её считать каждый день очередной победой. Новый день дарит новую возможность, и изменение привычного уклада настолько странное, что кажется ей едва ли не желанным.
Свод пещеры сотрясает глухой рокот. Это может быть стрельба, тяжёлая техника, падающие камни — смерть способна прийти в любом из тысяч обличий. Не раз девушка начинает думать, что вход в шахту уже перекрыт, и что звук исходит от наваливающихся глыб, но она не позволяет мысли развиться до логического вывода. Ремни, удерживающие намордник, представляют куда более насущную проблему, и её она может решить, имея в наличии острый камень и время, а и того, и другого у Леты в избытке.
Кающаяся пилит синтекожу, пока у неё не начинают ныть пальцы. Задача кажется невыполнимой, но, наконец, ремешок поддаётся, и она проверяет его на прочность резким рывком. На этот раз кожа растягивается достаточно, чтобы Лета просунула под неё палец. Ещё тридцать секунд работы, и ремешок рвётся окончательно, после чего она берётся за второй, пока тот не лопается также, и намордник отходит от лица, позволяя ей приоткрыть челюсть. Воздух прогорклый и застойный, но ощущение его на языке и в горле приносит ни с чем несравнимое наслаждение. Лета шевелит губами в попытке выговорить слова, но не знает, что ей сказать.
Рокот в скале сменяется скрежещущим визгом металла по камню, когда решётка начинает подниматься, и минуту спустя мглу прорезает пара скачущих люмен-лучей.
— Кающиеся? — Голос Юлия странно неуверенный. Лета смыкает ладонь на камне — третьему ремешку придётся подождать, — и крадётся вперёд, держась спиной к стене. Переход достаточно широкий, чтобы она смогла пройти мимо надзирателей, не привлекая внимание, а если и нет, она не собирается умирать без боя. И Лета не беспомощная. Она сильная и быстрая, мышцы стали крепкими за долгие годы работы, на её стороне эффект неожиданности, и, конечно, в руке у неё камень.
Луч пробегает по дрожащей массе кающихся. Эвания неподвижно лежит на земле, и когда свет падает ей на лицо, раздаётся недовольный писк крошечного существа с бурым мехом, которое затем скрывается во мраке. Старая женщина умерла всего несколько часов назад, а шахтные крысы уже успели обглодать ей лицо до костей.
— Все вы. — Рядом с Юлием ещё один надзиратель, женщина, которую Лета не узнаёт. Оба имеют при себе оружие. Он указывает стволом на сгрудившихся узников. — Стройтесь у стены.
Лета украдкой преодолевает ещё один ярд тёмного перехода, куда свет люменов не достигает. Пространство тут шире, а внимание надзирателей направлено на кучку рабочих в конце туннеля, поэтому ей удастся проскользнуть мимо — но что потом? Она пытается вспомнить первое путешествие во тьму, однако за годы воспоминание померкло. Решётка может быть поднята, но если дальше находятся запертые двери — а вряд ли тюремная шахта создавалась без оных, — то неважно, насколько она обогнала бы надзирателей, в конце они всё равно её настигнут.
Свет люмена падает на связку ключей, висящую на поясе у надзирателя, и девушка принимает решение. Кающиеся бредут, куда велено, и, прижимаясь спинами к камню, глядят перед собой широкими глазами над тяжёлыми стальными намордниками, которые превращают их лица в неотличимые маски. Они предназначены не только для того, чтобы лишить заключённых возможности говорить. Намордники также должны стереть любые намёки на личность. Если стражники разглядят в них живых людей, то какие милосердные поступки могут последовать за этим?
Вторая надзирательница — дородная женщина с коротко подстриженными чёрными волосами, — останавливается за спутником и поднимает автомат.
— Сейчас? — спрашивает она.
