94
правки
Изменения
Добавлена третья глава.
{{В процессе
|Сейчас =23
|Всего =37}}{{Книга
|Обложка =81MaubkX0nL._SL1500_.jpg
Они не скрываются, думает Акронис. Он подходит к ряду пикт-мониторов и нажимает кнопки управления. Экраны шипят, мигают, и вот на него смотрит серо-чёрный изгиб Исствана V на фоне звёздного неба.
<br />
=== ГЛАВА ТРЕТЬЯ ===
Кхарн не отрывает взгляда от клочка открытого неба. Ветер, беспрестанно дующий в низине, прорвал прореху в серой облачной завесе. Небо Истваана V синеватое, как синяк, медленно переходящее в черноту. Нерешительно мерцают звёзды. Налетает порыв ветра. Пыль обжигает голую кожу левой руки, свисающей из-под одеяла из мешковины, которое он носит вместо плаща. Он слышит, как клацают его зубы. Он пытается остановить их, застывает на месте, но челюсть не перестает двигаться, а зубы – щелкать.
Щелк… Щелк…
Он смотрит на правую руку. Та неподвижна. Полностью. Он сгибает пальцы. Не двигаются. Он чувствует, как сгибает их, но пальцы не шевелятся.
Щелк-щелк…
Он смотрит вверх, и…
Щелк-щелк-щелк…
Он не смотрит вверх. Голова не поднялась.
Его челюсти щелк-щелк-щелкают, и он знает, к чему все идет. К основанию черепа, к тому месту, где засели Гвозди Мясника, будто зуб укусившего его чудовища.
Щелк-щелк-щелк!
Боль. Звенящая боль пленкой растекается по поверхности черепа, вся – ослепительные цвета и острые края. Он не может моргнуть. Он смотрит на правую руку, которая не двигается, в голове грохочут пневматические молотки, сквозь стучащие зубы течет слюна. Ему хочется взреветь – нет, он уже ревет, но только у себя в голове, и не может шевельнуться, не может выхватить нож из-под плаща, не может сбросить этот… этот…
Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк!
И все заканчивается. Как пришло, так и ушло.
На место боли приходит онемение, охватывает его так, что даже кажется, будто его кожа – это какая-то особая одежда, а не часть его самого. С подбородка свисает нить розовой слюны. Он шевелит рукой. Пальцы сжимаются в кулак. Он вытирает губы.
Гвозди затихли. От агонии до полной тишины за один удар сердца. Так они себя ведут с тех самых пор, как его вытащили из-под таранных шипов танка на Исстване III… С тех пор, как он очнулся на операционном столе и увидел презрительную ухмылку Каргоса, услышал фальшивый ритм сердцебиения сангвинарных насосов, почуял запахи крови и химикатов. Тогда он должен был умереть, и все же…
Он начинает передвигать ноги, идет. Походка у него хромающая, каждый шаг отдаёт болью от бедра до плеча. Все же он идет дальше. По словам Каргоса, улучшенная система подавления боли в его организме дала сбой. Пройдет ли это, апотекарий не сказал. А Кхарн не спрашивал.
Он всматривается в налетающий порывами ветер. От серого света Исствана осталось только неверное свечение вокруг восточных гор. За его спиной пустотные щиты, окружающие укрепления, шипят, когда ветер швыряет в них пыль. Он ненавидит это место. Это кладбище, эту чашу пыли, образуемую горами и скальными лабиринтами. Тридцать километров черного песка, перемежающегося плоскогорьями из черного камня. Эту пустошь. И все же Кхарн предпочитает этот вид тому, что увидел бы, если бы повернулся в другую сторону: остывший вулкан с сухими, растрескавшимися склонами, у подножия – руины. Эти руины заполняют низину там, где она сужается у подножия горы. Они созданы не людьми. Блоки черно-серого камня поднимаются до высоты титанов; сложенные из них конструкции можно назвать башнями и стенами. Пропорции у всех блоков разные, и Кхарн не может отделаться от мысли, что они были не столько установлены, сколько брошены – гигантские кубики, оставленные там, где упали. Остальные сторонники Хоруса называют это место Крепостью. Дети Императора и Механикум встроили в башни и стены орудия и генераторы щитов. Но Кхарну трудно видеть в этих стенах стены, а в башнях – башни. Поэтому он старается не смотреть на Крепость. От этого у него дергается челюсть.
