Изменения

|Сейчас =1316

  === ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ===  Имперский осадный лагерь представлял собой многомиллионный город, приспособленный для нужд войны. Под почерневшей землёй располагались хранилища, переходы, рельсовые пути для подвоза боеприпасов, туннели для переброски войск, минные галереи, загрузочные отсеки «Термитов» и ряды громадных залов с тускло освещёнными трубами, ведущими к линии фронта. Сеть баз и казарм связывалась воедино паутинами коридоров, что неизбежно сходились к насыпи, направленной в сторону Тора Тартаруса. Чем ближе становился момент генерального штурма, тем большее повсюду царило оживление. Штабисты Бендикта начали разрабатывать атаку задолго до прибытия на планету. Требовалось запросить помощь соседних миров-кузниц, и, воспользовавшись славной репутацией Кадии, опустошить тюрьмы и пенитенциарные учреждения. Команда трудилась денно и нощно, чтобы претворить планы в жизнь, и теперь всё добытое ими будет брошено на бастион. Сейчас же, после высадки на Малори, Бендикт работал в поте чела, утрясая вопросы логистики и управления, необходимые для достижения победы. Предстояло завершить подземные работы, подготовить огромные осадные буры, накопить боеприпасы, реквизировать войска, а также решить проблемы снабжения, связанные с миллионами голодных ртов на опустошённой войной планете. На агромиры, столетиями не видевшие десятинных кораблей Империума, в считаные месяцы высадились крупные контингенты Астра Милитарум вместе с оценщиками Муниторума, которые поспешили обложить их обременительными налогами. Чтобы успеть закончить насыпь, Бендикт ускорил ход земляных работ втрое, сослав в трудовые корпуса часть местных полков. Такое решение вызвало небольшой бунт среди уважаемых командиров Астра Милитарум. Несколько полков отказались повиноваться, за что он перевел офицеров мятёжных подразделений прямиком в штрафные легионы. Сообщение было чётким и недвусмысленным: теперь всем заправляли кадианцы. Бендикт был не в настроении для споров и пререканий.  План генерала фон Хорна не отличался изобретательностью. Он включал в себя окружение острова осадными насыпями, прежде чем начать полномасштабные штурмы. Идея была неплохой, но на такие тонкости Бендикт не имел времени. Он изучил послужной список Хольцхауэра. И впрямь, предатель не проиграл ни одной битвы. До сих пор. Бендикт сделал глубокий вдох. Он обрисовал свой план фон Хорну. Мордианец встретил его молчанием, сосредоточенно разглаживая мундир. Закончив, он сказал: — Я видел, сколько штрафников вы собрали. Хотел бы попросить, чтобы мои войска не посылали в бой вместе с этими отребьями. Исайя не позволил навязывать себе условия игры. — Не могу этого гарантировать. Лицо фон Хорна помрачнело, но Бендикт похлопал его по руке. — Не волнуйтесь. Я верю в ваши войска. И вижу их идущими подле кадианцев на последний штурм. Мордианец кивнул. Его гордость была удовлетворена.  Остаток недели Бендикт провёл, общаясь с посланниками Адептус Механикус — чередой всё более аугментированных людей, последние из которых оказались полностью лишены плоти, встречая его звонким шипением хорошо смазанных сочленений, гулом внутренних батарей и монотонным жужжанием из вокс-динамиков. Извинения сыпались одно за другим. Исайя отмахивался от них с всё возрастающим раздражением. В конечном счёте он натравил на них Мере, и адъютант медленно измотал их способом, противостоять которому тем оказалось решительно невозможно: с помощью последовательных и логичных аргументов. Потребовалась невероятная настойчивость и почтение, чтобы уговорить архимагоса Скарлекс передать им «Левиафанов». Отношения кадианцев с её миром-кузницей имели критическое значение. — Архимагос не горит желанием отдавать своих детей, — прошипел её посланник. — Они — звери войны. Их назначение и судьба — война. Каждый из них обречён на смерть в