Девушка воспринимает слово как сигнал к действию. Она кидается вперёд, занося камень над головой, и с силой врезает женщине в череп. Надзирательница поворачивается за миг до того, как камень попадает ей в висок и разбивает левую глазницу, отчего глаз лопается в брызгах крови и стекловидного тела. Та отшатывается, но прежде чем успевает упасть, Лета оказывается перед ней, вырывает из рук автомат, разворачивает его и бьёт прикладом женщину в горло. Надзирательница с влажным бульканьем валится на землю. Лета лихорадочно обшаривает пояс женщины, рыща пальцами по ткани спецовки, пока не нащупывает холодный металл тяжёлой клипсы. Девушка сдёргивает связку и вскакивает на ноги, в одной руке сжимая ключи, а в другой автомат, и бежит.
А тогда начинается стрельба. Пули рикошетят от грубо обтёсанного свода, и воздух наполняется вонью фицелина и крови. Когда она оглядывается, половина кающихся лежит у стены, но остальные срываются с места, и, занеся кулаки, устремляются к надзирателю. У Юлия сдают нервы, и он разворачивается, чтобы дать дёру, но Лета уже далеко впереди.
Годы, проведённые в шахте, лишили её тело даже унции лишнего жира. Ноги Леты работают как поршни, неся её вперёд со скоростью, которой она не знала десяток, если не больше, лет. Решётка полуоткрыта, и она ныряет под острые металлические зубцы, после чего устремляется по переходу вверх и вправо. Туннели кишат людьми, повсюду слышны крики и выстрелы, а в боковом коридоре она мельком замечает тень, слишком огромную, чтобы принадлежать человеку. Лета пробегает мимо другой кающейся, сидящей посреди туннеля, и едва не замирает, когда видит, чем она занята. Киянка в её руке поднимается и падает с отработанной точностью, вонзаясь во влажное кровавое месиво, которое раньше было лицом надсмотрщика. Лета свирепо ухмыляется, продолжая нестись к зеву пещеры, свет из которого становится ярче, а воздух — чище с каждым шагом.
Мир снаружи шахты полыхает. Среди дыма и огней движутся большие тени воинов, сгоняющих вместе пытающихся удрать пленников. В воздухе пахнет древесным дымом и свежей кровью, треск пламени смешивается со звенящими в ушах криками.
Кто-то налетает на Лету сзади, сбивая её с ног, так что оба кубарём катятся по земле, и девушка выпускает автомат. Она приподнимается на колени, шаря в поисках оружия, но у неё на лодыжке смыкается рука и утягивает назад.
— Не так быстро, кающаяся, — рычит Юлий.
— Пусти! — Слово шипением вырывается сквозь полуоткрытый рот. Она лягается свободной ногой, и с удовлетворением чувствует, как пятка врезается Юлию в макушку.
— Сука! За это ты сдохнешь!
Лета хохочет. Пенитентиум горит, а болван до сих пор думает, будто поддерживает старый порядок, пытаясь воспользоваться остатками власти, прежде чем ты выскользнет у него из рук навсегда. Она снова пытается высвободиться, но его хватка крепкая как лоза.
А, с другой стороны, зачем ей бежать?
Он тянет её за лодыжку, и теперь она не сопротивляется, позволяя Юлию подтащить себя ближе. Его автомата не видно — похоже, он либо выронил его во время схватки, либо бросил, пока бежал за ней, — но шоковая булава по-прежнему у него на поясе. Лета изворачивается, вырывает оружие из петли, и, не включая, вмазывает ему по голове.
Его голову откидывает вбок. На щеке остаётся широкий порез, и он рычит от ярости.
— Пришибу тебя, грешница… — начинает Юлий, однако Лета уже сидит верхом на надзирателе, тянясь через его мягкую грудь к горлу. Ему удаётся плюнуть ей в рот сгусток слюны вперемешку с пылью, а она, в свою очередь, включает шоковую булаву и врезает ему по виску. Лицо мужчины сводит спазмом от разряда тока, и девушка швыряет оружие прочь, поглощённая желанием ощутить, как рвётся его кожа, раздирается плоть, дробятся кости. Она бьёт кулаком ему по рту, и от удара у Юлия лопается губа и ломаются зубы.
