Семь кораблей / Seven Ships (рассказ)

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Семь кораблей / Seven Ships (рассказ)
Автор	Расселл Циммерман / Russell Zimmerman
Переводчик	Luminor
Издательство	Black Library
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Когда-то у меня были имя, цель, уверенность в Галактике и своём месте в ней. Я был кадетом Схолы Прогениум – учеником, искренним и ревностным служителем Бога-Императора Человечества, будь проклято его имя, будь проклят его Гниющий Трон. Мой хозяин отнял у меня это имя, похитил цель, забрал уверенность. Мой хозяин благословил меня ужасающей свободой. И теперь он называет меня Писцом.

Я заслужил право называться так. Стоя среди развалин, что когда-то были Схолой Прогениум, посвящённой святой Элиане из Чистых Вод, я заработал это имя деяниями своих собственных рук. Что же до моего старого имени? Имени в Империуме? Мне просто дали его, даровали, вручили за жалкий акт рождения – хнычущему, розовощёкому, жалкому созданию, скользкому от материнской крови. Что же до Писца? Это имя я заслужил. Трудным путём. Однако честным.

– Вы двое, парни, давайте-ка сюда. – Мастер Фехт указал на нас, стоящих наверху лестницы, среди обломков, совсем недавно бывших нашей школой. Погибло столько людей, что воздух буквально загустел от мух, а смешанный смрад крови, фекалий и дыма был настолько силён, что мой разум отчаянно желал сосредоточиться хоть на чём-то, на чём угодно, только не на окружающей действительности. И потому он остановился на нём. Моём хозяине Фехте. Он являл собой смертоносного гиганта, которому не даже не требовалась лестница, чтобы нависать над нами – каким-то образом он возвышался и без неё. Настоящий титан в тошнотворно-зелёных доспехах оттенка недельного синяка или же трупа месячной давности. Фехт. Чумной десантник Гвардии Смерти.

– Один из вас увековечит наши деяния. Один из вас станет свидетелем. Один из вас будет записывать следы, которые мы оставим на своём пути.

Его закрытая шлемом голова слегка повернулась, чтобы как следует рассмотреть нас. Шлем этот был безликим, острым и могучим, словно нос корабля, скользким от слизи или чего-то вроде неё, кое-где поеденным ржавчиной и покрытым пятнами давно пролитой крови. Он не выдавал ничего. Голос изнутри отдавал металлом и какой-то влажностью, в то же время ни на секунду не теряя ни силы, ни уверенности.

– Но только один, – отрезал он.

Стоявшего рядом со мной старшеклассника звали Герхардт Ветрул. Нас двоих вырвали из числа уцелевших, как мне показалось, наугад. Мы выросли вместе. Я помню, как стремился догнать его, как пытался соперничать с ним хоть в чём-то. Он был лучшим из нас, настоящим лидером класса. Я помнил, как восхищался им, какое уважение к нему испытывал – вместе с завистью, притом на протяжении всей своей короткой, бессмысленной жизни. Легко было представить, как в один прекрасный день он станет гордостью Комиссариата или Ордо Темпестус, или как мои однокашники-прогены вырастут героями Астра Милитарум, Имперского Флота, а то и Адепта Сороритас. Всё это давалось Герхардту и ему подобным так легко. Пожалуй, даже слишком легко. А вот я боролся. Барахтался. Раз за разом подвергался наказаниям за то, что не отвечал щедротам Золотого Трона своим превосходством. Я никогда не представлял себя офицером или героем, кем-то, кто имеет значение или способен обрести бессмертие в исторических хрониках.

Пока Фехт расписывал свои условия, я вспоминал наше общее с Герхардтом Ветрулом детство и не сомневался, что он размажет меня в честном бою. Только вот никакого «честного» боя я ему не дал.

Ощутив, как во мне поднимается горечь, как желчь в моём нутре подкатывает к самому горлу, я должен был извергнуть рвоту – но вместо этого издал что-то похожее на звериный рёв. Прежде, чем кто-либо вообще дал нам сигнал к началу поединка, я схватил Герхардта за голову, подтащил его к каменным ступеням, ведущим к нашей разорённой часовне, и принялся что есть мочи колотить ею о камень. Я буквально молотил его головой по этим ступеням. Я не отпускал его головы до тех пор, пока на плечах у него не осталось ничего, заслуживающего упоминания, пока моих жалких остатков сил хватало удерживать то, что от неё уцелело. Я поднял взгляд, и Фехт удостоил меня кивком.

Я жил, а Герхардт умер, так что я стал летописцем – Писцом. Тем, кто имеет значение.

Итак, я начал писать историю чемпиона еретиков-астартес по имени Катарр Фехт – чумного десантника, Гвардейца Смерти, Ядовитого Мореплавателя. Моего освободителя. Моего хозяина. Повелителя отряда, который напал на незначительный во всех отношениях Дастиньон-Секундус, благословив его своими страданиями, своей злобой и силой.

Дастиньон всегда был захолустьем, как и все аграрные миры, но в то же время – цветущим и плодородным местом. Местные пастбища были превращены в пшеничные и рисовые поля бесчисленные поколения назад, планета служила настоящей житницей – миром-кормильцем – и ничем больше на протяжении тысячелетий. Население Дастиньона оставалось небольшим, урожайность – стабильно высокой; львиная доля планеты была практически лишена всякой жизни, не считая холмистых полей, зерномолотилок и плугов, комбайнов и распахивающих культиваторов, разбрызгивателей и опрыскивателей, плюс ровно такого количества людей, чтобы всё это работало. На Дастиньоне имелся всего один настоящий город и, насколько мне известно, единственное достойное упоминания учреждение. Наше.

Когда-то, давным-давно и очень далеко, в чью-то светлую голову пришла мысль, что центральное расположение Дастиньона в секторе делает его идеальной точкой не только для распределения продовольствия, но и в качестве своего рода «свалки», где можно было бы собирать и, так скажем, «ремонтировать» сирот войны, вроде меня. Идиллические луга и холмы предоставляли нашему филиалу Схолы Прогениум достаточно места для обучения – ну и, в конце концов, растить и кормить нас в одном месте, там, где производилась наша еда, было куда менее затратным. Мы были детьми Дастиньона, иммигрантами из далёких миров. Нас воспитывали ради служения Золотому Трону – десятиной, взращенной и отмеренной, словно любой мешок ячменя или пшеницы. Нас обучали защищать Империум.

Только вот сам Империум оказался не в состоянии защитить нас в ответ.

Всё началось подобно болезни. Содержимое наших кладовых внезапно испортилось, вода из колодцев протухла, но пока наши животы скручивало от голода, а лихорадочная жажда сводила с ума, мы всё равно ели и пили. Наши тела отвергали испорченную пищу, что называется, в обе стороны, и миазмы болезни заполнили наши казармы.

Фехт подготовил сцену для представления на совесть и нашёл нас слабыми, болезненными, созревшими для захвата. Когда же он наконец-то атаковал, ведя за собой лишь горстку своих убийц, всё закончилось, едва успев начаться. Наша подготовка, наша вера, наши оружие и броня, даже наши тела – всё это подвело нас, как и Гниющий Король на далёкой Терре. Наше падение было в равной степени славным и жалким, прекрасным и подлым. Несколько сотен из нас, достаточно выносливых, чтобы пережить болезнь, и достаточно умных, чтобы пережить бойню, начали служить ему… Включая меня, дрожащего от лихорадки, и в то же время получившего благодаря ей достаточно сил, чтобы размазать мозги Герхардта по опалённым пламенем камням, что когда-то вели к часовне Святой Элианы. Чтобы заслужить своё место.