огне и взрывах. Ей сложно отдавать свои творения. — «Дети», — отметил Мере. — Странно, что вы использовали такое слово. Оно слишком человечное для представителя Механикус, хоть и вполне понятное мне. Но подумайте вот о чём. Долг каждого из нас — погибнуть в бою. Наследие её «детей» будет оцениваться не по продолжительности их жизни, а по количеству убитых еретиков. И я не сомневаюсь, что врагов они уничтожат немало. Наконец архимагос сдалась. Далее ему пришлось слетать на челноке в орбитальные кузни, что висели на низкой орбите планеты. Отправился туда он с почётной гвардией кадианцев. Мере требовалось получить от неё окончательное согласие на передачу «Левиафанов». Их встретила стена скитариев с высокими плюмажами: смертоносных конструкций из стали, плоти и грозного оружия. Из их рядов проворно выступила архимагос Скарлекс. В ней не осталось ничего человеческого, за исключением, пожалуй, материнской тревоги за детей. Тело её скрывала ряса, окаймлённая символами шестерни. Передвигалась она на насекомообразных конечностях, а голос, донёсшийся из тени глубокого капюшона, ничем не напоминал людской. — Я оцениваю их шансы на выживание как минимальные. Мере кивнул. — Никто не может предсказать, когда нас призовёт Император. Я молюсь, чтобы перед этим их ждали ещё долгие годы битв. Когда они вернутся к вам, их машинные духи будут по праву гордиться своими достижениями. Раздался скрип металла, напоминавший скрежет жвал. — Что ты знаешь о машинном духе, человек? — Последнее слово прозвучало с отвращением. Справедливое замечание, подумал Мере. Архимагос повела его по туннелям кузни. Наконец, они достигли окна, из которого открывался вид на пустотный факторум, и техножрец поднесла холодные мехадендриты к гласпексовому стеклу. — ''«Молот злобы»'', — прошипел лишённый эмоций голос. За ''«Молотом злобы»'' виднелись его братья, ''«Презрение Терры»'' и ''«Ненависть железа»''. Все они висели в стальных люльках, окружённые лесами орбитальной кузни. Расстояние давало неверное представление об их размерах. Они создавались в качестве машин, сокрушавших врагов Империума ужасом: тупоносые монстры с выступающими из подбородков мощными пушками; исполины войны и разрушения с абордажными парапетами, осадными башнями и толстыми плитами аблативной брони. Мере сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — У тебя нет слов, — просто заявила архимагос. — Это комплимент.  Правда заключалась в том, что три «Левиафана», обречённые отправиться на войну, были старыми машинами, которые обозначили условно рабочими и списали на хранение столетия назад. Однако они идеально подходили для нужд Империума, и после спешного переоборудования их подготовили к отправке на Малори. Колоссы приземлились в Звёздном порту под покровом ночи, каждый — подвешенный под гигантским челноком в сопровождении целой армии техножрецов. Переход созданных в пустоте зверей в объятия гравитации неизменно сопровождался «детскими проблемами». Их надстройки стонали, внутренние сварные каркасы деформировались от давления. Впрочем, эти машины предназначались для осады и войны, и сразу же запустили вспомогательные системы на случай локальных сбоев. Прошла ещё неделя внесения завершающих штрихов, и исполины, наконец, были готовы к последним благословениям. После завершения положенных процедур на планету прибыла архимагос Скарлекс со свитой скитариев и магосов-жрецов, чтобы формально передать «Левиафаны» под командование Бендикта. Церемония оказалась довольно странной, решил Мере, наблюдая за тем, как насекомообразный архимагос поочередно гладит каждую машину. Наконец, она убрала мехадендриты, и по незримой команде с грохотом ожили вулканические плазмадвигатели. Взревели реакторы, выхлопные трубы выдохнули обжигающий дым, снарядные загрузчики нетерпеливо загудели, а затем, сотрясая землю, колоссы неспешно покатились вперёд, оставляя счетверёнными траками следы почти в три фута глубиной.  