— В чём мой грех? — Лету охватывает чувство полного спокойствия. Должно быть, это испытывают надзиратели, когда взмахивают кнутом, когда создают мир с правилами и наказаниями для заключённых, и правами для себя любимых. Но то время прошло. Теперь действуют лишь один закон — боли и силы. — За какое преступление меня кинули в яму?
— Благие сёстры…
Кулак Леты вновь врезается в лицо, оставляя на лбу мужчины рану, напоминающую слезящееся красное око, затем снова, уже по рту. На этот раз она ломает ему кость, и руку девушки пронзает резкая боль, но она ничто по сравнению с чувством власти, ощущением абсолютного контроля.
— Никакого греха не было. — Она обрушивает очередной удар, и дыхание Юлия превращается в хриплое бульканье, а глаза наполняются паникой, когда он трясёт головой в попытке очистить трахею от кровавой пены. Теперь он осознает цену своим поступкам. Настал час расплаты за каждый удар плетью, каждое проклятье, каждый плевок, каждый толчок, пинок, и бросок грязью, и она полна решимости поквитаться за всё…
Лету накрывает тень. Над ней стоит гигантский человек, силуэтом вырисовываясь на фоне пламени. Он закован в сине-бронзовые латы, закрывающие тело от крылатого шлема до заостренных сабатонов, покрытые шипами и увенчанные держателем для трофеев, на который нанизаны гниющие головы. На одной руке у него перчатка с острыми силовыми когтями, в другой же он сжимает массивный топор. Юлий судорожно втягивает воздух, но он разом растерял всё мужество, как, впрочем, и сама Лета.
Исполин снимает шлем, открывая лицо, будто появившееся из глубин кошмаров. Рот воина слишком широкий, за растянутыми губами видны острые зубы и влажный багровый язык, но хуже всего глаза: правый — чёрный как ночь, без намёка на зрачок и радужку, а на месте левого зияет глубокий порез ото лба до скулы, из которого непрерывно сочится густой ручеёк крови и телесных выделений. Лету парализует от ужаса, в ушах громко стучит кровь, грудь сдавливает так сильно, что она не может сделать вдох.
— ''Аве Доминус Нокс''.
Дыхание воина смердит падалью, а голос напоминает одновременно хищный рык и скрежет когтями по грифельной доске. Она неконтролируемо трясётся, на коже выступает холодный пот, и всё-таки, несмотря на чудовищный лик, в нём есть нечто захватывающее, нечто, говорящее о силе, несовместимой с людскими понятиями правоты и морали. Его чересчур широкие губы кривятся в улыбке, голова заинтересовано склоняется набок.
— Сколько в тебе ненависти, смертная. Сколько злости.
В грязь рядом с ней что-то падает — клинок длиной с предплечье, бронзовая рукоять которого сработана в форме дракона с расправленными крыльями.
— Бери, — рычит воин.
В глубинах драконьего глаза сверкает рубин, когда Лета смыкает ладонь на металле, холодном, как межзвёздная пустота. Она поднимает на гигантского воителя глаза, и тот взмахивает рукой, словно король, дающий соизволение особо смиренному подданному.
— Действуй, маленькая смертная.
Юлий пытается что-то сказать, однако с его поалевших губ срывается лишь хриплое бульканье. Возможно, это мольба о милосердии.
Если так, уже слишком поздно.
Нож у неё в руке — обещание. Чувствуя затылком взгляд своего тёмного спасителя, Лета подносит клинок к разбитому рту надзирателя, и делает первый порез из многих.
=== ГЛАВА Х ===
— ''Экипаж, говорит ваш капитан.''
Кристально чёткий голос Харакиса раздаётся из корабельных воксов. У Морвенн всё внутри сжимается.
— ''Нас взяли на абордаж.'' «Люкс Доминус» ''потерян. Я отдал приказ перегрузить плазменные реакторы, чтобы не допустить захвата корабля, и теперь его уничтожение неизбежно. Вы хорошо дрались, несмотря на непреодолимые обстоятельства, и в этом поражении нет стыда.''
