Фулгрим: Совершенный сын / Fulgrim: The Perfect Son (роман)

Перевод в процессе: 6/26 Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 6 частей из 26.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Фулгрим: Совершенный сын / Fulgrim: The Perfect Son (роман)
Автор	Джуд Рид / Jude Reid
Переводчик	Praesagius
Издательство	Black Library
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Слишком долго Детям Императора отказывали в том, что принадлежало им по праву. Когда-то славный легион раздроблен на отдельные банды, которым только и остается, что разорять миры один за другим в тщетной погоне за миражами и излишествами. Но теперь все изменится.

Прочитайте его, потому что

Фулгрим поручил своим сыновьям простую задачу, но что, если она намного сложнее, чем казалось на первый взгляд? Как поведут себя своенравные Дети Императора, когда дела пойдут не так гладко, как им хотелось бы – с их высокомерием, междоусобными конфликтами и несхожими взглядами?

Лорд Фулгрим – преображенный примарх Третьего легиона, Совершенный сын, Наследник Императора – поставил перед своими разобщенными воинами задачу: покорить имперский мир Горнило и добыть голову Черного Храмовника, возглавляющего оборону этого мира.

Но планы Фулгрима идут намного дальше покорения одной планеты. Стремительный и кровавый набег превращается в изнурительную осаду. Успех предприятия сомнителен, мир в огне, легион раздирают междоусобицы, и будущие чемпионы вынуждены посмотреть в лицо горькой истине. Чем им придется пожертвовать ради победы и благосклонности примарха, и что останется от них, когда война подойдет к концу?

Вот уже более ста веков Император неподвижно восседает на Золотом Троне Земли. Он — Повелитель Человечества. Благодаря мощи его несметных армий миллион миров противостоит тьме.

Однако сам он — гниющий полутруп, Разлагающийся Властелин Империума. Жизнь в нём продлевают чудеса из Тёмной эры технологий, и каждый день ему в жертву приносят по тысяче душ.

Быть человеком в такие времена — значит быть одним из бесчисленных миллиардов. Жить при самом жестоком и кровавом режиме, какой только можно вообразить, посреди вечных битв и кровопролития. Слышать, как крики боли и стенания заглушаются алчным смехом тёмных божеств.

Это беспросветная и ужасная эпоха, где вы найдёте мало утешения или надежды. Забудьте о силе технологий и науке. Забудьте о предсказанном прогрессе и развитии. Забудьте о привычной человечности и сострадании.

Нет мира среди звёзд, ибо во мраке далёкого будущего есть только война.

ПРОЛОГ

СОВЕРШЕННЫЙ СЫН

Давным-давно в далекой стране жил могущественный король. Он правил блистательней, чем все его предшественники, он принес мир в королевство и соседние страны, под его отеческим покровительством народ стал мудрым, процветающим и добрым. Но шли годы, преклонный возраст лег на короля тяжким бременем, и он задумался: кто будет править королевством после его смерти?

У него было много сыновей, все гордые, красивые и смелые, но никто не мог сравниться с третьим сыном. Уже в колыбели он был прекрасней всех смертных, а в его фиолетовых глазах светилась вековая мудрость. Но когда он подрос и возмужал, гордость короля обратилась в страх. То был сын, о котором он так горячо мечтал. Этот совершенный сын превзойдет отца во всем, о его жизни будут рассказывать легенды, а об отце никто и не вспомнит. Сердце короля терзала язва зависти. Он изгнал совершенного сына, и вскоре некогда процветающее королевство постигли голод, угнетение и война.

Одни говорят, что Принц-Изгнанник пал от руки древнего врага, другие – что враждующие братья отыскали его и попросили примирить их, положив конец мелким дрязгам. Но те, кто слышит истину, которую верные уста нашептывают верным сердцам, мудрее всех – они знают, что однажды Совершенный Сын придет во главе могучей армии, чтобы вернуть царство своего отца и восстановить его давно утраченное величие.

И когда он придет, одесную будет стоять его совершенный сын.

- Старинная народная сказка, автор неизвестен.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

«Какое расточительство».

Мардук Тамарис из Детей Императора, рыцарь-командор Совершенных, мастер клинка, присягнувший на верность самому Сияющему Фулгриму, обнажил клинок скорее от жалости, чем от гнева. Воющий сброд, что бесновался на дальнем конце поля боя, когда-то возможно, и состоял из подобных ему благородных воинов, но десятилетия прискорбной преданности богу гнева и разрушения превратили их в не более чем хищных зверей. Их предводитель, высокий воин в шлеме с гребнем и некогда великолепной красно-бронзовой силовой броне, теперь исцарапанной и истертой до состояния тускло-серого керамита, поднял над головой ржавеющий цепной топор и издал бессловесный рев ярости.

Тамарис подождал, пока отголоски крика не затихнут, а потом произнес:

– Мне горько видеть тебя таким опустившимся, родич.

– Родич? – Апотекарий рядом с ним издал резкий смешок. – Ну, мне этот недоумок никакой не родственник.

Тамарис покачал головой с шутливым упреком.

– Говори учтиво, как приличествует твоему положению, Венахар. Когда-то эта земля была священной.

Что бы ни собирался ответить Венахар, его ответ утонул в оглушительном вопле, который испустил окровавленный чемпион. Когда-то, в лучшие времена, развалины между ними были величественным мраморным храмом, посвященным погоне за болью и наслаждением, но какой-то священный обряд или, возможно, кощунственный ритуал затянул его в Мальстрем. Существующий за пределами реальности, сотрясаемый приливами и водоворотами варпа, храм теперь был не более чем остовом былого великолепия под вечно пылающим небом, и украшали его лишь кровавые потеки да содранные шкуры и скальпы.

Тамарис обнажил меч.

– Совершенные! – Словно одушевленные единой волей, его боевые братья вышли вперед. – Покажите мне свое мастерство!