– Владыка Фехт, – обратился я к нему позже с должной степенью лизоблюдства, желая узнать его историю. Ужасающие звуки раздавались повсюду вокруг нас, когда его лейтенанты размещались среди развалин на ночь, каждый из них уподобился стервятнику, свивающему собственное гнездо и устилающему его своими жертвами. – Как вы попали сюда, на наш скромный мирок, чтобы погубить его?

– Нас сюда выплюнули. Это место – наш казённый дом, покуда мы позволяем ему удерживать нас, – без обиняков сказал чемпион, его голос был гулким, низким рычанием с металлическими нотками далёкого звона, отдающимися из глубин гладкого, безликого шлема. – Чтобы вновь подняться к звёздам, мы должны это заслужить. С землёй, кровью и грязью на сапогах, мы должны пройти по этим славным пустошам и заслужить своё право. Обрести его превозмоганием и разорением. Мы должны укротить это место, устроить из происходящего грандиозное шоу и вернуть себе доброе имя.

Затем он умолк – или был близок к тому, насколько это вообще возможно для его стонущих, скрипящих доспехов. Я подождал, пока он не досчитает до семисот. Когда я уверился, что он совершенно точно закончил свою речь, когда всеми исходящими от него звуками стало одно шипение из трубок, соединяющих шлем с ранцем, ранец с туловищем, опять же, туловище со шлемом – закрытая система, которую составлял собой Катарр Фехт, покуда он не решал её открыть – я поспешил в лагерь.

Мне предстояло увековечить других чумных десантников, записать другие истории, создать другие легенды. Как он и сказал, его «выплюнули» в этот мир с немногими братьями, но каждый из них был поистине могуч. За те недели, что прошли с момента нашего осквернения, нашего истязания, нашего бесчестья, я успел многое узнать о них. Пока мы маршировали, рассредоточившись по сельской местности, я воспользовался возможностью написать о каждом из них.

Оррион Гельминт был самым пылким из группы, самым нечестивым, наиболее рьяным в стремлении основать полноценный воинский культ, дабы наилучшим образом из возможных осквернять новые миры во имя нечестивого нашего господина. Он был моложе Фехта, и вдобавок полон амбиций. Там, где мастер Фехт говорил редко и хрипло, Гельминт трещал без остановки, слова вырывались из него как поток, ручей, благословенная река слизи, сияющая дарами нашего тёмного бога. Хозяин никогда не снимал свой шлем, а вот Гельминт, напротив, никогда его не носил – тем удобней, чтобы проповедовать, демонстрировать свои шрамы, заставлять окружающих видеть его благословенные нарывы. Когда мы совершали набеги, он вступал в битву, облачённый в болезненно-зелёные доспехи Гвардии Смерти, но с непокрытой головой, вверяя свою судьбу в сведённые параличом руки Дедушки – ибо истинная защита исходила от свитков, колышущихся на мерзком ветру вокруг легионера, да проклятых молитв, кои он хрипло выкрикивал во время боя.

Именно Гельминт открыл мне имя Нургла, и улыбка чумного десантника, когда я впервые выкашлял это слово, была в равной степени прекрасной и ужасающей. Именно он научил меня, что длинные кости можно превратить в тончайшие перья, поведал о семи жидкостях, используемых для изготовления самых отвратительных чернил, а также поделился знанием, где именно в телах моих бывших товарищей и инструкторов можно отыскать и то, и другое. В ходе короткой схватки с Герхардтом Ветрулом я расколол его череп на куски и впустую растратил содержащееся внутри сокровище, но всё-таки сумел найти применение одной из его голеней под чутким наблюдением Гельминта.

Когда-нибудь Оррион Гельминт станет счетоводом – в этом он не сомневался. Гвардеец Смерти был уверен, что сумеет пережить и Дастиньон, и их мятеж, и раскол, и наказание. Он был уверен, что свершит достаточно грехов во имя благословенного Нургла, чтобы возвыситься и стать официально признанным проповедником, что его вера будет вознаграждена, что он возвратится во флот Ядовитых Мореплавателей с триумфом.

В качестве своей свиты Гельминт взял хор Схолы Прогениум – не уступающий в крепости, силе или выносливости каждому из нас, но при этом ещё и наделённый самыми громкими голосами, дабы лучше воспевать хвалу Дедушке Нурглу, Орриону Гельминту и Катарру Фехту, что характерно, именно в таком порядке. Брат Трейсон, некогда исполнявший обязанности аббата-наставника, теперь руководил хором и в битве, и во всех иных делах на правах надзирателя за остальной частью раздутого студенческого корпуса. Трейсон с жадностью ловил каждое слово чумного проповедника.

Все последующие недели этот Оррион Гельминт не давал моим перьям отдыха. Когда я не записывал слова и деяния мастера Фехта, меня вызывал Гельминт. Я вносил дополнения в его свитки. Фиксировал лихорадочные мысли, которые приводили его к следующей проповеди. Записывал видения, что приходили к нему во снах, и выкашливаемые таинства. Отмечал его проклятия и молитвы. Длинные, тонкие свитки, которые я не прикрепил к его доспехам воксом и слизью, остались позади. Я замарал бумагу так, как он меня обучил, а затем прятал её тут и там – повсюду, словно семена истины и болезни, ожидавшие, когда их случайно отыщут незадачливые глупцы-фермеры со своими семьями.

Если Гельминт заставлял меня собирать перья и смешивать чернила, и я едва успевал читать его проповеди и поучения, то с Фейном, могучей правой рукой мастера Фехта, всё обстояло с точностью до наоборот. Он не говорил вовсе. Просто не мог. Лишился слишком многого, необходимого для этого процесса.

Будучи терминатором из числа Пагубных Владык, Фейн пережил выстрел из болтера в лицо от одного из жалких поклонщиков Императора. Большая часть его головы попросту исчезла, притом буквально – теперь она выглядела так, что вызывала определённые ассоциации с надкушенным яблоком. То, что уцелело, покрылось коркой, но так и не сумело зажить полностью, и теперь сочилось кровью, гноем и ещё чем послаще, оно кишело мухами и личинками, не в состоянии стать целым, но и не давая ему умереть. У легионера был всего один глаз, наполовину вырванный нос и очень мало мозгов. Весь свой боевой дух, который он когда-либо демонстрировал, равно как и управлявшая им искра жизни и какое-никакое сознание – всё это было посвящено Отцу Чумы, а также собрату по оружию и военачальнику Фейна, Катарру Фехту, который вытащил терминатора из боя, да ещё чумным хирургам. Пагубный Владыка был тенью полководца, его цепным зверем, его защитником от любого, кто рискнул бы попытаться сразить господина посредством измены.

Мои братья и сёстры по стае избегали Фейна, а не следовали за ним. Он не нуждался в последователях. Он был силой сам по себе. В нашем первом рейде, на следующий же день после того, как мы оставили позади разрушенную школу, я собственными глазами видел, как вращающаяся, плюющаяся смертью автопушка Фейна в считанные секунды скосила целую семью дастиньонцев. Оружие ревело, пожиная их род, но и сам Пагубный Владыка был почти что таким же громким. Истребляя смертных, он горланил что есть мочи – бессловесный, гротескный и такой великолепный вой, надтреснутый вопль зверя, творящего ужасающую жестокость по отношению к другим и наслаждающийся этим.