Новости о высадке «Левиафанов» подняли по всему осадному лагерю волну уныния и ликования. Некоторые солдаты рыдали, чуя приближающийся момент смерти. Прочие, вроде кадианцев, радовались тому, что долгое ожидание подходит к концу. Чем раньше они закончат битву, тем быстрее смогут отправиться дальше. Белощитник Йедрин увидел их, возвращаясь после изнурительной тренировки в заброшенных окопах к северу от Звёздного порта, которыми они занимались весь последний месяц. Вместе с ним шёл Зведен. Оба были уставшими, но всё равно остановились, чтобы поглазеть на катившихся к ним «Левиафанов». Настолько снаряжённых для войны машин им прежде видеть не доводилось. — Святой Трон, — сказал Йедрин. Зведен присвистнул. То, что их было три, казалось, только усиливало ощущение чудовищной мощи. Они двигались неудержимо, как ледники, или само время. Колоссы войны, имевшие перед собой одну-единственную цель: сокрушить Скалу Предателя.  === ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ===  В день прибытия «Левиафанов» кадианцам отдали приказ сниматься с лагеря. Минка отправилась к отделению, чтобы лично сообщить им новости. Каждый воспринял их по-своему. Оруги уставился на неё с ничего не выражающим лицом. Карни, тихая девушка, молча стала перебирать металлические черепа на чётках. — Мы выдвигаемся? — спросила Лирга. Минка кивнула. — Трон, — сказала та. — Лучше схожу к квартирмейстеру. Дрено с Белусом просто кивнули. Виктор примерял берет и чистил карабин. Мэнард спал. Аллун занимался ежедневной тренировкой. Его майка потемнела от пота на груди и пояснице. Он утёр рот и кивнул. Бейн сидел, закинув ноги на стол, и травил очередную байку времён службы белощитником, хотя никто, похоже, его не слушал. Завидев Минку, он встал. — Да, босс? — Завтра, — сказала она ему. — Завтра? — переспросил Яромир, словно не понимая смысл слова. Минка опустила руку ему на плечо и крепко сжала. — Завтра. Он медленно кивнул. Затем поднял голову и сказал: — Вы пойдёте со мной? — сказал Яромир, не глядя ни на кого в частности. Затем он посмотрел вверх. — Будьте со мной, — снова произнёс боец. Минка не поняла, к кому он обращался, но всё равно ответила. — Мы будем с тобой, — пообещала она.  Ранец Минки лежал в углу комнаты. Она нацепила на разгрузку гранаты, смазала боевой нож, счистила лишки и протёрла ножны. Перед заходом солнца Минка хотела собраться с мыслями, поэтому отправилась к западной сторожевой вышке, разминая ноги на недавно проложенной дороге. Из каждого казарменного блока доносился звук чистки и сборки карабинов, тихая, серьёзная болтовня собирающихся на войну солдат, мимолётные взрывы невесёлого хохота. Но прямо сейчас ей было нужно оказаться от всего этого подальше. Охранники заметили приближение девушки и были уже наготове. Она подняла руку и показала, куда направляется, и те кивнули, однако всё равно проводили её взглядами. Бомбардировка между тем не прекращалась. Минка остановилась у западной башни — стандартной конструкции, состоявшей из арматурного каркаса и наблюдательной платформы с установленным на каждой стороне тяжёлым стаббером, а также зигзагами тянувшейся на самый верх лестницы. Когда она достигла вершины, кто-то крикнул: — Стоять! Минка назвала пароль, после чего её пропустили через люк. — Сержант Леск, — поприветствовал её вахтенный офицер из пятой роты по имени Сача. — Когда отбываете? — с тоскливым видом спросил он. Она сообщила ему некоторые подробности. Тот кивнул. — А нас поставили в караул, — произнёс Сача. Его тон сказал ей всё. Минка огляделась. Остальные бойцы выглядели такими же разочарованными, как и командир. Минке стало их жалко. Преодолеть такой путь, чтобы остаться торчать здесь! Она выдавила улыбку. — Не волнуйтесь. Мы оставим парочку и вам. Она подошла к направленному на море краю платформы, где западный горизонт