96
правок
Изменения
Добавлена глава 20.
{{В процессе
|Сейчас =2021
|Всего =28
}}
– Ничего. Просто послушай их.
Лордёныш теперь редко выходил в верхний город, так что, когда он явился в покои Ксантина с пеной у рта от возбуждения, Ксантин уже знал: брат хочет что-то сказать. К сожалению, понять его было затруднительно.
– Мы двинемся в бой, и когда мы найдем нашего заблудшего брата, – он устремил бирюзовые глаза на Торахона, – я убью его сам.
<br />
=== '''Глава двадцатая''' ===
В нижний город часто спускались охотничьи патрули, но они предназначались для того, чтобы ловить запуганных псайкеров или убивать доставлявших беспокойство главарей банд. Силы, которые высадились из планетарного лифта, были на несколько порядков мощнее: их хватило бы, чтобы завоевать целые миры, благо в их состав входило двадцать космодесантников, больше сотни отборных Изысканных из личной гвардии Ксантина и пять сотен генетически улучшенных, прошедших омолаживающие процедуры солдат серринской милиции. Лордёныш и Федра вели их к логову Саркила, а в середине процессии шестеро Изысканных несли в паланкине Ксантина.
Нижний город проплывал мимо, мягко покачиваясь, пока ведьма вела отряд в недра перерабатывающих заводов. Путь был долгим, но обошелся без происшествий – даже самые закоренелые бандиты знали, что в их же интересах не нападать на космодесантника, а уж тем более на отряд из двадцати, – и Ксантин неимоверно заскучал к тому времени, когда Лордёныш наконец загукал, приветствуя знакомые ориентиры и коридоры.
– Мы близко, – пропела Федра через несколько часов после того, как они спустились из грязи и пыли планеты в чрево ее подземного перерабатывающего комплекса. Точность ведьминых указаний вскоре подтвердилась, когда процессию атаковали с дальнего конца обширного сводчатого прохода. Десятеро тощих людей вели стрельбу с импровизированных оборонительных позиций, выпуская залпы из разнокалиберных стабберов и автоганов. Несмотря на грязные комбинезоны и заношенные робы, вскоре стало понятно, что они не простые бандиты. Дальнобойные снаряды стучали по керамиту с впечатляющей точностью, а когда они умирали на острых концах клинков Обожаемых, они до конца не выпускали оружие из рук.
– Вот оно, крысиное гнездо, – сказала Федра.
– Так давайте выкурим крысу, – отозвался Ксантин, пока гвардейцы опускали его паланкин.
Проход блокировала большая взрывозащитная дверь, впятеро выше человеческого роста и достаточно широкая для того, чтобы в нее проходили карьерные тягачи, которые перевозили сжатую траву из хранилищ на краю города на подземные перерабатывающие заводы. Судя по всему, дверь открывалась вверх; из полотна вырезали сегменты для рельс, ведущих в следующее помещение. На двери выцветшей желтой краской были выведены слова: «Переработка 04».
Ксантин поцокал языком.
– Только Саркил мог обосноваться в столь прозаическом месте, – провозгласил он, вызвав одобрительные смешки Обожаемых.
– Торахон! – крикнул он молодому лейтенанту. – Объяви о нашем прибытии!
– С удовольствием, повелитель! – Торахон махнул двоим капитанам милиции, чей ранг отмечали длинные зеленые перья на головных уборах, и те достали из кожаных ранцев несколько мелта-бомб. В свою очередь, они пролаяли команды своим солдатам, которые тут же побежали устанавливать взрывчатку в ключевых точках двери. Когда они закончили, капитаны выжидательно посмотрели на Торахона. Лицо космодесантника выразило драматическое неодобрение.
– Разве мы крестьяне? Разве мы нищие? – вопросил он. Капитаны обменялись взглядами, и один из них открыл рот, чтобы заговорить. Торахон дал ему пощечину. – Конечно, нет! Побольше, побольше!
Солдаты опустошали свои ранцы, прикрепляя мелта-бомбы в случайных местах, пока Торахон наконец не остановил их.
– Хватит! Мы же не варвары. Активируйте заряды.
Когда таймеры мелта-бомб запищали, начав обратный отсчет, та часть отряда, что состояла из обычных людей, отступила на безопасное расстояние. Но Обожаемые остались стоять рядом – они желали окунуться в свет, жар и грохот взрывов. Благодаря этому они еще и первыми ворвались в неровный пролом во взрывозащитной двери; мрак за дверью приглушил даже буйные цвета их доспехов.
Переработка-Четыре так и гудела от людского страдания. Там было сконцентрировано столько возбуждающего несчастья, что Торахон практически чувствовал его в удушливо-жарком воздухе. Он невольно восхитился тем, что его брат Саркил сумел возвести такой монумент.
С высокого потолка свисали металлические платформы. Все они сходились к одной центральной точке – восьмигранной комнате с окнами, из которой надсмотрщик мог наблюдать за цехом, вмещавшим тысячи людей. На индивидуальных рабочих станциях трудились изможденные мужчины и женщины, они лили расплавленный металл из тиглей в формы, выковывали закоптелыми молотами несложные части брони или затачивали грубо сделанные мечи на вращающихся точильных колесах. Обреченные на жизнь, полную бесконечных мучений на службе у всевидящего господина, они вздыхали и стенали задолго до того, как Обожаемые с грохотом ворвались в цех.
Торахон ожидал, что смертные побегут при виде Обожаемых, с дикими криками вбегающих в цех, что они воспользуются моментом и улизнут от мускулистых надсмотрщиков, которые обходили станции. Но никто не двинулся с места.
Они не могут, понял Торахон, когда его острые глаза приспособились к адскому освещению огромного зала. Все до одного смертные были прикованы к своим рабочим местам, тяжелые железные цепи туго охватывали одно запястье и одну лодыжку каждого. Они рвались и бились в своих оковах, но как ни пытались, вырваться не могли.