Чумной десантник Керрдж Кишащий Личинками тоже кричал во время сражений, не обращая внимания на слившееся с его распухшим лицом нечто, которое когда-то было респиратором. Вот только кричал он не ради того, чтобы издать жалостный, дикий вой, чтобы дать волю словам, которые разбитый мозг больше не мог сформулировать. Нет, он поступал так лишь для того, чтобы его заметили. Он выплёвывал насмешки, притом не только из своего намордника, но и из второго рта, выросшего прямо на брюхе его брони. Он кашлял проклятиями, смеялся, глумился, плевался и изрыгал поток оскорблений в адрес всех и вся, кто только сталкивался с ним. Он сам, его огромный, ржавый тесак и тяжёлый изрыгатель чумы всегда находились в самой гуще кровопролития, когда мы терроризировали агроравнины во время нашего долгого похода. Он наслаждался урожаем смертей и всегда стремился попасть на глаза и удостоиться внимания мастера Фехта или, на худой конец, Гельминта, что-когда-нибудь-станет-счетоводом, которым он хвастался своими победами и зверствами.

Многие из младших студентов и воинственных прошлогодних прогенов оказались очарованы Кишащим Личинками, и вскоре их почтение к нему распространилось и среди самых жестоких, безрассудных и безответственных гражданских, которых мы вербовали. Среди нашей постоянно разрастающейся нечестивой группировки те, кто больше всего жаждал славы, пытались не отставать от Керрджа в каждом набеге, в каждой стычке и каждой битве. Подобно отходам, столь привлекательным для роев мух, он манил испытывающих нехватку уверенности и самых отчаявшихся, чтобы смотреть на вещи иначе. Я был Писцом. Я уделял наибольшее внимание нашим меняющимся рядам, приливам и отливам силы в наших смрадных лагерях, лучшим образчикам нашего болезненного стада. Я видел, как его последователи распухали в области почек и адреналиновых желёз, как они увеличивали свою храбрость вместо того, чтобы верить по-настоящему. Он превращал отбросы во что-то полезное. Жестокие, примитивные инструменты – как и он сам, но могучие в порождённом ими потопе.

Этих троих, вместе с самим Фехтом, было бы вполне достаточно, чтобы угрожать такому мягкому Дастиньону. Эти трое, сыны Нургла, сыны Мортариона, сыны чумы, страданий и смерти, представляли собой самую настоящую угрозу для этого мира. Они были неумолимы в своих гнилостно-зелёных доспехах, покрытых тут и там вторичными ртами, зияющими пастями, жаждущими поглощения плоти, боли и страданий, усеянных покрытыми коростой тройственными глазами – красными и жёлтыми буркалами, дарующими им сверхъестественное восприятие. Они были грубыми и широченными, нависающими тенями погибели, неудержимыми военными тиранами, могучими и самоуверенными – волна покрытой слизью стали, которая могла бы потопить весь наш жалкий мирок. Однако среди них имелся и другой. Тот, кто даровал отряду мастера Фехта изящность действий, кто заточил их, одарил их безжалостной хитростью над их несчастными врагами.

Последний из ренегатов, последовавших за Фехтом в бой, не стал отважно переть вперёд, превозмогая обстрел сил планетарной обороны Дастиньона, защищённый своей верой в Повелителя Мух и болезненно-зелёной бронёй Гвардии Смерти. Но он всё равно следовал за Фехтом. Тот, кого звали Эрастон, носил доспехи, покрытые потёртой чёрной краской поверх холодной стали, и всё это было наполовину завёрнуто под чересчур большой домотканый плащ с капюшоном, разбивавший его силуэт. Он не сражался – он убивал. Он не атаковал, а бил по флангам. Он не стоял, а крался. Он проводил столько же времени вдали от нашего культа, сколько и рядом с ним, казалось, пребывая в постоянном режиме патрулирования и разведки, скользя меж тенями и организуя одну засаду за другой. Когда Эрастон что-то говорил в бою, это был не рёв семикратными проклятьями, как это делал Гельминт, не хрюканье, рёв и причитания бездумного Фейна, и не похвальба вперемешку с вызовами, как у несносного Кишащего Личинками. Эрастон клялся. И я не о том, что он произносил запретные слова – грубые и богохульные по имперским меркам. Нет, я имею в виду, что он давал обеты.

– Я заключаю пакты и даю обещания, я призываю клятвы момента. Я торгуюсь, – пояснил он мне спустя примерно неделю после начала нашего странствия по сельской местности. Я нагнал его на окраине цели нашего рейда, где он деловито разделывал павшего врага после успешно проведённой засады. Его кожа была бледной, но не такой болезненно-вздутой или мертвецки-пастозной, как у других, и хотя под глазами Эрастона пролегли усталые мешки, они, эти глаза, всё время метались по сторонам, ни на йоту не теряя остроты. – И когда мои молитвы оказываются услышаны, я уплачиваю свои долги, чтобы меня услышали снова, если я позову.

По сравнению со своими дородными товарищами-ренегатами Эрастон отличался худобой, и не получил столько же ярких даров, изменяющих плоть – если имел их вообще. Он выглядел… пугающе человечным. Его доспехи не были чем-то извращённым, покрытым рунами, истекающим жидкостями, переливающимся рябью или подобным плоти. Они отличались такой же холодностью и твёрдостью, как и его взор, и временами он частично или целиком снимал их, чтобы двигаться тише. У него было умение, которым отличаются некоторые крупные люди – передвигаться так, словно они намного меньше. Способность настоящего убийцы.

Вся эта холодная нормальность, даже обыденность, которую он мог демонстрировать, почти что позволяли забыть о том, что он, продолжая беседовать со мной, очищает фермера от кожи до костей буквально у меня на глазах.

– Кто же на них отвечает? – жадно спросил я, пока с кончика жаждущего нацарапать новые мерзости на старых бумагах пера стекали мерзкие чернила. Я был Писцом, и мне требовалось знать больше. – На эти молитвы, которые вы возносите?

– Я не стану называть их тебе, мальчик, уж точно не за так, – сказал Эрастон, одарив меня кривой волчьей ухмылкой и покачал головой, после чего чёлка ренегата упала на лицо, скрыв его в тени. – Мне известно, что Гельминт поведал тебе истинное имя Владыки Мора, и при этом ничего не взял у тебя взамен. Я – не он. Тебе нечего предложить мне, а потому я не стану торговать с тобой именами равных и соперников Чумного бога.

– Я… могу я предложить вам бессмертие? – Я выдавил из себя улыбку, надеясь, что она всё ещё остаётся очаровательной, несмотря на отсутствующие теперь зубы. Какая-то часть меня всё ещё помнила, что раньше мне не раз делали комплименты по поводу моей улыбки. Перо застучало по бумаге. – Я могу предложить вам стать частью истории!

– У меня слишком много и того, и другого, – с этими словами он отмахнулся от меня своим окровавленным ножом, зажатым в покрытой кровью по локоть руке, и снова покачал головой. – Уходи, писака. Сегодня моя сталь жаждет крови.

Я удалился и не стал разыскивать его для последующих интервью.

