Хирургеон / Chirurgeon (рассказ)

Материал из Warpopedia
Перейти к навигации Перейти к поиску
Хирургеон / Chirurgeon (рассказ)
Chirurgeon.jpg
Автор Ник Кайм / Nick Kyme
Переводчик Kashiwagi
Издательство Black Library
Серия книг Ересь Гора / Horus Heresy
Входит в сборник Клинки предателя / Blades of Traitor

Нет войне конца / War Without End

Год издания 2015
Экспортировать Pdf-sign.png PDF, Epub-sign.png EPUB

Воздух холоден и воняет антисептиком. Почти ничто не нарушает сумрак апотекариона: я ослабил свет люминесцентных ламп, чтобы мои подопытные не шумели, пока я буду заниматься исследованиями. В темноте немногочисленные лучи света, которым я позволил проникнуть, фокусируются, становятся острыми, как скальпель.

У меня много лезвий, много дрелей и ножниц, крючьев, пил и шприцов. Каждый инструмент – это важная часть моего хирургического арсенала. Каждая конечность надетой на меня конструкции необходима мне не меньше, чем собственные руки. Мои инструменты не просто режут плоть; они ищут истину. В плоти таятся секреты, – секреты, которая я намерен извлечь и изучить. И только здесь, в этом апотекарионе, могу я быть тем, кем на самом деле являюсь.

В уединении этих залов я свободен от эмоций и вижу в телах, оказывающихся на моем столе, просто туши. Союзники, противники – все они становятся одинаковы, когда ножи и химикаты разделяют их на составные части. Я становлюсь своей конструкцией. Ее разрезы – это мои разрезы, ее ампулы и зелья – это неотъемлемая часть моего организма. Когда я работаю, я прекращаю быть трансчеловеческим существом, которое видят во мне братья, я становлюсь чем-то иным. Я становлюсь хирургеоном.

Порой пациенты возвращаются ко мне в виде трупов. Изломанные тела, даже мертвые, еще могут поделиться знанием. Однако иногда их травмы так велики, что восстановление невозможно, – или же, если мне необходимо, я делаю так, что оно становится невозможно. Совсем немногих я могу действительно спасти, однако подобные занятия интересуют меня меньше всего.

Апотекарское дело – моя профессия, но не моя страсть.

Меня в первую очередь интересует то, из чего складывается сущность подопытных, ибо в их генетическом коде хранится ключ к божественности или же какой-то другой подобной силе: силе создавать и соединять, породившей мозаику человечества, открывающей путь к вершине научного прогресса, где лежит панацея всей жизни. Совершенство – не менее. Я не считаю, что мной движет гордыня или что я ставлю перед собой недостижимые цели. Я понимаю, что представляю из себя и что пытаюсь сделать.

Я Фабий, и я – предвестник эволюции.

Очередной объект исследования лежит на хирургическом столе, живой, но онемелый ниже шеи. Его ждет экстремальная инвазивная операция. Я вынужден признать: мысль о ней заставляет меня дрожать от возбуждения. В этом теле, лежащем под ножами моего хирургеона, таится болезнь, которую я намерен найти и вырезать.

– Начать аудиозапись: A461/03:16.

Бобины аналогового магнитофона начинают с глухим щелканьем вращаться, а я, услышав свой хриплый, скрипучий голос, вдруг осознаю, как давно не разговаривал с другими.

Последним был мой отец, попавший в ловушку собственной игры, в плен... чего? Вины? Возможно.

Я оставил его с братом – или, скорее, существом, очень на него похожим, если не считать наличие головы на плечах. Меня та работа развлекла, но не удовлетворила и не ответила на вопрос, который задает лежащее на столе тело.

Можно ли это вылечить?

Я до сих пор не знаю ответа, и это злит. Но теперь, когда Фулгрим оставил меня в покое, я хотя бы могу продолжать свои исследования почти без помех.

Лабораториум отделен от апотекариона, и о его существовании известно только мне. Моему разуму он служит убежищем не в меньшей степени, чем моим инструментам и образцам. Самые ценные из них – резервуары с амниотической жидкостью и несовершенными отродьями, которые в ней плавают. Я храню все результаты провальных экспериментов, зная, что каждый цикл станет уроком и позволит адаптировать подход. Каждый клочок плоти служит определенным целям. В поисках человеческого совершенства ничего нельзя терять.