Враги наступали. Их насчитывалось не больше двух дюжин, но лишь половину от этого числа составляли падшие космодесантники, остальные же были отребьем Нерожденных – бескожие гуманоиды с огромными мечами и четвероногие твари, напоминавшие гончих в тяжёлых ошейниках из шипованного железа.

Шлем скрыл улыбку Тамариса. С каким же удовольствием он отправит этот сброд обратно к их богу.

– Похоже, враг жаждет смерти, – пробормотал он. Воющая стая быстро приближалась. Воздух уже смердел кровью, небеса кружились в варп-водовороте, земля под ногами колыхалась и корчилась, словно ей тоже не терпелось вступить в бой.

Пора было показать врагу, каково это – враждовать с Детьми Императора.

Шесть игл одна за другой вонзились в шею чуть ниже затылка, по рукам и ногам пробежал холодок, а мысли прояснились. Венахару, возможно, и не хватало светских манер, но боевые эликсиры он составлял безупречно.

Внезапно ему показалось, что враги двигались ужасно медленно, и даже громадные боевые псы, чьи лапы так и ходили в мощных, стремительных прыжках, едва-едва приближались к нему. Венахар зашипел от наслаждения, и Тамарис понял, что апотекарий активировал собственную обойму стимуляторов; и вот уже вся банда рядом, клинки обнажены, все его двенадцать отборных воинов, его братья по геносемени и по вере, его избранные.

– Они посмели выступить против нас! – крикнул он. Даже собственные слова раздавались мучительно медленно – разум побуждал его действовать быстрее, чем позволяла сверхчеловеческая физиология; громадные охотничьи твари все приближались. Зияли разверстые челюсти, между окровавленными клыками болтались черные языки, когти прорывали в земле кровоточащие борозды. – Пусть узнают цену своей ошибке!

Тамарис поднял клинок и сделал выпад в тот самый момент, когда стимуляторы в его крови достигли максимального эффекта. Меч не был больше оружием – он стал живым продолжением его воли, такой же частью его, как язык, и столь же быстрым. Он шевельнул запястьем, и сияющий клинок рассек глотку чудовищной гончей, открыв вторую пасть, из которой хлынули потоки полузапекшейся черной крови. Тварь раззявила пасть для крика, и Тамарис тут же прикончил ее, вонзив клинок в открытый рот; злобный огонь еще не успел погаснуть в ее глазах, как он вывернул клинок и перешагнул через труп.

На него бросился кровопускатель с занесенным для удара огромным двусторонним топором, и он отступил в сторону, выжидая до последнего, прежде чем снести рогатую голову с костлявых плеч. Из его груди вырвался звонкий смех при мысли об абсурдности происходящего, о том, что эти глупцы вздумали ему противостоять. Нерожденные, конечно, не умирали – они и живыми-то никогда не были, но какое это имело значение? С каждым ударом, с каждым поверженным противником его мастерство владения клинком все росло, шаг за шагом приближаясь к совершенству.

Венахар рядом с ним тоже смеялся, сражаясь; его любимый цепной нож собирал кровавую жатву среди толп оборванных культистов, которые бросались на него, словно одержимые страстным желанием умереть от его руки. Некоторым это даже удавалось, но Тамарис хорошо знал привычные методы своего помощника. Он бил так, чтобы покалечить, но не убить, а после битвы собирал урожай еще живой плоти, чтобы переработать ее в своем апотекарионе в новые мощные зелья. Отвратительное занятие, чего уж там, но результат говорил сам за себя.

Но где же вожак?

Тамарис взлетел на обломки поверженной статуи и сверху обозрел битву. Выступавшее из-под окровавленной земли лицо ксеноса размером с «Носорог» все еще обладало жуткой, сверхъестественной красотой, но сейчас не время было любоваться мастерством древних резчиков. Вокруг него расстилалось поле боя, движения всех сражавшихся были для него так же ясны и предсказуемы, как если бы их траектории светились в воздухе огненными линиями. Он увидел вражеского чемпиона с парой телохранителей; запрокинув рогатую голову и завывая, тот неуклюже взмахивал цепным топором в попытках отбиться от наседавших на него троих Совершенных.

– Кровь для бога крови! Черепа для…

Тамарис прыгнул. Непревзойденный атлет, он легко покрыл бы это расстояние даже без доспеха и стимуляторов, но с ними он из просто превосходного воина превратился в живую торпеду. Чемпион повернул к нему свое уродливое лицо с налитыми кровью глазами, и Тамарис улыбнулся. Мир вокруг него словно застыл в кристалле; каждое движение было чётким, точным, идеально рассчитанным. Чудовищный вожак издал вызывающий рев, взмахнул двуручным топором, намереваясь снести Тамарису голову – и промахнулся.

– Назад! – приказал Тамарис, но не врагу, а Совершенным. Они послушно отступили, но приспешники Пожирателя Миров не проявили такой же любезности. Тамарис снова рассмеялся. Справиться с троими было бы едва ли сложнее, чем с одним. Он мог предугадать любое движение этого глупца и сражавшихся вместе с ним Астартес, мог увернуться и от цепных топоров, и от мечей, и от искрящегося клинка силовой глефы явно улучшенной конструкции.

Он сместил баланс на крошечную, но необходимую долю градуса и поразил правого Пожирателя Миров в соединение горжета с доспехом, а затем, использовав собственную инерцию космодесантника, поднял его в воздух и подставил под удар цепного топора его же предводителя. Кровь и кость разлетелись фонтаном. Тамарис отступил назад, уклоняясь от грязных брызг, и убил второго телохранителя точно рассчитанным ударом в грудину. На мгновение он позволил себе насладиться появившимся в глазах противника внезапным осознанием того, что тысячелетнюю жизнь, полную жестокости и гнева, сейчас оборвет Изощренный Клинок, а потом освободил меч и отшагнул назад. Свет в глазах погас.

Тамарис принял боевую стойку, и вожак повторил его движение: топор опущен, колени в помятой броне согнуты для устойчивости. Пожиратель Миров изучал его, будто бы наблюдение могло сделать их равными.