скрывался за Горой Кранног. Невольно ей вспомнился вид на улей Маркграаф. Синевшая вдали громада возносилась высоко в небо. На переднем плане, крошечные по сравнению с твердыней предателей, стояли «Левиафаны», поблёскивая в лучах заходящего солнца. Под тенью крепости-горы покатые бронированные колоссы напоминали детские игрушки. Отсюда она различила вспышки дальнобойных батарей Краннога. Один из караульных дал ей магнокль, после чего бойцы вернулись к своим обязанностям, оставив её наедине. «Левиафаны» уже притягивали к себе настоящий шквал огня. Сама Гора сплошь состояла из бастионов, готических статуй и выступающих орудийных платформ. Минка поняла, что дрожит от нетерпения. Внутри неё закипала ненависть. Она почти чувствовала в руке пистолет, тяжесть боевого ножа, практически ощущала запах вражеской крови. Внезапно её раздумья потревожили. — Сержант Леск. Она обернулась и увидела перед собой старшего комиссара Шанда, главного дисциплинарного офицера полка. Он был на добрый фут выше её, с худощавым, посечённым шрамами лицом. Бойцы боялись и уважали Шанда, и сейчас он смотрел прямо на Минку, хотя его выражение оставалось совершенно нечитаемым из-за густой сетки рубцов. — Можно? — сказал он, и, взяв магнокль у неё из рук, поднёс к глазам. — Ненавижу ждать, — сказал он. — Всегда с облегчением возвращаюсь на фронт. У тебя так же? — Да, сэр. Шанд вернул ей увеличитель. — Надеюсь, твоё отделение понимает глубину измены нашего противника. — Да, сэр. Они отвергли любовь к Императору, вместо этого поверив лжепророкам. Повисла долгая пауза. У Минки были вопросы, и появление старшего комиссара показалось ей слишком хорошей возможностью, чтобы её упускать. — Сэр, — начала она, — я беспокоюсь. Уверена, генерал Бендикт знает, что делает, но я не понимаю. Врагу точно известно, где мы планируем нападение. Они смогут собрать войска, чтобы защитить бастион. Любой, кто пойдёт в атаку, неминуемо погибнет. В других подразделениях говорить подобные мысли вслух было опасно, однако среди кадианцев определённая толика сомнений считалась в порядке вещей. На тонких губах Шанда промелькнула тень улыбки. — Продолжай. Минка поняла, что за свои вопросы ей ничего не будет. — Командуй войной другой военачальник, уверена, тем бы всё и закончилось. Но главный Бендикт. А мы знаем, что он не дурак. Значит, должен быть какой-то план. Шанд улыбнулся. — План есть. На этот счёт не беспокойся, сержант Леск. Убедись, чтобы ты была готова к битве, когда поступит команда. — Да, сэр! — отсалютовала она. Едва Минка это сказала, один из «Левиафанов» открыл огонь. Выстрел попал в пустотный щит, который экранировал Тор Тартарус, и энергия рассеялась в калейдоскопическом сполохе цвета. До них докатился глухой рокот. Минка повернулась обратно к линии фронта. Этот первый выстрел стал как будто сигналом для остальных батарей. Ночь превратилась в день, когда все прибрежные «Сотрясатели», как один, дали залп. От внезапного громового раската вышка заходила ходуном. Три «Левиафана» покатились вперёд, добавив к грохоту огонь из массивных осадных орудий. Громадные снаряды, описав низкие параболы, врезались в стены и с неимоверной мощью взорвались, подняв густые облака пыли и вызвав настоящие оползни раздробленного пермабетона. А затем с небес засверкали молнии, когда к битве присоединились имперские корабли на низкой орбите. Половина лица Шанда озарилась белым сиянием. Он мрачно улыбнулся. Сражение за Гору Кранног началось.  === ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ===  Громогласная артиллерийская дуэль не прекращалась всю ночь, пока «Левиафаны» прокладывали путь сквозь дым и пламя битвы. Стоило им приблизиться к Тору Тартарусу, горный склон озарился дульными вспышками огня. На пустотных щитах расцвёл шквал лазлучей и снарядов. Последнюю милю колоссам пришлось преодолевать под неистовым обстрелом, их пустотные экраны трещали и выбрасывали снопы искр, отражая импульсы энергии и бронебойные снаряды. ''«Молот злобы»'' не дошёл до конца насыпи пятьсот ярдов, прежде чем его щиты перегрузились. Потрескивающий синий нимб-оболочка вдруг мигнул и исчез. Началась ужасная гонка на время между командой реактора, пытавшейся найти и устранить поломку, и батареями изменников, стремившихся поскорее уничтожить цель. Уязвимая машина войны казалась крошечной и незначительной под сенью Краннога, с которого сплошным градом сыпались снаряды. Трижды пустотные экраны, вспыхивая, оживали, и трижды отключались снова. Генераторы как раз начали запускаться снова, когда удачливая боеголовка попала в камеру плазменного реактора. Пламя мгновенно испепелило пятьдесят человек в котлотурбинном отсеке, после чего с рёвом покатилось по колоссальному зверю. Отсек реактора немедленно задраили, а внутрь подали хладагент. Но было слишком поздно. По боеукладке прокатилась цепочка детонаций. Взрывы фицелина разнесли запечатанные камеры. Недра гиганта захлестнуло адское пламя, ища выход с мощью и яростью рвущейся из ядра планеты магмы. В воздух гейзером ударил фонтан огня и искр, а миг спустя ''«Молот злобы»'' разлетелся на куски в череде катастрофических взрывов, разметавших во все стороны обломки. Гибель «Молота злобы» увидели все имперцы. Остов «Левиафана» горел на протяжении часов, пока его братья, ''«Презрение Терры»'' и ''«Ненависть железа»'', продолжали неумолимо катиться дальше, паля из орудий до тех пор, пока у них не раскалились стволы. В выси с рёвом проносились снаряды, а ночь раз за разом озарялась молниями лэнс-лучей Флота. Предатели яростно работали, отчаянно стремясь подбить ещё одну машину. Пустотные щиты ''«Презрения»'' и ''«Ненависти»'' держались, но уже из последних сил. Когда они достигли нижних ярусов Тора Тартаруса, штурмовые отряды взяли оружие и приготовились к неистовой атаке. Перемалывая насыпь огромными гусеницами, «Левиафаны» преодолели последние сто ярдов. И вот они оказались на позиции, встав напротив возносящихся округлых стен крепости. Тору Тартарусу тоже изрядно досталось. Массивные железобетоные куртины и бастионы покрылись выбоинами и шрамами. Мрачные статуи, украшавшие стены, треснулись и разломались, а в некоторых местах утёсы, не выдержав обстрела, обрушились и утянули за собой целые секции укреплений. Но, несмотря на урон, было ясно, что крепость и её пустотные экраны выдержали, и теперь защитники приготовились отражать неизбежный штурм.  Бендикт наблюдал за тем, как «Левиафаны» прокладывают путь к Скале предателя. Когда в огне сгинул ''«Молот злобы»'', на его лице не дрогнул ни один мускул, однако штабисты ощутили, как напряжение в стратегиуме моментально усилилось. Прассан передал вокс-отчёты с оставшихся «Левиафанов». Напряжённость неуклонно росла, пока, наконец, колоссы не оказались на месте. — Начинаем, сэр? — справился Прассан. Бендикт отдал команду.  После его слов абордажные трапы в носовой части каждого «Левиафана» упали подобно разводным мостам, и разрывные шипы погрузились в скалобетонный край Тора Тартаруса. Ураган штурмовых гранат отогнал защитников назад. Затем раздались свистки, и первые имперские войска, взревев боевые кличи, кинулись в атаку. Бендикт отдал Честь Испепеления — право пойти в первой волне, — штрафному лагерю, что трудился упорней всех. Слава досталась десяти тысячам мужчин и женщин из Седьмого Калликского Пенитенциарного. Их боевым кличем был «Псалом обречённых» святого Бурри. ''Прости нас, о Император,'' ''Тех, кто уходит в бездну''. ''Без надежды на искупление.'' ''Поверженные в могиле'' ''Отнятые от твоей длани.'' ''Даруй нам спасение.'' Их атака была актом чистого самоубийства. Ни один не успел договорить молитву. Седьмой Калликский Пенитенциарный сгинул в ослепительном залпе лазеров и пуль. В воздухе повисла смрадная дымка крови и внутренностей, и