Эрастон даже не пытался утверждать, будто бы у него есть клика, банда или толпа рьяных последователей из культа мастера Фехта. Он не был гордым Керрджем или Гельминтом-проповедником и не проявлял ни малейшего интереса к тому, чтобы соответствовать роли кого-то из них. Ни один чемпион не сопровождал его на битву. Для него они были бы просто мёртвым грузом.

Мы совершали очередные набеги, снова и снова, ещё и ещё. Наш марш продолжался практически два месяца кряду, мы убивали и вербовали, прокладывая себе путь по лику Дастиньона. Впереди мы видели плодородные поля и пологие холмы – идиллические, трудолюбивые фермерские общины, кормившие добрую половину сектора. Позади нас оставались мёртвые тела, раздувающиеся на солнце и цветущие новой жизнью, заполненные трупами зернохранилища, поля, чья почва наполовину смешалась с кровью, желчью и отходами, превратившись в месиво под нашими сапогами, а также колодцы, реки и ручьи, благословлённые гнилостными дарами Нургла.

Местное дурачьё с дробовиками и сельскохозяйственным инвентарём пыталось нас остановить. Затем на нашем пути встали более крупные группы с несколькими броневиками, а однажды – даже с жужжащими лезвиями мегакомбайна. Затем стали прибывать непосредственно силы планетарной обороны, разрозненные патрули, поначалу отряды, а затем целые взводы – иммунная система Дастиньона стремилась организоваться, чтобы отразить натиск болезни. Настал день, когда они должны были бросить нам вызов по-настоящему.

Фейн скашивал их, словно пшеницу; оставшаяся у него половина лица была искажена бессловесной яростью, пока он в одиночку удерживал целый фланг. Керрдж изрыгал во врагов равную смесь оскорблений и ядовитой слизи, атакуя по центру вместе с одурманенными гнилью берсерками на хвосте. Эрастон выслеживал вражеских офицеров и устранял их по очереди – либо ловкими ударами ножа, либо шокирующе обжигающим огнём своего богато украшенного плазменного пистолета. Гельминт призывал благословления и проклятия нашего Дедули, разя направо и налево своим новым излюбленным орудием поклонения – косой, которую он превратил в грозного двухлезвийного монстра, сварив сталь со сталью у рукояти с помощью могущественных рун. Признаюсь, моё зрение помутилось, когда я взглянул на них, а руку свело судорогой, когда я попытался было их скопировать.

И через всё это – даже, можно сказать, над всем этим – пробирался Катарр Фехт, чумной чемпион. Его трижды благословлённый болтер изрыгал огонь, сталь и смерть, а несущий чумное заражение кулак выдирал души с каждым грязным взмахом. Он был нашим капитаном, владыкой нашего разросшегося отряда, а не ведущим конгрегацию верующих братом-проповедником. Он не произносил никаких речей, наш Фехт. Он молился Отцу Чумы своими деяниями, а не словами.

В одном из сражений против нас выступила целая треть сил планетарной обороны маленького Дастиньона. Фехт отбросил их прочь, пополнил своё воинство уцелевшими и повёл нас делать то, что нам заблагорассудится, на просторах плодородной сельской местности.

Я благословляю написанные моей рукой страницы как мокротой, так и слезами гордости – ибо я плачу, пока пишу этот отрывок. Да не посмеет сказать никто, что мои одноклассники, мои братья и сёстры, мои сверстники не сделали всё возможное, чтобы следовать примеру Фехта. Куда он вёл, туда мы и следовали. Он был нашим пастырем, а мы его стадом. Что он делал, тому мы и подражали. Неделями мы росли в своём поклонении Нурглу, и каждая душа в нашей продолжающей увеличиваться армии знала, что за это мы должны благодарить Фехта – признаком праведности нашей веры стал момент, когда из раздутых животов мёртвых врагов и друзей вырвались первые нурглики, которые тут же принялись резвиться.

Семь раз по семь трупов разделали мы, порубили и выставили напоказ после первой битвы, которая предоставила нам достаточно тел для воплощения своего замысла, направляемого приказами Фехта и ведомого проворным клинком Эрастона. Семь шрамов, смазанных извлечёнными из свежих тел нечестивыми жидкостями, выцарапали мои одноклассники на своих телах – подстрекаемые Кишащим Личинками, все они молились о том, чтобы раны должным образом воспалились и стали предметом гордости для окружающих. Семь имён выучили мы во имя Нургла – семь имён, чтобы говорить наиболее правильно, когда твой рот наполняется кровью и желчью, а то и смесью того и другого; семь имён, чтобы шипеть их сквозь стиснутые зубы, когда молишься о выживании после ранения на поле боя.

Семь ударов мы выучили, обученные проповедником войны, и по семь часов в день самые физически крепкие, самые верные из нас тренировались с оружием. Гельминт обучал нас священной комбинации из семи атак, предназначенных для того, чтобы искалечить, изуродовать и лишь в конце, при необходимости, даровать смертельный удар клинком. Оррион Гельминт обожал семикратный шквал, который он сотворил.

Нургл и мастер Фехт всегда желали, чтобы мы не убивали своих врагов сразу, а оставляли их живыми на достаточно долгий срок, чтобы проверить их доблесть. Простодушный Фейн позабыл об этом, или же его жестокость превзошла этот догмат нашей эгалитарной веры. Зловещий Эрастон убивал так, как хотел, и весьма эффективно, однако остальные верующие, даже мастер Фехт – особенно мастер Фехт – делали всё возможное, чтобы затянуть бой. Они предоставили нам, кадетам, шанс выжить и выстоять. Они удостоили каждого крепкого фермера такой же возможности дать бой. Более того, они старались предоставить точно такую же возможность как можно большему числу солдат сил планетарной обороны. Если наши жертвы осознавали, что их раны слишком тяжелы, если они видели, что битва проиграна, если у них открывались глаза на живую болезнь, которую предлагал Нургл и распространяли его чумные десантники, им разрешалось присоединиться к нам. Полностью. Без оговорок. Удостоившись однажды благословений Нургла, от них не отказываются. Благословлённые мухами, помазанные мокротой, поклявшиеся служить словами, от которых кровоточили их дёсны, пленники присоединялись к нам. Брат Трейсон принимал их и находил им место в наших рядах.

Мы росли. Мы гноились. Мы маршировали.

Мы не передвигались на каком-то транспорте, о нет – машины наших врагов выводились из строя взрывчаткой или благословлялись семью жидкостями и оставлялись в качестве даров – а мы продолжали свой марш. Быть может, это и замедляло движение, зато у нас было больше возможностей распространять свою скверну, и наша цель всегда оставалась ясна.

– Мы направляемся в столицу, – прогрохотал однажды ночью Фехт, его сокрытая шлемом голова всегда смотрела вперёд и вверх, в направлении звёзд. – И к кораблям, которые покидают планету. Если они могут везти зерно в другие миры, они способны везти и нас. А если они могут везти нас, мы можем везти и нашего Владыку Мора.

– Назад к звёздам! – взревел Гельминт, гротескно осклабившись, сопровождающий своего пастыря культ ликовал.

– Назад к Чумному флоту! – Керрдж полностью разделял его энтузиазм, размахивая над головой своим тесаком.

– Назад к Ядовитым Мореплавателям! – Гельминт возвысил голос, его хор гармонично вторил лидеру.

– Назад к лорду Скурвитраксу! – проревел Керрдж.