Переходы полны дыма. Винстет несётся во весь опор, и Морвенн в бронекостюме топает следом, стараясь не упускать из виду крошечную фигурку пустотника, что петляет по лабиринту ''«Люкс Доминус»''. Сквозь корабль прокатывается яростная дрожь, от которой гравитационные генераторы работают с перебоями, так что одно мгновение «Очиститель» становится невесомым, а в следующее — словно магнит прилипает к палубе.
— ''Это мой последний приказ. Всему экипажу покинуть судно и вверить себя на милость пустоты''. — Из передатчика доносится оглушительный звон, подобный удару тарана в адамантиевую дверь.
Голос капитана остаётся безмятежным, свидетельствуя о его выдающейся храбрости перед лицом горького поражения. Каково это, думает Вал, столкнуться с потерей родного корабля, предстать перед выбором — допустить его осквернение или уничтожить самому?
— «Люкс Доминус» ''служил мне верой и правдой, и я не кину его в последние секунды жизни. Все мы в руках Бога-Императора. А теперь спешите к спасательным капсулам.''
Начинает выть сирена, чей скорбный плач попеременно то усиливается, то слабеет. Из смежного перехода слышится топот тяжёлых ботинок по палубному перекрытию.
— Пустотники, — говорит Винстет, и, повернувшись, направляет луч фонарика на приближающиеся тени. К ним мчатся шестеро флотских прорывников, которые при виде «Очистителя Мирабилиса» резко тормозят.
— Аббатиса-санкторум! — Сержант прорывников спешно отдаёт честь. Она тяжело дышит, взмокшие от пота светлые волосы прилипли к голове. — Капитан велел покинуть корабль. Позволите сопроводить вас к спасательным капсулам?
Из-за шлема Игнации отчётливо доносится фырканье.
— Если аббатиса-санкторум разрешит, мы сопроводим ''вас'' к ним.
— Конечно, благая сестра. Простите, я не хотела вас обидеть…
— Давайте быстрей. — Морвенн снова приводит бронекостюм в движение. — Нельзя терять время.
— Сколько на корабле спасательных капсул? — Мягкий голос Хироми раздаётся по закрытому каналу отделения. — Их хватит для всего экипажа?
— Капсул потребуются десятки тысяч. — Голос Фионнулы непривычно безрадостный. — Хотя, боюсь, после Повелителей Ночи драться за места не придётся.
Мрачное пророчество Фионнулы сбывается. Морвенн ожидала, что к их прибытию отсек со спасательными модулями будет кишеть людьми, но там царит жуткая тишина. Причина становится ясна, когда они подходят ближе — половина капсул уже вылетела, и люмены над их люками горят подобно зловещим красным глазам, в отличие от семи зелёных огней над теми, что ещё не покинули судно. Поведение силовиков тут же меняется, в одну секунду их напряжённость сменяется несказанным облегчением.
— Хвала Богу-Императору! — Сержант жестом направляет своих людей к капсулам, но затем останавливается. — Благие сёстры — эти капсулы нужны вам? — Она старается сохранять невозмутимый вид, однако смесь из надежды и страха просвечивает сквозь её кожу подобно свечному свету через пергамент.
— У пустотника Винстета для нас другой вариант.
— Грузовая капсула, — поясняет тот, и лицо сержанта озаряется пониманием и облегчением.
— Конечно. Храни вас Бог-Император, аббатиса-санкторум. — Отряд рассеивается, каждый прорывник занимает своё место перед капсулой и ждёт команды, чтобы открыть люк. Винстет игнорирует и их, и седьмой зелёный огонёк, уже направляясь в другой конец коридора, к огромному неосвещённому люку. Он хватается обеими руками за ржавое стопорное колесо и наваливается на него с такой силой, что в шее вздуваются мышцы. Морвенн кивает Зафии, и та присоединяется к пустотнику. Колесо с визгом начинает вращаться, а затем люк, достаточно большой, чтобы через него прошёл дредноут, открывается, и перед Морвенн предстаёт ещё один ангар.