Здесь я, погруженный в исследования, одержимо проводящий эксперименты, перестаю ощущать ход времени. Я знаю, что уже провел тут несколько часов или даже дней, но мои приготовления требуют тщательности. Я не могу позволить себе быть небрежным, ибо данное дело слишком важно.

Как всегда, все записывается.

Я фиксирую рост, вес и все, что обнаружу в процессе осмотра. Сбор этих данных – скорее формальность, для моего обследования они не критичны. По-настоящему оно начинается, когда я принимаюсь резать.

– Я начинаю с Y-образного надреза, сначала от центра в латеральном направлении, а затем вниз вдоль срединной сагиттальной плоскости по фронтали, от шеи к низу живота.

Хирургеон реагирует мгновенно. Пока большая часть металлических рук с арахнидской неподвижностью висит над ледяной плотью пациента, одна шипастая конечность опускается и делает первый надрез. Она погружается глубоко – до самого черного панциря, находящегося под эпидермисом и дермой, в подкожных тканях. Нож совершает Y-образное рассечение, как было указано, но кровь почти не течет. Следом за первой рукой опускаются еще две, снабженные зажимами; они осторожно разводят в стороны кожу и плоть, обнажая поверхность панциря.

Взгляду открывается блестящая черная пленка, покрытая круглыми передатчиками крови и нейросенсорами.

Извлечение сложно, но не невозможно.

Когда сегмент черного панциря отделяется, на пикт-экран над операционным столом выводятся новые данные, касающиеся влажной от крови грудной клетки, до сих пор скрывавшейся под пленкой.

– Визуальный анализ токсичности крови показывает, что со времени последнего осмотра состояние ухудшилось. Открыть запись V460/04:18.

Изображение ненадолго прерывается статикой, пока когитатор ищет указанный файл. На экране отображается тусклый снимок, подтверждающий мои первоначальные выводы.

Я моргаю, отдавая дальнейшие распоряжения, а руки хирургеона делают все остальное: вводят иглу в бледную кожу на плече пациента и извлекают образец для дальнейшего подробного изучения. Запись операции возобновляется, а я замечаю, что жидкость, всасываемая в стеклянный приемник шприца, водяниста и полна мелкой воскообразной взвеси.

Мощный металлический запах крови перебивает вонь антисептика, и я еще больше понижаю температуру, чтобы сохранить оптимальные рабочие условия.

– Дополнение к результатам беглого осмотра: на грудной клетке присутствуют костяные наросты, что позволяет предполагать риск деформаций для всех костей скелета. Возможные нарушения работы оссмодулы.

Мутации на ребрах незначительны, но видны и без микроскопа. Они напоминают мне крючья или небольшие когти.

Костная пила громко жужжит. Я вижу периферийным зрением, как она опускается, как свет преломляется стремительно вращающимся лезвием. Мономолекулярная сталь легко разрезает трансчеловеческую кость, а осколки сбрасываются в лоток и помещаются в ромбовидную емкость для последующего анализа.

– Приступаю к инвазивному исследованию костной ткани, для чего совершаю продольное рассечение грудины.

Я закрепляю пласты кожи зажимами, после чего стернотомом разрезаю центральную кость надвое. На это уходит несколько минут. Трансчеловеческая кость отличается прочностью и толщиной. Я молча и терпеливо наблюдаю за процессом до самого конца. В ноздри бьет тошнотворный запах горелого. Частицы измельченной в порошок кости пылинками парят в ярких столбах света, падающего на операционный стол.

– Дополнительные разрезы по фронтали от центра в стороны, чтобы отсоединить костные пластины, открыть доступ к органам и приступить к детальному анализу.

Я документирую все глазами и голосом.

Разделив грудину, пила начинает вырезать из грудной клетки подопытного два равных квадрата. В операциях над транслюдьми, в отличие от аутопсии или инвазивных вмешательств у смертных, реберные расширители практически бесполезны. Костяной панцирь слишком прочен и негибок. Вместо этого в сплошном костяном каркасе, закрывающем уязвимые органы легионера, необходимо проделать отверстие. От ребер нужно целиком отделить костяную пластину, загибающуюся к позвоночнику, и поднять ее, как жуткое подобие люка. Я прекрасно знаком с процедурой и провожу ее, почти не задумываясь.