– А свой череп вместе с мозгами ты тоже принес в жертву Кровавому Богу? – спросил Тамарис, высоко поднимая меч. Сияющий клинок отбрасывал тень на искаженное лицо, и от этого оно походило на маску актера. – Или ты славился глупостью еще до того, как генный отец вбил железные гвозди в твою пустую башку?

Реакция Пожирателя Миров его разочаровала. Тамарис надеялся вызвать вопль ярости, бешеную атаку, но, похоже, существо еще обладало некоторой долей самоконтроля.

– Пижон, – прорычало оно перекошенным ртом. – Танцующий дурак. Сын легиона рабов и неудачников…

Тамарис вонзил клинок ему в рот не из-за гнева, а скорее благодаря представившемуся благоприятному случаю – один быстрый удар, и острие меча вышло из затылка Пожирателя Миров вместе с брызгами крови и ликвора. Позже ему вспоминалось лишь ощущение идеального момента, отчетливое понимание точного угла, под которым следовало бить. Он вталкивал клинок все глубже, глядя вожаку в глаза, пока крестовина меча не растянула тому рот в широкой, плотоядной улыбке. Тогда он выбил топор из ослабевшей руки Пожирателя Миров.

– Брат мой. – Тамарис покачал головой. Если бы из его глаз еще могли литься слезы, он уронил бы несколько слезинок над этим несчастным существом. – Как же низко ты пал.

Пожиратель Миров все еще не отрывал от него багровых глаз. Тамарис попытался вытащить меч, но зубы вожака крепко сжались на сердцевине клинка: они хрустели и крошились в голубоватом свечении силового поля, но каким-то образом не выпускали металл из своей хватки. Огромная бронированная рука сомкнулась на его собственной, вдавливая перчатку в рукоять меча. Тамарис бросил отчаянный взгляд на свой меч - неужели силовое поле дало сбой? – но руна активации горела ровным зелёным светом.

– Ты слаб. – Слова вышли из глотки Пожирателя Миров с влажным хрипом; чудом было, что оттуда вообще что-то вышло с такими повреждениями рта и пищевода, не говоря уже об энергии, поджаривавшей его череп изнутри. – И пока ты не постигнешь путь к славе… – их лица теперь были совсем рядом, так близко, что жар силового поля его собственного оружия перегружал линзы забрала, так близко, что его шлем наполнился запахом гниющего мяса, а рот с обломанными зубами широко раскрылся, словно угрожая поглотить его целиком, – ты останешься слабым!

Голова Пожирателя Миров исчезла во вспышке фиолетового пламени. Неодолимое давление на запястье Тамариса ослабло, меч внезапно высвободился, но облегчение и замешательство быстро сменились осознанием неприятного факта.

У колдовской стрелы мог быть только один возможный источник.

–  Похоже, я вовремя. – Чернокнижник Мовез выступил из тени разрушенной колонны и оправил свои изысканные пурпурно-золотые одеяния, что ниспадали тяжёлыми бархатными складками с наплечников его силовой брони, обрамляя палатинскую аквилу на груди, словно занавеси величественной оперной сцены. Его длинные чёрные волосы, схваченные на бледном лбу золотым обручем, который, как говорили, был даром самого Фениксийца, рассыпались по плечам тёмными, как ночь, волнами. На шее у него на тяжёлой адамантиновой цепи висел амулет резной кости с витиеватыми тайными знаками; фиолетовый дым лениво клубился у его ног, наполняя воздух ароматом благовоний.

— Господин чародей, — Тамарис отряхнул с доспехов бренные останки Пожирателя Миров и выпрямился. — Чем обязаны удовольствию вашего визита?

Губы Мовеза изогнулись в улыбке.

— Не стоило ожидать от тебя благодарности. — Он поднял руку, театральным жестом пресекая любую попытку ответить. — У тебя тут все было под контролем, я не сомневаюсь.

На поле боя стало тихо. Тамарис позволил раздражению прорваться из-под маски его обычной вежливости.

— Выкладывай уже. Что тебе нужно?

Прекрасное лицо чернокнижника разошлось в улыбке, совершенно не затронувшей его угольно-черных глаз.

— Так я нежеланный гость у моих братьев из Третьего легиона?

Тамарис стиснул зубы и подождал.

— Я принес послание, — сказал наконец Мовез после долгого молчания, склонив набок красивую голову. — Наш повелитель желает обратиться к своему легиону. Всех призывают явиться к нему на борт корабля «Беспокоящий».

— «Беспокоящий»? У него новый флагман? — Название судна было незнакомым, а факт, что генетический отец решил его использовать – неожиданным. Он-то считал, что Фулгриму флагманы не нужны. «Гордость Императора» была крепостью и домом примарха во времена Ереси, но даже если она еще дрейфовала где-то в пустоте, неуправляемая и заброшенная, или стала оплотом какого-то мелкого военачальника, Фулгрима это, похоже, вовсе не заботило.

Мовез фыркнул.

— Едва ли. Просто «Беспокоящий» пока служит его целям. — Улыбка скользнула по его губам. — В конце концов, предыдущему владельцу он больше не пригодится.

Тамарис постарался не показать своего удивления. Примарх Фулгрим редко призывал к себе сыновей, предоставляя им идти к совершенству собственными путями, пока сам он занимался делами, более подобающими его положению.

— Так ты теперь у него на посылках, Мовез? Надо же, какими почестями наш господин тебя осыпает.

— Любое поручение на службе у нашего повелителя – это честь и привилегия. — На щеках древнего космодесантника вспыхнули пятна румянца, черные акульи глаза засверкали яростью. — Для меня этого достаточно, Мардук Тамарис.

Тамарис погасил силовое поле меча и вытер клинок складкой одеяния.

— И по какой же причине лорд Фулгрим желает предстать перед нами собственной трансцендентной персоной?

— Твое дело, смутьян, не задавать вопросы, а подчиняться, — ответил Мовез. Он выгнул изящную бровь. — Впрочем, прийти или нет – выбор за тобой. Думаю, твое отсутствие вряд ли заметят.