Отсек совсем маленький по сравнению с предыдущим, и едва способен вместить приземистый грузовой контейнер. Винстет бежит к инфостанку, установленному на стене возле рычага управления воздушным шлюзом, и вводит на рунической панели код. В потолке, мигая, оживают люмен-полосы, и сквозь протяжный вой сирены раздаётся тихий гул, когда люк модуля откидывается в сторону. Внутри него с трудом хватает места для «Очистителя Мирабилиса», не говоря уже о почётном карауле.
— Аббатиса-санкторум, могу я попросить вас с целестинками зайти внутрь судна?
Рёв сирены нарастает в громкости и частоте, а содрогание корпуса переходит теперь уже в непрерывную тряску.
— Где он приземлится?
— Я введу координаты Конвента Санкторума, и…
— Постой. — Вал жестом велит целестинкам идти в модуль, а сама задерживается возле пустотника и экрана инфостанка. В голове у неё крепко засела одна мысль, не желая уходить. Смерть Святых прислал своих вестников на имперскую территорию. Почему бы и ей не поступить так же? — Измени координаты на восемьдесят миль севернее конвента. Высади нас как можно ближе к собору Афенасии Мученицы.
— Как прикажете. — Его руки пляшут по панели, и на экране когитатора загорается карта поверхности Офелии VII. — Но, аббатиса-санкторум, могу я попросить вас занять своё место? — На лице пустотника мелькает слабая улыбка. — После вашего отлёта я бы и сам хотел сесть в свою капсулу.
Морвенн кивает.
— Благодарю тебя.
— Для меня это честь.
Бронекостюм едва умещается в грузовом модуле, уже почти заполненном сёстрами в громоздких доспехах. Она смотрит через закрывающийся люк, как Винстет заканчивает вводить координаты, после чего с победной улыбкой поворачивается к ним.
— Готово. Если будет воля Бога-Императора, встретимся на Офелии…
Его слова тонут с оглушительном шипении статики, когда в коридоре сквозь брешь в реальности появляется бронированная фигура. Из варпа выходит еретик-космодесантник в терминаторском доспехе, потрескивающем от потусторонних молний. Он поднимает большую автопушку, прежде чем рядом разверзается вторая прореха — Винстет поворачивается на звук, и Вал успевает увидеть, как расширяются глаза пустотника. Она кидается к люку, но Винстет её опережает. Офицер вскидывает руку и одним быстрым движением дёргает рычаг, распахивая шлюз настежь. Ангарный отсек тотчас наполняется шквальным ветром. Стыковочные зажимы, удерживающие капсулу, разъединяются, и с отдающимся в животе толчком модуль устремляется в открывшийся проём. Контейнер дребезжит от попаданий, однако продолжает мчаться к ждущей впереди пустоте. Корпус содрогается от очередного глухого удара, затем улетучивающаяся атмосфера проносит мимо изломанное тело Винстета, следом за которым тянутся бисеринки крови, — а тогда люк спасательной капсулы захлопывается, и они вылетают в открытый космос.
''Бог-Император, мы в твоих руках.''
Перед глазами Морвенн плывут тёмные пятна, когда ускорение вдавливает её в бронекостюм. Девы молятся, читая успокаивающие литании, но сама Вал не находит уюта в головокружительном спуске сквозь пустоту — ничего, кроме тошнотворного ощущения настигшей кары и растущего осознания, на какие жертвы другие пошли ради неё.
На мостике ''«Люкс Доминус»'' капитан Харакис уходит в себя, чтобы в последний раз пообщаться с любимым космолётом. Остальные троны управления пусты, хотя экипаж сначала отказывался их покидать, пока он не велел им выполнять принесённые обеты или быть заклеймёнными как клятвопреступники. Этого хватило. Не все успеют спастись, но у них хотя бы будет шанс, и этого достаточно. Хотя бы это он был обязан для них сделать.
Экран перед ним занимает ударный крейсер еретиков, который уже так близко, что Харакис видит громадные шипы на его носу и горящие в портах багровые огни — злоба, обрётшая физическую форму. Он посылает через блок мыслеуправления ещё одну команду и заставляет двигатели космолёта запуститься на полную мощь. Они с кораблём всегда понимали друг друга, словно рыцарь древней Терры и его верный скакун. Бог-Император благословил его, и Абрам Харакис не боится смерти.