На это требуется время, и когда вой бритвенно-острых зубьев, рассекающих кость, превращается в белый шум, я решаю вернуться к исследованиям, проведенным в далеком прошлом, когда я только принял символическую спираль своего ордена.

– Остановить запись. Открыть архив.

Я моргаю, выбирая нужный файл из длинного списка, выведенного на второй пикт-экран.

Спустя несколько секунд когитатор находит запрошенную запись и начинает воспроизведение.

Я узнаю собственный голос и усмехаюсь тому, как молодо и наивно он звучит.

– Личный журнал. Фабий, Третий легион, Апотекарион. Нас постигло ужасное бедствие. В гордыне своей мы считали себя совершенными, и теперь пали жертвами несовершенной системы...

Слова отправляют меня в прошлое и скоро заменяются воспоминаниями.


Я вытер клинок гладия об обрывок плаща, все еще спадавший в наплечников.

Очередная битва, очередное приведение к Согласию. Очередная разрушенная цивилизация лежит под пятой Крестового похода. Во имя Терры, во имя Императора и во имя Имперской истины.

Воспоминания о кровопролитии и убийствах медленно тускнели. Воспоминания о преследованиях в пылевых облаках среди развалин, о звоне болтерных взрывов в ушах... Некоторые мои собратья хотели лишь одного: чтобы этот день повторялся без конца. Я же жаждал большего.

– Отличная победа, Фабий, – прозвучал позади знакомый голос.

Я стоял на горном хребте, бывшем когда-то городом, – на обломках гигантской статуи его властителя, ставшую теперь всего лишь удобным наблюдательным пунктом.

С высоты его я видел танки и многочисленные генокогорты Имперской армии. Я видел дисциплинарных надзирателей, выкрикивавших приказы, но слова их заглушались предсмертными конвульсиями погибавшего города.

– Да, Ликеон. Возможно.

Переведя взгляд на поле прошедшего боя, я увидел дым, которым можно было бы заслонить полуденные солнца, и огонь, которого хватило бы, чтобы сжечь мир. В сущности, именно это мы и сделали.

– Как ты грустен, брат, – сказал Ликеон, добродушно стукнув меня кулаком по руке. Сегодня он спас мне жизнь. Опять. Немногие владели мечом лучше моего вассального брата.

Я убрал гладий в ножны, в то время как Ликеон свой поднял, пытаясь поймать золоченым клинком солнечный луч.

Когда дымовые облака ненадолго разошлись, ему это удалось, и он встал, купаясь, как всегда, в лучах триумфа.

– Разве вкус победы не должен улучшать настроение воина?

Он повернулся ко мне, вкладывая меч в ножны, и наши взгляды встретились.

Локулус в седьмом поколении, Ликеон родился в одном древних домов Терры еще до того, как их подчинили. У него, как и у меня, были фиолетовые глаза, а его волосы сияли тем же золотисто-желтым, что свет солнца, который он так старательно пытался поймать пластальным клинком.

Будучи воинами Третьего легиона, известными некоторым как Его герольды, мы носили силовую броню, украшенную символами молнии и лучистого солнца.

В отличие от меня, Ликеон активно стремился к командным чинам и демонстрировал все черты военной аристократии, от которой происходил.

– Мое настроение улучшится, если появится возможность увеличить наши ряды. Еще с Проксимы...

Ликеон зашипел и отвернулся, встав ко мне в профиль.

– Довольно, Фабий. Наслаждайся победой, как я. – Он указал за развалины, на раскинувшееся внизу поле боя, где до сих пор радостно кричали гено-когорты. – Как они.

Простые смертные, рекруты и терранские «воины» в искусственной котловине, образовавшейся при предварительной бомбардировке, выли и кричали. Я не решился напомнить Ликеону, что их было так много именно потому, что наши ряды сильно сократились после селенитского заговора. Культисты ненавидели Императора и его армию. Ассимиляцию техно-варварских племен старой Земли они воспринимали как тиранию, а не как объединение.

– Вспомни Проксиму, – сказал Ликеон и с гордостью выпятил грудь при мысли, что сражался рядом с Императором. – Вспомни тот триумф... Когда-нибудь мы вновь такое увидим, брат.

– Но здесь я триумфа не вижу, Ликеон. Только нарастающие потери.

