96
правок
Изменения
Добавлена глава 26.
<br />
=== '''Глава двадцать пятая''' ===
Аркат проснулся, хотя и не мог припомнить, чтобы спал. Было темно, но кое-что он все-таки смог разглядеть. Он находился в каком-то тесном месте вроде шкафа… или клетки. Он лежал на жесткой койке, такой короткой, что он не мог как следует вытянуться. В комнатушке было ведро – это объясняло вонь. Еще он увидел перед собой тусклые зеленоватые линии света, очерчивавшие контур двери.
– Гладиаторы! – крикнул Аркат голосом, который перекрыл шум. Он высоко поднял руку-клинок, знаменуя предстоящее кровопролитие. – В бой!
<br />
=== '''Глава двадцать шестая''' ===
Около трех месяцев ушло на то, чтобы восстановить убранство тронного зала Ксантина, причем не менее половины этого срока заняло оттирание грязи, оставшейся от твари Нургла. Первые несколько смертных, которым не повезло попасть в зал, стали ее игрушками, как и Каран Тун в те часы, что оставались ему до смерти, и крики их превратились в хриплый кашель, когда болезни Владыки Чумы обрушились на них во всем своем изобилии. Изысканные отперли двери несколько недель спустя и нашли этих людей – распухших ходячих мертвецов, выдиравших куски мяса из того, что осталось от высохшего тела Несущего Слово. От самой же твари не осталось и следа.
После этого Сесили еще месяц не появлялась в тронном зале.
– Что он имел в виду? – спросила она однажды, когда ночь подходила к концу. – Твой брат сказал, что я могу помочь нам всем сбежать с Серрины. О чем он говорил? Если я могу что-то сделать, я это сделаю.
– Тун ошибался.
А вот Сьянт, по-видимому, была очень подавлена тем, что Ксантин рассказал о судьбе «Побуждения». Демоница по натуре была очень обидчива, но после смерти Туна почти не пыталась захватить контроль над его телом.
'''«Ты показал свою силу»,''' – ответила она, когда Ксантин, движимый любопытством, спросил, почему она так изменилась. Даже когда он добровольно уступал ей власть над своим телом, например, чтобы обобрать коллекцию Туна и попировать Нерожденными, она не пользовалась этим так, как раньше.
Она дала ему все, чего он желал: свою силу, свою мудрость, свои знания. Долгими днями они возлежали, сплетясь в общем разуме, упиваясь наслаждениями своих подданных, черпая блаженство в своей физической и духовной близости. Все было идеально.
Почти идеально. Иногда Сьянт казалась какой-то отстраненной, сосредоточенной не на Ксантине, а на чем-то еще. Он ловил в сознании шепоты, обрывки слов, смутные звуки, похожие на недоговоренные фразы – отдаленные, непонятные.
'''«Ничего, любимый,''' – сказала она, когда Ксантин спросил об этом. – '''Просто эхо. Отголоски эмоций, доносящиеся из Эмпиреев. Не обращай внимания».'''
Но он не мог не обращать внимания. Эти шепоты преследовали его. Глухой ночью в своей спальне он размышлял о них, толкуя эти звуки по-своему, и тогда они произносили слова, что оставляли в совершенстве зияющие дыры.
«Обманщик, – говорили они. – Лжец. Предатель».
Зал совета представлял собой жалкое зрелище. После смерти Саркила, Торахона и Карана Туна это помещение использовалось крайне редко.
Ксантин подумывал о том, чтобы выдвинуть на освободившиеся должности лучших воинов из оставшихся Обожаемых, но в итоге, имея абсолютную власть над Серриной и своей бандой, он объявил совет ненужным и полностью его распустил. При этом он не стал упоминать, что из тех Обожаемых, кто остался, лишь немногие способны вести полноценный разговор, не говоря уже о том, чтобы предлагать стратегические идеи или военные советы.
И все же он по-прежнему встречался здесь с Вависком. В эти дни он редко видел брата. Шумовой десантник вел отшельнический образ жизни, он не занимался почти ничем, кроме своего хора, и не выходил за пределы своей воющей крепости. Собор Изобильного Урожая рос вместе со своим хормейстером, и его очертания стали почти такими же искаженными и гротескными, как и у самого Вависка. Из древних стен здания проклюнулись и проросли огромные рифленые трубы, а огромные камни, из которых его выстроили, стали мягкими и пористыми, приобретя новые формы. По стенам стекали струйки жидкости, заливая растущие на поверхности выступы, похожие на органы чувств – пальцы, носы, уши, глаза, – будто бы сам собор отчаянно пытался воспринять музыку, созданную в его пределах. Ксантин знал, что Вависку больно покидать столь прекрасное место. И все же он пришел.
– Спасибо, что посетил меня, брат.
– Ты мой командир. Ты потребовал моего присутствия, – сказал Вависк. Даже при обычном разговоре голос его был таким звучным, что резные двери задребезжали в рамах. Раб-виночерпий от испуга уронил золотой кубок, расплескав темное вино по полированному деревянному полу.
– Твоя верность не осталась незамеченной. – Ксантин помедлил, рассматривая свои перчатки. Это была новая пара, сшитая из кожи похожих на скатов хищников, что парили в небесах над травяными полями Серрины, и отбеленная до белоснежности. – Без наших ушедших братьев этот зал уже не тот, не правда ли?
– Теперь здесь тише, – ответил Вависк. Губы Ксантина изогнулись в улыбке – голос Вависка мог бы остановить на месте «Носорог», – но он тут же понял, что шумовой десантник не шутит, и снова придал лицу выражение братского интереса.
– Сколько лет мы путешествуем вместе, Вависк?
С бесформенного, обвислого лица смотрели налитые кровью глаза. Из вокс-решетки, заменявшей нижнюю часть черепа Вависка, подтекала жидкость – смесь слюны, смазки и каких-то притираний. Рты на его шее шептали ответы, и у каждого был свой.
– Многие тысячи лет, – наконец ответил Вависк.
– Слишком долго?
– Для меня время больше не имеет значения. Ни ритм, ни размер песни Темного Принца хронометром не измеришь.
Ксантин не смог сдержать улыбку.
– Что? – Вависк вспыхнул, заподозрив насмешку.
– Когда это ты успел заделаться таким философом, брат?
Лицо Вависка смягчилось, насколько позволяли деформации.
– Едва ли меня можно назвать философом. Я просто слушаю песнь и стараюсь следовать за ее ритмом.
– И куда она тебя привела?
– К вершинам радости и к глубинам порока. К запредельным переживаниям в служении нашему богу.
– Но как же я, брат? – промурлыкал Ксантин. – Разве ты последуешь за песнью, если она поведет тебя против твоего командира?
– К чему этот вопрос?
– Столь многие из наших братьев подвели меня. Не поступишь ли ты так же?
– Ксантин, я…
– Это я вывел из строя «Побуждение», – перебил его Ксантин. – Я приказал заложить взрывчатку в слабых местах вдоль корпуса корабля. Я подстроил отказ орудий, пустотных щитов, варп-двигателя и системы жизнеобеспечения. – Слова вырывались у него сами собой. Когда он говорил это Карану Туну, правда была оружием, острыми ножами, летящими в спину. Но сейчас, признаваясь своему истинному брату, он испытывал катарсис. – Я заточил нас на этой планете. И сделал бы это снова, не задумываясь.
В налитых кровью глазах Вависка ничего невозможно было прочесть. Даже рты на шее молчали, пока он не заговорил.
– Я знаю, – произнес шумовой десантник.
Ксантин ошеломленно уставился на него.
– Знаешь?
– Знаю, – просто повторил Вависк. – Я знаю тебя, брат. Этот мир – не Гармония и никогда ею не будет. Как и многие до него. Это случалось раньше и случится опять.
– Ты предашь меня? – спросил Ксантин.
– Я уже сказал однажды, что пойду за тобой куда угодно. И я иду за тобой, Ксантин, хоть ты и одинок на своем пути.
– Празднование Дня освобождения отстает от графика на четырнадцать минут, милорд, – значительно произнес Коринф.
– Думаешь, я не знаю? – Пьерод безумными глазами пробежал список имен и дат на своем инфопланшете. – Труппа госпожи Полфин все еще слишком пьяна, чтобы исполнить Танец Жалящей Плети, так что займись делом и добудь мне стимов.
Коринф кивнул и испарился.
Возможно, сегодняшний день все же пройдет неплохо. Толпа собралась большая. Это было приятно, хотя и неудивительно. Пьерод отдал последние запасы сока Солипсуса солдатам городской милиции с условием, что те соберут толпу, подходящую под запросы Ксантина – не меньше сотни тысяч человек. Меньше всего Пьерод хотел разочаровать своего господина (в особенности после того, как узнал, что случилось с Туном), поэтому он предоставил милиции полную свободу действий в том, как именно они загонят на празднование нужное количество людей. Насколько он знал, их последняя идея состояла в том, чтобы тем, кто отказывался от высокой чести быть приглашенным, отрезали пальцы на руках и ногах один за другим до тех пор, пока заблудшие не образумятся.
Празднование должно было включать танцы, представления, музыку и, конечно же, взаправдашние поединки, а начаться оно должно было с обращения самого Ксантина. Пьерод пытался переубедить своего господина, но безуспешно.
– Повелитель, по моему скромному мнению, разумно было бы задуматься о необходимости вашего присутствия на церемонии.
– Почему? – Ксантин недоверчиво посмотрел на него. – Разве мой народ не заслуживает удовольствия узреть своего Спасителя во плоти?
– Конечно, заслуживает, повелитель, – выдавил Пьерод. – Но ваш величественный облик может слишком сильно поразить отдельных граждан. Ваше великолепие ошеломляет, это может подтвердить каждый, кому посчастливилось провести с вами хоть немного времени. Возможно, вам будет лучше наблюдать за праздником из отдаления? Скажем, из своих покоев или с высоты собора?
– Чепуха, – ответил тогда Ксантин. – Это мой день, и кто ты такой, чтобы лишать мой народ возможности поклониться своему божеству?
На этом все и закончилось. Ксантин должен был выйти на сцену ровно в полдень, когда солнце и варп-разлом достигнут зенита, чтобы отпраздновать победу над ксеносской угрозой и насладиться преклонением сотен тысяч граждан Серрины. И Пьероду, его губернатору, было очень и очень не по себе.
Город был совсем не таким, каким его помнил Аркат. На широких беломраморных проспектах валялся мусор, по улицам бродили голодные, отчаявшиеся, жестокие и очерствевшие люди.
Но больше всего изменился собор, который он когда-то звал своим домом. Его некогда совершенный архитектурный облик исказился и приобрел асимметричные очертания; собор, казалось, раздувался и оседал прямо у Арката на глазах, и от этих волнообразных движений к горлу у него подкатил неприятный комок. С мясистых шпилей доносился какой-то гул, атональный стон, из-за которого голова так болела, словно ее сжимали невидимые тиски. В окнах больше не было стекломозаики: теперь там водворились громадные глаза – черные, блестящие, помаргивавшие влажными розовыми веками.
Собор внушал омерзение. Но еще хуже было существо, что, гордо выпрямившись, стояло перед ним. Самозваный Спаситель Серрины ничуть не постарел с того дня, как явился на планету. На его броне закручивались ярко-розовые и пурпурные водовороты, и это зрелище действовало на желудок Арката ничуть не лучше, чем пульсация стен собора. Спаситель заговорил голосом сладким как нектар, чистым, как ночное небо, слышным даже сквозь заунывные звуки, доносившиеся из собора.
– Мои подданные! Сегодня мы празднуем. Мы празднуем историческое спасение этого мира и освобождение его народа лично мной. Многие поколения серринцев страдали под игом загнивающего Империума, без устали трудясь на равнодушного властелина далекой Терры. – Ксантин подождал реакции и был вознагражден восторженными криками аристократов, собравшихся на помосте для зрителей. Толпа на площади ответила с куда меньшим энтузиазмом.
– И вот, когда казалось, что ваша судьба предрешена, ксеносские черви вылезли из той грязи, из которой они появились на свет!
Пока Ксантин говорил, Аркат пробирался вперед, с легкостью раздвигая толпу: после месяцев, проведенных в яме, его плечи раздались, а мышцы налились силой. Гладиаторы – те, кто поверил в правоту его дела – шли за ним неплотным строем, отталкивая любого, кто попадался на пути. Они излучали гнев, и казалось, что само их присутствие возбуждает в толпе ярость. В людской толчее вспыхивали драки, стилеты и заточки шли в ход без долгих размышлений.
Но Ксантин продолжал: то был не первый раз, когда его слушателей одолевали чрезмерные эмоции.
– Планета и ее народ страдали. Но через эти страдания вы нашли избавление. Вы обрели спасение! – Ангел воздел руки к небу, в точности как огромная статуя мифического Спасителя, по-прежнему украшавшая фасад Собора Изобильного Урожая. – Вы обрели меня!
– Без тебя было лучше! – выкрикнул какой-то мужчина в толпе, и те, кто стоял рядом, энергично поддержали его. Другие воспользовались случаем, чтобы высказать более конкретные претензии:
– «Отход» давай!
– Нам еды не хватает! – заорала женщина слева от Арката.
Но Ксантин продолжал:
– И вот мы празднуем, потому что это не только мой день, но и ваш. Так вознесите же благодарность за то, что я решил ответить на ваши молитвы и исполнить пророчество. – Ксантин жестом указал на статую, а потом снова повернулся к толпе. – И все же находятся такие, кто хочет низложить меня. Кто хочет отобрать у меня этот мир – отобрать у меня вас! Даже мои собственные братья, да проклянут боги их души, ожесточили свои сердца и отступили от моего света.
Вперед выступил раб, чье намасленное тело перетягивали ремни черной кожи. Ремни скрывали все его лицо, оставляя открытым только рот, в котором не было ни единого зуба. Ксантин принял у него позолоченную шкатулку и поднял ее высоко в воздух.
– Знайте, жители Серрины: пока я жив, я никому не позволю отобрать у меня этот мир! Узрите! – Он открыл крышку шкатулки и наклонил ее вперед, вывалив на гладкий мрамор отрубленную голову. – Предатель Каран Тун мертв!
Голова подпрыгнула один раз, второй, а затем остановилась лицом к толпе. Кожа ее так высохла, что казалась теперь пергаментом, разлинованным и испещренным замысловатыми татуировками, которые после смерти изменили цвет и стали синевато-серыми.
– И все? – крикнул мужчина из толпы. – А «отход» где? – Другой человек, всклокоченный и немытый, подхватил его клич и принялся скандировать прозвище наркотика до тех пор, пока глас народа не перекрыл одобрительные выкрики знати.
Ангел окинул толпу взглядом, на лице его было написано презрение. На мгновение он встретился взглядом с Аркатом, и тот изо всех сил пожелал, чтобы ангел узнал его, чтобы он признал, по крайней мере, что уничтожил его жизнь и его мир намеренно, не походя. Но в этих бирюзовых глазах не было ничего, кроме самовлюбленности.
Рука-клинок Арката дернулась. Ему отчаянно хотелось пустить ее в ход, но, несмотря на всю свою ярость, он знал, что у него будет только один шанс, только один миг на то, чтобы преодолеть лестницу и вонзить свой клинок в горло ангела. Он понял, что жил ради этого момента, убивал ради него. Он не сомневался, что погибнет при покушении, но месть того стоила. За брата. За Сесили. За Санпу. За самого себя.
– Я – великодушный господин, – произнес ангел голосом, в котором явственно сквозило отвращение к реакции толпы. – Вы не заслуживаете моего величия.
Какой-то человек выскочил из толпы и протиснулся мимо солдат, стоявших в оцеплении. Он был худой, с длинными темными волосами, которые развевались на бегу, с виду он не носил никакого оружия.
– Прошу, мы голодаем! – кричал он, взбегая по ступеням к Ксантину. – Спаситель, моя семья… умоляю!
Ксантин прострелил ему живот. Силой выстрела человека развернуло в сторону толпы, и на мгновение Аркат увидел его мертвенно-белое лицо, а потом он упал, выпачкав внутренностями белый мрамор ступеней.
В этот момент словно рухнула невидимая плотина.
Вся толпа как один человек поднялась и двинулась вперед. Те, кто был в первых рядах, взбирались по ступеням или оказывались под ногами и их затаптывали насмерть, давили массой тел. Арката подхватило порывом толпы, и он устремился к своей цели вместе с сотнями – тысячами! – соратников.
От толпы разило гневом, едким, как запах немытых тел. Пьерод попытался сосчитать, сколько же людей карабкается по лестнице, но быстро сдался – их было слишком много.
– Повелитель, – обратился он по воксу к Ксантину, – я предлагаю доставить вас в безопасное место.
''– В безопасное место? – с возмущением переспросил Ксантин. – Это мой мир, а не их, и я не стану прятаться от своего народа! Они забыли, кто их спас, кто сделал их такими, какие они есть. Но я помогу им вспомнить!''
– Тогда что вы предлагаете, повелитель?
''– Они подвели меня. За предательство наказание одно – смерть!''
Лазерные и болтерные выстрелы низвергались вниз по гигантским ступеням Собора Изобильного Урожая, словно вода с края утеса. Солдаты милиции принялись стрелять без разбора, забыв о дисциплине, когда их братья и сестры ринулись на помост.
Высокоэнергетические лучи и бритвенно-острая шрапнель растерзали первые ряды, и все же люди шли к своей цели, перебираясь через изуродованные трупы и стонущих раненых. Те, кому преграждали путь или чья разнузданность искала немедленного выхода, просто бросались друг на друга, орудуя заточками и кинжалами, шипастыми дубинками и острыми мачете.
Аркат пробивался вперед, используя людей как живой щит. Перед ним человеку разнесло живот автоматным выстрелом, и Аркат схватил его обмякшее тело за шиворот, подставив труп под лазерные разряды. Взбегая по ступеням, ведущим к желанной добыче, он чувствовал, как мертвец то и дело дергается от попаданий.
Теперь Спаситель был совсем близко. Изысканные – немые, мускулистые штурмовики Ксантина – окружили своего господина защитным кольцом, держа копья в боевой готовности. Между ними Аркат увидел огромную фигуру с гладкой оливковой кожей и длинными черными волосами, которые удерживал золотой обруч. То была корона – незаслуженная, дарованная самому себе.
Он не король. Не бог. Он просто человек, и умрет так же, как и все люди.
Аркат поднял руку-клинок. Лезвие сверкнуло золотом в ярких лучах солнца. Красиво. Он обагрит его кровью самозванца.
Одна из Изысканных бежала к нему с занесенным для удара копьем. Ее золотая маска словно передразнивала облик жалкого существа, которое она защищала. Она сражалась быстро и умело, но Аркат, с его силой опытного гладиатора, отбил древко ее оружия предплечьем. Острие глубоко вонзилось в плоть, но он не дрогнул. Боль прошла быстро, а богу крови не было дела до того, откуда льется кровь. Он прижал копье рукой-клинком и дернул женщину в маске к себе, к своему золотистому стилету. Тонкое острие вошло в грудину Изысканной, и та упала; из-под безмятежной маски донесся единственный вскрик.
Дальше, дальше! Вперед, к бирюзовым глазам, к пурпурной броне, к черным губам! Аркат отвел руку с клинком назад и приготовился пронзить ею своего мучителя. Наконец-то он отомстит.
– Нет!
Голос был тихим, невозможно тихим на фоне бесконечного стона и диких воплей обезумевшей толпы, но Аркат все равно услышал его, как если бы это был единственный звук в мире.
– Нет, – теперь голос был нежен. Так нежно говорила с ним няня, поглаживая его волосы, когда мальчику не спалось.
– Не надо, Аркат, – попросила Сесили. – Не отнимай его у меня.
– Сесили? – удивился он. – Откуда ты взялась? – И, когда она не ответила, Аркат продолжил более настойчиво: – Что он с тобой сделал?
Между ними бушевала битва, воины в розовой броне и их лакеи убивали у них на глазах сотни, тысячи серринцев. И все же они говорили друг с другом так, словно были наедине.
– Я заключила с ним сделку. Он – мой единственный шанс, Аркат, без него я не смогу сбежать с планеты. Жизнь здесь была пыткой задолго до него. Еще не поздно, идем с нами!
– Я не побегу, – прорычал Аркат. – Он отравил наш мир, разве не видишь? Он должен умереть!
– Я тебе не позволю, – ответила Сесили. В ее голосе звучала глубокая печаль. – Прошу, Аркат. Мне не хочется этого делать.
– Никто мне не сможет помешать!
– Ах, мой милый мальчик. – Горечь ее слов пронзила его до костей. – Ты – всего лишь одна душа из миллиона. Остановить тебя мне не труднее, чем вздохнуть.
– Так попробуй! – прорычал он.
Неожиданный удар пришелся ему в грудь с такой силой, что он оторвался от земли и взлетел над толпой, преодолев в полете не меньше тридцати ступеней. Падение смягчили тела, мягкая масса мертвых и еще живых людей, которая продолжала расти по мере того, как толпа – напуганная, растерянная, возбужденная, обезумевшая, – вливалась на центральную площадь перед собором.
Лежа на спине посреди леса перепутанных конечностей, Аркат увидел небо. В нем пульсировал шрам, видимый даже в яркий полдень: пурпурный, розовый, зеленый, синий.
И красный.
Ярко-красный.
Кроваво-красный.
Жгуче-красный.
А потом мир провалился в тартарары.
Они с особой тщательностью ослабили ключевые опоры конструкции, а контролируемые взрывы, произведенные в течение последних нескольких месяцев, обеспечили максимальный ущерб. Леди Ондин мастерски организовала операцию. Нужна была лишь критическая масса: город не выдержал бы полчищ людей, собравшихся в одном месте. По мере того, как толпа на площади росла, этот предел был достигнут – как и планировали Катрия и ее сотоварищи.
Целые улицы рушились, унося с собой наспех возведенные трибуны. Вместе с ними падали десятки тысяч людей, бессильные ускользнуть от разверзшейся под ними пасти. Они летели из света во тьму, завывая от страха, покуда не сворачивали шеи, не ломали спины или не разбивали вдребезги черепа о древние фундаменты верхнего города.
То была вакханалия смерти, и гибель стольких душ, ставшая апогеем многолетней резни, не осталась незамеченной.
Аркат тоже упал. Но, в отличие от окружавших его вопящих слабаков, он не стал тратить силы на страх и панику. В эти последние мгновения ему стало понятно, почему он вернулся сюда, в тень собора – источника его гнева и боли.
Одной мести мало. Он должен стать сильнее. Ему нужно больше силы – слишком много силы не бывает! – и он прольет кровь своих врагов, заберет их черепа и сокрушит кости.
И вот, падая, он вложил все силы своей души, все свое существо в чистую ненависть, и та слилась с ненавистью миллионов других людей, с целым миром боли, крови и гнева, скопившихся на Серрине за годы правления Ксантина. Все смерти планеты сошлись в нем одном. Он настолько сосредоточился на своей ярости, стал столь чистым созданием гнева, что, когда разорвалось его сердце и треснули кости, в момент полного беспамятства его душа соприкоснулась с другим существом.
Жаждущий Крови называл себя Ма’кен’горр, но миллиарды убитых им знали его под прозвищем Могильщик. То был зверь мести, и он искал обиженных и сломленных. Аркат показался ему пылающим ядром галактики страданий: столь совершенной была его ярость, столь абсолютной – его жажда мести.
Ма’кен’горр взял его, этого искалеченного мальчика, и наполнил силой во имя мести и во имя Бога Крови.
Смерть Арката стала его апофеозом; он пал, но потом вознесся снова – на угольно-черных крыльях.
Пока остальные прихожане выбирали оружие, Эдуард прятался. Наблюдал, как они все вместе выходят, направляясь к собору. Что они собирались делать на празднике Ксантина, он не знал, но явно ничего хорошего.
Он вздохнул. Какая разница? Он просто дождется, пока они уйдут, а потом проберется на склад в задней части храма и употребит столько «отхода», сколько здоровье позволит. Сейчас он напуган, но скоро почувствует себя сильным.
Эдуард убедился, что последние прихожане покинули храм, и осторожно пошел к задней части зала, в центре которого стоял огромный котел. Когда он приблизился к котлу, в ноздри ударил запах крови, и ему страшно захотелось заглянуть внутрь.
Густая кровь маслянисто поблескивала в свете жаровни. Эдуард вдруг понял, что из котла идут какие-то звуки. Он услышал музыку войны: лязг клинков, звуки разрываемой плоти, вопли умирающих. Поверхность крови заволновалась, и Эдуард увидел, что из глубины к нему тянется когтистая, хищная рука. За ней последовала голова, вытянутая, костистая, со сверкающими черными рогами. Глаза демона сверкали убийственным блеском, в другой руке он сжимал клинок из чистой серы.
Демон оглядел Эдуарда. Он смутно понимал, что это мягкое розовое существо помогло ему попасть в иную реальность. Если бы он был способен на подобные чувства, то, возможно, испытал бы благодарность, но кровопускателя интересовало только одно. Когда из котла с кровью выползло еще несколько его сородичей, он взмахнул горящим мечом и перерезал Эдуарду горло. Еще один череп для трона его повелителя.
Ксантин не видел апофеоза Арката, но не мог не почувствовать его. Психический шок от прорыва столь могущественного демона в физическую сферу поразил космодесантника, как удар силового кулака, и он упал на одно колено. Пока его разум приспосабливался к близости древнего чудовища, он ожидал боли и слышал обвиняющие крики миллиарда душ.
«Это ты сделал!» – завывали они. Они знали, что это он виновен в появлении чудовища, что барьер между реальным пространством и варпом ослабел за годы его правления. Что он даже способствовал этому, как будто не знал, что может скрываться по ту сторону.
Обвинение глубоко возмутило Ксантина. Ощутил он и другое чувство, которое не часто испытывал за свою долгую жизнь.
Страх. Он пришел изнутри – из тела, которое он делил с собственным демоном. Сьянт была напугана.
Он медленно, неуверенно поднялся на ноги. Перед собором простиралась бездна, а из нее выбиралось существо, так напугавшее Сьянт. Не менее девяти метров ростом, с раздвоенными копытами, оно обросло пепельно-серой, цвета углей на остывшем погребальном костре шерстью в брызгах запекшейся крови. На его огромной клиновидной голове красовались четыре массивных рога, острые как ножи кончики которых были увенчаны бронзовыми наконечниками; пасть не могла сомкнуться вокруг длинных клыков. Обе руки бугрились чудовищными мускулами, но плоть одной из них заканчивалась у локтя, а ниже руку заменял ревущий, изрыгающий дым цепной клинок, который легко мог посоперничать размером с цепным мечом «Жнец» Рыцаря-Разорителя.
'''«Его зовут Могильщиком»,''' – сказала Сьянт; в ее голосе злоба мешалась с ужасом. Ксантин понимал ее ненависть к демону. Их тонкость и чувственность и его суровая простота были несовместимы, и, кроме того, демоны Кхорна всегда предпочитали, чтобы их враги умирали быстрой и кровавой смертью, а не долгой и мучительной, как это нравилось последователям Повелителя Излишеств. Слаанеш, в свою очередь, презирал Кхорна больше всех своих партнеров по великой игре, и их чемпионы сражались на протяжении эонов.
'''«Мы прежде встречались,''' – ответила Сьянт на его невысказанный вопрос. – '''Он – мерзость. Конец всякого удовольствия. Смерть всех ощущений. Просто бездумная, бесконечная месть».'''
Могильщик опустился на то, что осталось от мраморной террасы Площади Освобождения, и направился к сцене, оставляя за собой огненные следы. Вслед за ним из дыры полезли более мелкие демоны Кхорна: кровопускатели и гончие плоти вцеплялись в горожан, оставшихся в живых после ритуала призывания. По пути чудовище неторопливо взмахивало клинком, без разбора рассекая и людей, и демонов.
– Застрелите его! – приказал Пьерод, и голос его сорвался от ужаса. Губернатору дозволено было присутствовать на сцене при праздновании Дня Освобождения – честь, от которой, как он сказал Коринфу, он не отказался бы «под угрозой смерти». Теперь, когда смерть на его глазах становилась неизбежной, он очень хотел бы взять назад и свои слова, и стоявшие за ними чувства.
К лазерным выстрелам милиции присоединилась болтерная пальба немногих оставшихся Обожаемых. Один из облаченных в розовое воинов – Пьерод не мог припомнить его имени и решил называть его Весельчаком – поднял мелта-ружье и направил облупившийся от жара ствол на противника. Космодесантник активировал подачу топлива и заухал от предвкушения, когда оружие ожило в его руках, таинственные механизмы загудели, накапливая убийственную энергию, и наконец спустя несколько секунд он нажал на спусковой крючок. Даже на расстоянии нескольких метров Пьерод почувствовал волну обжигающего воздуха, когда из ружья в сторону твари вырвалась струя раскаленной плазмы. Мелта-ружье могло бы выжечь дотла танк «Носорог», но когда знойное марево рассеялось, оказалось, что оно едва подпалило шерсть чудовища.
Весельчак огорченно замычал и уже начал возиться с оружием, готовясь ко второму выстрелу, когда цепной клинок твари вошел в его плечо. Массивное оружие прорезало усиленный керамит, словно тонкую ткань, и одним ударом разрубило невнятно протестующего космодесантника пополам.
– Надо выбираться, – сказал Пьерод, осматривая окрестности в поисках выходов. Сцена была возведена на верхней площадке величественных ступеней, ведущих в собор, но в задней части строения имелись запасные пути – старые коридоры и ходы, которые не были разрушены в ходе восстания ксеносов или поглощены разраставшимся собором.
– А как же лорд Ксантин? – спросил подошедший к нему Коринф.
– Или лорд Ксантин победит эту штуку самостоятельно, и тогда ему понадобится целый и невредимый губернатор, или… – Пьерод предпочел не договаривать эту мысль вслух.
Коринф колебался слишком долго, и Пьерод решил не дожидаться своего помощника. Он неуклюже побежал, проталкиваясь мимо напуганных солдат и одетых в пурпур Изысканных, целившихся в гиганта размером с дом. Перед ним вырос собор, стены которого, казалось, раздувались от звучащей внутри музыки. Когда он протискивался сквозь губчатую боковую дверь, к нему тянулись выступы, похожие на пальцы; музыка достигла ужасающего крещендо, и он заковылял по галереям и переходам вниз, прочь от солнечного света, во тьму.
Все было красным. Он вернулся, и мир окрасился в красное. В алый цвет свежей крови, яркой и горячей; в багровый цвет старой, запекшейся крови. Красный цвет ярости, всепоглощающей, бешеной, с пеной у рта. Красный цвет смерти – быстрой и легкой, или медленной и мучительной, неважно.
Он видел миллиарды смертей на миллиардах планет. И помнил их все. Помнил черепа, что добыл, помнил кровь, что пролил – во имя своего бога, во имя самого убийства.
Ему вспомнилась одна из смертей. Смерть не тела, но души. То было злодеяние, жестокое и небрежное, в котором не было ни мысли, ни чести. Он видел мальчика, который в невинности своей был повержен ангелом боли. Он видел кровь, струящуюся из раны.
Красную.
Его рана. Его кровь. Его душа.
Он отомстит.
'''– Кровь для Бога Крови!''' – взревел он; то был клич, обрекший на гибель миллионы миров.
Обычное оружие – лазеры и автоматы Серринской милиции – не произвело на Жаждущего Крови никакого видимого эффекта, и когда демон взобрался по ступеням Собора Изобильного Урожая, люди развернулись и побежали. Даже Изысканные Ксантина, одурманенные десятилетиями химической зависимости и выдрессированные хранить непоколебимую верность своему повелителю, дрогнули перед лицом чудовища; видя, как его цепной клинок превращает живых людей в человеческий мусор, они отступали или впадали в прострацию. Федра и Сесили, как музы Ксантина занимавшие почетные места у самой сцены, выли от боли и сжимали руками головы – само присутствие демона разрушительно действовало на их восприимчивые умы.
Только Ксантин не пал духом в присутствии одного из величайших демонов Кхорна.
– Этот мир – мой! – взревел он. – Я никому не позволю отнять его у меня!
Сердца его переполнял восторг: он не уступит своего места на этой сцене, возведенной для него в мире, которым он правил. Он спас его прежде и спасет теперь.
– Я бросаю тебе вызов, демон! – возгласил он, усилив свой голос при помощи хирургически измененной гортани, чтобы подданные могли его слышать, даже умирая. – Я – Обожаемый! Я – повелитель Серрины, ее спаситель! Я подчинил себе тысячи Нерожденных одной лишь силой воли! Я – Ксантин из Детей Императора, и столь грубому существу меня не превзойти! – Правой рукой он картинно крутанул рапиру, а левую поднял в грубом жесте, предназначенном Жаждущему Крови.
– Пади же предо мной, демон, и молись, чтобы я…
Удар был настолько сильным, будто на него рухнуло здание. Ксантин отлетел назад почти со скоростью телепортации. Сначала он ударился о стену собора спиной, затем – почти сразу же – головой, и в ушах так зазвенело, что он перестал слышать крики.
Рукой в белой перчатке он прикоснулся к носу, а когда отвел ее, пальцы потемнели от крови. Он облизнул зачерненные губы, ощутив металлический привкус, и с трудом поднялся на ноги. К его разочарованию, Жаждущий Крови уже повернулся к нему спиной и теперь разрубал своим гигантским цепным клинком грудную клетку Изысканного, который был слишком храбр или слишком одурманен, чтобы бежать с поля боя.
Ксантин выстрелил из Наслаждения Плоти, и по всему торсу чудовища расцвели взрывы масс-реактивных снарядов, но никаких следов на нем не оставили. Пистолет взвизгивал и подпрыгивал в его руке, напуганный и возбужденный тем, что стреляет в такое существо.
На Ксантина набросились кровопускатели, но он отбивался от пехотинцев Кхорна, не сводя взгляда с намного более крупного Жаждущего Крови. Плоть Нерожденных шипела и потрескивала там, где ее пронзала рапира – осколок древнего эльдарского оружия, искусно сработанного и стократно благословленного сугубо для изгнания материальных тел демонов. Их клинки со звоном падали на мраморный пол, когда демоны исчезали из материальной реальности, и только оружие да вонь паленой крови свидетельствовали о том, что они вообще существовали.
Теперь Жаждущий Крови был на достаточном расстоянии для удара. Ксантин вонзил Терзание в гигантское бедро демона. Могильщик взвыл от удивления пополам с болью и развернулся к нападавшему.
– Узри же! – провозгласил Ксантин, когда из раны на ноге демона пошел черный дым. – Я – Ксантин, и ты склонишься перед моей…
Еще один удар отбросил его назад. Могильщик ухватил и вытащил застрявшую в массивном бедре рапиру, вслед за которой хлынул поток демонической крови, горячей, как магма. Чудовище отбросило клинок в сторону и взревело, жалуясь своему богу на троне черепов. Потом обернулось и впилось своими глазами-углями в Ксантина, который снова поднимался на ноги.
– Теперь-то я привлек твое внимание, вульгарная тварь! – торжествующе крикнул Ксантин, сплевывая кровь.
Снова красный. Цвет боли. Что-то колет. Могильщик вытащил колючку из ноги и принялся искать того, кто ее туда воткнул. Он нашел его и узнал. Слабое существо. Длинные волосы, блестящие доспехи, обвешанные бессмысленными побрякушками – один из тех, кто любит повыпендриваться.
Демон подхватил существо с земли, где оно валялось. Оно трепыхалось, острые лезвия прорезали борозды в толстых пальцах. Горячая кровь из ран пахла тысячами войн, миллионами смертей. Человечек что-то болтал, но Могильщик не слушал. Он приглядывался к добыче и прикидывал, как ее убить.
Тварь пришла, как Сьянт и надеялась. Нет, не надеялась – она знала, что так и будет.
Крови было так много, что она почувствовала, как истончилась завеса между ее царством и царством смертных.
Кровь, пролитая в мириадах бойцовских ям верхнего и нижнего городов; кровь, которую сливали в котлы, изрыгавшие теперь прислужников Кхорна. Кровавая дань Катрии и леди Ариэль, чей гнев погубил их друзей и близких и обрек их город на небытие, и, что важнее всего, кровь сломленного мальчика, что восстал теперь на крыльях из пепла и пламени. Он стал превосходным сосудом – таким пустым и в то же время полным ярости.
Ей даже не пришлось ничего делать, все происходило само собой. Она просто ждала, пока события достигнут кульминации и она наконец найдет своего истинного спутника, которому хватит сил добраться вместе с ней до ее бога.
'''«Теперь приди, любимый», –''' воззвала она.
– Я иду, – ответил Торахон.
Молодой космодесантник сбросил простой плащ, открыв свой истинный облик. Лицо его обтягивала ярко-розовая, кровоточащая, покрытая струпьями кожа – ему едва удалось спастись от верной смерти в Саркиловой пещере, полной расплавленного металла. Точеные черты лица более не существовали: от ушей остались только небольшие наросты из хрящевой ткани, орлиный нос исчез, обнажив две зияющие дыры посередине лица. Голова стала безволосой, доспехи блестели серебром – розово-пурпурные краски сошли с них, сначала от жара металла, а потом под клинком самого Торахона, который не желал больше иметь ничего общего с Ксантином.
'''«Ты так близко, –''' шептала Сьянт, пока новый сосуд подходил, сжимая в покрытых волдырями руках длинный меч. '''– Совсем рядом. Приди же ко мне, любимый! Освободи меня из темницы!»'''
Могильщик поднес Ксантина к морде. Демон открыл пасть, и Ксантин почувствовал запах серы и холодной могильной земли. Горящие глаза демона изучали его, не мигая.
'''– Я многим таким, как ты, пустил кровь. Жалкие отродья твоего отца, ошметки его силы. Он-то был силен, –''' проворчал Жаждущий Крови; речь давалась ему нелегко. Брызги слюны вылетали из пасти, как угли из преисподней, и Ксантина каждый раз передергивало. '''– А ты – нет. Ты ничтожество.'''
Уязвленная гордость запылала в его груди, раня больнее, чем сокрушительная хватка демона.
– Я – сверхчеловек! – выпалил Ксантин, судорожно хватая воздух. – В этом мире – в этой галактике – нет никого более величественного, чем я, и сейчас я покажу тебе свою истинную силу!
Сознательным усилием он открыл свой разум, открыл свою душу и послал мысль сущности, делившей с ним тело:
«Я отдаюсь тебе. Давай объединим наши силы».
Ответа не было. Только шепотки в глубине сознания, будто она разговаривала с кем-то в соседней комнате.
«Не бойся, любимая, – попробовал он еще раз. – Вместе мы победим это чудовище, как побеждали наших величайших врагов».
И снова нет ответа.
'''– Я РАЗДАВЛЮ ТЕБЯ! –''' проревел Жаждущий Крови. '''– А ТЕПЕРЬ УМИРАЙ, И СМОТРИ, НАСЛАЖДАЙСЯ СВОЕЙ СМЕРТЬЮ!'''
Могильщик швырнул Ксантина на мраморный пол, и космодесантник почувствовал, как в спине что-то треснуло.
– Помоги, – прошептал он, откашлявшись черной кровью. Тело подвело его, но он мог пережить этот день, как пережил многие другие, упросив демоницу прийти ему на помощь.
Последовало мгновение тишины, пауза в звучании вселенской песни. Стихли все крики, все вопли, вся музыка. Ксантин услышал двойное биение своих сердец, а за ним – ответ.
'''«Нет», –''' сказала Сьянт. Весь страх, что прежде исходил от демона, исчез. Его место заняло презрение. В голове Ксантина эхом отдавался жестокий, издевательский смех.
'''«Думаешь, я боюсь этой твари? Такое ослепительное, такое необыкновенное существо, как я – каким я всегда была?»'''
– Но почему тогда? – недоуменно спросил Ксантин.
'''«Потому что ты слаб. Потому что я заслуживаю лучшего. Я достойна сильнейшего. И я его нашла».'''
Боль принесла с собой ясность, внезапную и острую, и Ксантин увидел упоенного своим триумфом демона. Затем пришло осознание.
– Потому что я не позволял тебе взять надо мной верх. Потому что ты не могла получить что хотела.
'''«Злобная ложь! Ты всегда был мне лишь слугой, смертный. А теперь ты увидишь, как выглядит подлинное совершенство!»'''
Жаждущий Крови придавил его пылающим копытом размером с входной люк «Носорога». Заскрипел и затрещал керамит – демон всем своим весом навалился на космодесантника, проламывая броню, словно панцирь какого-то ярко окрашенного ракообразного. Демон поднял свой цепной клинок, и жужжащие зубья выплюнули обрывки кишок и обломки костей в затянутое пеплом небо. Крылья заслонили солнце. Ксантин ждал смерти. Он знал, что будет больно.
Цепной клинок обрушился на Ксантина, как топор палача, как солнце, заходящее над пылающей планетой, как Абаддонов «Тлалок» на Град Песнопений, черный, чудовищный, окончательный.
И боль пришла. Непредставимая боль терзала его на атомном уровне, такая огромная, словно сама душа его раскололась на части. Не примитивная, грубая, простая боль, какую причинил бы цепной клинок. Это была мука расставания.
'''«Он здесь!''' '''–''' ликующе воскликнула Сьянт. '''– Он здесь! Мой Спаситель!»'''
Сьянт покидала его. Демоница отстранилась, и Ксантин потянулся вслед, цепляясь за ее призрачный силуэт. В своей агонии, в своей слабости он не мог ее удержать. Она выскользнула сквозь пальцы, и кожа ее была мягкой, как туман, и тонкой, как шелк.
'''«Я иду, любимый», –''' пропела Сьянт, и знать, что она говорит это другому, было хуже смерти.
– Нет! – закричал он. – Не уходи! Ты мне нужна! Прошу!
Но она уже ушла. Там, где раньше была она, теперь зияла страшная пустота, в которой боль кружила в танце с бесконечной тьмой. В полном одиночестве он умирал под копытом чудовища, которое уже не надеялся победить.
По крайней мере, жить ему осталось недолго.
Но смерть не пришла. Ксантин открыл глаза и увидел, что цепной клинок остановился в нескольких сантиметрах от его лица. Между измазанными запекшейся кровью зубцами застряла серебристая рапира. Цепной клинок изрыгал черный дым и ревел, но рапира держалась крепко. Ксантин перевел взгляд с оружия – своего собственного оружия – на того, кто его держал.
Серебристая броня казалась золотой в отсветах демонического огня. На плечи воина ниспадали длинные, прямые, белые волосы. Милостью Сьянт к нему вернулась былая красота: он снова стал стройным и привлекательным, сильным и грациозным, с глазами глубокого фиолетового цвета. Воин был высок, выше Ксантина, выше любого из его братьев-Астартес. Гигант, высокий, как…
– Отец? – выдохнул Ксантин; копыто Жаждущего Крови сдавило его легкие. – Ты вернулся?
Воин рассмеялся, и смех его, долгий и звонкий, был словно ангельская песнь. Потом сознание Ксантина померкло, и больше он ничего не слышал.
Фабий Байл создал его сильнее, быстрее, лучше своих собратьев, но только сейчас Торахон понял, что такое истинное совершенство. Он отдался демону полностью и безраздельно, и, получив его тело, она дала ему все, чего он желал.
Его покрытая волдырями кожа разгладилась, стала фарфорово-бледной и такой сияющей, словно светилась изнутри. Снежно-белые, как у примарха его легиона, волосы отросли и рассыпались по спине. Тело вытянулось, мышцы и кости конечностей удлинились в идеальной пропорции к гибкому торсу, и теперь он на голову возвышался над оставшимися на залитой кровью площади братьями. Броня размягчилась и, как живая, менялась вместе с телом, нежно струясь по обнаженной коже. Выжженная прежде до голого керамита, теперь она сверкала ярким аметистом – цветом правителей, королей и императоров.
'''«Я подарю тебе галактику, –''' произнес шелковый голос, и перед внутренним взором Торахона появилось бесконечное множество восхитительных возможностей. '''– Все, что я прошу взамен – твое тело».'''
– Да! – воскликнул Торахон в экстазе. – Вместе мы станем совершенством!
Вместе они повернулись к Жаждущему Крови. Демон навис над жалкой фигуркой, пригвоздив ее к мраморной паперти собора. Чуть больше обычного смертного, воин был облачен в доспехи неподходящих друг к другу оттенков пурпурного и розового. Он что-то скулил, и Сьянт с Торахоном ощутили проблеск жалости – к тому, чем он мог бы стать, к скудости его амбиций. Жалость переросла в гнев. Эта тварь, эта бесполезная тварь загнала их обоих в угол своим эгоизмом и мелочностью. Они убьют ее, но сначала накажут, и этот тупой зверь не испортит им наслаждения.
Жаждущий Крови двигался медленно. Очень медленно. Из его клыкастой пасти вылетали и, казалось, зависали в воздухе капли слюны, черные и безупречные, как отполированный оникс. Они ткнули пальцем в одну из сфер, та лопнула и обожгла палец без перчатки. Они улыбнулись от удовольствия, которое принесла смена ощущений: краткая искорка боли, а потом – живительный бальзам прохладной жидкости.
Демон Кхорна снова замахнулся цепным клинком, готовый растерзать маленькую фигурку. Сьянт и Торахон двигались так быстро, что он даже не заметил их приближения. На полу лежал какой-то блестящий предмет – острый, прекрасный, исполненный боли. Они подняли его своими новообретенными руками; безупречные пальцы сжали рукоять Терзания и замерли на пикосекунду, чтобы определить вес и баланс оружия. Цепной клинок пошел вниз, но они остановили свирепо ревущее оружие лезвием ксеносской рапиры. Им без труда удалось погасить силу удара, пропустив энергию через идеально сбалансированное тело. Могильщик повернул рогатую голову и расширил пылающие глаза в восхитительном удивлении.
'''– ТЫ! –''' взревел он.
Новый враг. Еще один ангел, другой. Сильный. Он сиял холодным светом, от которого болели глаза, и двигался как ртуть. В руке ангел держал колючку и острым концом царапал демоническую плоть. Демон заставил себя приглядеться к мучителю и увидел знакомое лицо. Идеальные черты. Длинные белые волосы. Сияющие пурпурные доспехи.
Демон видел всего лишь еще одно насекомое, которое нужно было раздавить. Но для мальчика все выглядело совсем иначе.
То был миф. Легенда. Бог.
Лжец. Предатель. Изувер.
Тот образ в соборе. Ангел, что отнял у него руку, отнял у него мир, отнял у него жизнь. То был не Ксантин, а этот, другой! В фиолетовых глазах он увидел те же бездушие и жестокость. Обетованный сын Серрины наконец вернулся и стоял теперь перед ним.
Аркат все же отомстит. И насладится местью сполна.
Цепной меч Жаждущего Крови завизжал, железные зубья уперлись в серебристый металл Терзания, но благословенное эльдарское оружие держалось крепко. Могильщик заворчал от негодования и высвободил свой огромный клинок. Демон направил его на нового врага и указал массивным кулаком на изуродованную плоть и деформированные сухожилия там, где клинок соединялся с телом.
'''– ЭТО ТЫ СДЕЛАЛ! –''' взревел Жаждущий Крови. '''– Я УБЬЮ ТЕБЯ!'''
– Попробуй, – предложил Торахон, и губы его сами собой раздвинулись в кошачьей улыбке.
Могильщик занес цепной клинок для второго удара и приготовился напасть на нового врага. Демон рычал имена давно погибших миров, и на Торахона нахлынули непрошеные воспоминания об их последних часах. Озера крови, башни черепов, целые цивилизации – целые расы, – перемолотые клинками этого существа в горы мяса и хрящей. Что за скучная жизнь: просто убивать, убивать, убивать – это не искусство, а просто резня, сплошное излишество без всякого совершенства.
Торахон никогда не смог бы примириться с таким однообразием. Космодесантник в своей жизни испробовал множество самых экзотических излишеств, но теперь, когда он отдал свое тело Сьянт, для него открылся целый мир новых, небывалых ощущений. Вместе они смогут испить до дна эти наслаждения и достигнуть новых высот. Но сначала они уничтожат эту мерзость.
Они уклонились от нацеленного снести им голову удара и вонзили Терзание глубоко в бок Жаждущего Крови. Демон снова взревел, на этот раз от боли, и отшатнулся в сторону, растоптав при этом пару более мелких сородичей. Кровопускатели отчаянно визжали, пока горящие копыта ломали их длинные конечности и дробили черепа. Могильщик попытался оттолкнуть рапиру своим цепным клинком, но от этого рана только сильнее открылась, и бок залила черная кипящая кровь.
Обезумев от боли и ярости, Жаждущий Крови развернулся и бросился в атаку. Торахон попытался уклониться от удара, но атака оказалась настолько свирепой, что даже его преображенное варпом тело не смогло ее избежать, и противники повалились наземь, круша мрамор и сотрясая фундаменты. Над ухом Торахона ревел цепной клинок Жаждущего Крови, дыхание демона ударило в нос, словно порыв воздуха из склепа.
'''– ТЫ! –''' снова зарычал он, придавив Торахона своим весом. Рука Торахона нащупала брошенное оружие – изогнутую чарнабальскую саблю одного из его погибших братьев. Он сжал пальцы вокруг двуручного клинка, рванулся и вогнал саблю в подмышку Жаждущего Крови. Чудовище снова взревело, и Торахон воспользовался своим шансом: он вытащил Терзание из тела Могильщика и сам вывернулся из его хватки. Рапира вырвалась на свободу, и белый мрамор забрызгала кипящая кровь.
– Разве ты меня знаешь, тварь? – Торахон принялся вертеть эльдарский клинок в руках так быстро, что тот превратился в размытое серебристое пятно. Мономолекулярное острие с визгом разрезало воздух, и к нескончаемой панихиде шумовых десантников, доносящейся сквозь звуки резни, добавился его жалобный вой.
'''– ТЫ ПРИВЕЛ МЕНЯ СЮДА. КРОВЬ, КОТОРУЮ ТЫ ПРОЛИЛ.'''
Демона гнало вперед воспоминание Арката: выжженный в его сознании образ Торахона, опускающего саблю на его руку.
Тяжело дыша, Могильщик снова бросился на Торахона, но тот ловко увернулся и при этом полоснул лодыжки демона одновременно саблей и рапирой. Оба клинка глубоко вонзились в плоть, рассекая красную кожу и сухожилия. Жаждущий Крови снова споткнулся и повалился на закованные в бронзу колени. Он медленно поднялся на ноги; перед ним возвышался Собор Изобильного Урожая, а над головой виднелась статуя Спасителя, четырехрукая фигура, которая казалась идеальным зеркальным отражением преобразившегося Торахона. Одержимый космодесантник вытащил болт-пистолет.
Жаждущий Крови зарычал, расправляя громадные крылья:
'''– Я''' '''– РЕЗНЯ. Я''' '''– КРОВОПРОЛИТИЕ. Я''' '''– СМЕРТЬ.'''
– А я, – сказал Торахон, поднимая ствол болт-пистолета, – что-то заскучал. – Он трижды выстрелил в фасад собора над порталом. Высоко вверху, сдвинутая с места взрывами масс-реактивных снарядов, огромная статуя Спасителя начала падать.
'''– ЗАСКУЧАЛ? –''' взревел Могильщик. '''– Я СДЕРУ С ТЕБЯ КОЖУ И СОЖРУ ТВОИ КОСТИ, Я…'''
Статуя врезалась Жаждущему Крови в затылок, и от тяжести древнего камня у него подкосились ноги. Украшенный рогами подбородок стукнулся о землю, да так сильно, что расколол мраморные плиты. Свет в глазах-угольях померк, пламя в них едва мерцало. Песнь шумовых десантников достигла очередного крещендо, отмечая момента триумфа.
Торахон упивался своей победой. Он не побежал, а медленно подошел к лежащему Жаждущему Крови, одновременно поднимая Терзание, как церемониальный кинжал. Вместе Торахон и Сьянт глубоко и точно вогнали оружие в череп Жаждущего Крови. Могильщик взревел от боли и смятения, когда мономолекулярное лезвие прорезало идеальную прямую сквозь оболочку мозга, разорвав связь демона с физическим миром.
То был настоящий Мару Скара, завершающий удар. Из раны повалили дым и пар, и тело демона начало усыхать. Мускулы, шерсть, рога и зубы отпадали, рассыпаясь как пепел, пока не осталось ничего, кроме угасающих углей костра.
Черный песок превратился в черный пепел, закружился, заплясал на горячем ветру.
Вслед за виде̒нием пришли звуки, и Ксантин услышал рев кровопускателей, крики гибнущих смертных и, фоном ко всему этому – неумолчный реквием, доносящийся из храма.
Мимо пронесся гигант в пурпурной броне, и Ксантин увидел, как он сразил чудовище. Он был прекрасен, как герой из легенд. Как герой из летописей.
– Отец? – слабо пробормотал он.
Теперь пришла агония. Нервы пели от боли, худшей, чем он мог припомнить. Он понял, что Сьянт была бальзамом для его израненного тела, и с ее исчезновением каждый перелом и каждый шрам дали себя почувствовать. Каждая рана, каждый удар, каждое сотрясение, которые он получил, деля свое тело с демоном, – теперь он ощущал их в полной мере, почти теряя сознание от физической боли.
Но даже эта боль бледнела в сравнении с агонией его души. Внутри его грызла пустота, глубокая, темная и холодная, как космический вакуум.
Она ушла. Сьянт покинула его в час нужды.
Гигант в пурпурных доспехах с наслаждением предавался уничтожению оставшихся демонов, но после того, как пал их предводитель, они стали легкой добычей. Великан с грацией танцора прорубался сквозь оставшихся кровопускателей и тех обезумевших смертных, кто осмеливался подойти слишком близко, даруя им сладостное отпущение грехов на кончике клинка. Ксантин мог только наблюдать за этим представлением: его тело и воля были сломлены.
Лишь когда представление было окончено, гигант подошел, чтобы отдать должное правителю Серрины. Теперь Ксантин отчетливо видел, что у него благородная осанка и утонченная грация отца. Великан опустился перед ним на одно колено, и Ксантин встретил его взгляд.
Ярко-фиолетовый.
Его глаза были такого же цвета, как у Фулгрима, но в них не было отцовского тепла. То были кошачьи глаза, и пока Ксантин смотрел в них, они потемнели до полночной черноты.
Сьянт заговорила голосом Торахона.
'''– Наконец-то, –''' произнесла она. '''– Достойный сосуд.'''
Вопрос сам собой пришел ему на ум. Он хотел задать его обоим: и демону, и виде̒нию своего отца, Фулгрима. Он хотел задать его и своим братьям, тем, кто ополчился против него. И наконец, он хотел спросить об этом у самого мира – у людей, которым он уделил так много внимания.
Ксантин старался удержаться, но, полубесчувственный от усталости и ран, он был слишком слаб, и вопрос все-таки соскользнул с его окровавленных губ:
– Почему вы предали меня?
Издевательский смех Сьянт напомнил Ксантину о том, как рушились хрустальные шпили Града Песнопений.
'''– Лучше спроси, почему я так долго оставалась с таким несовершенным созданием!'''
– Ты сама меня выбрала, – выдохнул Ксантин.
'''– Я выбрала пешку! Марионетку, которой могла управлять, пока не найду слугу получше! –''' Она закружилась на месте, любуясь своим новым телом. '''– Это прогресс, ты не находишь?'''
Ксантин молчал. Он чувствовал, что второе сердце бьется все медленнее. Рана была серьезной, и, чтобы сохранить сердце, требовалась помощь медиков. Однако Сьянт еще не закончила.
'''– Думаешь, ты был первым, кого я выбрала? О, милое дитя. –''' Сьянт стояла над ним, такая же сильная и полная жизни, каким был Фулгрим. '''– Мое послание достигло тысяч душ. –''' Она снова опустилась на одно колено и провела одним из новеньких Торахоновых пальцев по щеке Ксантина. Палец был холодным, как лед. '''– Ты был просто сосудом. Вместилищем для чего-то столь могущественного и прекрасного, что ты и представить себе не можешь. –''' Она поднялась на ноги и, ликуя, воздела руки к небу. '''– Для меня!'''
– Понимаю, – сказал Ксантин; боль, которую он испытывал, только разжигала его гордость. Он приподнялся и с вызовом посмотрел в фиалковые глаза. – Ты не могла меня контролировать. О, ты пыталась – клянусь Темным Принцем, мы оба знаем, что ты пыталась! – но я был слишком силен. Ты не могла мною управлять. – Он закашлялся, и зачерненные губы вновь окрасились яркой кровью. – И тогда ты нашла другого. Покорного. Слабого. Тупого. – Он выдавил смешок. – Воистину вы достойны друг друга.
'''– Вонь твоей ревности… опьяняет, –''' процедила она. '''– Уверяю тебя, повелитель плоти вложил весь свой талант в этот экземпляр. –''' Она выпрямила руки, напрягая выпуклые мышцы, словно воин, впервые примеряющий доспех, и одобрительно кивнула. '''– Знаешь, Ксантин, он ведь тебя ненавидит. Правда. Когда-то любил, но твое обращение с ним ожесточило его душу.'''
– Я хорошо с ним обращался. Это ''он'' меня предал.
'''– Ты бросил его. Ты оставил его умирать в чреве этого мира, но даже сейчас в нем живет искра любви к тебе. Я чувствую, как он разрывается между своими эмоциями. –''' Сьянт приложила руки к сердцу, изображая театральную скорбь, а потом снова рассмеялась. '''– Такая любовь порождает самую пикантную ненависть, самое сладкое предательство. Вот почему нас так влечет к тебе подобным. Каким бы искушениям вы не поддавались, братство все еще живет в вашей плоти.'''
Земля снова затряслась, и Терзание заскользило к Ксантину. Тот подхватил рапиру и, опираясь на нее, двинулся вперед, несмотря на туман перед глазами. Ксантин полз к расщелине, как радужное насекомое, в ушах грохотали барабаны боли.
'''– Ну а теперь, любимый, –''' проговорила Сьянт, становясь между ним и слепящим солнцем, '''– скажи, что нам с тобой сделать?'''
Он добрался до края пропасти, до ловушки, в которую он угодил и которая пролила столько крови, что погубила его королевство. Вцепившись в край, он нащупал под мраморной поверхностью разбитый железобетон и арматуру.
Ксантин посмотрел брату в глаза.
– Полюбуйтесь на мою победу, – выговорил он и перемахнул через край.
Изломанное тело Ксантина бессильно вихлялось, пока он падал во тьму.
[[Категория:Warhammer 40,000]]
[[Категория:Хаос]]
[[Категория:Космический Десант Хаоса]]
[[Категория:Дети Императора]]