потёкшие из выпотрошенных тел красные реки хлынули с трапов подобно горным водопадам, окрасив море внизу в багрянец. Следующим на убой отправился 17-й Карговской Штрафной гвардии, дальше 104-й полк Грешников Скаруса — оба подразделения ринулись вперёд по штурмовым трапам сразу, как только их доставили наверх. Десятки тысяч легионеров разрывало в клочья ураганным огнём. Резня потрясала воображение, шокируя даже членов Комиссариата, что наблюдали за кровопролитием. Жрецы и комиссары гнали войска вперёд, используя кошмарную смесь из ужаса, вдохновения, проповедей и личного примера. Тела ложились настолько плотно, что образовывали холмы, которые шедшие следом воины использовали как баррикады. Метр за метром вал из трупов продвигался вперёд, будто отметка роста убийственного прилива. Через час куртина из покойников достигла конца трапов. В этот момент выпустили огринов-штурмовиков. Каждый нёс трёхствольную пушку «Жнец» и аблятивный щит. Выставив перед собой стену из железа, они двинулись вперёд под потоками выстрелов практически в упор. Металл начал дымиться. Огрины держались до тех пор, пока щиты не раскалились докрасна. Обжёгши себе руки, глупые здоровяки от боли побросали их и тут же стали погибать сотнями. Но свою работу они выполнили. Они сумели прикрыть сапёрные отделения, которые с лопатами и подрывными зарядами наготове рассредоточились по разрушенному краю Тора Тартаруса, тут же принявшись рыть окопы и устанавливать оборонительные пункты.  Первые часы битвы Бендикт забрасывал врага волнами пушечного мяса. Предыдущие попытки Аэронавтики разбомбить остров отражались усиливающимся шквалом зенитного и артиллерийского огня, но теперь, наконец, под мощью обстрела защитникам пришлось укрыться в бункерах, и Бендикт дал самолётам отмашку. Позади Тора Тартаруса открыли огонь батареи Марграта, чтобы помочь удержать ворота. В воздухе зарябили облачка белого дыма и засверкали длинные полосы трассеров. Из головного «Мародёра» — «Чёрной розы» — повалил дым. Он накренился, словно тонущая шхуна, а затем дым почернел, и во мраке имперцы различили языки пламени. Бомбардировщики стали гибнуть один за другим. Некоторые разлетались во взрывах, выбрасывая обломки вперемешку с членами экипажа. Другие воспламенялись и падали в море, где при столкновении разламывались на части. Стрелки носовых лазпушек старались попасть в укрепления со средствами ПВО. Им удалось немного ослабить бурю огня, однако зенитный огонь «Гидр» всё равно оставался таким плотным, что не давал что-либо различить. Первые звенья сбросили груз слишком рано. Из моря внизу взвились фонтаны воды, прежде чем «Мародёры» развернулись и полетели обратно. Но следующие пилоты достигли уже края откоса. Их бомбы цепочками взорвались на отмелях, а затем и на самих утёсах. Когда они отвернули прочь, хвостовые стрелки дали на прощание залп по бастионам. Одно звено сменялось другим, словно в замедленной съемке скидывая колоссальные тысячекилограммовые бомбы. Они обрушивались на укрепления Тора Тартаруса во взрывах низко стелящегося белого дыма. Каждая падала подобно метеору, притянутому гравитационной силой звезды. Целые участки бастионов откалывались и рушились в бурлящие внизу воды. Оползни размером с ледники с рокотом сходили в море и поднимали приливные волны, которые захлёстывали возведённую насыпь и смывали атакующие войска. Пока «Мародёры» отвлекали предателей, Бендикт завёл под пустотные щиты Тора Тартаруса батальоны бомбард. Расчёты быстро закрепились среди руин, после чего приступили к обстрелу. Из коротких стволов по массивным парапетам забили бронебойные снаряды, проделывая в них огромные трещины, пока бризантные заряды не давали защитникам высунуть головы. Под насыпью пролегал ряд параллельных труб, по которым в атаку посылали свежие войска. Длинные колонны уставших штрафников ждали на позициях внутри туннелей, вибрировавших