Ликеон нахмурился.

– Селениты мерещатся тебе за каждым углом. На Терре есть хранилища, с помощью которых нас восстановят. Во имя Трона Земли, мы с тобой – тому доказательство.

Он был прав. Многие легионеры сейчас были здесь лишь благодаря тем резервам. Им быстро провели имплантацию и отправили на войну. Пожалуй, даже не быстро, а торопливо до отчаянности.

Ликеон видел, что я не убежден.

– Поговори с магистром легиона Тралласом, – сказал он. – Пусть он успокоит тебя, как успокоил меня. Придут новые воины. Наши ряды разрастутся.

Он отдал честь, ударив кулаком правой руки по левой стороне груди.

– Надеюсь, ты прав, – сказал я, отвечая тем же жестом, после чего начал спускаться к развалинам, чтобы обобрать лежавших там мертвых.


Жадный визг костной пилы возвращает меня в реальность. Вращающееся лезвие отодвигается, и мне предстает содержимое грудной клетки пациента. Сердца, легкие, почки, печень, кишечник и желудок показываются на пикт-экране. Немало смущают незначительная аритмия в основном сердце и оттенок легких. Результаты наблюдений помещаются в мою эйдетическую память, а аудио между тем продолжается. Я уже не различаю запись и голоса из воспоминаний, и они начинают сливаться.


– ...И есть горькая ирония в том, что война же лишает нас триумфа из-за полной неспособности легиона сносить потери. После Проксимы прошел всего один солнечный год, а мы уже оказались на грани вымирания. До сих пор все усилия, направленные на замедление деградации легиона, включая мои собственные, были тщетны. Единственное, что мне остается делать – это продолжать вести лексикон зараженных. Слабое утешение; должен признаться, я боюсь за славных сынов Европы.

Я закончил запись в тот самый момент, когда на входе в мой апотекарион возник силуэт.

Впрочем, «апотекарион» был слишком громким словом. Уместнее было назвать его полевой палаткой, однако он отвечал моим нуждам и, что самое важное, позволял собирать генетический материал прямо с поля боя. Я был вороной, собиравшей с мертвых то, что было мне нужно. Драгоценное геносемя. На данный момент у нас отсутствовали другие способы пополнения.

– Входи, раз собирался, – сказал я вместо приглашения.

Ликеон вступил под свет натриевой лампы, висевшей над головой. Меня его появление не удивило. Прошло уже несколько месяцев с нашей последней встречи, с моего нового назначения.

Он постучал по лампе пальцем.

– Тебе нужно почаще бывать на солнце, брат, – сказал он с той самой улыбкой, которая у него была признаком вежливого подтрунивания. – Лицо землистое, кости видны... Такой образ жизни тебе не подходит, Фабий.

– Прекрасно подходит, и ты это знаешь. Может, тебе стоит пойти в апотекарии? – пробурчал я, возвращаясь к исследованиям.

– Брат... – произнес он.

Я не отнимал глаз от работы.

– Фабий!

После этого я поднял на него взгляд и увидел боль в его глазах.

Одну руку он положил на навершие гладия, а на сгибе второй держал шлем. Мой старый товарищ хмурился. Тогда я в последний раз почувствовал сожаление.

Погрузившись в молчание, Ликеон принялся бродить в тенях, словно пытаясь найти что-нибудь, на чем можно будет остановить внимание.

Через некоторое время я отложил документы.

– Тебе что-то нужно?

– Немного любезности от старого друга, – бросил он, не смотря на меня.

Я склонил голову, извинился и, обойдя стол, обнял Ликеона.

– Я раб своей работы, Ликеон. Я почти перестал узнавать своих братьев. Они стали для меня лишь именами, которые надо внести в списки, наборами тканей, анализ которых надо сделать. Должен признать, что она меня обесчеловечила.

Ликеон хлопнул меня по плечу, тепло улыбаясь, но в глазах застыл невысказанный вопрос. Он заметил в дальнем углу шатра трупы, до сих пор облаченные в броню, и направился к ним.

– Тебе удалось извлечь их геносемя?

Даже Ликеона, этого слепого оптимиста, теперь беспокоила наша беда.

– Не в целом виде, – ответил я, вставая рядом с ним у безжизненных тел. – Кроме одного.