Ксантин прокричал свои требования, разослал Изысканных обследовать коридоры и боковые комнаты и приказал солдатам занять огневые позиции. Но воинам-гедонистам из своей банды он отдал только один приказ – вволю позабавиться: и речи быть не могло о том, чтобы пропустить такое пиршество. Обожаемые с радостью принялись исполнять приказ и вступили в гущу людей, выкашивая съежившиеся фигуры с такой же легкостью, с какой серринские жатки выкашивали траву.
Некоторое сопротивление они встретили со стороны гротескно-огромных надсмотрщиков, чьи мускулы раздулись от стимулирующих средств; они неуклюже бросались вперед, сжимая в руках громадные двуручные мачете. Двигались они тяжело и медленно, но были выносливы и могли пережить потерю одной или даже двух конечностей, пока полностью не выходили из боя. Некоторым везунчикам с конвейера тоже выдали оружие – в очевидной спешке, когда стало ясно, что на перерабатывающий завод напали. Они отчаянно размахивали заточенными клинками и беспорядочно стреляли из плохоньких ружей, полубезумные от страха и полумертвые от изнурительного труда. Обожаемые играли с этими жалкими существами, танцуя на безопасном расстоянии от их неумелых выпадов, а потом одним движением выпускали кишки своим игрушкам или разрубали их на куски. Многие полностью отказались от борьбы. Торахон надвинулся на человека, который трясущимися руками поднял ржавый стаббер. Но вместо того, чтобы навести его на Торахона, он наставил оружие на собственный подбородок и спустил курок. Торахон усмехнулся, но без особого веселья. В убийстве беспомощных пленных не было никакого интереса. Он осмотрелся, ища взглядом противников, достойных его чарнабальской сабли.
И нашел. Сквозь массу мертвых и умирающих скользила ярко-розовая тень, останавливаясь лишь для того, чтобы уделить внимание громадным фигурам Обожаемых. Тиллий упал, хватаясь за горло; сквозь длинные пальцы хлынула яркая красная кровь. Оротоль успел только повернуться на звук, прежде чем кто-то отсек ему ноги в коленных суставах. Обезножев, он повалился на пол, и там изогнутый клинок пробил его нагрудную пластину, рассек ребра и уничтожил оба сердца.
Торахон уже видел этого воина на поле боя, правда, раньше они были на одной стороне.
– Я тебя знаю, брат! – крикнул он, ведя ствол своего болт-пистолета вслед за тенью. Он нажал на спусковой крючок, но фигура двигалась слишком быстро, и масс-реактивные снаряды с мягкими шлепками врезались в тела людей-рабов, взрываясь фонтанами крови и внутренностей. Тень использовала толпу людей как прикрытие, она пригибалась и выпрямлялась только для того, чтобы поразить одного из увлеченных резней Обожаемых.
Что ж, Торахон был не прочь поиграть. Он притворился, что выбрал следующую цель – старика со слезящимися глазами и потемневшим от грязи бледным лицом, поднял саблю и приготовился.
Сначала он услышал звук – невозможно тихие шаги, почти бесшумные даже для его сверхчеловеческого слуха. Он развернулся и выставил саблю перед широкой грудью, чтобы парировать удар. Изогнутый клинок проскользил по отполированному лезвию чарнабальской сабли, и сверкающий керамит Торахоновой брони отразил ослабленный удар.
Нападавший повалился на пол между двумя рабами; Торахон так торопился узнать, с кем имеет дело, что отбросил их в сторону, попутно сломав позвоночники. Розовая тварь выпрямилась и поднялась на ноги, оканчивающиеся двумя когтистыми пальцами.
– Орлан! – воскликнул Торахон с широкой улыбкой. – Я так и знал, что ты сбежал с остальными крысами.
Существо, что было когда-то космодесантником, чуть согнуло ноги в коленях и приняло боевую стойку, покачиваясь, как хищник перед прыжком. Оно осторожно пошло вокруг Торахона, разглядывая его огромными круглыми глазами цвета пролитой нефти. С обеих сторон поджатого рта торчали мясистые мандибулы, которые шевелились, будто пытаясь что-то схватить, как слепые черви в поисках пропитания. Орлан зашипел на Торахона, перебрасывая свой изогнутый клинок из одной когтистой руки в другую.
– Клянусь Принцем, ты никогда не был красив, но варп обошелся с тобой еще хуже, чем я думал! – Торахон чуть наклонился, рассматривая тварь, которую когда-то звал братом. – Неудивительно, что ты прячешь свой позор в сточной канаве.
Орлан издал скрежещущий визг – от гнева, как предположил Торахон – и бросился вперед, занося меч для рубящего удара. Сомнительные благословения варпа обезобразили его, но также придали ему быстроты, и изогнутый клинок проскреб по керамитовой пластине, защищавшей живот Торахона. В царапине с шипением запузырилась зеленая пена.
– Яд, Орлан? – Торахон разочарованно развел руками, когда тварь снова скрылась в толпе рабов. – Не слишком-то честно! – Вместо ответа Орлан схватил прикованного к рабочему месту человека, оторвав ему руку у запястья, и швырнул в Торахона. Молодой космодесантник одним ударом разрубил брыкающийся, орущий снаряд пополам, забрызгав лицо кровью. Он облизнулся.
– Вот это достойная битва!
Сесили пыталась уснуть, но сон не давался в руки, такой близкий и все же недосягаемый. Она скучала по мягкому шелесту травы и шуму ветра – по звукам ее прежней жизни. Теперь их заменили непрекращающиеся удары молотов, шипение остывающего металла и стоны тысяч людей.