Тамарис пропустил насмешку мимо ушей. От предвкушения по коже побежали мурашки. Сама мысль о полученном вызове взволновала его. Стоять перед лицом их божественного господина – наслаждение, которое немногие способны были выдержать.

— Совершенные! — Его голос разнесся над полем боя, чистый и ясный, как клинок. — Мы призваны к нашему повелителю! Готовьтесь, ибо «Беспокоящий» ждет! — Он обернулся к Мовезу. — А ты, колдун, отправишься с нами? Я с радостью приму тебя на нашем корабле.

— Не думаю. — Мовез едко усмехнулся. — Я скорее брошу вызов самому варпу, чем ступлю на борт этого ржавого сундука, который вы зовете пустотным кораблем.

Он поднял правую руку, произнес слово силы, и в воздухе перед ним возникла точка болезненно-фиолетового света. Сияние выплеснулось из нее и разливалось вокруг, пока не расширилось настолько, чтобы вместить чернокнижника вместе с силовой броней.

— Как пожелаешь, — сказал Тамарис. Он обернулся к Венахару. — Прикажи капитану как можно скорее отправить за нами десантные катера.

— Мы еще встретимся, смутьян. — Мовез шагнул в портал и теперь стоял там, окруженный ореолом имматериального сияния. На мгновение Тамарису показалось, что он увидел в пурпурном свете какое-то движение: очертания рук, жадно тянущихся к чернокнижнику, и противоестественных фигур, что прыгали и кривлялись во мраке, растянутые вопреки всякой человеческой физиологии. Затем портал закрылся, словно мигнул нечеловеческий глаз, и исчез окончательно.

Венахар фыркнул.

— Старый дурак всегда обожал драму. — Он хлопнул Тамариса по плечу, и тугой узел унижения у рыцаря-командора под ложечкой немного ослаб. — То-то его, должно быть, гложет, что когда-то он был любимцем нашего генетического отца, а теперь бегает у него на посылках.

Тамарис позволил себе бросить всего один печальный взгляд на горящие руины дважды осквернённого святилища. Не будет сегодня ни переосвящения, ни оргии экстатических мук в честь Госпожи Боли и Наслаждения.

Словно прочитав его мысли, Венахар сжал плечо Тамариса и шутливо тряхнул его.

— Пойдем, брат. Если уж наш господин посчитал нужным призвать нас, значит, впереди наверняка лежит множество возможностей. Только слабые тратят время, размышляя о прошлом.

Тамарис медленно кивнул. Венахар был прав.

Прошлое — ничто. Только будущее таит в себе совершенство.

II

Когда ему явилось видение, Иоганнес Беренгар из Черных Храмовников молился в часовне крейсера, преклонив голову перед величественной золотой статуей Бога-Императора и сложив руки в перчатках черного керамита на рукояти двуручного меча, но в одно мгновение все изменилось. Исчезла часовня с колоннами из серого мрамора, сводчатым потолком и c пустоглазыми херувимами, влекущими за собой молитвенные свитки; исчезли голубки-сервиторы, что пели почти человеческими голосами; исчезли ряды воинов, нараспев выражавших свою преданность под бдительным оком капеллана.

Взамен явилось поле боя, раскинувшееся от горизонта до горизонта, а вокруг трубили фанфары, возвещая конец света.

Доспех, что был на нем, ему не принадлежал, равно как и чернёный меч, прикованный к его запястью железными цепями. Единственный кроваво-красный рубин в рукояти отражал пылающие небеса, умножая их свет тысячекратно, и дробил его отражение на тысячу осколков, подобных полям на доске для регицида.

Глаза слепил золотой свет. Над головой парили девы в блистающих одеяниях, их прыжковые ранцы оставляли за собой клубы благовонного дыма. Рядом с ним шагали святые воины, некоторые из них носили такие же черно-белые одеяния, как и он сам, но поверх доспехов древнего бесценного образца. И сам примарх, громадный, в сияющих как солнце доспехах, выступал впереди своего воинства, и Беренгар ускорил шаг, желая догнать его, и каждым мускулом, каждой жилкой он жаждал пролить кровь рядом со своим генным отцом.

— Сын мой!

Столь звучен был голос, раздавшийся в его разуме, что он изгнал все прочие мысли. Сам Дорн обратился к нему, или это был Сигизмунд, первый верховный маршал его ордена? Чья рука вырвала его из молитвы и привела сюда, на это вечное поле битвы? Та, другая жизнь уже покрывалась серой патиной ничтожности. Не имело значения, зачем его призвали сюда. Остались только грохот боевых барабанов, звонкое пение труб и кровь еретиков, что должна была пролиться во имя Бога-Императора.

— Приказывай, мой повелитель! — крикнул он.

Враг приближался – бесформенная орда изменчивых существ, берущих свое начало в текучей массе нечеловеческой плоти, обретавших человеческое обличье и тут же его терявших. Свет играл на ней, придавая орде вид переливающегося радужного потока, и внезапная, яростная радость вскипела в сердцах Беренгара.

— Мой воин!

И снова этот громовой, несомненно божественный голос, от которого грозила расколоться голова. Он ударил громадным черным мечом по набегающей волне причудливых фигур, рассекая плоть, не более материальную, чем воздух, и они пали наземь в брызгах фиолетового ихора. Золотой свет лился на него, словно благословение, радуя не только глаз, но и душу, согревая кровь в жилах своим священным предназначением. Он был маяком, путеводной звездой, и он сгущался посреди поля боя вокруг фигуры, что не принимала никакой определенной формы – безликий образ, что, казалось, терял целостность каждый раз, когда Беренгар отваживался взглянуть на него прямо.

Нерожденные бурлили вокруг, словно безбрежный океан. Сыны Дорна были воинами, не имевшими себе равных, но на место каждого поверженного ими врага – каждого врага, поверженного Беренгаром – вставало десять новых. Краем глаза он увидел, как пал первый из его братьев, а потом и второй, и третий – всех их повалили и забили насмерть бесчисленные цепкие руки. Аморфный ужас в гуще сражения запрокинул голову и издал трель мелодичного смеха.