– Назад к лорду Скурвитраксу, – Фехт оборвал их довольные вопли своим низким, скрипучим, деловитым рычанием. Тишина опустилась подобно савану на всех, кто был достаточно близко, чтобы слышать. Я наблюдал, как его ужасающе прекрасный чумной кулак сжался с такой силой, что трижды благословлённый металл застонал и заскрипел.

– Назад к лорду Скурвитраксу, конечно.

Прежде я не слышал этого имени. Мастер Фехт не говорил об обстоятельствах изгнания своего отряда, лишь кратко упомянув это событие. Воодушевлённый форсированным маршем по сельской глубинке, огнями далёкого города, кульминацией нашего нечестивого рейда, я набрался смелости и решил расспросить его. Я осмелился настоять на большем.

Я так и поступил, пока мы шагали вдвоём по периметру нашего зловонного лагеря, не отходя слишком далеко, чтобы не потерять смрад культа за спиной. Чемпион остановился и воззрился на далёкие огни планетарной столицы.

– Он насмехался над нами, – наконец пророкотал мастер Фехт. Его доспехи шипели и булькали, когда он говорил о своём прошлом и, возможно, будущем господине. – И наш лорд-капитан бросил вызов приказам Скурвитракса.

Фехт не двигался. Он стоял на месте, словно статуя, если не считать жужжания окружающих мух; голос Гвардейца Смерти доносился не только из-под его шлема, но и отовсюду и из ниоткуда.

– Наш лорд-капитан искал свободы и своего собственного корабля. Он взбунтовался. Я последовал за ним, как и многие другие, как все мы поступали на протяжении веков. Разве не видел он в нас воинов Долгой войны, до сих пор? Разве не был он избранником Нургла? Образцом служителя Владыки Чумы? Возлюбленным сыном, перворождённым, Перевозчиком из Шестой чумной роты?

Фехт издал ужасный глухой звук, который с равной вероятностью мог быть фырканьем или смехом. Для меня это прозвучало как последнее глупое удивление, которое издаёт кадет Схолы Прогениум, когда он внезапно понимает, что его схватили за уши и швырнули на мраморные ступени.

– То, что мы забыли... и чего нам это стоило... так это то, что лорд Скурвитракс тоже был избран Нурглом.

На мгновение я практически сумел представить, что где-то под этой бронёй он был человеком. Мог вообразить себе отсутствующий взгляд его глаз. Мог нарисовать образ кривой усмешки на его губах, самоуничижительной, как у того, кто крепок задним умом.

– Мы... – Он издал слабое бульканье, всё ещё не двигаясь с места. – Выбрали не мудро. Последовали не за тем человеком. Мы сражались – и проиграли. Но поскольку мы не убиваем тех, кто принимает объятья Дедушки Нургла, то в своей безжалостности Скурвитракс не убил и нас.

Я услышал скрип ржавого металла и увидел, как голова Фехта едва заметно шевельнулась, а его влажный взгляд поднялся над столицей.

– Подобно блевотине, нас извергли из флота, а не убили. Выплюнули сюда. Высадили с корабля. Как-то раз я говорил тебе, парень, что мы должны заново заслужить право на звёзды и славную, смертоносную пустоту между ними. Мы должны вынести испытание в форме этого жалкого пасторального мирка. Должны заразить его. Осквернить его. Мы должны заново заслужить благосклонность лорда Скурвитракса, заново заслужить милость Владыки Чумы.

Ещё один визг ржавого металла – хозяин кивнул в сторону огней далёкого города.

– И мы сделаем это там.

Дастиньон был мягким, плодородным миром. Фехта ожидал вовсе не грандиозный улей, не величественная крепость и не впечатляющая военная база. Он столкнулся с одним-единственным настоящим городом, единственным полноценным населённым пунктом, существовавшим почти что исключительно ради того, чтобы контролировать сбор зерна в отдалённых поселениях, его сортировку и хранение с последующим распределением даров планеты среди доставлявших их в соседние миры кораблей торгового флота. Бьющееся сердце агромира было его столицей, и мы держали это сердце в своих руках. Всё, что нам оставалось – это напрячься и сжать его посильнее.

В последние дни нашего марша Фехт с серьёзным видом разослал партии фуражиров. Керрдж вёл первую, Эрастон командовал второй, а Гельминт ухаживал за оставшимся стадом и всё время подстёгивал их двигаться вперёд в неумолимом, изнурительном темпе нашего хозяина. Неделями мы брали то, что могли, и портили остальное, но уже почти что пробил час брать больше, и больше, и больше. Не просто оставлять продукты киснуть, а запасаться ими. Готовиться к осаде.

Мы окопались в холмах за пределами столицы.

По мере того, как проходил день за днём, наш лагерь расцвёл, словно прекрасная раковая опухоль. Далёкие партии фуражиров снабжали нас пищей таким же образом, как далёкие колонии земледельцев доставляли её в столицу – пусть этот процесс сложно было назвать быстрым. Траншеи были выкопаны, костры зажжены, святилища – собраны, а приличествующие ситуации жидкости пролиты. Гельминт и его хор возвысили свои голоса в семикратном диссонансе и обращали в свою веру новичков, искажая тела верующих так, чтобы те лучше соответствовали их затронутым скверной душам. Хулиганя и приплясывая, в собранных нами нечистотах плескались маленькие нурглики. Жаждущий кровопролития Керрдж бродил тут и там, молясь о появлении незваных гостей, которых он мог бы угостить своей вязкой слизью. Фейн, в свою очередь, просто стоял безмолвным истуканом в самом центре нашего лагеря, ожидая приказа о скорой резне. Эрастон крался по периметру, тень среди теней.

Следующий всплеск насилия едва не пришёл из наших рядов. По сравнению с нашими бесчинствами в сельской местности, эта полу-осада была скучным и унылым занятием. Не потребовалось много времени, чтобы терпение присутствующих иссякло и многие начали показывать свой норов. Ссоры и резня между культистами и смертными, затронутыми дланью Нургла – это одно, но ситуации, когда кровопролитие грозило выйти за рамки – совсем другое. Двое лейтенантов мастера Фехта едва не поубивали друг друга – и я, как Писец, был тем, кто был там, когда это случилось.

Керрдж Кишащий Личинками и Эрастон оказались в тупике в тот самый момент, когда я прибыл. Мне так и не удалось узнать, что же именно их спровоцировало. Никто не слышал их предшествующего разговора – или, во всяком случае, никто не мог поведать об этом мне. Так что я опишу лишь то, что видел собственными глазами: они застыли, как на картине, лицом к лицу. Туша Керрджа буквально нависла над гораздо более тощим ренегатом, расстояние между обоими было настолько близким, что скользкий язык, высунувшийся из нагрудника чумного десантника, пробежался по чёрной броне Эрастона и оставил слизистый след и на её поверхности и выгравированных рунах.

– Ты – не истинно верующий, – голос Кишащего Личинками, одновременно сердитый и влажный, разнёсся очень далеко. – Я слышу тебя! Торговаться с Дедушкой, а не умолять его? Не падать ниц к его ногам?

Гвардеец Смерти держал свой зловещий, ржавый тесак на одном плече, готовый обрушить его на ренегата. Он каким-то образом наклонился ещё ближе, и порыв ветра из его респиратора – влажные испарения, которые прикончили бы любого человека на планете – лишь взъерошил тёмные волосы Эрастона.

– Что, думаешь, ты лучше нас? Лучше меня?