Ее кольнуло чувство вины. Она и те немногие, кого признали достаточно сильными для того, чтобы ходить в патрули, были единственными, кто имел право спать внутри гигантского механизма Саркила, а теперь она не могла даже как следует воспользоваться этой роскошью. Огромный воин предоставил ей койку и собственную комнату не из доброты и даже не из жалости. Он исходил только из холодной логики: псайкер нужен был ему свежим и отдохнувшим, чтобы иметь возможность общаться с другими факториями. Если Сесили не сможет спать, то не сможет функционировать так, как ему нужно, и тогда... Она видела, что Саркил делает с теми, кто стал бесполезен.
С большинством из них, во всяком случае. Ее мысли вернулись к Аркату. Сесили плохо спала с тех пор, как он вернулся. Тот, кого она знала – мальчик, которого она спасла – изменился. Когда они разговаривали в последний раз, Сесили коснулась его разума и увидела алое пламя – кипящую стихию ярости, гнева, бездумной жестокости. Она хотела помочь, но после их спора даже самой себе не могла признаться, что боялась его.
Сесили потянулась к нему, как раньше, отчаянно надеясь найти в его мыслях хоть какую-то перемену, хоть какое-то утешение. Далеко тянуться не пришлось. Гнев Арката пульсировал в ее сознании, жаркий, почти ощутимый даже сквозь разделявшие их скалобетонные стены. Сесили вздрогнула и отпрянула от человека, которого когда-то знала, позволив своим мыслям уплыть прочь. Она скользнула по цеху, на мгновение ощутив всю тяжесть накопившихся там страданий. Задерживаться ей не захотелось, и она устремилась дальше по туннелям и трубам, ведущим к Переработке-Четыре. Там жили мелкие существа, ящерки и грызуны, которые проводили свои жалкие жизни в поедании друг друга, а порой попадалась и искорка человеческой души – или души, что когда-то была человеческой. В этих сломленных созданиях не было ни капли утешения. Сон все ускользал, и она потянулась дальше.
И вдруг в ее сознании не осталось ничего, кроме ослепительного света и оглушительного грохота. Сесили отшатнулась, потрясенная, и снова оказалась в своей темной комнатке. Она видела солнце Серрины всего несколько раз, но сейчас ей казалось, будто она смотрит прямо на него. Разум ее пылал, все мысли о сне сгорели в обжигающем пламени. Она должна была найти источник этого света, вглядеться в его красоту.
Сесили на нетвердых ногах поднялась с койки и спотыкаясь, словно в тумане, вышла из спальни. На заводе, как всегда, было жарко, и голый металлический пол обжигал ступни. Сесили поняла, что даже не надела свои потрепанные рабочие ботинки. Неважно: по сравнению с великолепием света боль была всего лишь мимолетным ощущением. Сесили не позволила ей отвлечь себя от этого сияния.
Она знала, что случится взрыв, еще до того, как он прогремел, и не вздрогнула, когда главная дверь Переработки-Четыре разлетелась на куски; короткие, до плеч волосы Сесили отбросило назад, ее обдало дождем обломков. Неведомые прежде чувства охватили ее, когда она увидела, как, несомый мускулистыми прислужниками, в зал вплывает на паланкине ее избавитель.
Он словно пришел из легенд – ангел из ушедшего детства, из мифов и преданий ее родного мира.
Ростом он был с Саркила – возможно, чуть ниже, – и, как и его спутники, носил доспехи в цветах от темно-фиолетового до пастельно-розового, щедро украшенные драгоценными камнями и кистями, побрякушками и цепочками.
Но он отличался от братьев. Отличался так сильно, что Сесили попятилась, будто пораженная громом. Она прищурилась, пытаясь его рассмотреть. Длинные черные волосы обрамляли тонкое лицо с прямым носом, словно принадлежавшим ожившей статуе.
И еще он сиял. Сесили видела это, даже не прибегая к своему дару. Его присутствие ошеломляло, давило на разум.
Она осмелилась прикоснуться к его сознанию – легко, едва ощутимо, будто провела пальцем по шелковой ткани. И мгновенно отпрянула, словно обжегшись. Что-то внутри него вспыхнуло так ярко, что ранило зрение, слух, все ее чувства. Остался лишь силуэт, выжженный в сознании, как передержанный пикт. Стройный, изящный, с миндалевидными глазами, как у кошки. Оно заговорило с ней, задало тот же вопрос, который она слышала во сне.
'''«Чего ты желаешь?»'''
Сесили знала, что оно не принадлежало этому миру. Это был не чужак, как ксеносы, восставшие во времена ее юности, а нечто более древнее, более чистое, более совершенное. Оно шептало о тысячах империй, миллионах планет, триллионах душ. Тысячелетиями оно носилось в межзвездных просторах, и сейчас жаждало туда вернуться.
Оно могло забрать ее из этого места, где царили жара, грязь и смерть. Сесили ясно это видела; она поднималась на крыльях сквозь розовые облака вверх, сквозь синеву, в черную бездну. В холод пустоты, свежий и целительный для той, кому жизнь приносила лишь боль и раны.
И Сесили тоже могла дать ему то, чего оно желало. Чего оно желало и будет желать всегда, вечно, мучительно.
Она могла дать ему силу.
В мерцающем свете адской мастерской Саркила Сесили была совсем незаметной. В своей грязной тунике и свободных брюках она проходила сквозь отряды милиции и Изысканных, как лодка сквозь волны, отстраняя их легкими прикосновениями. Это были необузданные воины, обученные с крайней жестокостью реагировать на любые угрозы своему хозяину, но ни один из них не обернулся посмотреть на нее, пока она двигалась к своей цели.