– Я Кхарн. – Он останавливается в двух шагах от воина. Это Неркор, один из людей Кхарна. – Он тут проходил?
Воин кивает.
– Вон туда, – говорит Неркор. Кхарн смотрит, куда он показывает, и теперь видит фигуру, присевшую на одно колено.
На секунду Кхарн застывает на месте.
– Давно? – спрашивает он.
– С самого заката.
Кхарн хмыкает и бредет к Ангрону. Он знает, что примарх услышал его приближение и, скорее всего, давно учуял его дыхание и кровь в порывах ветра. Однако примарх не шевелится. Кхарн останавливается в пяти шагах от него. Ангрон по-прежнему не двигается. Кхарн чувствует, как кожа под плащом покрывается мурашками. Тишина – это предупреждение. Угасающий свет освещает только вмятины на доспехах Ангрона, следы от попаданий снарядов и рваные порезы от цепных клинков. С головы примарха ниспадает грива кабелей, соединенных с Гвоздями Мясника. В правой руке он держит горсть черного вулканического песка. К ней и прикован его взгляд.
– Он вас зовет, – говорит Кхарн.
Ангрон моргает, его лицо оживает.
– Кто? – Это слово вылетает из его рта низким рычанием – скорее угроза, чем вопрос.
– Хорус.
Примарх поворачивает голову. В сумерках его глаза словно колодцы черноты. Кхарн чувствует, как челюсть начинает дрожать. Он не отрывает взгляда от Ангрона.
''Рывок, размытое пятно доспехов и мускулов, блеск оскаленных зубов'' – ''и Кхарн падает в пыль, его тело снова искалечено, он задыхается и поднимает руку, чтобы отразить смертельный удар своего генетического отца.''
Никто не двигается. Ветер треплет край плаща Кхарна и пересыпает песок в руке Ангрона. Примарх обращает взгляд на сгущающуюся в чаше плато ночь.
– Круг в песке… – говорит Ангрон. – Скоро эта пыль напьется крови. Их и нашей. Здесь мы будем сражаться и истекать кровью, и они, и мы… Это будет бойня.
Кхарн ждет. Он чувствует, как сжимаются челюсти, зубы вот-вот готовы щелкнуть, но держит себя в руках. Усталость застилает его голову мутным, как синяк, туманом.
– Хорус… – начинает он снова.
– Они заслуживают смерти, – говорит Ангрон. Он все так же смотрит на меркнущий свет и на сгущающуюся чашу теней перед собой. – Все они. Все те, кто идёт сюда. Слепые глупцы. Они заслужили свой конец. Но это… – Он разжимает кулак. Ветер подхватывает песок и развевает его в наступающую ночь. Последние песчинки шуршат по доспехам Ангрона, который встаёт и шагает к Крепости.
Кхарн чувствует, как дрожит челюсть. Он хромает за своим примархом.
– Подло. — Слова Ангрона повисают в воздухе, окутанном голографической завесой.
Это помещение – одно из тех, что были переделаны вопреки неизвестному замыслу давно мертвых чужацких архитекторов. Формой оно отдаленно напоминает конус. У него одиннадцать стен. Все разной ширины. Кхарн замечает это каждый раз, когда заставляет себя сюда приходить. Не может не замечать. Эти детали зацепились за его сознание и не дают ему покоя. Установленное здесь оборудование – извивающиеся кабели, жужжание статики, мерцание дисплеев контрольных панелей, – все это успокаивает. По крайней мере, оно нормальное. Он двигает челюстью. С тех пор, как он вошёл в Крепость, думать все труднее. Правый бок болит. Он не мог сосредоточиться, пока шло совещание. Как будто его там не было. Пока не заговорил Ангрон.
– Это подло.