Он обрадовался было – я понял это по взгляду, искоса брошенному на меня, – пока я не покачал головой.

– Скверна?

– Скверна.

Вот почему он пришел. Ликеону была важна наша дружба, но собственное выживание было ему важнее.

Стоя рядом с ним, я видел, до чего побита его броня. Я уже знал, как нынешняя кампания изматывала легион. С каждым разом в бой шло все меньше и меньше воинов Третьего. В результате потери били по нам все сильнее.

– Никто не знает, откуда она пришла и скольких из нас коснулась. На данный момент большая часть пораженного геносемени – из недозревших резервов, хранившихся на Терре, но есть исключения.

Мы оба вполне могли происходить из тех резервов с испорченным геносеменем. Записи таинственным образом исчезли.

Голос Ликеона был немногим громче шепота.

– Фабий, каковы ее эффекты?

– Они разрушительны. В запасы геносемени Третьего легиона проник какой-то вирус. Я не знаю, как широко он мог распространиться.

Он указал на документы на моем столе.

– Это списки зараженных?

– Да. Я близок к открытию метода проверки на болезнь.

Его настроение опять улучшилось.

– Лекарство?

Я во второй раз покачал головой и во второй раз почувствовал боль от того, что вынужден разочаровать брата.

– Пока нет.

– Но надежда есть?

– Если не принимать во внимание возможность чуда, гибель легиона не просто вероятна, она неотвратима. Не стоит рассчитывать на другие варианты, не стоит тешить себя надеждой.


Слова меня прошлого ободряют не лучше, чем вид разрушающихся органов, которые я теперь описываю.

– Во всех ключевых органах наблюдаются метастазы и опухоли. Основное сердце, дополнительное сердце, мультилегкое и оолитическая почка демонстрируют различные степени поражения. Забор образцов для биопсии из всех...

Кюретка собирает со всех органов немного тканей для последующего анализа, а я под действием идущей записи возвращаюсь к воспоминаниям.


– Для того, чтобы попытаться очистить легион от скверны – как ее стали называть, – все зараженное геносемя должно быть немедленно уничтожено. Этот очищающий эдикт касается всех принесших клятву воинов легиона, в которых обнаружатся какие-либо базовые признаки генетических патологий или заражения.

Передо мной сидело трое воинов, живых, лишенных брони.

Они были также закованы и находились под надзором облаченных в доспехи легионеров, державшихся у входа в палатку.

Я уже знал, что их ждет, но решил, что и они достойны это знать.

– Гай, Этиад, Вортексис, – раздался мой искаженный дыхательной маской голос. – Вы нечисты. В вас скверна.

Этиад попытался встать, но тут же возникшие руки в латных перчатках удержали его. Когда их повели прочь, я закрыл глаза и мысленно отгородился от возмущенных речей Этиада.

– Мне понадобятся их тела после того, как вы с ними закончите, – сказал я стражникам, записывая в лексикон имена зараженных.

Они не ответили мне и повели приговоренных наружу, но я знал, что меня услышали.

Я дал им четкие инструкции. Никаких болтеров, только клинки. Масс-реактивный снаряд размягчает органы и разрывает ткани. Мне же их плоть нужна целой, если я хочу создать лекарство. Достаточно будет удара в сердце, уничтожения главного органа. Эти воины погибали почти неслышно, но на коленях, как предатели.

Эта мысль была неприятна.

Я вел лексикон, а значит, я был палачом. Я определил научным методом, присутствует ли в них болезнь. И, может, я не держал в руках гладий, лишивший жизни Гая, Этиада и Вортексиса, но я подписал им смертный приговор.

Я верил, что для лучшего понимания болезни нужны дальнейшие исследования. А потому затребовал несколько подвергшихся эвтаназии братьев для тестов и экспериментов. Я рассудил, что если найду генетические причины скверны, то смогу остановить ее воздействие. Разумеется, теперь, когда запасы геносемени проходили тотальную очистку, вернее всего, любое открытие будет уже неактуально, но меня бы устроил и правильный диагноз с рабочим планом лечения.

Тяжелые шаги вернувшихся стражников возвестили о поступлении новых образцов.

Я не поднял глаз, когда они внесли первое из тел.

– Оставьте там, – произнес я, указав на пустые столы.

Я отнял взгляд от работы только после того, как они ушли. Один из воинов, выходя, харкнул на пол. Я это проигнорировал.