– «Думаешь»? Вовсе нет, – спокойно ответил Эрастон, слегка покачав головой и сменив позу. Керрдж напрягся, почувствовав лёгкое прикосновение. – Я знаю, что я таков.

Внезапно обоих осветило снизу резкое синевато-белое сияние, и над фоновыми звуками лагеря раздался пронзительный вой. Эрастон прижал свой плазменный пистолет к раздутому брюху чумного десантника, дуло древнего оружия скрипело и скрежетало по грязно-зелёной броне звуками трения металла о металл. Оба замерли, и весь мир затаил дыхание. Если Кишащий Личинками испытает скорость своего поцелованного чумой тесака против реликтового плазменного пистолета Эрастона, неизвестно, чем всё это может закончиться. Единственной несомненной истиной подобного противостояния было то, что один из них умрёт – или, что не менее вероятно, оба.

Палатка Фехта заколыхалась и содрогнулась, и он выскочил наружу – мрачный и разъярённый.

– Довольно. – Голос чемпиона был подобен скребущемуся о ржавый лист металла камню, громоподобные шаги его сабатонов звучали подобно ударам черепа по ступеням часовни.

– Прекратить, или это сделает Фейн.

Терминатор едва заметно пошевелился, повернув голову вполоборота, чтобы взглянуть на противостояние своей пустующей глазницей; ручища Фейна подняла подвесную автопушку «Жнец», после чего направила её прямо на обоих спорщиков. Внутри колёс и стволов орудия мокрые твари корчились в предвкушении убийства.

Респиратор Керрджа издавал непрерывное шипение, а сам он не отступал. Что-то ужасное промелькнуло в безжалостных глазах Эрастона, удерживая его от продолжающегося вызова; тени на лице отступника стали длинными и тёмными от резкого свечения плазменного пистолета. Его ноздри слегка раздулись, почти как у самого Керрджа, напоминающего фыркающего перед атакой быка... момент повисшей в воздухе угрозы растянулся... а затем Эрастон просто тихо вздохнул.

Он дезактивировал свой плазменный пистолет. Синевато-белый свет померк, когда сила звезды вернулась обратно в извивающиеся, готовые к бою катушки реликтового оружия.

– У меня есть работа, – заявил Эрастон, отворачиваясь от Керрджа ради короткого кивка Фехту. – И долг, который необходимо уплатить.

Керрдж ещё долго продолжал стоять на том же самом месте, пока ренегат разворачивался к нему спиной и удалялся прочь; каждый в лагере знал, что Гвардеец Смерти всерьёз подумывает о том, чтобы выхватить изрыгатель чумы, который, как и всегда вне боя, оставался приклеенным слизью к ранцу его брони в пределах лёгкой досягаемости. Я уже видел, как брызги содержимого этого оружия плавили металл, а то, что они делали с плотью... о, это было поистине священным. Один выстрел этой мерзостью, пожалуй, мог бы сразить наповал даже Эрастона.

Глазное яблоко на наплечнике Керрджа отворилось, смахивая корку из выделений, и уставилось прямо на нависающую, готовую к действиям тушу Фейна. Оно слезливо моргнуло, ещё разок взглянуло на терминатора – а затем закрылось, словно бы прячась.

– Если у тебя нет приказов для меня... – Керрдж удостоил Фехта едва заметным кивком и получил примерно такой же в ответ, после чего развернулся и ушёл.

Став свидетелем этой сцены, я сразу узнал неподчинение. Распознал неприятности, когда нацарапал сведения об увиденном с помощью костяного пера и блестящих чернил.

Позднее, когда мы с хозяином обходили периметр и занимались осмотром лагеря, я осмелился заговорить, обратившись к нему с расспросами о произошедшем. Кишащего Личинками снова отправили на дело, чтобы как следует его занять. Ему выпало надзирать за тем, как наши трудолюбивые фермеры превращали дальнобойные тягачи-зерновозы в импровизированные укрепления, чтобы блокировать дороги на более долгий срок, наладить нашу оборону, а также сбить с толку танки и бронестранспортёры местных СПО. В ночном воздухе раздавался визг пил, а всевозможные сварочные инструменты изрыгали огонь и грызли сталь.

– Керрдж нетерпелив. Ему не следует быть таким. Ведь он знает, почему. Мятеж, неудача, они... сбили его с толку. Слишком порывистый. Гвардия Смерти не торопится, – сказал мне Фехт, и я моментально записал услышанное. Нечто прекрасное и ужасное вдали, около сердца нашего лагеря, издавало невозможный шум. Хор Гельминта повысил голоса, чтобы звучать в гармонии с какофонией. – Мы идём на прорыв, когда выбираем удачный момент, и в своём собственном темпе. Мы превозмогаем. Мы терпеливы. Мы способны быть такими. Мы знаем, что в конце концов любая битва уже выиграна. Нам нужно всего-навсего прожить достаточно долго, чтобы узреть победу.

Ещё один крик позади нас прорезал воздух, и я узнал тон горлодёрских гимнов хора. Сталь – это не всё, над чем работал наш культ ради укрепления обороны. Оррин Гельминт молился и вершил жертвоприношения, создавая всё больше и больше мутантов, доставляя больше даров, закаляя, скручивая и деформируя ещё больше наших новых братьев и сестёр. Даже если Фехт и слышал это, он не подал виду.

– Теперь наш план требует терпения, – произнёс он густым и металлическим голосом из-под своего склизкого, наполовину проржавевшего шлема. – Мы перерезали артерии столицы, сокрушили железнодорожные линии, перекрыли дороги и тем самым схватили её за горло. Всё, что остаётся – это просто задушить их. Мы отрезали их от половины входящих поставок продовольствия. Мы заставим планетарного губернатора сделать выбор. Невозможный, с учётом известных последствий.

Чумной кулак Фехта согнулся у его бока, и металл зашипел. Он держал в этой длани целый мир.

– Дастиньон способен прокормить себя или целый сектор. Он не в силах сделать и то, и другое – уж точно не тем, что мы загадили, и не тем, что мы забрали, не той половиной континента, что мы отняли у них. Если они будут платить десятину, они будут голодать, а когда они ослабеют – мы их убьём. Если они не станут платить десятину, если они попытаются противостоять нам – тогда вымрут другие миры. И тогда Империум явится и попытается прикончить нас обоих. На какое-то время они попытаются утолить голод сектора. Восточные фермы забьют свои дороги транспортом, грузовозы будут спешить из города в те сельские районы, до которых способны добраться, туда и обратно. Корабли покинут мир с грузом зерна. Жители столицы увидят их уход, пока сами будут довольствоваться пайками. Их животы сведёт от голода. Их решимость ослабнет. Наша же – не ослабеет никогда.

Фехт издал звук, напоминающий удовлетворённое хрюканье, и я поспешил за ним, чтобы завершить осмотр периметра. Пока он шёл по лагерю, его сопровождало облако мух и приглушённый уважительный шёпот. Войска культистов смеялись, похвалялись или сражались друг с другом на потеху Керрджу. Верующие бросались ниц прямо в жижу, чтобы отвести взгляд от Гельминта – будущего счетовода – или возвышали голоса в его восхвалении.

Шло время. Дни сменялись неделями. Мы могли разве что наблюдать, как один корабль за другим из неуклюжего торгового флота устремляются в космос – будучи достаточно близко, чтобы видеть их, но в то же время слишком далеко, чтобы не иметь возможности до них добраться. Каждый уходил не просто с трюмом, полным столь необходимого зерна, но и со знанием о нашем набеге. Каждый уходил с сообщением, которое принесёт всем нам погибель, если мощь Империума обрушится на наши головы. Каждый уходил, а мы продолжали гнить в своём лагере и ничего не делать. Наш моральный дух разлагался.