Это была одна из ее сильных сторон: она умела сливаться с толпой и становиться почти невидимой для всех, кроме самых зорких наблюдателей. Даже Федра поначалу не ее заметила. Затем ведьма вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и начала озираться вокруг безумными глазами. Сесиль увидела, как они остановились на ней, и услышала жуткий вопль. Из раскрытого рта ведьмы вырвался черный огонь, раздвоился, подобно электрическому разряду, и охватил Сесили кромешной тьмой.
Пламя должно было содрать плоть с ее костей, но Сесили мысленно отбросила его в сторону, рассеивая в воздухе жар и силу. Пламя омыло ее, словно вода, такая же холодная и черная, как пустота, и она стояла, невредимая и незапятнанная, в нескольких шагах от воина, который – она знала – заберет ее отсюда.
– Меня зовут Сесили, – сказала она. – И я могу тебе помочь.
Воин посмотрел на нее так, будто увидел небывалое чудо.
– Я хочу убраться отсюда, – продолжала Сесили. – Возьми меня с собой.
– Помоги одолеть моего вероломного брата, – ответил Ксантин, – и я дам тебе все, чего пожелаешь.
Ксантин увидел в ней силу, как раньше в Федре. Ее пси-талант был очевиден, но даже сам факт того, что она смогла выжить в этом убогом месте, говорил о силе. Сьянт пила страдания тысяч людей, как нектар. Она билась в экстазе, и Ксантин с трудом ее удерживал.
Войдя в зал, Обожаемые рассыпались, выбирая цели не по степени угрозы, эффективности применения оружия или другим принципам, которым их учили в Третьем Легионе, а по удовольствию, какое могло доставить их убийство. Пытаться командовать ими было глупо, и Ксантин позволил им сеять хаос среди войск брата. Однако его внимание было сосредоточено на другом.
Он переключился на вокс-частоту Саркила и активировал акустический усилитель в горле.
– Саркил, ты, змея! Выходи и прими свою смерть!
Единственным ответом ему стали крики умирающих людей.
– Твои рабы гибнут, Саркил. Узри моих верных братьев. Они отбросили свои мелкие дрязги и сражаются за меня, сражаются за честь и гордость Третьего легиона. И ты был таким же, пока зависть и предательство не отравили твою душу.
Нет ответа. Ксантин поддел глубже.
– Но сейчас ты, как последний трус, прячешься за спинами рабов в этой омерзительной лачуге. Чтобы сохранить достоинство, тебе остается только умереть перед глазами твоих блистательных братьев.
В воксе раздался голос, низкий и печальный.
''– Они слепы, а ты жалок.''
– Сколько яда, брат! – произнес Ксантин с насмешливым возмущением. – Я дал тебе так много, и вот как ты мне отплатил?
– Ты не дал мне ничего, – отрезал Саркил, выходя из восьмигранного помещения высоко над цехом. – Твоей жалкой банде нечего было мне дать. Мы жили как нищие, выкраивая крохи – боеприпасов, рабов, удовольствий. Эта тварь, что овладела тобой, настолько свела тебя с ума, что ты этого даже не замечал!
Сьянт зашипела в ответ:
'''«Что за приземленная душа! Гниль в нем засела глубоко, его разум все равно что потерян. Ему не дано познать возвышенное».'''
«Так почему же ты не убила его, когда был шанс?»
'''«Чтобы испортить себе все удовольствие? Право, с возрастом ты становишься скучным, любимый».'''
Ксантин возвысил голос, обращаясь к брату.
– Я видел, как измена зарождается в твоей иссохшей душе. Я видел твое предательство еще до того, как у тебя хватило наглости его совершить. Я видел тебя насквозь, брат. Я вижу все.
– Это категорически неверно, – произнес терминатор своим обычным раздраженным тоном. – Иначе ты бы не ступил в мою ловушку.
– Не лги, Саркил. Тебе не хватило бы ни ума, ни размаха, чтобы подстроить мне ловушку.
– Я не лгу. Я иссушил жизненные силы твоего мира, почти удушил его. Я знал, что ты придешь и по глупости попытаешься его спасти, и теперь я похороню вас вместе. Из пяти тысяч четырехсот девяноста восьми душ в этом факторуме сегодня умрут все, – отчеканил Саркил. – И это будет милосердием. Лучше сжечь этот мир в пепел, чем прожить еще мгновение под твоей властью.
По огромным трубам над заводом когда-то бежал сок – они перекачивали живую кровь планеты с поверхности к людям наверху. Саркил подал сигнал массивным силовым кулаком, и старые насосы заработали в обратном направлении, заполнив трубы расплавленным металлом – сырьем, которое он использовал для создания своего арсенала. Трубы засветились красным, потом желтым, потом начали плавиться и протекать. Серебристые капли сначала лились вниз тоненькой струйкой, но быстро превратились в ливень. Расплавленный металл вытекал из затворов и переливных труб и заливал цех нескончаемым потоком. Когда струи раскаленной жижи касались человеческой кожи, люди вспыхивали и за миллисекунды сгорали до костей. Они рвались из своих кандалов, пока металл скапливался вокруг, пытались чем ни попадя отпилить себе кисти и ступни, а лужи тем временем превращались в озерца, жидкий металл доходил до щиколотки, затем до талии, затем до головы.
Обожаемых потоп также застиг врасплох. Форон Фаэст взвыл от боли и наслаждения: попытавшись проскочить между рядами станков, он отвлекся на собственное отражение, получил пулю из автогана в спину и рухнул в сверкающее серебряное озеро. Он очутился под поверхностью металла и быстро сварился в своей ярко-розовой броне.
Ксантин, который стоял повыше, на шаг отступил от растущего озера.
– Бессердечный глупец! Неужели ты погубишь свое творение из чистой злобы? – вопросил он.
– Это неважно, – ответил Саркил и простер свою массивную руку над адской сценой. – Все теперь неважно. Четырнадцать миллионов пятьсот семьдесят три тысячи патронов, семь тысяч девяносто две гранаты, тринадцать тысяч…
Саркил дернулся и снова начал считать, будто перезагрузившись.
