94
правки
Изменения
Добавлена глава 17.
{{В процессе
|Сейчас =1617
|Всего =37}}
{{Книга
<br />
=== ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ===
– Вас понял, – сухо отвечает Вес и опускает нос штурмового корабля, переходя в пике. Весь авангард XIX легиона выполняет манёвр вслед за ними – синхронно, будто стая ворон.
<br />
=== ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ ===
Аппий Кальпурний смотрит на склонившего голову Фабия. Из горжета брони в ухо апотекария что-то шепчет вокс.
''«…активируй его».''
Это Малогарст. Кальпурний знает; он слышит, что говорит кривой советник. Он слышит всё.
– Отлично, – отвечает Фабий.
Кальпурний ждёт. Шум вливается в него – непрерывный, за гранью слышимости, какофония на всех длинах волн. Он видит шум в цвете. Сигналы, приходящие с расстояния в километры, размалёвывают мир багрянцем. Отголоски попаданий снарядов дрожат синим. Предсмертные крики – золотые звёзды. Мурашки по коже отдаются во рту вкусом сахара. Всё это — шум, океан ощущений, яркий и яростный. Но что-то в голове мешает ему занять свое место в этом великолепном мире.
Фабий поднимает руку и откидывает белые волосы с правого уха. Там видны свежие скобы, которые стягивают аккуратную рану вокруг металлического штифта. Кожа вокруг раны воспалена. Фабий касается штифта. Слышен щелчок. Фабий моргает и качает головой.
– Неприятно, – говорит он. – Но необходимо, если учесть то, чем ты скоро займешься.
Кальпурний не отвечает.
Фабий наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. Апотекарий улыбается. Он всегда улыбается.
– Перед тобой скоро откроется новый мир, новая эпоха, Аппий Кальпурний. Все те грубые излишества, которым ты раньше предавался, покажутся тебе ничем. Понимаешь, причина твоего недавнего недуга – жажда чрезмерной стимуляции. Ты пассивно принимаешь то, что даёт тебе Вселенная, и просишь ещё. Ты сидел в зрительном зале, Аппий, и хотел, чтобы пьесу играли громче, чтобы она воздействовала на твои чувства, чтобы она никогда не прекращалась. Но теперь этому конец. – Фабий выпрямляется и нажимает на кнопку. Кальпурний чувствует, как в его голове что-то высвобождается. – Больше тебе не придётся искать желаемого. Теперь ты можешь его создавать.
Его переполняет шум. Все эти голоса и сигналы. Все эти звуки и волны. Все эти помехи и колебания. Все они вливаются в него. Нет… не вливаются. Он их вдыхает.
– Ты больше не зритель. Ты – оркестратор, – говорит Фабий.
Аппий Кальпурний встаёт. Инструмент в его руках – теперь часть его самого. Инструмент постанывает, вздыхает. Кальпурний пошатывается. Всё вокруг такое живое, яркое и чёткое, что пробирает до костей. Ему нужно разделить с кем-то этот момент. Он чувствует на себе взгляд Фабия. У Кальпурния нет больше ни горла, ни рта, ни собственного голоса, чтобы говорить, петь и кричать. И всё же кричать он может. И он кричит.
От его крика Крепость содрогается. Звук распространяется по воздуху, металлу и камню. Вблизи от его источника, в лаборатории Фабия, умирают сервиторы и люди. Хрустят позвоночники. Разрываются кровеносные сосуды. Из-за мышечных спазмов ломаются кости. Сбои в нервной системе заставляют умирающих дёргаться, словно в танце. Воины III легиона спотыкаются, кровь льётся у них из ушей, заполняет рты.
Крик летит дальше, скачет по волнам вокс-сигналов и по проводам, раздаётся из динамиков.
Соте-Нуль требуется три секунды, чтобы активировать компенсаторы сигнала, которые её последователи установили в основных вокс-ретрансляторах. Три секунды, в течение которых на экранах пляшут обрывки кода, титаны Легио Мортис сотрясаются в своих лесах и лопаются барабанные перепонки сотен смертных операторов.
В своих покоях, задрапированных шелками и человеческой кожей, Фулгрим снимает со стойки мечи и слышит крик, с которым Аппий Кальпурний перерождается к новой жизни. На его губах появляется тонкая улыбка. Он начинает напевать в унисон с этим звуком.
Те из Детей Императора, кто изменился подобно Аппию Кальпурнию, тоже слышат в крике песнь. Они возвысились. Они больше не те воины, какими были когда-то. Теперь они – какофоны, рабы тёмной песни, что убивает, и звука, что разрушает. На шеях у них шевелятся жабры, в глотках раздуваются наполненные газом пузыри. Они подхватывают оружие – болтеры, снаряды которых завывают на лету и взрываются в алом фортиссимо, пушки со свирельными стволами и широкогорлые орудия-трубы. Они ревут и улюлюкают, внося свои собственные обертоны в половодье шума и диссонансов. Они содрогаются и трепещут от восторга, а потом устремляются к источнику этой новой песни.