Фейн просто ждал – бездумный и нечеловечески терпеливый, самый опасный монстр на планете. Керрдж стал настоящим бедствием для лагеря, ужасая наших собственных культистов, изрыгая яды и смертоносную желчь всюду, куда бы ни пошёл. Эрастона, умного, но лишённого терпения, нигде не было видно. Брат Трейсон в открытую проклинал ренегата, опровергая его преданность и сея зёрна сомнений, хотя в то же время жёстко поддерживал подобие порядка среди культистов.

Оррион Гельминт проповедовал. Центральными темами его проповедей были нетерпение и неповиновение. Мятеж. Его идеи распространялись, оскверняя плоть нашего единства, подобно нарыву. Наш командир ничем ему не мешал.

Я сидел вместе с мастером Фехтом в его полевой палатке – сооружении из красного шёлка, взятого в качестве трофея у вражеского полковника. Передние клапаны были полностью открыты, позволяя лагерной вони свободно проникать в убежище командующего. Ветер, что нёс проповедь Гельминта, колыхал стены палатки, заставляя её дрожать, словно мы находились внутри пульсирующего внутреннего органа огромного розового зверя.

Одинокие, в предсмертных муках, по словам Гельминта.

– Мы умрём здесь! Сложим головы на этой скале, не получив никакой славы ни для себя, ни для нашего замечательного, несчастного Дедушки! Этот смиренный, плодоносящий мир, – он буквально выплёвывал каждое слово, как будто оно оставляло неприятный привкус во рту, – это захолустье станет для нас могилой, для всей нашей группы, если мы не начнём действовать! Даже неверный мерзавец Эрастон узрел это и ускользнул, умный крысёныш, бросив нас подыхать!

Я записал это – каждое опасное слово. Пока Гельминт вещал, мастер Фехт просто стоял и смотрел, такой же неподвижный и безмолвный, как и терминатор Фейн.

– Даже пока я говорю, – прорычал потенциальный счетовод, указывая куда-то назад взмахом косы, – очередной корабль взлетает! Ещё один шанс среди звёзд утекает сквозь наши пальцы! Ещё одна возможность распространить благословения Нургла улетает ради того, чтобы кормить. Питать. Чтобы помогать.

Он сплюнул.

– Что это? Уже четыре? Пять? Сколько ещё? Сколько ещё кораблей, доверху заполненных зерном Дастиньона, насытят животы наших врагов? Скормят свой груз солдатам Астра Милитарум, пехотинцам Ложного Императора? А также его священникам, его воинам, его верным и преданным слугам, чтобы все они могли вырасти здоровыми и крепкими от щедрот этого мира?

Его хор зашипел и выругался при одной лишь мысли об этом. Брат Трейсон, не так уж давно и сам бывший аббатом, взревел от негодования. Фехт продолжал стоять молча. Терпеливый. Непоколебимый.

– Так вот я говорю – хватит! Довольно! – Гельминт взмахнул косой, на сей раз указывая вовсе не на город за своей спиной, откуда и в самом деле грузно поднимался ввысь грузовой транспорт с зерном – его оружие указывало на Фехта. – Во имя Чумного бога, я бросаю тебе вызов! Во имя Владыки Разложения, и претендую на твои титул и главенство, чемпион! Во имя Отца Чумы, я заявляю, что ты не годишься для правления!

– Наконец-то, – раздался голос Фехта, удовлетворённого тем, что назревший нарыв наконец-то проколот, – ты нашёл в себе смелость. Ну так давай, сделаем это.

Приближаясь к противнику, чемпион поприветствовал его хриплым рычанием. Чумной кулак на его правой руке сжался в жесте, удерживающем верного Фейна от вмешательства.

Гельминт, ожидавший именно такого выплеска эмоций и предвидевший открывающуюся возможность, ринулся вперёд с поразительной скоростью, выставив косу прямо перед собой.

И вот так началась их битва.

Они сошлись – близнецы-владыки распада, близнецы-звери порчи, близнецы-чемпионы Владыки Чумы и Мора. Гвардейцы Смерти. Чумные десантники. Герои в доспехах цвета зелёной мокроты, извращённые, изуродованные и благословлённые сладкими дарами благосклонности Дедушки Нургла. Они оба были неумолимы, оба – нечеловечески сильны, оба – мастера войны и смерти, ветераны сотни раз по сотне битв. Как это часто бывает в поединке действительно одарённых убийц, бой завершился быстро и жестоко.

Я видел, как комбинация развернулась всего в несколько ударов. Гельминт взмахнул своей громадной, двухглавой косой в смертоносном узоре ударов. Семи, если быть точным. Они были предназначены для того, чтобы искалечить, затем изуродовать и только в конце убить.

«Вы отнимете у них ноги, чтобы они могли встретить Нургла на коленях», – сказал нам Гельминт несколько недель и жизней назад. Я наблюдал, как его покрытая рунами коса прочертила в воздухе дугу, чтобы ударить по бронированному колену Фехта, глубоко взрезав его и завизжав после столкновения с благословлённой Нурглом бронёй. Фехт споткнулся, потеряв равновесие. Один.

«Отнимите у них оружие, чтобы они не могли покончить с собой», – проповедовал Гельминт нашей группе нетерпеливых прогенов, внимавших ему с широко раскрытыми глазами. Теперь я наблюдал, как его ужасающее оружие резало и рубило, рассыпая искры и отклоняясь от силового поля, рябившего вокруг массивного чумного кулака Фехта. Чемпион ответил, но чересчур неторопливо – его размеры и масса в схватке с более быстрым, более агрессивным Гельминтом оказались скорее недостатком, чем достоинством. Проповедник наносил режущие удары снова и снова, рассекая мясистые трубки и извивающиеся провода, которые связывали реликтовый силовой кулак с рюкзаком мастера Фехта и хранящейся внутри нечестивой энергией. Энергетическое поле издало звук, каким-то образом бывший одновременно электрическим и влажным, а затем умерло. Два, три, четыре, пять.

«Вскройте их животы, чтобы нурглики могли играть в их внутренностях». Урок Гельминта вернулся ко мне, когда его вращающаяся коса полоснула по доспехам Фехта, оставив узкий, но всё же порез. Нагрудник Гвардейца Смерти Фехта застонал, словно живое существо от боли, и зарыдал прозрачной жидкостью. Шесть.

«Вы забираете их сердца, если они отказываются вручить их Владыке Чумы!». Эту последнюю строчку хор пел для своего хозяина, их голоса возвышались в молитве до сопрано, посылая свою песнь к самим небесам, пока басы и баритоны кашляли и рычали внизу.

Гельминт развернулся, шагнул в атаку и, занеся свою огромную косу, отправил её прямо в цель, пронзая, а не рубя – так, чтобы остриё ударило прямо по нагруднику Фехта. В этом противостоянии победила покрытая рунами коса, на которую воздействовала вся вера, гордыня и жажда власти Орриона Гельминта. Центральная секция, где два лезвия косы встречались спина к спине, лязгнула о доспехи Фехта, когда одно из лезвий целиком вонзилось прямо в грудь моего хозяина. Фехт рухнул на колено, сбитый с ног чистейшей силой нечеловечески могучего удара. Кровь, гной и другие, ещё более отвратительные жидкости хлынули наружу, хлынули в огромном количестве, образовав лужу перед чемпионом, стекая по рукояти косы.