Вот теперь он здесь. В одной комнате с Ангроном, бросающим всем вызов. До этого момента примарх Пожирателей Миров не произнес ни слова. Говорил в основном Фулгрим, жестами призывая голо-изображения, накладывая детали оборонительных сооружений на боевые планы. Мортарион высказался кратко, во всяком случае, так кажется Кхарну. Хорус уступил слово Фениксийцу вскоре после начала собрания и не прерывал его, пока Фулгрим вволю мурлыкал, разглагольствовал и разъяснял. Сколько это продолжалось? Пять минут? Час? Больше? Кхарн знает, что Фениксиец выступил безупречно. Несмотря на туман в голове, он понимает, что теперь сможет вспомнить все детали исключительно благодаря тому, как их передал Фулгрим. Но ему всё равно. Он не хочет здесь находиться. Не в этой комнате. Не с туманом в голове, не с ощущением, что ему нужно постоянно проверять, не дёргаются ли пальцы.
В сумраке позади своих генетических отцов стоят другие Астартес. Кхарн их знает. Некоторые кивнули ему, когда он вошёл. Другие просто смотрели. Ему всё равно. Правый бок болит.
Но вот Ангрон заговорил, и его слова зажгли яркую искру в сером тумане, горящую, словно прометий. Кхарн что-то чувствует. Что-то звенит в основании черепа. Кажется, оно может причинить боль.
– Ты хочешь что-то добавить, брат? – спрашивает Фулгрим. Выражение его лица – сама безмятежность.
– Это подло, – повторяет Ангрон. Он рядом с гололитическим дисплеем. Предполагаемые места высадки атакующих обозначены красными метками. Красными, яркими… мигающими неоном… Кхарн моргает. Красный цвет виден даже сквозь веки. – Это предательство.
– Не сомневаюсь, что те, кто идет за нашими головами, с тобой охотно согласятся, – отвечает Фулгрим. – Но мы здесь именно для этого, Ангрон. Именно это нам и нужно сделать. Неужели тебе еще не очевидно? – Фулгрим бросает взгляд на Хоруса. Магистр войны не обращает на него внимания. Он смотрит на Ангрона. Все в комнате смотрят на Ангрона.
– Ты знаешь, как умирают? – спрашивает Ангрон, опираясь на край гололитического стола. Фулгрим ощетинивается, его улыбка превращается в презрительную усмешку. Ангрон не ждет ответа. – Ты чувствуешь, как приближается смерть. Знаешь, что она где-то там, прямо за горизонтом. Ты спишь и знаешь, что этот сон будет последним. Проснувшись, ты знаешь, что в последний раз открываешь глаза навстречу новому дню. Ты знаешь, что в следующий раз будешь спать под землей. Знаешь, что будет боль и кровь, и что другой воин отнимет у тебя жизнь, и что ты истечешь кровью под его победные крики. Ты знаешь всё это… и всё же ты встаёшь. Ты берёшь оружие, обращаешь лицо к небу и рычишь на своих убийц, призывая их подойти. Вот как умирает воин.
– Брат… – начинает Фулгрим.
– Ты мне не брат! – громоподобно ревет Ангрон. Кхарн чувствует, как полыхают Гвозди Мясника; его охватывает жгучая боль, туман в голове сменяется неоновым пожаром. Он тяжело дышит, глаза широко раскрыты и не мигают. – Нас никогда не связывали ни веревка, ни цепь, мы никогда не проливали кровь, чтобы другой мог жить. То, что течет в наших венах, ничего не стоит. Неужели тебе еще не очевидно? – Он тыкает пальцем в алые брызги на гололите. – Эти воины идут с нами сразиться. Они думают, что могут всех нас перебить, они восстали и взялись за оружие. Они готовы проливать кровь и умирать для того, чтобы поквитаться с нами. А ты собираешься всадить нож им в спину.
– И что ты желаешь сделать ради воинской чести? – спрашивает Фулгрим. – По-твоему, пять легионов, перешедших на нашу сторону, должны заявить о своей поддержке прямо сейчас, перед битвой?
– Да, – отвечает Ангрон. – Пусть они поднимут свои знамена и клинки, а мы – наши. Встретимся лицом к лицу, обреченные и непокорные.