Какофония накатывает на Альварекса Мауна мгновением раньше, чем зенитный огонь настигает его корабль.
Три глухих удара. Снизу, попадание в фюзеляж. Корабль вибрирует. Маун не обращает внимания. По правде говоря, он едва осознаёт, что его подбили. Невыносимый вопль льётся из вокса в уши, заполняет шлем, распирает череп. Во рту вкус желчи. На дисплее шлема – ничего, кроме мешанины ослепительных цветов.
– Нет, нет, нет! – кричит он, срывает с головы шлем и отбрасывает его в сторону, но какофония продолжает литься из динамиков. За фонарём корабля кувыркается небо. Воют сирены. Мигают красным аварийные сигналы. Управление… двигатели… высота… Вес обмяк в кресле.
Ещё несколько попаданий в фюзеляж. Маун пытается дотянуться до рычага управления. Пальцы онемели. Он не может сжать их на рычаге.
Высота… Вражеский огонь… Ещё немного, и корабль свалится в неуправляемый штопор. Глаза застилают чёрные пятна и цветные звёзды, и всё ещё звучит в голове эхо того вопля.
– Капитан!
Этот голос. Маун его знает, этот голос, что почти перекрывает какофонию. Рядом что-то взрывается. Обломки барабанят по фонарю. В стекле появляются трещины.
– Альварекс. – На плечо ложится чья-то ладонь. Его имя звучит тихо – много тише того завывания, что терзает его нервы. И всё же Маун его слышит. И… ему становится спокойнее. Коракс, его отец, стоит за спиной. – Берись за рычаги, сын мой.
Руки Мауна на рычагах. Перегрузка вжимает его в кресло. Оба сердца бешено колотятся. Но теперь он управляет кораблём. Вращение замедляется. Инерция, грозившая вдавить его кости в броню, ослабевает. Несколько аварийных сигналов гаснет. Он тяжело дышит. Перед кораблем грохочет взрыв. По фонарю стучит шрапнель. Маун резко вводит корабль в крен.
– Начинай высадку, – говорит Коракс. – Открывай двери. На прыжок отвожу шестьдесят секунд. Как только мы высадимся, спускай остальную часть наших сил и возвращайся на позиции.
– Повелитель, – начинает Маун, – это атака по всей группировке. Без вокса…
– Это атака по всему фронту, – спокойно поправляет Коракс, неподвижный, точно подёрнутая льдом вода. – Мы без связи. И не только мы.
Весь театр боевых действий без связи… Нет, вполне возможно произвести боевую высадку без обычных средств коммуникации. Но только не в таком масштабе. Их просто уничтожат…
– Вот это скопление антенн, – указывает Коракс. Маун видит множество металлических прутьев и тарелок, натыканных среди примитивных башенок. – Нам туда. Отсчёт до высадки – шестьдесят секунд. – Коракс отворачивается к люку.
– Повелитель… – Слова сами вылетают изо рта, и Маун не успевает их остановить. – Что вы хотите сделать?
Коракс отвечает не сразу.
– Несомненно, они защитили свои собственные коммуникации от… от того, чем бы ни была эта атака, – говорит он наконец. – Если мы доберемся до этих систем, то сможем их захватить. А значит, сможем восстановить связь.
Маун смеётся. Он отрезан от своих, связи нет, и всё же он смеётся. Сколько времени потребовалось примарху для того, чтобы превратить катастрофу в возможность для атаки? Секунда, две – не больше.
– Есть, повелитель, – отчеканивает он. – Готовьтесь к боевому десантированию. – Он не добавляет, что они ещё не дотянули до расчётной высоты, что в небе полным-полно огня и что они отклонились от заданных параметров сброса почти на километр.
Маун жмёт на кнопки. В носовой части корабля начинают открываться штурмовые аппарели. Отъезжают боковые двери. Сквозь корпус корабля проносится ветер. Двигатели ревут, борясь с сопротивлением воздуха. Примарх и воины его свиты стоят со сложенными за спиной серебристыми крыльями, их сабатоны примагничены к полу. Вокруг них вспыхивают взрывы. Коракс пригнулся у носовой аппарели.
Вот теперь они в действительно опасной ситуации. Большинство военных доктрин Легионес Астартес предписывают, что во время десантирования штурмовой корабль должен оставаться в горизонтальном положении. В то же время большинство доктрин считают десантирование с такой высоты и в таких условиях прямой дорогой к катастрофе. Но Гвардия Ворона – это другое дело. Небо – их дом, их стихия в войне.
Маун выключает двигатели. С грохотом выдвигаются щитки воздушных тормозов. Корабль практически останавливается в воздухе, и Маун запускает посадочные двигатели в режиме обратной тяги. Задняя часть корабля резко поднимается вверх, нос направлен к земле. На мгновение он парит в точке равновесия между силами инерции и гравитации, словно кинжал, балансирующий на острие.