– Не жалеть врага! – Неужели это сам Дорн издал боевой клич? Голос Беренгара влился в ответный рёв, и воин бросился в атаку. – Не робеть! Не щадить!

Бесформенный ужас приветственно раскрыл им объятия, и с ясностью, какая приходит только во сне, Беренгар понял: то, что он принимал за цель размером с человека, было в три, в четыре – нет, в десять, в двенадцать раз больше и возвышалось над ним, раскинув руки-клинки, а там, где полагалось быть человеческим ногам, извивался громадный змеиный хвост, словно колонна из плоти и чешуи. Сверху на него смотрело зловеще-прекрасное лицо, озаренное сияющей улыбкой.

— Мой чемпион. — Голос снова пронзил голову, и вены его наполнились пламенем.

Из вражеских рядов выступил воин, блистательный в своих доспехах Третьего легиона, с мечом, источавшим пурпурный свет. Лицо его скрывал золотой шлем с великолепным плюмажем из перьев, забрало которого изображало жестокий и прекрасный лик. Поле боя словно бы отдалилось от них; даже чудовищная фигура каким-то образом померкла в сознании Беренгара, когда мастер клинка поднял меч, а затем взмахнул им в воинском приветствии.

– Брат, – произнес воин.

Этот предатель был живым оскорблением всему, что свято. Бог-Император пребывал с Беренгаром. Он знал, что должен сделать.

Иоганнес Беренгар выхватил Чёрный Меч и обеими руками вонзил его прямо в сердце врага.

Когда он открыл глаза, мир показался ему бесцветным. После ослепительного пламени битвы и суровой монохромности облачений древних воинов реальность потускнела, все будто бы сжалось по сравнению с тем, каким было раньше. Беренгар моргнул, и последняя искорка мерцающего золотистого сияния ушла в небытие, остался лишь слабый отблеск свечей на доспехах стоявшей перед ним огромной фигуры.

– Брат.

Голос был ему знаком, но Беренгару потребовалось мгновение, чтобы узнать кастеляна, хотя с их последнего разговора прошло всего несколько часов. Он снова моргнул, тряхнул головой и поднялся на ноги с легкостью, которую придали его движению хорошо смазанные сервомоторы, но которой сам он не чувствовал. В часовне они были не одни, те же боевые братья, вместе с которыми он встал на молитву, толпились за спиной капеллана в шлеме-черепе. Беренгар открыл рот, чтобы извиниться за свою слабость, но его губы и язык словно бы по собственному желанию задвигались иначе.

– Горнило, – произнес он хрипло.

Кастелян Гарриан нахмурил белые брови, острые зеленые глаза под ними сузились от любопытства.

– Горнило, – повторил он. – Объясни, что ты хочешь этим сказать?

Беренгар провел языком по пересохшим губам. Горло болело, голова была словно набита ватой. Непревзойденная острота его зрения куда-то пропала. Там он был полубогом среди полубогов, здесь – запинающимся глупцом, опозорившим себя перед человеком, чье мнение он ценил превыше всех в Империуме.

– Мир. – Он видел его мысленным взором так ясно, как если бы свинцово-серый шар вращался в пустоте прямо перед ним. – Поле битвы, где мы будем сражаться в грядущей войне. – От яркого воспоминания у него перехватило дыхание. – Там был сам Дорн. Я бился рядом с ним под сенью благословенных ангелов Бога-Императора…

– Ты бился рядом с Дорном? – Глаза Гарриана загорелись фанатичным рвением. – Должно быть, враг был силен!

– Мы сражались с Нерожденными. С еретиками-Астартес. – Перед его глазами вновь мелькнул образ ужасающего змееподобного существа: длинные белые волосы, зловеще-прекрасные черты лица, отделанные золотом фиолетовые доспехи. – И с ними был… враг из легенд. Примарх вероломного Третьего легиона. Фулгрим.

– Вставай, брат, – сказал кастелян. Он протянул Беренгару руку и помог подняться. – Твое видение суть святое знамение. На тебя снизошло благословение.

Все в часовне затихли, в воздухе, словно наэлектризованном, повисло ожидание. Беренгар стоял с опущенной головой, пытаясь удержать в разуме последние клочки ускользавшего видения. В этот миг он готов был отдать все годы своей долгой жизни, лишь бы еще раз сразиться бок о бок с примархом.

– Сыны Дорна! Бог-Император сказал свое слово! – Голос Гарриана прогремел по часовне, отражаясь от сводчатого потолка, так, что даже каменный пол задрожал от его силы и убежденности. – Сообразно клятве и долгу, путь наш ясен – мы должны присоединиться к нашему помазанному брату, служить и помогать ему в его священном начинании. Узрите же чемпиона Бога-Императора!

На мгновение Беренгар замер в молчании, потрясённый неимоверностью оказанной ему чести, пока каждый из его боевых братьев благоговейно преклонял колено. Он – Чемпион Бога-Императора! Этот факт был невозможен, непостижим и столь же непоколебим, как сама крепость Святой Терры.

«Я вас не подведу, – подумал он. – Ни вас, братья, ни тебя, кастелян. Но прежде всего, да не назовут меня негодным слугой Бога-Императора!»

III

– Да здравствует Фулгрим, повелитель Блистательного Третьего!

Крик эхом разнесся по закоулкам древнего корабля, отдался в клуатрах и триумфальных галереях, прозвенел в витражных окнах и сверкающих золотых куполах. Трубы протрубили великолепную фанфару; снабженные когтями пальцы, слишком длинные для рук смертных, наиграли на арфах из человеческой плоти замысловатые мелодии, в которые вплелись голоса, полные болезненной сладости. Мелодия, ритм и гармонии сливались в неземной архитектонике звуков и чувств, в воздухе витали струи сверкающих благовоний, наполняя его ароматом цветов и гниющего мяса.