от неистовствующей наверху битвы. Залы сбора на материковой стороне насыпи были битком набиты отчаявшимися гвардейцами, которых по мере истощения гарнизонов «Левиафанов» неослабевающим потоком гнали вперёд. Потрясённых солдат заводили в «Левиафаны», где комиссары толчками направляли их дальше и дальше, пока они внезапно для себя не оказывались на штурмовых трапах прямо перед лицом врага. Медленные погибали практически мгновенно. Быстрые и везучие успевали заползти в окопы, которые неуклонно расширялись от места прорыва. Оказавшись на открытой местности, они возводили укрепления из мертвецов — смрадной массы распухших тел среди озёр крови и гниющих потрохов. Трупы складывались в стены из незрячих глаз, вывалившихся языков, и безжизненных рук, цеплявшихся за тех, кто проходил мимо. Изменники дрались отчаянно, но постепенно их теснили, выдавливая из одного окопа за другим, пока имперцы не оказались у подножья Тора Тартаруса. Телами, кайлами и лопатами они строили блиндажи и укрепляли отбитые позиции, тянувшиеся до самых окраин бастиона. На утро второго дня штурмы возобновились. Некоторые шли в бой под френзоном, другие — охваченные религиозным неистовством или чувством вины, кнутами превращённой в ненависть ко всякой жизни, и в первую очередь — своей собственной. Они бросались прямиком под яростный шквал перекрёстного лазерного огня. Бендикт с непроницаемым лицом просматривал отчёты о смерти и бойне. Прочитав описание баррикад из тел, он медленно кивнул. — Вот видишь, Мере! Я же говорил. Даже после смерти штрафники приносят пользу. Они сохраняют жизни живым. К полудню третьего дня поступление подкреплений замедлилось, когда планы старшего логиста столкнулись с суровой реальностью. Атаки захлебнулись, и защитники сделали вылазку, погнав отчаявшихся штрафников под пули надзирателей. С наступлением вечера четвёртого дня каждая сторона занялась укреплением передовых окопов, и вновь вылетевшие звенья «Мародёров-колоссов» начали забрасывать верхние ярусы крепости стенобойными снарядами.  Бендикт, не любивший пустой болтовни, коротал время за изучением карты поля боя. Окружавшие Прассана штабисты занимались своими делами, одни — организовывая контратаки, другие — корректируя огонь артиллерии или держа связь с войсками на земле, тогда как сам Прассан отвечал за сбор данных о потерях личного состава. — Пожалуйста, повторите, — сказал он, когда ему сообщили количество убитых и раненых. Вокс-офицер первой штрафной дивизии находился на передовой. Прассан слышал на фоне рокот взрывов. Цифры выглядели апокалипсическими. Даже кадианцам они казались невероятно большими. — Вы уверены? — после долгой паузы спросил он. — Да, чёрт, уверен, — ответил офицер штрафников. Прассан добавил их к списку. Следующий воксист также оказался легионером-штрафником. Каждое его второе слово было бранным. Поначалу Прассан скептически относился к их сообщениям, пока не увидел на инфопланшетах мерцающие пикт-картины с горами мертвецов, наваленных на штурмовые аппарели словно балластные мешки, отделениями, перемолотыми в фарш шквальным огнём, и кровью, доверху наполнившей дренажные каналы по бокам трапов. Отчего-то он чувствовал себя в ответе за случившееся. К взмокшим от пота рукам липла бумага. Час за часом Прассан, преодолевая тошноту, вычёркивал уничтоженные полки. Он больше не переспрашивал цифры. Один за другим штрафные и сторожевые дивизии передавали ему списки погибших. Наконец, он собрал их вместе и принёс Мере. — Сэр, — надломленным голосом сказал Прассан, передавая бумаги адъютанту. — Данные о потерях, что вы запрашивали. Мере молча кивнул, и Прассан оставил свои тревоги при себе.  На протяжении пятого дня темпы продвижения штрафников падали всё сильнее и сильнее. Окопы разрослись, соединились и углубились, пока на грядах и высотах не образовалась единая сеть. Тут и там вспыхивали отчаянные схватки за выгодные позиции. В некоторых местах укрепления тянулись настолько плотно, что бойцы закидывали окопы друг друга гранатами. В первые часы шестого дня противостояние зашло в тупик. Бендикту требовалось придумать, как прорвать линию обороны врага. Мере предоставил ему список доступных войск. Исайя покачал головой. — Может, отправить кадианцев? — Нет, — ответил генерал, и после раздумий добавил: — Пошли весть старшей сестре Мелиссье. Скажи ей, что Император даровал её подопечным шанс на искупление.  Двести кающихся сестёр провели последнюю ночь на земле в углу невысокого 17-го зала сбора, дожидаясь своего момента. Старшая сестра Мелиссья руководила ими в молитве, когда получила новости. Она протяжно выдохнула и закрыла глаза, чтобы поблагодарить Бога-Императора. Воздев руки, она передала подопечным благое известие. — Император прощает добродетельных мертвецов, — возвестила она. — Наш час искупления настал! Подопечные взорвались радостными и восторженными возгласами. Даже те, что носили кляпы в честь принесённых обетов молчания, издали тихое облегченное мычание. Они истязали себя, ментально и физически, грехами прошлых жизней. Избавиться от страданий раз и навсегда они могли только в смерти. Лишь тогда они исполнят свой долг перед Императором до конца. Сестёр быстро провели на нижние уровни ''«Презрения Терры»''. Женщины с заткнутыми ртами опустились на колени, и Мелиссья напомнила им об их клятвах и грехах. При её словах девы начали стенать и проклинать себя, впадая в неистовство праведного гнева. Сквозь гулкие коридоры до них докатывался запах боя. Затянув гимн, они строевым шагом двинулись к передовой с закинутыми на плечи грязными цепными мечами, ничем не защищённые от вражеских пуль, и исполненные мрачной агрессии, сдерживаемой в узде до начала сражения. Вместе с ними в битву отправился батальон огринов-штурмовиков и ударные отделения мордианцев-ветеранов с огнемётами. Когда над горизонтом взошло солнце, объявляя наступление шестого дня, Бендикт отдал команду к атаке. Старшая сестра Мелиссья сложила символ аквилы, и, прокричав клич, устремилась в бой.  Внезапное изменение стратегии, переключение с волн пушечного мяса на элитных бойцов, позволило последовательно проделать в обороне неприятеля несколько брешей, которые затем расширили в зияющие прорехи. Предатели, уже измотанные пятью днями сражений, не выдержали яростного неистовства Сестёр. Слухи об огринах посеяли среди них ужас, и бегущие изменники затопили резервные траншеи, после чего элитные отделения огнемётчиков залили целые их секции пламенем. Сёстры с боем прокладывали себе дорогу вперёд. Предатели перебросили подкрепления, но под натиском кающихся успело пасть три линии траншей, прежде чем последняя из них испустила дух. Когда атака начала ослабевать, в левый фланг врагу ударил 47-й полк Ракаллионских гренадёров. Ветераны были свежими, решительными, и смогли организовать внезапный прорыв, взяв руины первого редута. Следующие дни слились в череду локальных рейдов, пока обе стороны пытались закрепиться на занятых рубежах. Двадцать футов за один день. Ещё пару — на следующий. Тем вечером были подбиты итоги штурма. Прассан дважды проверил число потерь. Закончив, он сделал глубокий вдох, прежде чем, печатая шаг, приблизиться к Бендикту и дрожащей рукой протянуть листок. Мере взял его и вскинул брови, после чего без слов передал генералу. Исайя вернул бумажку обратно адъютанту. Тот выглядел совершенно бесстрастным, хотя и сказал: — Меньше, чем мы ожидали. Бендикт промолчал. — Свяжись с майором Люкой. Думаю, пора его белощитникам пролить кровь. Дай им знать, что я лично буду наблюдать за атакой. Посмотрим, удалось ли ему вселить в них кадианский дух. — Ах да, и пошли мои поздравления выжившим фронтовикам. Скажи им, что благодаря их стараниям мы сокрушили внешние укрепления Тора Тартаруса всего за шесть дней.