Коракс прыгает. За ним – его свита, тридцать угольно-чёрных фигур камнем падают вниз. Затем Маун чувствует, как натягивается аркан гравитации. Он одновременно отключает реверс тяги на тормозных двигателях и запускает основные. Нос корабля задирается вверх. Под ним падают Коракс и его свита – вниз головой, руки плотно прижаты к телу. Стальные перья их крыльев слегка меняют угол, направляя их в полёте. Вокс-связи у них нет, но она им и не нужна. Они следуют за примархом, и потом, им уже приходилось тренироваться в прыжках без вокса. Они могли бы прыгнуть с границы космоса, с отключенной связью и сенсорами, и всё равно найти своего повелителя. Внизу из каньонов и с горных вершин им навстречу поднимаются башни бастионов. Вспыхивают оболочки окружающих Крепость пустотных щитов – бомбардировка продолжается. Если на этой скорости они ударятся о щиты, от них не останется и пылинки. В пятидесяти метрах от купола щита они расправляют крылья. Серебристые лезвия перьев ловят воздушные потоки. Прыжковые ранцы изрыгают огонь.
На стене под скоплением антенн сержант Горделлон из Сынов Хоруса поднимает глаза и успевает увидеть вспышку пламени на опускающихся крыльях.
Горделлон – ветеран. Не какая-то там восходящая звезда, а воин, прошедший через сражения и проявивший достаточно способностей к командованию, чтобы вести в бой отделение своих братьев. Он родился на Хтонии и гордится этим, как гордится цепями зеркальных монет и метками убийств на мече, который носит за спиной. Шлем он надевает, только когда это совершенно необходимо. Лучше глядеть на мир собственными глазами и чувствовать, как ветер играет его стянутыми в узел вождя волосами. Его отделение тяжеловооружённой огневой поддержки относится к Пятой роте и несёт на плечах автопушки. Другие зовут их чернорабочими, но Горделлон много повидал на своем веку и знает, что война требует многих умений. Их ремесло – сеять опустошение. Они уничтожают врага на расстоянии, превращая цели в кровь и пыль. Скорострельность, максимальное покрытие секторов огня, синхронизация стрельбы – все это и многие другие навыки стали для них второй натурой. Они могут разнести в клочья армию обычных людей, прежде чем та успеет приблизиться настолько, чтобы открыть ответный огонь. Они могут запускать снаряды по крутой траектории и поражать невидимые цели или уязвимую верхнюю броню боевых машин. Или же они могут заполнить небо осколочными снарядами и сбить в воздухе низколетящий штурмовик.
Главные орудия обороны сосредоточены на крупных целях, находящихся на плато или высоко в атмосфере, но под крепостными стенами кишмя кишат более мелкие цели: десантные капсулы, штурмовые отряды с прыжковыми ранцами, скиммеры, гравициклы. Горделлон и его братья отряжены их уничтожать. Первые патроны уже в затворах. В их глазах мерцают красные отблески рун целеуказания. Горделлон готов отдать приказ открыть огонь. И вдруг он видит вспышку пламени и смерть, спускающуюся с небес.
– Нас атакуют! – кричит он и поднимает ствол оружия. Он видит пламя прыжковых ранцев, видит металлические крылья, подобные ореолу серебряных мечей. Их атакует Гвардия Ворона в своей чёрной, как сажа, броне. Воин из его отделения стреляет. Выстрелы проходят ниже цели. Горделлон, не обращая внимания на руны, прицеливается и выпускает очередь снарядов. Он стреляет инстинктивно, на глазок, но десятки лет тренировок и сражений дают о себе знать. Он попадает в цель. Один из Гвардейцев Ворона превращается в месиво из окровавленного мяса и искорёженной брони. Горделлон переводит прицел.
Слишком поздно.
Гвардия Ворона уже на крепостной стене. Сверкают бритвенно-острые когти и крылья, взлетают брызги крови, на стрелковую ступень вываливаются кишки, и один из братьев Горделлона падает, сжимая в руках автопушку с начисто отхваченным стволом, а другого поднимает в воздух неизвестная сила. Так взрослый человек мог бы поднять куклу. Поднимает – и сбрасывает со стены, и вслед за трупом тянется кровавая дорожка.
И тот, кто его сбросил, кто в одно мгновение убил трёх братьев из отряда Горделлона, поворачивается к нему с когтями наготове. И нет, это не воин Гвардии Ворона смотрит ему в глаза. Это сама Смерть прилетела за ним на серебряных крыльях.
Он стреляет. Снова инстинкт. Работает память фибромышц и живых мускулов. Это выстрел почти в упор, на расстоянии максимум в двенадцать метров – обычного человека сбила бы с ног и содрала бы кожу с костей одна только дульная вспышка и давление. На таком расстоянии единственный снаряд разорвал бы огрина напополам. Очередь превратила бы легионера в груду керамитовых осколков и кровавой каши.
Но Смерть не умирает. Смерть парит в воздухе, взмыв над снарядами Горделлона в тот же миг, как они вылетели из ствола. Над ним распахиваются серебристые крылья. Он видит острия когтей, а затем, в последнее мгновение – льющийся на плато за крепостными стенами дождь из огня и железа.
После этого он не видит ничего.