– Четырнадцать миллионов пятьсот семьдесят три тысячи патронов…
Его цепной пулемет ожил и застрочил отдельными очередями не в Ксантина, а в случайных направлениях.
– Четырнадцать миллионов…
Из левой стороны его груди выдвинулся перфорированный ствол мульти-мелты: оружие раздвинуло сухожилия и кожу, а затем пробило доспех.
– Четырнадцать…
Из утробы космодесантника выросла мясистая лазпушка, которая тут же испустила ослепительные лучи света. Он обрастал все более и более странным оружием: из кричащей пасти, окруженной медными зубами, вылетали шары зеленого огня; под жгутами мышц выпирали капсулы с боеприпасами, которые извлекали пули, снаряды и аккумуляторы всех видов прямиком из варпа.
– Ч-ч-ч…
Что бы ни хотел сказать Саркил, ему это не удалось. Вместо слов изо рта его раздался мерный стук, а потом высунулся мгновенно узнаваемый по характерному отверстию ствол тяжелого болтера; он начал стрелять, и челюсть космодесантника разлетелась вдребезги.
Керамит и плоть плавились, как воск, пока тело Саркила изменялось под стать его мании – то пробудился дремлющий техновирус облитераторов. Высоко вверху прорвало последние трубы, и с потолка полился серебряный дождь.
Капли расплавленного металла падали вокруг Торахона и Орлана, пока те кружили в своем смертельном танце, высекая искры из их керамитовых доспехов в тех редких случаях, когда они оказывались на пути у дождя. Воины оставляли за собой след из искалеченных и изувеченных людей: широкие взмахи их острых клинков с легкостью рассекали небронированную плоть.
– Почему? – прорычал Торахон. – Почему ты выбрал это жалкое существование?
Орлан зашипел, мандибулы бешено задвигались. Говорить ему было явно тяжело, сморщенный рот с трудом выталкивал слова.
– Дает мне что хочу.
– И чего же хочет такая тварь?
– Хочу убивать. Хочу есть. Хочу быть сильным. – Орлан указал клинком на Торахона. – Как ты. Да? Как ты.
Волна металла между тем подступала, и им пришлось сражаться за позицию повыше. В сверкающем море металла темнели станки, как островки, обещавшие временную безопасность, и Торахон взбирался на них прямо по телам прикованных людей. Орлан двигался стремительно – он явно стал быстрее после того, как дары Слаанеш дали о себе знать, – и перепрыгивал между островками, не давая расплавленному металлу добраться до его когтистых ног.
Рабочий, который медленно погружался в расплавленный металл, вытянул руку и неуверенно ухватился за лодыжку Торахона. Тот с отвращением пнул руку, раздробил кость и освободился от слабой хватки. Однако его мгновенное замешательство дало Орлану шанс: он прыгнул, и отравленный клинок прочертил еще один шрам на наплечнике Торахона.
– Трус! – воскликнул Торахон. – Ты убил бы меня ударом в спину? В Третьем мы так не поступаем!
Орлан снова зашипел. На этот раз звук вышел каким-то влажным.
– Ты что, смеешься? – возмутился Торахон.
– Дурак. Всегда так поступали, – выговорил обезображенный космодесантник, тяжело дыша. – Нет чести. Только гордость. Спроси Ксантина. Он предал вожака. Саркил предал его.
Еще один влажный вдох.
– Ксантин слаб. Он прячется за сильными братьями. – Орлан поднял свой отравленный клинок и указал на Торахона. – Вроде тебя. Ты сильнее, быстрее, а слушаешь его. Так и будешь всю жизнь в его тени.
– Ты просто завидуешь, что я так высоко поднялся!
– Ха! – Орлан снова рассмеялся. – Ты для него пешка. Холуй. Шавка, – с последним словом из его ротового органа вылетел сгусток бурой слюны.
– Нет! – взревел Торахон. Он прыгнул быстрее, чем Орлан успел среагировать, и схватил изуродованного космодесантника за горло, закованные в керамит пальцы глубоко впились в незащищенную шею. Торахон поднял уступавшего ему ростом брата в воздух и принялся поворачивать его чудовищную голову то в одну, то в другую сторону, чтобы хорошенько рассмотреть то, во что он превратился. Мандибулы Орлана, как щупальца, потянулись к запястью Торахона, безуспешно пытаясь ослабить его хватку.
– Отвратительно, – проговорил Торахон. Он ударил Орлана свободной рукой; от удара один из громадных глаз вывалился из орбиты и повис на щеке, покачиваясь, как маятник. Но мандибулы все еще двигались. Сморщенный рот шевелился.
– Я не потерплю неуважения, – прорычал Торахон. – Ни от моих братьев. Ни от кого другого.
Он стал медленно опускать Орлана во вздымающееся серебристое море. Изуродованное существо, хрипя, корчилось в его руках, пока тело его поджаривалось ниже пояса. Наконец в ноздри ударил запах горелого мяса; Торахон отпустил брата, и тот исчез под поверхностью жидкого металла вместе с множеством других погибших душ.
Молодой космодесантник стоял посреди сверкающего озера один. Его братья были убиты или отступили; разгром или бегство – вот и все, чего они заслужили. Его повелитель даже не заметил поединка, он не отводил взгляда от гиганта на платформе. Ксантин снова хотел присвоить себе всю славу, не обращая внимания на братьев, которые сражались и умирали за него. Торахон усмехнулся.
В этот раз у него не выйдет.
Саркил вспыхивал, как огненная точка, далеко вверху, тело его все раздувалось, ощетиниваясь все новым и новым оружием.
– Я убью его, – решил Торахон. – Победа будет моей и только моей. Я еще покажу Ксантину!