То был корабль «Беспокоящий» во всей своей красе, и только его господина не хватало для полного совершенства.

– Слава Будущему Богу, Господину и Повелителю, нареченному Фениксийцем, истинному наследнику Империума Человечества! Слава нашему возлюбленному отцу, источнику всякого блага, образцу совершенства!

– Слава!

Тамарис из Детей Императора, в вычищенных и сияющих доспехах, с чисто вымытыми, надушенными и заплетенными волосами, присоединился к хору в ожидании, пока откроются Врата Феникса. Огромные древние врата, завешенные тяжелым занавесом из пурпурного бархата – портал, через который легионеры должны были пройти, дабы попасть в святая святых корабля, где их примет живое олицетворение совершенства. Хотя и общее для всего легиона, это приглашение все же было немыслимой честью, но чем дольше они ждали, тем больше росла его тревога.

Сколько ещё им придётся ждать? Он бросил взгляд по сторонам, где с завидной неподвижностью стояли его братья. Как им удавалось проявлять такое терпение – сейчас? Через считанные мгновения они окажутся перед своим господином, перед живым богом, по велению которого они были созданы из обычной глины, перед повелителем, чья благородная кровь наполняла и питала их вены. Предвкушение вызывало у него восхитительный, восторженный, мучительный трепет, неизбежно существующий на столь привычной ему грани между удовольствием и болью.

Он закрыл глаза и сосредоточился на пьянящих созвучиях музыки, на волнующем аромате фиалок и роз и древесном шлейфе ладана, но безмятежность не пришла. Тогда он неслышно отдал приказ автоинжекторам своего доспеха и через мгновение ощутил острый укол сквозь мембрану спинного мозга. Тепло разлилось по позвоночнику, наполнило чресла, и наконец зелье Венахара достигло мозга. Мир немедленно обрел яркость. Когда он открыл глаза, цвета стали сочнее; в воздухе витали ароматы тысячи садов наслаждений. Музыка больше не существовала отдельно, она и Тамарис были едины, и душа его легко ступала по изгибам сложной структуры, следуя контурной линии звука, что указывала путь к совершенству.

Врата распахнулись именно в этот, безошибочно выбранный момент, металл бесшумно скользнул по металлу. Открывшийся взору зал ослеплял великолепием даже без коктейля синтетических нейромедиаторов, что бурлил в его нервной системе, но снадобья Венахара сделали эффект поистине ошеломительным. Аметистовым огнем пылали жаровни в золотых настенных светильниках; воздух подернулся радужной дымкой; крошечные золотистые пылинки плясали в мерцающем розово-голубом сиянии варпа, льющемся сквозь купол из бронестекла.

– Рад встрече, братья Третьего легиона!

Сердце Тамариса упало.

Мовез. Ну конечно же, это был Мовез, который с распростертыми объятиями встречал их у пурпурного бассейна в центре зала и с головы до пят выглядел как образцовый легионер Детей Императора.

– Входите! Добро пожаловать! – возглашал чернокнижник. – Ваш господин ожидает вас!

Трубы пропели еще одну медную трель, и собравшиеся легионеры вошли в огромные ворота, ступая в ногу с легкостью, которую обеспечили долгие годы совместной службы. Несмотря на раздражение, Тамарис обнаружил, что наслаждается этим замысловатым балетом керамита и стали, в котором каждый воин двигался обдуманно и точно, занимая место в зале в порядке старшинства. Мовез, как он заметил, так и остался на мозаичных ступенях у сверкающего бассейна; край его одеяния мок в непрозрачной жидкости.

Зал был столь огромен, что мог бы вместить весь легион двадцать раз, возникни такая необходимость – чего, конечно же, никогда не случалось. Славный Третий считался одним из самых малочисленных легионов среди всех внуков Ложного Императора, но какое значение имела численность? Их превосходство проявлялось в мастерстве, в стиле, в амбициях, в тысячи раз превосходя количество качеством. По правде говоря, странно было видеть столько банд в одном месте. Как и прочие хищные твари, они были соперниками в той же степени, что и союзниками.

Но повелитель призвал их с какой-то целью, и если слухи верны, цель эта сможет определить будущее империй.

Вода в бассейне покрылась рябью, словно ее взволновал потусторонний ветер. Из глубины показалась тень, будто бы какой-то ужасный левиафан поднимался из глубин под поверхностью реальности. В воздухе нарастал электрический гул. Между легионерами проскочила искра, по коже Тамариса побежали мурашки, а заплетенные в косу волосы на макушке встали дыбом. Тень росла, поглощая фиолетовый свет, пока жидкость не стала черной как нефть.

И Совершенный Сын восстал из вод.

Все в зале затихло. Фулгрим, примарх Детей Императора, стоял на зеркальной поверхности бассейна, словно воскресший бог, а остатки жидкости испарялись и клубились вокруг него, как радужные облака. Из-под высоко изогнутых бровей на генетических сыновей смотрели фиолетовые глаза; лицо его хранило выражение вековой мудрости. Он на две головы возвышался над самими крупными из легионеров, стройный и элегантный в великолепной силовой броне, убранной пурпуром и золотом. Доспех шел к его фигуре, как драгоценные ножны – к мастерски сработанному мечу; левая рука в украшенной когтями перчатке лежала на эфесе его собственного великолепного клинка. С плеч ниспадал плащ из шкуры какого-то колоссального ящера, чешуйки которого сверкали в лучах света, словно аметисты.

Каждое его движение было исполнено непревзойденной грации. Сияние, исходившее от его облика, переливалось тысячью оттенков в лучах варп-света, что струился сквозь прозрачный купол над их головами. Так далек он был от всего человеческого и так близок – на расстоянии одного-единственного серебристо-белого волоска – к божественному.

Тамарис затаил дыхание, внимая своему повелителю.