– И всё, чего мы добьёмся таким безумием, – ещё больше потерь, – говорит Фулгрим. – Мы потеряем войска, которые понадобятся Магистру войны, да и нам всем, чтобы положить конец лживой тирании нашего отца.
– Всё, чего мы добьёмся… – Ангрон горько усмехается. – Все мы уже мертвы. Все, и легионеры, и смертные, которые за нами следуют. Под нашими лицами скалятся, ждут черепа. Сейчас или позже – это неважно. Важно лишь то, как мы встречаем смерть и даруем ее. А воины умирают от ран в грудь.
– А как же твои сыны, которых ты убил на Исстване III? – недоверчиво спрашивает Фулгрим. – Ты отправил их на поверхность вместе с остальными, они ничего не знали и не подозревали о том, что их ждёт.
– Вот что мне подарили мои сыны. – Ангрон так широко разводит руки, что звенят цепи и становятся видны свежие шрамы на его теле и доспехах. Он исподлобья смотрит на Фулгрима. – А твои?
– Здесь не Нуцерия, Ангрон, – хрипит Мортарион.
– Не Нуцерия… Везде – Нуцерия. В каждом клочке песка, на который скоро прольется кровь, в каждом круге войны. Не знаю, зачем здесь ты, но зачем я – знаю.
Губы Фулгрима снова изгибаются в презрительной усмешке.
– Хочешь сказать, из-за того, что отец не дал тебе погибнуть вместе с твоей бандой рабов, мы теперь должны отказаться от величайшего стратегического и тактического преимущества? – Он фыркает. – А я-то думал, что мы сражаемся ради более высокой цели, чем право глупцов похоронить себя на любимом клочке земли.
Ангрон бросается на него. Без подготовки, без напряжения перед рывком. Он просто был там – а теперь здесь. Топор свободно лежит в руке. Фулгрим с улыбкой ждёт удара...
Между ними встает Мортарион.
Сила, с которой Ангрон атакует, могла бы опрокинуть танк. Но Мортарион принимает удар непреклонно, твердо стоя на ногах. Улыбка Фулгрима – как солнце, глаза его – две сапфировых звезды. Его пальцы лежат на рукояти меча.
– Прошу тебя… – скалит зубы Фулгрим. – Прошу, брат, не останавливайся!
Ангрон застывает. Он не отступает, но стряхивает со своей груди руку Мортариона.
Кхарн моргает.
''Мгновение – и напрягаются мышцы, топор взлетает и опускается на грудь Повелителя Смерти. Раздается рев, вращаются зубья, искры летят с брони, кровь полубогов сеется в пыль. Фениксиец. Повелитель Смерти. Красный Ангел. Все бросаются навстречу братским клинкам. Все гибнут. Падают на черный песок, который вскоре пропитается кровью.''
Ангрон не двигается с места. Замер, как тигр перед прыжком.
– Они должны знать, что их ждет, – говорит он. – Воины заслуживают смерти от ран в грудь.
– Ты прав.
Ангрон оглядывается на звук голоса, Фулгрим тоже, и презрительная усмешка на его лице сменяется безмятежной улыбкой.
– Ты прав, брат мой, – повторяет Хорус. Лицо его мрачно. Он опирается на край гололитического стола. Синий свет проекции окутывает его холодом. – Они заслуживают лучшего. Это несправедливо – отправиться на честную войну и погибнуть от предательства. Они достойны другой судьбы. – Хорус кивает и смотрит вниз, на контуры Ургалльской низины, очерченные призрачным светом. Все в комнате жадно прислушиваются. – Но разве мы её недостойны? – Хорус поднимает глаза. Сначала его взгляд останавливается на Ангроне. – Мы пошли на войну за Императора и за Империум, которые аплодировали нам, пока мы умирали, которые осыпали нас почестями, пока мы преодолевали худшие из кошмаров. – Он переводит взгляд на Фулгрима, Мортариона, потом на других легионеров, стоящих в тени. – Все это была ложь. – Хорус закрывает глаза.