Я смотрел в глаза Этиада и не чувствовал под взглядом мертвеца ни сострадания, ни вины. Положив автоперо, я подошел к стеллажу с инструментами, стоявшему рядом с телами.

Бормашины, пилы, дрели – в моем распоряжении было множество инструментов, но внимание привлекло устройство, созданное мной самим.

Конструкция с четырьмя механическими многосуставными конечностями, отходившими от блока питания. Я носил ее на спине, как панцирь, так что конечности, по аналогии с броней управлявшиеся автомнемоническими командами, поднимались из-за плеч.

Она была тяжелой, но подъемной для моего трансчеловеческого тела. Ноша стоила усилий, ибо с ней моя эффективность как хирурга возрастала экспоненциально.

– Что ж, давай посмотрим, – сказал я мертвому Этиаду, в то время как конечности щелкали и стрекотали, как разумные, – что кроется в твоей плоти.


Я мечусь между прошлым и настоящим: аудио погружает в воспоминания, но позволяет выплыть к реальности в переходах от одной записи к другой.

На время я возвращаюсь в апотекарион корабля, где моего внимания ждет частично открытая система органов.

Погружаясь в организм подопытного все глубже, я беру образцы тканей из бископии, гемастамена, ларрамана и преомнора. В каждом из них обнаруживаются небольшие новообразования и отклонения. Мокрая от пота бровь дергается в напряжении. Я надеялся, что результаты будут лучше.

В данных обстоятельствах я не могу провести анализ омофагии, уха Лимана, при-ан мембраны, каталептического узла, нейроглоттиса или железы Бетчера.

Но могу определить возможный источник болезни – созревшие прогеноиды в грудной полости подопытного.

Они тоже имеют признаки мутации, медленного разрушения тканей и структуры, которые мне, к сожалению, так хорошо знакомы. Слова аудиозаписи накатывают на меня, заставляя осознать всю важность того, что я вижу на операционном столе.

На моем столе лежит не павший воин, а больной, – реликт, который должен был умереть несколько веков назад, но который выжил благодаря науке и изобретательности. Это, без сомнения, мой самый ценный образец.

– Анализ тканей, взятых у случайным образом выбранных легионеров, показывает, что болезнь покинула наши ряды, однако нас так мало, что можно говорить о вымирании. Для полноты генетического каталога я включил в него свои образцы. Результаты предварительного анализа неутешительны. Необходимы дальнейшие исследования. Если я хочу продолжить изыскания, я должен скрыть собственные результаты, чтобы не попасть под чистку.

Я прекрасно помню, что тогда сделал, как разорвал узы братства, потому что того требовала мечта и холодный, аналитический разум.


Ликеон сидел передо мной, лишенный брони. В его глазах сверкала ненависть. Я держал руку на лексиконе, куда уже было внесено его имя, и старался не думать об узах, которые сейчас разорву.

– И каков же твой вердикт, брат? – спросил он, и я увидел в его глазах, как умирает наша дружба.

Скоро это перестанет иметь значение. Дружба все равно утратила всю ценность, когда на второй чаше весов оказались мои исследования.

Позади щелкал и жужжал хирургеон. Теперь я почти не снимал его и без конца искал способы еще прочнее связать себя с устройством.

– Ликеон, – говорю я. Ты нечист. В тебе...

Ликеон встал и отдал старое легионерское приветствие. Я не ответил, распознав в жесте издевку, но больше не видя в нем смысла. Затем он повернулся к своим палачам, так ничего и не сказав.

Я некоторое время смотрел ему вслед, чувствуя, как слабо дергается нерв под правым глазом, после чего вернулся к исследованиям.

Поразмыслив, я обратился к уходившим стражникам:

– Мне понадобится его тело. Принесите его, когда закончите.


Хирургеон берет последний образец ткани для биопсии, и моя работа завершена. Мне не нужно видеть результаты анализов, чтобы знать: прогноз неутешителен. Разрушения тканей во всех органах. Ожидаемый срок дожития – меньше солнечного года.

Паучьи лапы замирают, ожидая дальнейших указаний.

Я с горечью уступаю.

– Зашейте меня.

Я подсоединил конструкцию к своим нейроимплантатам с помощью нескольких кабелей. Это обеспечило мне полный контроль, а сильный анестетик избавил от боли на время операции.