– Мои возлюбленные сыны! – Голос примарха был чист и ясен, как звон золотого колокола без единого изъяна, как крик возрожденного феникса. Дрожь пробежала по телу Тамариса; словно музыкальный инструмент, оно запульсировало в гармонии со сладостным звуком. Он содрогнулся всем телом, мышцы его затрепетали от возбуждения, что лишь наполовину было наслаждением, а наполовину – болью. Если он испытал это, всего лишь слыша своего господина издали, каково же было стоять рядом с ним? Наверное, как смотреть в центр звезды или падать в ядро плазменного двигателя. Яркий, как вспышка, разряд, а потом – забвение.

Именно так он хотел бы умереть.

– Близится время перемен, – произнес Фулгрим с улыбкой, озарившей всех его генетических сыновей, а над ним все бурлил, клубился варп, беспрестанно меняя цвета. – Империум моего отца стоит на грани катастрофы. Враги атакуют его со всех сторон. Уже сейчас крестовый поход моих братьев терпит фиаско. Люди Империума молят о спасении, но никто не отзывается. Не нам ли надлежит в таком случае прийти на помощь?

Тамарис, не задумываясь, взревел в знак согласия, и сотни голосов присоединились к нему.

Примарх подождал, пока шум уляжется, и снова заговорил:

– Мое сердце поет в унисон с вашими сердцами, сыны мои. То, что наше по праву, почти у нас в руках. Стоит лишь протянуть руку и сорвать золотое яблоко с древа, чтобы вкусить его сладость. Слишком долго нам отказывали в том, что нам принадлежит. Слишком долго наш легион был разрозненным и неприкаянным, слишком долго мы отказывали себе в удовольствиях ради выживания. Но мы не падальщики! Мы не нищие, чтобы подбирать объедки, как собаки на пиру! В ваших жилах течёт кровь царей, кровь империй, кровь живого бога!

И снова раздался рев, на этот раз подчеркнутый арпеджио рыдающих виол и оглушительным ревом медных глоток людей-труб.

– А вы растратили все эти дары.

Все замерли. Выражение благодушного веселья исчезло с лица примарха, сменившись презрительной усмешкой.

– Посмотрите на себя. Вы, что называли себя Третьим легионом, вы, что стремились к совершенству, – возможно, Тамарису это только показалось, но прищуренные фиолетовые глаза на мгновение встретились с его взглядом, – вы не добились ничего.

Мовез выступил вперед.

– Повелитель…

– Молчи!

Чернокнижник отшатнулся, словно Фулгрим плюнул ему в лицо.

– Империум Человечества снова будет моим. – Фулгрим шагнул вперед, и великолепный плащ взвился за его плечами, словно грозовая туча перед бурей. – Но глупцам и слабакам не место в моем воинстве. Я вернусь на Терру с победоносной армией, достойной моей славы, и она послужит доказательством того, что только я способен восстановить королевство, разрушенное тщеславием моего отца. А тем из вас, кто захочет быть рядом со мной, — он словно нехотя взмахнул рукой; из-за его спины появилась тёмная, бесформенная фигура и встала так близко к примарху, что Мовезу пришлось, нахмурившись, отступить в сторону, — придется проявить себя.

Незнакомец кутался в бесформенную черную робу из мешковины и так горбился, что казался вполовину ниже человеческого роста; что бы ни находилось под робой, было скрыто от глаз. Но самой противоестественной в нем была ширина: он был в три раза толще обычного человека. Скрюченные, непарные руки торчали из рукавов робы. Эти руки взмыли вверх в колдовском жесте, и в воздухе тут же возникло изображение свинцово-серого шара, который лениво вращался вокруг своей оси в мерцающем пурпурном свете варпа.

– А вот и арена испытаний. — На губах Фулгрима снова появилась холодная, недобрая улыбка. – Этот мир – это Горнило – оскорбляет меня своим существованием. Его обитатели трудятся во тьме во имя моего отца, порабощенные его ложью и слепой верой. И все же есть среди них те, кто был достаточно смышлен, чтобы постигнуть мою божественность. Мои почитатели, истинно верующие, что вершили суд во имя моё! — Он ударил правым кулаком по ладони левой перчатки, и по залу прокатился громовой раскат. – Пока прислужники моего отца не сокрушили их и не бросили на костер. Такое оскорбление моего достоинства не может остаться безнаказанным!

И прежде в зале раздавался зычный рёв в знак согласия, но теперь он, казалось, сотрясал небеса. Зазвенели доспехи, кулаки взметнулись вверх, загремели копья, заходили в ножнах мечи, словно они тоже жаждали проявить себя в битве с врагом.

– Мы раздавим их! Сожжём их храмы! Перережем верующих!

К какофонии присоединился вой труб, мерцающее сияние варпа усилилось так, что превратилось в обжигающий свет. Тамарис не мог думать ни о чем, кроме рези в глазах и величественной фигуры перед ним, от которой теперь остался лишь темный контур, будто бы выжженный на тошнотворно-лиловом экране. Мир был чересчур ярким, чересчур громким, примарх отбрасывал на сводчатые стены громадную, чудовищную тень. Это уж слишком, подумал он. Не совершенство, но излишество…

А потом все кончилось. Свет померк, снова засияли обереги и жаровни, и зал стал по-прежнему великолепным. Фулгрим опять был благородным принцем среди верных вассалов – высоким, гордым, прекрасным, совершенным. Даже тень мысли о любом его возможном изъяне оскорбляла его достоинство, сама по себе грех слабости, который надлежало искоренить. То не был изъян Фулгрима, то был его собственный изъян. Тамарис крепко обхватил рукоять меча, сжал ее так, что металл глубоко врезался в кожу. Битва выжжет из него этот недостаток каленым железом, очистит его, сделает его достойным места одесную своего повелителя.

Плащ взвился вокруг ног Фулгрима, который отвернулся, словно внимание его уже привлекло что-то другое.

Нетерпение охватило легион, братья Тамариса рвались в драку, словно могучие боевые звери.

– Мы покорим этот мир! – выкрикнул Тамарис. – За Фулгрима! Фулгрим!