В голове зудит от неоновых помех, и все же Кхарн чувствует холод в животе, как бывает, когда ставишь ногу туда, где была твердая почва, а она проваливается в бездну. Хорус открывает глаза и тихим голосом произносит:
– Трупы, сваленные грудами в пыли, мертвецы, что прежде были верными сынами, павшие на земле, за которую сражались. Лишенные надежды на будущее. Окруженные ложью и вероломством. Преданные. Убитые. – Слова падают в пустоту, холодные и звенящие. – Вот какую судьбу готовил для нас отец. Для воинов ''всех'' легионов, для всех наших братьев. – Он протягивает руку в свет голопроекции. Элементы ландшафта и укрепления скользят сквозь его пальцы, как песок. – Кто бы ни вышел против нас здесь, умрет. Погибнет без малейшего шанса на победу. Они умрут не из-за своей слабости, а из-за лжи, в которой неспособны разувериться. И мы покончим с ними. Это не доставит нам удовольствия. И не принесет славы. Нет. Мы воюем против бойни, которая иначе ожидала бы нас всех. Это воинское милосердие.
Ангрон смотрит на Хоруса, и мышцы вокруг его глаз подергиваются от тика. Лицо Магистра войны спокойно. От всей его позы веет самоконтролем, властью и силой.
Затем Ангрон разворачивается и шагает к двери. Фулгрим делает шаг ему наперерез, поднимая руку в умиротворяющем жесте.
– Ангрон… – начинает Фениксиец.
– Уйди с моей дороги, ты, малодушный глупец!
Улыбка Фулгрима застывает, превращаясь в маску холодной красоты. Он отступает. Ангрон кривит губы и выходит из комнаты.
Малогарст провожает взглядом Ангрона, потом смотрит на Кхарна. Израненный капитан изучает свою правую руку. Щеку его дергает тик. На грубом плаще советника Ангрона виднеются красные пятна. Должно быть, кровь сочится между скобами, закрывающими раны. Говорят, шипы тарана пронзили его насквозь. Все равно что мертвый, он лежал там несколько дней – еще один труп в могильной грязи Исствана III. И все же вот он, ходит, выполняет свою работу, пусть и без доспехов. Сколько еще ран может выдержать сын раненого легиона? Кхарн смотрит, как по руке стекает капля крови. Повисает на кончике мизинца. Он вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на Малогарста. Что это в его глазах – боль? Хромая, он выходит вслед за Ангроном, и с каждым шагом на пол падают красные капли.
– Мы встретимся и снова обсудим это через шесть часов, — говорит Хорус в тишине.
Большая часть собравшихся уходит вскоре после того, как он произносит эти слова: сначала Мортарион и его свита, затем Дети Императора. Фулгрим останавливается рядом с Хорусом, склоняется к нему с серьезным выражением лица. Хорус кивает, затем братья-примархи кратко пожимают друг другу руки. Новый посол генерал-фабрикатора выплывает из комнаты, за ней тянется вереница адептов в пепельно-серых одеждах. Остаются только старшие офицеры легиона Сынов Хоруса. Они разговаривают, но такими тихими голосами, словно не хотят потревожить нечто хрупкое, неосязаемое. Магистр войны смотрит на Малогарста и взглядом указывает ему на дверь, в которую только что вышел Ангрон. Малогарст кивает; он все понял. Нужно кое-что сделать. Вот в чем проблема с войной, все равно – гражданской или обычной: ее успех или провал зависят от политики.
Малогарст поворачивается и оглядывает уменьшившуюся толпу, пока не находит того, кого ищет. Он пересекает зал, стуча клюкой по камню.
– Да, Мал? – спрашивает Эзекиль Абаддон, не оборачиваясь. Он опустился на одно колено на том месте, где прежде стоял Кхарн. Малогарст видит, как первый капитан макает керамитовый палец в одну из капель крови, что оставил Пожиратель Миров.
– Кхарн, – говорит Малогарст. Абаддон поднимает глаза, его взгляд становится острым. Он без слов понимает, что нужно Малогарсту. Он гораздо больше, чем просто убийца, и даже больше, чем генерал, думает Малогарст. Он стал бы отличным советником примарха, если бы не был так полезен как острие копья легиона.