— Ещё чуть-чуть, — бормочет он. — Ещё немного, и мы сможем отдохнуть.
Он мимолётно думает о семье. Его единственный сын мёртв, но внучка дослужилась до капитана разведшлюпа типа «Гадюка», а также имеет длинный список героичных свершений и двух собственных детей. Род Харакисов в надёжных руках. Если Бог-Император будет снисходительным, его запомнят добрым словом.
Харакис наблюдает за тем, как корабль еретиков заполняет собой иллюминатор. Он задаётся вопросом, понимают ли космодесантники-предатели, что он делает, отдают ли прямо сейчас лихорадочные приказы в попытке изменить курс ударного крейсера, чтобы избежать столкновения. Именно в этом заключался его план с самой первой секунды боя, и расчёт на то, что вражеский командир слишком отвлечётся на пустотные бои и абордаж, чтобы заметить неумолимое приближение ''«Люкса»'', вот-вот себя оправдает. Крейсер открывает огонь из макропушек, но уже слишком поздно. Даже если снаряды разломают ''«Люкс Доминус»'' напополам, удар обломков на такой скорости всё равно приведёт к их взаимному уничтожению.
Через подфюзеляжные авгуры он наблюдает за спасательными капсулами ''«Люкса»'', подобно метеоритам несущимися к планете в ореолах пламени. Некоторые не переживут вход в атмосферу, другие погибнут от огня еретиков в пустоте или на земле, но надежда, что часть из них уцелеет, подбодряет его в последние мгновения жизни.
— Бог-Император, пусть аббатиса-санкторум выживает, дабы нести смерть твоим врагам, — бормочет он, когда плазменный привод ''«Люкса»'' взрывается. Ударная волна расходится от отсека к отсеку. Харакис чувствует пламя так, будто оно разгорается у него в теле, однако в нём нет страха, а лишь страстное желание, чтобы последним, что сделает ''«Люкс Доминус»'', стал плевок в лицо Великому Врагу.
Иллюминатор поглощает тьма.
На секунду воцаряется абсолютная неподвижность, а затем в последний миг своего существования ''«Люкс Доминус»'' вспыхивает как новорожденная звезда.
=== СНЫ ===
Сон всегда один и тот же.
Мальчик. Девочка. Тьма.
Смерть Святых не единственный в своей банде, кто видит сны, но грёзы, которыми хвалятся они, другие. У них они это бесформенные кошмары о порождённой варпом резне, ввергающие их в экстатичное неистовство, либо тёмные видения Губительных сил, которые контролируют и совращают их в той же мере, что предупреждают о грядущем — но никто из них не грезит так как он.
Поскольку его сон — правда.
Сон не приходит по желанию. Если бы он мог контролировать его, как контролирует всё остальное в своей жизни, он бы так его не донимал. Смерть Святых, если бы мог, разрезал его на части и внимательно изучил каждый влажный, сочащийся кровью кусочек. Тогда бы он понял тот изъян, который препятствовал подлинному возвышению, и вырезал его из себя — но сон подобен раковой опухоли, угнездившейся в самом сердце естества, слишком глубоко, чтобы его оттуда иссечь.
И он всегда одинаковый.
Страх.
Тьма.
Мальчик и девочка.
Когда-то он был человеком — что бы это ни значило, — но иных воспоминаний о той жизни у него не осталось. Перерождённый уже как отпрыск Конрада Кёрза, он более не чувствует любви, или скорби, или привязанности. Те людские слабости ушли вместе со смертностью — но когда он видит сон, то ощущает призрачное эхо тех забытых эмоций, и пробуждается, обливаясь слезами и кровью.
Потому что мальчик в том сне — он сам.
Теперь он лучше: сильнее, быстрее, и отдаёт себе отчёт в бесконечной жестокости вселенной.
Во сне вовсю гремят колокола, оглушительным эхом катясь по спальне. Он резко пробуждается, и его рука тотчас ныряет под подушку, к ножу. В узкие арочные окна льётся лунный свет, накрывая холодный плитчатый пол, ряды кроватей и просыпающихся ребят полосами света и тьмы.