Шумовые десантники подхватили, и скоро все уже кричали: «Фулгрим! Фулгрим!» Их повелитель с улыбкой обернулся, склонил голову в знак признательности, и толпа затихла.

– Как-никак, у моего отца есть чемпион. – Он снова улыбнулся. – Почему бы мне не заиметь своего?

IV

Талит Секундер терпеть не могла поезда. Она ненавидела тряску, из-за которой судорожно сжимался желудок под военной формой, рециркулированный воздух, в котором было больше пота и дезинфицирующих средств, чем кислорода, нехватку сидений, грязные окна и как скрежетали колеса, когда поезд снова и снова поворачивал на пути от Цитадели – крупнейшего и единственного города Горнила – к району факторумов. Ее выводило из себя то, что ее дежурство закончилось час назад и что эти сверхурочные по вечерам превратились из редких неприятностей в возмутительную рутину.

Но больше всего ее бесило общество, в котором она вынуждена была находиться.

Да чего уж там. Ее бесил лично бригадир-маршал Экин. Если бы она была в вагоне с остальными рядовыми, вечер оказался бы вполне сносным. Вокруг звучали бы смех и сомнительные шуточки, по рукам передавали бы фляжки с пойлом, которое Амала Таракиан гнала в своем дымаре, чтобы не в одиночку страдать от его вкуса. Если и было в вагоне что-то хорошее, так это относительный простор, но чтобы компенсировать пребывание в роли личного помощника бригадир-маршала, особенно в таком настроении, простора было маловато.

– Записывай, говорю! – Экин с явным отвращением покачал головой, отчего его вислые усы заколыхались взад и вперёд. – Секундер! Ты оглохла, сдурела, или и то и другое? А, девонька?

Девонька.

Талит Секундер прожила на свете сорок стандартных лет, и давно прошли те времена, когда ее хотя бы с натяжкой можно было назвать «девонькой». Она до боли прикусила язык, чтобы напомнить себе: возможность высказаться начистоту не стоила потери добавочного жалованья, улучшенных пайков и хорошей квартиры, что полагались адъютанту бригадир-маршала. И все же ей потребовалось недюжинное усилие воли, чтобы не выложить начальству все, что она о нем думала.

– Виновата, ваше превосходительство, – сказала она, заставив себя лучезарно улыбнуться. – Мне не следовало отвлекаться. Не будете ли вы так любезны повторить?

Пышные усы затрепетали от обреченного вздоха.

– В самом же деле, капитан… Что ж, тогда с самого начала. Постарайтесь сосредоточиться.

Секундер принялась черкать стилусом по инфопланшету, даже не пытаясь запечатлеть все лирические отступления, повторы и прочую галиматью, которой изобиловала речь Экина; она сделает только самые необходимые пометки, а позже восстановит содержание по памяти. Она давно уже усвоила, что если записывать все дословно, на нее наорут и обзовут дерзкой, нерадивой дурой. Теперь она по мере своих сил улучшала записи. Несомненно, когда бригадир-маршал уйдет в отставку, их соберут воедино, переплетут в пергамент и раздадут младшим офицерам планетарной милиции, дабы вдохновлять и наставлять будущие поколения. Новый командир и подпорка для двери в кожаном переплете в один день – чего уж лучше? По мнению Секундер, этому моменту следовало наступить как можно скорее.

Но дело было не только в бригадир-маршале. Напряжение в Горниле нарастало уже несколько месяцев, и прибытие Чёрных Храмовников и их грозного кастеляна только подлило масла в огонь. Шахтёры и рабочие перерабатывающих заводов роптали, всё чаще вспыхивали протесты по поводу заработной платы и условий труда, но ни Культ Механикус, ни губернатор-фабрикант не склонны были к ним прислушиваться, а ополчение не желало вмешиваться. Реальные проблемы – бунты, угрожавшие производительности перерабатывающих заводов, или неторопливый темп поставок различных фракций прометия в из одной части планеты в другую – были оставлены на усмотрение Астра Милитарум. Полковник Висслер из 24-го Кадианского не пыталась скрыть ни очевидное превосходство своего полка, ни своё недовольство пребыванием на никчёмном мире-факторуме в тылу Империума.

Сегодняшние беспорядки не были исключением. По улицам нижнего города проходила процессия кающихся, и толпа, собравшаяся, чтобы глумиться и бросать в грешников испорченные пайки, вела себя неспокойнее обычного. В ход пошли камни, кое-что подожгли, но тревогу подняли только после того, как случайный камень разбил витраж со святым Сангвинием в часовне медике.

Очередной патруль. Очередной слух о волнениях среди рабочих очередного перерабатывающего завода. Очередной серый день в ополчении Горнила. Секундер вздохнула, постучала кончиком стилуса по зубам и коснулась им инфопланшета как раз в тот момент, когда вагон содрогнулся от удара.

– Ч-что?.. — выговорил бригадир, но его голос потонул в визге тормозов. Вагон накренился, огни Цитадели, мелькавшие в боковых иллюминаторах, исказились…

…а затем второй взрыв сорвал вагон с рельсов, и все превратилось в огонь и тьму.

Секундер открыла глаза. Она понимала, что какое-то время провела без сознания, но вот какое именно – секунды, минуты или часы пустой темноты – она сказать не могла. Но за это время все изменилось до неузнаваемости. Мир, тускло освещенный и состоявший из одних оттенков серого, вращался вокруг нее большими, ленивыми кругами, в ушах звенели церковные колокола, голова болела так, словно кто-то энергично встряхивал мозги Секундер, пока они не превратились в кашу. Что-то острое упиралось ей в правую сторону лица, и когда она подняла руку, чтобы вытащить из щеки осколок стекла, новый укол непрошеной боли пронзил плечо.

Болело все, и ничего не имело смысла.

Она попыталась собраться с мыслями, цепляясь за обрывки воспоминаний. Что случилось? Только что она смотрела, как из труб факторума в серое ночное небо рвались языки пламени, потом взрыв, чернота, и теперь – это.

Локомотив сошел с рельсов, подумала она. