Изменения

Прошло несколько лет с тех пор, как они оказались в Стигийском Проливе, как вошли в Чернокаменную крепость и столкнулись с тем, что обнаружили там. Вместе с группой храбрых слуг Императора, Арейос вместе со своими воинами истребил так называемую «Длань «Руку Абаддона»<ref>Группа тайных агентов Чёрного Легиона. Подробнее о них можно узнать в книгах серии «[[Огненная заря / Dawn of Fire (серия)|Огненная заря / Dawn of Fire]]».</ref> и положил конец угрозе, которая нависла над всем крестовым походом Индомитус. Некоторые считали, что опасность никуда не исчезла, но Арейос давно понял — он может сражаться лишь с теми врагами, которых видит и способен убить. Если Длань Рука вновь даст о себе знать, он будет готов.

Ему казалось, что он знает, в чём состоит смысл жизни астартес. После раны, полученной от тёмного апостола, после столкновения с вероломством и смертельной опасностью Длани Руки Абаддона, ему казалось, что он всё понял. Бремя. В чём его суть. С тех пор он взял на себя обязанности командира и возглавил братьев вместо погибшего капитана, подавляя злость на за смерть Эпата. Эта злость скрылась внутри него и гноилась, пока угли гнева не превратились в пламя. В холодное пламя — Трон всемогущий, как-никак, он был Ультрадесантником, а не одним из ветреных кузенов — но лёд обжигал ничуть не хуже огня.

Он видел, куда может завести гнев. К Королю-мяснику и его слугам. С самого своего вознесения, Арейос сполна познал все оттенки порчи, и её облик не сильно отличался от его собственного. Но против Короля-мясника, против одного из ДланиРук, он впервые испытал бесконтрольную вспышку красного зарева, на самой границе чувств. Она граничила с яростью, и несмотря на все упражнения по самоконтролю, поселила в нём тревогу. Годы спустя, получив приказ предстать перед лордом-примархом для официального назначения на должность капитана шестой Шестой роты и магистра обрядов, Арейос впервые понадеялся на… А на что он, собственно, надеялся? На мир? Нет, мир был всего лишь фантазией для заблудших в Галактике, на которую опустилась ночь. Особенно для подобных ему, кто не познает мира, пока смерть не украдёт у них право исполнять свой долг. На исцеление? Возможно. Незримые раны, желание броситься, сломя голову, в пучину ада и сражаться, сражаться, пока не запылают мускулы и не окостенеют руки… Унялись в чистоте сражения? Он не был в этом уверен. Значит, он нуждался в завершении, а через него — в хоть каком-то катарсисе. Путешествие на столичный мир империи, на сам Макрагг, должно было напомнить ему о том, кто он есть, и помочь смириться с тем, что он одновременно обрёл и утратил.

Он шёл в одиночестве, ибо совершал настоящее паломничество — во всём, кроме названия. Челнок перенёс его с ударного крейсера «Честь Иакса», где он оставил Цицерона, Друсса и остальных братьев, на посадочную платформу в районе Башни башни Исправления и его места назначения. Часть пути он проделал пешком в толпе цивитов<ref>Граждане (лат.).</ref>, которые кланялись, уступали дорогу или выражали уважение иными способами, завидев его. Ни один горожанин не приближался к башне, в отличие от связанных договором сервов, которые шли туда по своим делам с опущенными головами и подобающей торжественностью. Именно там, внутри августейших стен этого сияющего кобальтом монумента, украшенного золотой Ультимой ордена, находился храм Геры и место последнего упокоения Робаута Гиллимана.

Он поддался искушению посетить храм — у него ещё оставалось немного времени до аудиенции с примархом — чтобы увидеть, где именно его повелитель стоял в стазисе на протяжении почти десяти тысяч лет, прежде чем чудесным образом вернуться к жизни. В отличие от многих сородичей, ему не пришлось проводить годы в ожидании чуда. Арейос был рождён примарисом; он никогда не знал вселенной без Робаута Гиллимана, и всё же любопытство его не покидало его. Он узнал, что на том месте, которое прежде занимал раненый сын Императора, установили статую, обессмертив Гиллимана в несколько ином ключе. Впрочем, он и так повидал множество статуй, многие из которых изображали его повелителя, и не горел желанием рассматривать ещё одну — какой бы величественной она ни оказалась.

А потому, пройдя по охраняемому коридору и войдя в огромные врата, он спустился вниз. Там он впервые ощутил его — величие этого места и его значимость для всего ордена. Несмотря на внешний стоицизм и отсутствие эмоций, его переполняло благоговение. Однако, оно не умерило его гнева; Арейос по-прежнему чувствовал внутри себя эту ледяную иглу. Сжав закованные в броню кулаки, он направился в армориум. Стаи сервов налетели на него, словно стервятники, чтобы избавить его могучее тело от доспехов и облачить в кобальтовый плащ с серебряной каймой и гордой Ультимой на груди. Кто бы ни пришёл сюда, его бы встретили тем же образом, ибо все были равны в почтении к умершим. Глубоко в душе, Арейос был рад анонимности, которую дарил плащ. Он казался ему безмолвным саваном, под которым можно спрятаться ото всех и остаться наедине с собой.

Как только сервы ушли, Арейос получил пару мгновений на размышления, прежде чем продолжить свой путь. Армориум погрузился во тьму, выход наружу ему указывали авто-жаровни автожаровни и маленький сервочереп с восковой свечой на макушке. Он завис прямо перед ним, держась в воздухе на антигравитационных двигателях куда худшего качества, чем те, что устанавливались на «Репульсоры» в его братстве. Эпат предпочитал их всем остальным методам ведения войны. Неимоверно жаль, что его последний бой не стал атакой бронетехники. Ещё один пункт в копилку сожалений.

Высеченные в самой основе мира каменные ступени вели его к подножию мавзолея. На пути вниз, к Арейосу присоединилась стайка потревоженных сервочерепов и херувимов, слетевших со своих насестов. Каждый киборг сжимал в руках какой-нибудь инструмент или кожаную тряпку. Арейос огляделся вокруг. Мрачные спутники держались от него на почётном расстоянии, а другие их сородичи занимались очисткой и полировкой Ультим. Несмотря на их усилия, некоторые символы не могли скрыть свой возраст. Впрочем, тёмная патина почти не мешала потускневшему серебру по-прежнему блестеть.

В самом низу лестницы один из летающих жителей зала передал Арейосу факел. Он Тот молча принял его и принялся озираться, пытаясь определиться с направлением. Он понятия не имел, где искать Эпата. Арейос видел другие имена, некоторые из них были ему известны по тренировкам и урокам капеллана. Титул, что ему предстояло получить, нёс в себе груз традиций, и от магистра обрядов ожидалось поведение не только боевого командира, но и наставника. Сама эта мысль, как он молча признался себе посреди полумрака, ужасала его. Имена, вроде «''ИнвиктусИнвикт''»<ref>Саул Инвикт — капитан Первой роты Ультрадесанта во время Первой тиранической войны.</ref> или «''Агнацио''»<ref>Это имя принадлежит нескольким представителям Ультрадесанта, но по контексту подходит лишь магистр ордена и лорд Макрагга Агнацио, возглавлявший Ультрадесант в 646.М32.</ref>, сверкали у самого потолка мавзолея, и зрение Астартес астартес легко позволяло их различить их. Он не нуждался в факеле, но церемонии надлежало чтить.

Арейос сделал шаг вперёд. Дело было вовсе не в незнакомце, совсем не в нём; его подгоняла скорбь. Этот воин видел его ''насквозь,'' видел его изъян, и такая уязвимость его терзала его.

— И да, и нет. Я совершал ошибки. Я не шёл тем же путём, что проложил Максим Эпат. И мой урок был намного суровее. Но меня не понижали в звании. Я умер. В некотором смысле. Когда я вернулся, орден изменился и двинулся дальше. Сама галактика Галактика изменилась.

— Пройдёмся вместе? — предложил незнакомец.

— Тогда как же его обуздать? Эту жажду, о которой ты говорил? — в конечном итоге не выдержал Арейос. Поначалу, тишина казалась ему неуютной, но в итоге стала чем-то более дружеским. Но каким бы приятным ему ни стало это негласное товарищество, у него оставалось всего около часа; ему нужно было либо найти, наконец, Эпата, либо попрощаться со своим спутником и возвращаться на поверхность.

— В мир, который я едва узнал. Но зато я познал самого себя, научился жить с былыми неудачами, и жить с памятью о мёртвых. Ты должен решить, можешь ли ты тоже жить с памятью о мёртвых. Ибо мёртвые не меняются, даже если меняться следует нам.