На этой цепи прежде поднимали огромные баки с соком, и вес Торахона она тоже выдержала, пока он поднимался навстречу своей судьбе.
Высокий, стройный воин в пурпурной броне взбирался по цепи к платформе, где бился в конвульсиях Саркил. Грива светлых волос была хорошо видна даже на таком расстоянии, а двигался он с такой невероятной грацией, какой не обладали даже его братья. На мгновение Ксантин остолбенел.
'''«Призрак твоего отца»,''' – прошептала Сьянт.
– Нет, – ответил Ксантин и выкрикнул так громко, что молодой космодесантник должен был услышать: – Торахон! Остановись! Это приказ твоего командира! Ты должен остановиться! Саркил мой!
Вокс затрещал, и послышался голос Торахона.
– Ты уже доказал, что не способен прикончить эту змею, Ксантин, и на этот раз я сам нанесу смертельный удар. – Его голос лишь слегка дрожал от усилий.
'''«Он жаждет твоей славы»,''' – промурлыкала Сьянт. В ее голосе ощущалось что-то похожее на восторг.
– Нет! – взревел Ксантин. – Я вызволил тебя от Повелителя клонов, предложил тебе все ощущения галактики, поднял тебя до своей правой руки, и вот как ты хочешь мне отплатить? Хочешь отнять мою власть? Я дал тебе все!
– Ничего ты мне не дал. Ты только брал. А теперь я заберу твою славу. Смотри, повелитель, как истинный сын Третьего повергает своих врагов!
Ксантин снова взвыл от негодования и, сорвав с бедра Наслаждение Плоти, прицелился в Торахона.
– Снять его оттуда! – приказал он и принялся выпускать болт за болтом не в Саркила, а в карабкавшуюся по цепи фигуру в пурпурных доспехах.
'''«Предательство»,''' – пропела Сьянт в уме Ксантина. – '''«Как я и предсказывала».'''
– Убейте его! – закричал Ксантин.
– Да нет здесь никого. Пойдем.
– Ну и что? Надо проверить каждую комнату и убить всех гадов. Так лорд Ксантин сказал.
В дверях стояли трое и разговаривали между собой. Голоса у них были хриплые, речь неловкая, будто губы их не слушались. Они были здоровенные. Аркат видел их массивные силуэты, обрисованные светом снаружи, когда они открывали дверь в его камеру.
Луч фонарика, закрепленного на стволе лазгана, обежал внутреннее пространство комнаты, осветив ее скудное содержимое: койку, ведро и книгу. Книжку с картинками, на обложке которой была изображена четырехрукая фигура Спасителя Серрины. Одна из Изысканных вошла в комнату и направилась к книге, лежавшей на кровати. Возможно, ей захотелось вознаградить себя за хорошо выполненную работу. Она наклонилась, подняла книгу и повернулась, чтобы показать ее товарищам по отряду.
Притаившись под койкой, Аркат держал мачете наготове. Он проснулся от звука взрывов и сразу достал оружие из рундука, а потом с тошнотворной смесью ужаса и возбуждения дожидался, пока появятся нападающие.
Он увидел перед собой обтянутые кожаными штанами лодыжки и изо всех сил рубанул мачете по ахилловым сухожилиям Изысканной.
Та взвизгнула и повалилась на пол, лазпистолет выпал у нее из рук. Голова ее перекатилась набок, и Аркат увидел, с кем он сражается: великанша, почти такая же высокая, как сами ангелы, и сильная – могучие мышцы выступали под пурпурным одеянием. На лице ее была золотая маска, изображавшая лицо Спасителя. Прямой нос со слегка приподнятым кончиком, губы растянуты в насмешливой улыбке. Даже здесь, в самых мрачных глубинах мира, он не мог скрыться от своего мучителя.
Аркат всадил мачете ей в висок и выкатился из-под койки. На звук в комнату вошел второй Изысканный. Он носил такую же маску, как и женщина: лицо Спасителя, отлитое в золоте. Аркат вскочил и с размаху ударил мужчину в плечо так, что клинок прошел сквозь мускулы и сухожилия и дошел до кости. Он потянул нож на себя, человек в золотой маске невольно качнулся ближе, и Аркат трижды вонзил клинок ему в грудь. Каждый удар поразил жизненно важные органы; Изысканный осел на пол, и его руки в тусклом свете заблестели красно-черной кровью.
Остался только один. Он был крупным – крупнее остальных – и двигался с удивившей Арката скоростью. Изысканный перебрасывал копье из левой руки в правую; они кружили вокруг друг друга, словно зеркальные отражения, одинаковые во всем, кроме выражения лиц: если золотая маска изображала спокойствие Спасителя, его благожелательную улыбку и опаловые глаза, то лицо Арката было искажено яростью. Он сражался не за Саркила, а за Санпу, за Сесили, за украденную руку и украденную жизнь.
– Умри! – крикнул он и бросился на Изысканного. Тот ловко уклонился от клинка, крутнул копье и ударил Арката древком по спине, повалив его на пол. Секунду спустя Аркат оказался на ногах и быстрым ударом отбил наконечник копья. Он снова бросился в атаку, вложив в удар всю свою силу; ярость вывела его из равновесия, затуманила рассудок. Солдат в золотой маске отразил его атаку собственным ударом, древко копья угодило Аркату в живот. Ноги его подкосились, и он упал на колени, привалившись к койке. Изысканный снова пошел вокруг него, поигрывая копьем, пока Аркат пытался отдышаться. Над ним явно насмехались.
– Давай же! – прохрипел Аркат. – Убей меня!
Изысканный рассмеялся под маской. Это был низкий звук, жестокий и презрительный. Он произнес только одно слово:
– Слабак.
И Аркат опять превратился в мальчишку. Только на секунду – в мальчишку, чьи худые руки и ноги казались еще тоньше из-за несуразно огромной рясы, которую на него напялили. Он часто плакал по матери и еще чаще – по няне. Так хотелось, чтобы она еще хоть раз погладила его по голове и сказала, что все будет хорошо.
Другие его дразнили, и он их понимал. Он и сам ненавидел этого мальчишку. Ненавидел его слабость и мягкость. Он хотел быть сильным.
– Слабак, – повторил Изысканный, взяв копье обеими руками, и направил острие в горло Арката. Тот уперся руками в пол камеры и нащупал под койкой что-то твердое и теплое. Он обхватил пистолет, ощущая его тяжесть, и медленно выдвинул его из-за спины.
Раздался треск лазерного разряда. Мгновение спустя Аркат почувствовал запах – вонь паленой ткани и горелой человеческой плоти. Изысканный посмотрел на аккуратную дыру в своем торсе, но неподвижное лицо ничем не выдало его чувств. Аркат выстрелил снова. Лаз-луч пробил грудь Изысканного, озарив камеру адским красным светом.
Аркат поднялся на ноги, держа лазпистолет между собой и противником. Он пошел вперед, снова и снова нажимая на курок и дразня врага.
– Ну и кто теперь слабак? – выкрикивал он, пока выстрелы один за другим прошивали пурпурные одеяния и плоть солдата. Почему-то Изысканный никак не падал.
Наконец Аркат приставил отделанный золотом ствол к подбородку Изысканного. Тот все-таки тяжело опустился на пол, и тогда Аркат оседлал его и приблизил лицо почти вплотную к золотой маске.
– Ты слабак. А я – нет. – Аркат врезал локтем по золотому лицу, и маска съехала, открыв живую кожу. Он схватил маску и сорвал личину своего мучителя, обнажив человеческое лицо.
Скулы у Изысканного были широкие, слишком широкие, а губы тонкие, туго натянутые на челюсть, разросшуюся из-за стимуляторов и пожизненной генной терапии. Но Аркат узнал гордый и непокорный выступающий подбородок, кривой нос. Переносица все еще хранила легкий изгиб – нос сломали, когда его хозяин защищал Арката от хулигана, грозившего сжечь его книги.
Меньше всего изменились глаза. Они остались такими же темно-карими и смотрели все так же меланхолично, как и раньше.
«Старая душа», звала Тило няня, когда они оба еще цеплялись за ее юбки. Его брат всегда был умненьким, всегда готов был помочь и услужить.
– Нет…
Жизнь в глазах его брата угасала. Огромные плечи затряслись в приступе кровавого кашля – легкие были необратимо повреждены.
Аркат отпрянул, у него едва не остановилось сердце от ужаса. Паника почти мгновенно перешла в гнев. Он ухватил брата за ворот рифленого поддоспешника, притянул его лицо к своему и рявкнул:
– Очнись! Очнись, трус! – Он влепил умирающему брату пощечину. – Зачем ты это сделал? Зачем, ты, кретин? Зачем?
Тило больше не дышал; вопрос остался без ответа. Массивная голова Изысканного откинулась назад, и Аркат позволил ей удариться о скалобетонный пол.
Торахон взобрался на платформу. Вокруг шипели лаз-лучи и расцветали взрывы масс-реактивных снарядов.
Он думал об Орлане, и сердца отчаянно колотились на бегу. Это жалкое существо разбередило рану глубоко в душе Торахона, и теперь его уязвленная гордость истекала кровью.
Разве не его создали совершеннейшим из всех Детей Императора? Да кто такой Ксантин, как не озлобленный, бесполезный обломок позабытой войны? Новое поколение космодесантников Трупа-Императора, расцвет Ока Ужаса, раскол галактики – мир изменился, а Ксантин остался в прошлом. Только Торахон мог повести Обожаемых к славному будущему, а планету – к совершенству.
Эти мысли освобождали. Опьяняли. Свобода горела в его легких и сердцах, пока он мчался по платформе, зависшей высоко над серебристым морем.
Саркил обернулся – слишком поздно, и Торахон вонзил клинок глубоко в живот своего заблудшего брата. Они упали вместе.
Оружие из плоти и металла палило без разбора, и платформа вибрировала от непрекращающейся канонады – инфернальный вирус избавил облитератора от необходимости перезаряжаться. Ответный огонь был таким же беспорядочным: пули и болты стучали по потолку и подвесным конструкциям. Поврежденные до неузнаваемости опоры плавились и гнулись, и все же захватчики продолжали стрелять более или менее в сторону фигуры в фиолетовой броне, приближавшейся к тому, что когда-то было их братом.
– Убейте его! Убейте немедленно! – скомандовал Ксантин, но тщетно. Торахон уже почти настиг Саркила – разрушительное воздействие техновируса настолько помрачило рассудок того, что он не слышал быстрых, легких шагов брата и не реагировал на приближающуюся опасность. Ксантин отшвырнул в сторону одного из солдат, сломав ему при этом позвоночник, и подобрал упавший лазган. Он вскинул оружие и прицелился в Торахона, но сверхъестественная реакция молодого космодесантника позволила ему увернуться от раскаленного луча. Вместо этого выстрел прожег дыру в центральной конструкции и попал во что-то взрывоопасное внутри. От взрыва стекла вылетели из окон, а крепления, соединявшие надстройку с платформами, ослабли.
В тот же момент Торахон настиг Саркила, и две фигуры, казалось, слились в одну. На секунду, когда сила удара заставила облитератора потерять равновесие, они сошли с мостика, а когда вернулись, металлическая дорожка уже находилась под другим углом. Их общий вес заставил ее сдвинуться еще больше, и опора полностью оторвалась от крыши, разлетевшись на куски расплавленного металла и обломки.