– Ты и сам можешь с ним поговорить, – замечает Абаддон.
– Он меня не слишком жалует.
– Это так. – Абаддон выпрямляется, чёрная громада терминаторской брони превращает его в нависающую над Малогарстом тень. – Думаешь, если Ангрон захочет нарушить строй, Кхарн сможет его сдержать?
– Иногда приходится воевать сломанным оружием.
Абаддон кивает, но Малогарст видит, что этот жест вовсе не означает уступки.
– Я с ним поговорю. Я скажу, что то, что мы планируем здесь сделать, – это убийство ради выживания, ради Магистра войны, ради легионов. Это необходимо. И все же недостойно.
Малогарст медленно кивает.
– Ты так говоришь, будто сам в это веришь.
Абаддон пристально смотрит ему в глаза.
– А кто сказал, что нет?
Один за другим уходят остальные, пока не остаются только Хорус и Малогарст. Кажется, что в комнате становится еще тише. Гладкий камень стен, что эхом отзывался на голос Ангрона, теперь словно поглощает все звуки.
– Ты здесь таишься, как мрачный призрак, Мал, – говорит Хорус. Он все еще опирается на гололитический стол, взгляд его скользит по медленно вращающейся топографической карте Ургалльской низины. Он склоняет голову набок и нажимает на кнопку; теперь вращается только часть дисплея. Изображение обновляется в режиме реального времени: степень боеготовности подразделений, укреплений и линий обороны обозначается скоплениями изумрудных, янтарных и алых огоньков. Десятки тысяч легионеров, сотни тысяч солдат, миллионы тонн снаряжения – всё это представлено в виде рун и цифр.
– В чем дело? – спрашивает он.
– Все трещит по швам.
Хорус поворачивается и глядит на него. Холодный свет отражается в его глазах, превращая их в серебро.
– Тогда нужно удержать его вместе, Мал. – Он снова смотрит на экран. – Ты послал Эзекиля к Кхарну. Хороший ход.
– Дело не только в этом.
– Правда? – спрашивает Хорус. Он говорит спокойно, непринуждённо, но Малогарст знает Хоруса и служит ему так давно, что различает в его голосе едва заметный оттенок напряжения.
– Наше общее согласие, баланс личных отношений, вопрос власти – все это выглядит шатко, и чем дольше мы здесь, тем больше угроз возникает и изнутри, и снаружи. Один спор, зашедший слишком далеко, одно перехваченное сообщение, одно непредвиденное обстоятельство – и победа ускользнет из рук.
– К этому все шло, – говорит Хорус. – Мы неизбежно должны были оказаться в этой точке, так или иначе. Не обязательно на этой планете, не обязательно именно с этими людьми или в этот момент, но… – Он указывает на проекцию. – Это должно было произойти. Сосредоточение, разрушение и резня во имя победы. Спроси у моего отца. Спроси у томов истории. Наши силы вполовину меньше тех, что нам противостоят. Этот баланс необходимо выровнять. На Сигнусе, на Калте и здесь, Мал. Здесь и сейчас. Мы используем все наши преимущества. Преуспеем здесь, и вопрос решен. – Хорус издает сухой смешок. – После этого нам останется только выиграть последующую войну.
Малогарст кивает. Он все это знает, но его работа – убедить Магистра войны подумать о том, о чем тот, возможно, предпочел бы не думать.
– Стратегия рассредоточения могла бы… – начинает он.
– Нет. – Это слово вылетает, как пуля. Хорус делает глубокий вдох и продолжает прежним, мягким голосом: – Нет, мы не распылим наши силы по варпу и пустоте. Я не собираюсь изводить и истощать Империум до полусмерти, Мал. Я хочу захватить его.
Малогарст снова кивает.
– Тогда мы возвращаемся к самому большому риску этой стратегии.
– Время, – говорит Хорус.
– Каждая секунда угрожает разоблачением ваших союзников, а единство наших сил...
– Трещит по швам, – заканчивает Хорус. – Согласен. Мы должны выяснить, насколько близка атака. Я поговорю с Альфарием. Пора давинитам выполнить свои обещания.