Семь.

Гельминт оставил косу богохульно вонзённой в тело врага, её длинная рукоять поддерживала массивное тело в вертикальном положении. Он развернулся, чтобы призвать свою толпу культистов. Они на мгновение замерли – а затем взревели, восхваляя Нургла. Гельминт поднял обе руки и возвысил голос – скрытый толпой, но наверняка молящийся – и ощутил всю силу и славу бытия счетоводом, пока его верные последователи кричали ему слова обожания. Он стоял перед ними, запрокинув голову и впитывая величие момента своей славы.

Он не знал того, что они восхищаются не им. Он не видел того, что видели они.

Оставшийся у него за спиной Фехт содрогнулся. Его тело сотрясалось от чего-то вроде кашля, и водопад жидкостей хлынул по нагруднику из-под шлема.

Невероятно, но мастер Фехт тяжеловесно встал. И он стоял.

Без питания или нет, чумной кулак чемпиона устремился вперёд и схватил Гельминта прямо за его запрокинутую голову. Будущий счетовод издал удивлённый, булькающий и глухой звук, когда его сбило с ног. Трубки и шнуры, которые номинально связывали кулак Фехта с силовой установкой, копошились и извивались, подобно горсти змей. Сила в реликтовом силовом кулаке исходила не извне, но изнутри. Она исходила от самого Фехта и его веры в Нургла.

– Глупец. – Голос Фехта звучал более влажно и резко, чем когда-либо прежде, но вместе с тем и глубже, каким-то образом обретя ещё большее могущество. Я знал, знал в самых скользких, покрытых слизью глубинах своей души, что он пал как чемпион и восстал как нечто большее. Нечто куда более ужасное. Нечто благословенное, дважды, и трижды.

– Ты считаешь, кровь – всё ещё слизь, что смачивает мои кишки? По-твоему, то, что её качает, всё ещё сердце? – Фехт встряхнул Гельминта в воздухе, словно его брат чумной десантник был не более чем младенцем. – Скажешь, я всё ещё только мускулы, сухожилия и кости?

Он подтянул Гельминта – ноги последнего едва касались земли – к себе, практически заключив его в объятья. Выступающее лезвие двойной косы влажно сверкало. Фехт тянул и толкал, пока Гельминт слабо дёргался в попытках сопротивляться. Безрезультатных. Жалких. Фехт тащил меньшего чумного десантника к его собственному оружию, кощунственно торчащему из его, Фехта, собственного тела.

– Что, думаешь, Нургла ублажают одними словами да молитвами? Ты всерьёз считаешь, будто вообще поклоняешься Нурглу? – Фехт булькал и рычал, его глас был самым славным и ужасающим, что я когда-либо слышал в своей жизни. – Глупец! Щенок! Слабак! Ты поклонялся себе одному! Верил только в себя самого!

Фехт закончил тянуть и толкать, и резать – последний разрез коса Гельминта завершила сама собой. Бронированное тело чумного десантника рухнуло на камни со звуком, вызывающим ассоциации с металлическим ведром, полным свиных помоев.

Чемпион протянул одетую в броню длань и поднял голову Гельминта высоко в воздух.

– Ты не поклоняешься Нурглу счётом! Песенками! Молитвами! Ты поклоняешься ему, проявляя стойкость! Веря в него! И, превыше всего, исполняя его работу!

Фехт продолжал сжимать голову Гельминта, и та развалилась на куски. Хозяин зарычал и выбросил хрустящие, мокрые останки в толпу, в направлении города. Когда несколько счастливчиков оказались забрызганы останками его жертвы и принялись выражать свою бурную радость, он не без бульканья и кашля велел культистам заткнуться властным окриком.

– Это, – указал он на удаляющуюся точку грузового тягача, – не четвёртый корабль, покинувший сей мир с момента нашего прибытия, и не пятый. Если бы во всём варпе какой-нибудь олух и должен был знать об этом, так это Гельминт – ибо сей корабль седьмой.

Его вторая рука обхватила рукоять косы.

– Семь кораблей оставили шрамы в небесах этого мира с момента нашего прибытия, но и они не сумели избежать нашей хватки. – Он начал извлекать глубоко вошедшее в его грудную клетку лезвие косы, завизжавшее о броню по всей длине, пока чемпион неторопливо и упорно извлекал его из груди. – И Эрастон вовсе не бросил нас. Он там. В городе. Делает... нргл... – Он наконец-то вытащил лезвие из неведомых, дрожащих, мокрых тварей, обитавших в полости его нагрудника. – Делает то, что делает. Делает то, на что мы неспособны без его более мягкого, более лёгкого прикосновения. То, о чём мы с ним говорили, то, что я ему велел, ради распространения даров Дедушки...

Фехт выпрямился, ударив лезвием косы по земле и став выше, чем когда бы то ни было.

– Эти корабли несут в своих чревах скверну. Они засеяны болезнью. Они обрели благословение Нургла и распространят его по всей системе. Семь кораблей – семь даров, отправленных во имя Нургла. И теперь один из них остаётся в порту. Ожидает нас. Ждёт, когда мы продемонстрируем свою силу и возьмём его. – Бесстрастный, безликий шлем чемпиона обвёл взглядом толпу, его стальной взор остановился на Керрдже, единственном из оставшихся, кто мог когда-либо осмелиться бросить ему вызов. Младший Гвардеец Смерти оказался не на высоте. Хотя, стоит отдать ему должное, он не стушевался и встретил взгляд командира. – За всё это время мы успели потерять терпение? А они успели заболеть! Истощиться. Ослабеть.

– Разденьте его. – Фехт указал на труп у своих ног чумным кулаком, скользким от красно-серой слизи, блестящим, словно лестница, ведущая в далёкую часовню. Оррион Гельминт словно уменьшился. – Расчлените. Разделайте. Сожгите, ибо он не достоин разложения.

Толпа зашепталась с коллективным вздохом от нанесённого ей ужасного оскорбления. Существа, что когда-то были певцами хора, зашипели и бросились исполнять чемпионскую волю, щупальца и клешни хватались за доспех и рвали сталь на части. Некоторые умирали, вдохнув то, что содержалось под бронёй, но культисты знали, что в противном случае, если не докажут свою преданность, они умрут все до единого.

– К тому времени, как мясо на его костях обуглится, мы снимемся с лагеря. – Сказав это, Фехт обратил своё скрытое шлемом лицо в направлении столицы.

– Сейчас самое время! Нурглу даровано семь кораблей, и пришло время нам пожинать свой собственный урожай! – взревел он, поднимая скользкую от крови косу. – Нам нужно уничтожить город и захватить корабль!

Я строчил так быстро, что сломал своё длинное костяное перо. Я так спешил записать всю речь мастера Фехта, от и до – ведь это такой редкий шанс! – и всё это время мне хотелось отнести свои инструменты к телу Гельминта, собрать его соки, заточить его кости. Какую бы прекрасную бойню мы ни учинили в городе, какую бы заразу ни распространили от Дастиньона до самых звёзд, какие бы великие и ужасные деяния мастер Фехт не запланировал для нас на следующий раз... Я буду тем, кто запишет их. Я заслужил своё положение. Я заявил право на своё собственное бессмертие.