Саркил вниз головой упал в бурлящее озеро. Перегретый металл расплавил его серебряный капюшон за миллисекунды, еще до того, как он коснулся поверхности озера, – годы кропотливого труда были уничтожены в одно мгновение. В следующий миг погиб его мозг, а потом и все тело погрузилось в раскаленную жидкость. Оружие из плоти и металла продолжало стрелять даже после смерти.
Ксантин смотрел, как его вероломный брат исчезает из виду, как у него отнимают славу победы. Его предали не один раз, а дважды, двое братьев изменили ему, и гнев его пылал жарче, чем котел в сердце перерабатывающего завода.
Он осмотрел зал, но не увидел ни следа Торахона. Времени на дальнейшие поиски не было. По всему цеху пробежала дрожь, и конструкция снова зашаталась. Выстрел Ксантина стал последней каплей, и теперь ей пришел конец. Медленно и неумолимо она поползла вниз, в быстро растущее озеро металла, и вслед за ней стал оседать потолок.
С таким грохотом, будто раскололась вся планета, древняя крыша Переработки-Четыре полностью обрушилась – вес города над ней оказался слишком велик. Огромные куски металла и скалобетона, падая, уничтожали резервуары и механизмы и давили всех людей, которым не повезло оказаться на их пути; других несчастных сжигал жидкий металл, извергающийся из проломов в потолке.
Глыба скалобетона размером больше «Гибельного клинка» ударилась о землю в шаге от Ксантина, расплющив шестерых Изысканных. Он повернулся, распихивая Изысканных и солдат милиции, и побежал к выходу, но путь ему преградил водопад расплавленного металла, хлынувший из решетки высоко вверху. Куда бы он ни посмотрел, его войска гибли под падающими небесами.
И вдруг Ксантин опять оказался на Гармонии. Снова юный, он стоял между стонущими шпилями Града Песнопений. Город был до боли прекрасен, но Ксантин уже знал, что случится дальше, знал, что эта красота обречена на гибель. Он поднял глаза и увидел «Тлалок», брошенный Абаддоном в самое сердце его мира.
Ксантин пережил это злодеяние – брат Вависк вытащил его из-под развалин города. Но теперь небо снова рушилось, а Вависка не было рядом.
И тогда Ксантин сделал единственное, что оставалось в его власти. Он расхохотался. Он хохотал, пока на его сияющие глаза не навернулись слезы.
'''«Беги,''' – яростно шипела в его разуме Сьянт, словно дикий зверь, бьющийся о прутья клетки. Бездействие Ксантина заставило ее выть от отчаяния. В эльдарском плену с ней что-то сделали, и теперь смерть в физическом теле означала для нее полное уничтожение; и он, и она это знали. – '''Ничтожное создание! Дай мне волю!»'''
Нет, он не побежит. Он сам испытает это последнее ощущение, он перейдет последнюю черту, оставаясь самим собой.
Тьма накрыла Ксантина, когда обрушился весь мир, когда глыбы скалобетона и расплавленный металл надвинулись на него, как «Тлалок». Он ждал смерти.
Но смерть не пришла. Что-то приглушило грохот разрушения, и Ксантин открыл свои бирюзовые глаза. Он стоял в центре пузыря, подобного капле масла в воде – обломки рухнувшей крыши не могли его проломить. Рядом с ним, подняв руки, стояла маленькая женщина.
– Благодарю тебя, – сказал ей Ксантин. Он ощущал искреннюю благодарность, и странное же это было чувство.
Женщина пошатнулась, словно на нее взвалили немыслимую ношу, но все же сумела ответить.
– Я тебе помогла, – сказала она. – Теперь твоя очередь.
Они разрушили его дом, заставили убить собственного брата и похитили женщину, которую он любил больше всего на свете, но, по крайней мере, захватчиков легко было выследить. Он слышал их крики и смех, их рокочущие голоса, раздающиеся оглушительно громко в замкнутом пространстве города-трубы. Он чувствовал их запах – кровь на клинках, пепел на доспехах.
Аркат шел за ними пригнувшись, быстро пробираясь по боковым туннелям и вентиляционным шахтам. Это был его город, а не их, он знал короткие пути и знал, как пройти незаметно. В этом мире жили и другие. Выслеживая врагов, он видел газеров; их маски с огромными, черными жучиными глазами показывались то из ответвлений труб, то из технических помещений. Ему хотелось бросить слежку, догнать их и убить, как он убивал их сородичей, почувствовать теплоту их крови, вгрызться в их кости своим клинком.
Но Аркат упорно следовал за небольшим отрядом воинов в ярко-розовой броне и обычных солдат. Это все ради Сесили. Ангелы отняли у него руку, а теперь забрали женщину, которая спасла его. Он накажет их смертью.
Они двигались, как поток, по самой прямой дороге к большим лифтам, которые остались единственным действующим путем в верхний город. Как он понял из разговоров солдат, многие из них, целые сотни погибли в катастрофе, уничтожившей Переработку-Четыре.
Ну и хорошо. Они это заслужили. Сам Аркат уцелел, потому что влез в перевернутую цистерну из-под сока, когда обрушилась крыша, и выбрался наружу только после того, как страшный грохот прекратился.
Большинство бандитов держались подальше от захватчиков; тех, кто пытался защищать свою территорию, быстро приканчивали. Он находил их трупы – животы были разворочены разрывными пулями, черепа пробиты лазерным лучом. Некоторые погибли более изощренной смертью. Одного несчастного явно рассекли от плеча до бедра одним ударом – чтобы нанести такой удар, требовалась немыслимая сила. Другой был частично освежеван: очевидно, живодеру надоело его занятие, и он его попросту бросил. Содранная кожа свисала с тела, как мантия.
Наконец они добрались до большого лифта и поднялись наверх. Скоро Аркат выберется из глубин и настигнет их. Он отомстит, чего бы ему это ни стоило.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Дети Императора]]