Сожук бесстрастно осмотрелся. Он заглушил двигатели, вышел и направился к нескольким армейским транспортам. Вернувшись, он принёс охапки энергоблоков, несколько магазинов с боеприпасами и пару канистр с водой.
— Я обнаружил засёк движение, — сказал он, запуская двигатели и хлопая дверью кабины. — Не всё здесь мертво.
Они продолжили путь, грохоча по кучам трупов и с трудом пробираясь сквозь старые баррикады. Даже выбравшись из-за стены, они видели, как вдаль простирается ландшафт, переполненный конечностями и туловищами и перемежающийся покинутыми титанами и артиллерийскими орудиями. По подсчетам Илии, транспорт проехал пятьдесят километров, ни разу не коснувшись земли колёсами, а просто мешая высохшие останки орд пехоты. Когда сюда прибудут выжившие, им придётся сжечь эти поля трупов. Хватит ли для этого прометия в запасах? Должно быть, всё плато будет таким же. Это почва будущего, вся покрытая радиоактивными шрамами и богатая болезнетворными фагами.
Но всё же она посадила. Прямо перед концом. Она проделала эту работу. Труд казался важным, ритуалом, действом. Она всегда была занята, всегда усердна.
— ''Унтах, сы-хундэт''<ref>Унтах - "спать", хундэт - "дорогой" (напр. "дорогой друг") на монгольском</ref>, — тихо сказал он. — Покойся с миром, почтенная Мудрая.
Затем он покинул дом, закрыв ворота. Прежде чем отправиться обратно во Дворец, он запер их, наглухо затворив от посторонних глаз жизнь, войну, эпоху.