Однако она длилась долго, и я уже ощущаю по всему телу едва заметное покалывание.

К счастью, конструкция работает быстро. Я чувствую запах сплавливаемых костей, а затем – биоклея, с помощью которого заново собирают мой черный панцирь. И кости, и панцирь со временем восстановятся – точнее, восстановились бы, если б у меня еще оставалось это время, а регенеративные способности функционировали нормально.

На все уходит несколько часов, и к концу процедуры я уже стискиваю зубы и едва не кричу от боли.

– Все напрасно... – хриплю я, садясь.

Спуская ноги с операционного стола, я слышу, как проигрываются последние секунды аудиодневника.

– Крестовый поход привел нас к Хемосу и нашему генетическому прародителю, Фулгриму. В нашем примархе хранится способ получения обновленного геносемени для Третьего легиона. На Хемосе мы нашли немало выносливых субъектов, достойных имплантации. Легион, очевидно, спасен, однако эмпирические данные указывают на то, что моя собственная скверна, путь и скрытая от прочих и находящаяся на стадии незначительной дегенерации, вернее всего не может быть излечена. Я продолжаю...

Я выключаю запись, не в силах больше слушать ее и терпеть воспоминания, которые вызывает голос себя молодого.

Когда я встаю со стола, меня вновь окатывает боль проведенных над самим собой операций, и я морщусь, ковыляя по холодному полу апотекариона к зеркалу.

С помощью него я провожу полный осмотр. Пока зеркало не активировано, его поверхность представляет собой мутную пластину, похожую на одну из плит серой стены. Я моргаю, и оно показывает мне отражение собственного голого тела.

Кожу, тонкую и желтоватую, пересекают широкие швы. Лицо выглядит еще хуже: с выступающими костями и натянутой кожей, как у трупов, которые я вскрываю. Запавшие глаза с темными кругами измученно смотрят на меня. Обессиленный, я тяжело прислоняюсь к зеркалу и провожу дрожащей рукой по волосам. В пальцах оказывается клок.

Эликсир уже приготовлен. Он восстановит часть моих жизненных сил и скроет от других мое состояние.

– Ликеон, – шепчу я в темноту, – твоя жертва не будет напрасной.

Мне отвечает лишь эхо собственного слабого голоса.

Я решаю, что должен отыскать иной путь. И вспоминаю о порче, затронувшей моего отца, и о существе, делящем с ним тело.

Раз наука оказалась бессильна, мне следует обратиться за ответами к сверхъестественному.

Я протягиваю руку к эликсиру – дистиллированной смеси из укрепляющих ферментов и иных белков, полученных от трансчеловеческих доноров. Их смерти служат достойной цели. Мне нужнее, моя работа важней.

Я ввожу состав в кровь, и его мощь ошеломляет меня. Нервные окончания кричат кинжально-острой болью, синапсы в мозгу вспыхивают, как протуберанцы. Я пошатываюсь, под действием эликсира едва не теряя контроль над собой. Но скоро все утихает, оставляя ощущение жизненной силы, обновленности. Мыслительные процессы, физические способности, выносливость, острота осязательных ощущений – все улучшается. Вот только это обман. Паллиатив для неизлечимой болезни, развитие которой мне не затормозить, какие бы меры я ни принимал.

Понимая, что долго эликсир работать не будет, а скоро и вовсе перестанет давать эффект, я решаю обратиться к демону. Это будет также значить, что мне придется признаться во всем отцу. Но не в таком виде.

– Броня, – кидаю я теням.

В ответ ко мне шаркает медленное, но по-прежнему одушевленное и верное своему долгу существо.

Мне протягивают наголенники того же фиолетового цвета, что глаза автоматона. Мой помощник – еще один секрет от легиона. Его броня старше моей, символ молнии на ней истерся и потускнел. В нагруднике, напротив сердца, все еще зияет щель от меча, от раны, которую не излечить. Швы на шее и лице идентичны моим. Идентично и его лицо.

Он отдает честь, касаясь левой стороны груди правой рукой, сжатой в кулак. Жест неуклюж, но по-прежнему преисполнен верности долгу.

Я на него не отвечаю.

– Спасибо, Ликеон, – говорю я своему вассальному брату и чувствую, как мне становится лучше.