Во сне давно за полночь. Ракулу четырнадцать лет, и он ненавидит каждую живую душу в Империуме кроме одной.
— Вставайте! — Матриарх орфанариума стоит в дверях. Она носит то же длинное, в пол, платье, что и всегда, но вместо привычной сложной укладки её седые волосы под чепцом стянуты в простой хвостик.
С кроватей доносятся озадаченные стоны. Остальные мальчики просыпаются медленно, но Ракул уже на ногах, натягивая поверх пижамы куртку со штанами, и пряча нож в рукав. В орфанариуме часто проводятся учёбные занятия, и расторопность — единственный способ поскорее закончить бессмысленное упражнение.
— Что случилось? — спрашивает он.
Матриарх Савра смеряет его тяжёлым взглядом.
— Нам нужно пройти в укрытие.
Ракул презирает её несколько меньше остальных, по той простой причине, что она не пытается скрывать свою неприязнь за улыбками и лживой симпатией, но это не значит, что ему не приходилось сносить от неё побои. Голос у Ракула в голове уже пробуждается, говоря напасть на неё, пока она не прошлась по нему ремнём, говоря достать нож, сделать морщины на её лице чуточку глубже…
Он прогоняет картинку прочь из головы. Он насладится ею позже, когда вернётся обратно в любимую тьму.
— Это учения?
— Не задавай вопросов. Делай то же, что сотни раз до этого.
Зевая и потягиваясь, мальчики выбираются из постелей, а тех, кто мешкает, матриарх сама вытаскивает костистой рукой.
— Быстрей.
В клуатре снаружи витают привычные ароматы очищающих мазей, пыльных манускриптов и стряпни недельной давности, которые ночью ощущаются вдвое сильней, нежели днём. Дети плетутся беспорядочной толпой, и Ракул оказывается зажатым между двумя неповоротливыми увальнями. Если они не поторопятся, то не успеют выспаться до утренних молитв, а он ценит время забвения больше часов, проведённых в бодрствовании.
— Шевелись, тупой грокс. — Он снова пихает парня — плебея по имени Дренак, чьи храпы служат источником его постоянных ночных мучений, — и тот отлетает к каменной стене клуатра. Голос в голове злорадно смеётся, понукая его взять нож и вонзить в пухлое тело Дренака, но Ракул его игнорирует. Голос всегда с ним, но он не должен действовать по его указке. Его сестра единственная, кто о нём знает — хотя свои темнейшие порывы он скрывает даже от неё, — и её инструкции на сей счёт недвусмысленные. Он должен его игнорировать. Он не должен никому говорить. Если кто-либо узнает его тайну, матриархи накажут его, и разлучат их навсегда.
Дренак поворачивается, его щёки налились румянцем, глаза горят от ярости.
— Как ты меня назвал?
— Грокс. — Ракул крепче сжимает рукоять ножа. До чего приятно будет прижать его к глазу Дренака и давить до тех пор, пока тот не лопнет. Брызги крови и жидкости, крики — но если он пойдёт на поводу у голоса с его тайными обещаниями наслаждения, матриархи его накажут и отошлют прочь из орфанариума, навсегда разделив с сестрой. Так рисковать он не мог. Он скорее умрёт, чем станет жить без неё.
— Рискнёшь назвать меня так ещё раз…
— Грокс. Тупой, медленный, ленивый…
Звук, вырывающийся из глотки Дренака, напоминает одновременно вопль и рёв. Он кидается на Ракула с кулаками, но тот отходит у него с пути и отплачивает за неуклюжую попытку крепким ударом. Нос Дренака хрустит под костяшками, и Ракула охватывает свирепое возбуждение. Из верхней губы мальчика хлещет кровь, и он кричит снова, яростно размахивая ногами и кулаками. На этот раз Ракул вынужден отступить назад, до того поглощённый отражением неистового натиска, что задевает ногой что-то мягкое и растягивается на земле. Дренак заскакивает на него и неловко залепляет по челюсти, так что у того клацают зубы.
Его рука снова тянется к ножу в рукаве и смыкается на рукояти.
''Да'', шепчет голос. ''Сделай это. Забудь о сестре, и сделай это…''
Толстый кожаный ремень матриарха спальни щёлкает в воздухе, с резким хлопком обрушиваясь Дренаку меж лопаток. Он взвывает от боли, после чего тощая рука хватает его за плечо и вздёргивает обратно на ноги. Матриарх Савра женщина невысокая, но она держала орфанариум в железном кулаке с самого прибытия Ракула. Она заносит ремень вновь, и пряжка сверкает в лунном свете, несясь ему навстречу. Он реагирует рефлекторно, отпуская нож и вскидывая руку, чтобы поймать тяжёлую серебряную аквилу до того, как она огреет его по плечу. Серебряные крылья впиваются в плоть, но он крепко держит пряжку, наслаждаясь тем, как его её лицо багровеет от злости.
— Это ещё что? — Она дёргает ремень, но Ракул поднимается на ноги, прежде чем отпустить его. — Вам нужно спускаться в укрытие, а не драться в клуатре, как псы!
— Я упал. — Ракул наслаждается вкусом лжи. Матриарх может наказать его так, как ей заблагорассудится, но теперь, после того как он остановил удар, их взаимоотношения неуловимо изменились. Он выше её, и сильнее. Отныне дни побоев сочтены. Возможно, он отплатит ей тем же. Возможно, даже воспользуется ножом.
— Ты тратишь время, — отрезает она, и Ракула пробирает озноб. — Я думала, ты поспешишь спасать сестру, если не себя самого. — И нечто в тоне матриарха заставляет его задаться вопросом, действительно ли это учения.
— О чём это вы? — спрашивает он. — На орфанариум напали?
Тонкие губы Савры складываются в серую, без кровинки, черточку.
— Отправляйся в укрытие. Наши спасители уже в пути.
Клуатр заливает золотой свет, ярче рассветного солнца, ярче лика Бога-Императора на алтаре часовни. Лицо Ракула обдаёт горячий ветер, а затем стена клуатра обрушивается внутрь, засыпая пол обломками камней и крошевом. У него звенит в ушах, воздух такой густой от дыма и пыли, что он ничего не видит. Он пробирается вдоль стены, пока дым не рассеивается, и видит, что на месте наружной стены зияет пятидесятифутовая пропасть до самого дворика внизу. Дренак стоит рядом с ним, весь покрытый густой серой пылью, и, прижимая руку к глупому рту, глядит на груду чёрной одежды перед собой.
Нет. Это не одежда. И не занавеска. Труп.
Матриарх Савра мертва. Макушка женщины смята, словно яичная скорлупа, так что внутри виден мозг, поблескивающий той же тусклой серостью, что и открытые глаза. Ракул заворожено подаётся ближе, а затем клуатр сотрясает новый удар. Этот приходится несколько дальше, но взрыв всё равно гремит достаточно близко, чтобы от него заходило ходуном здание. Кто-то напал на орфанариум, намереваясь сравнять его с землёй. Он должен найти сестру, должен попасть в укрытие…
— Ракул! — Из другого конца запыленного клуатра доносится голос сестры, Афенасии, и он видит, как та бежит к нему вместе с двумя соседками по комнате. Её чёрные волосы развеваются на ветру, уличная мантия наброшена поверх ночной рубашки, и, судя по лицу, она в столь поздний час ещё не спала. — В укрытие. Быстрей.
Он оглядывается на мёртвую женщину. Это первый труп, который он видит с тех пор, как отец отлетел к Золотому Трону, хотя их смерти не могли бы отличаться сильнее: мгновенная в случае матриарха, и мучительное горячечное увядание отца — более чем достойная кара за годы побоев и пренебрежения.
Но теперь они оба уже не поднимут на него руку.
— Я сказала быстро! — Афенасия — его сестра, его близнец, лучшая часть его души и источник всего света в мире, — хватает Ракула за руку.
Они вместе, и это — главное.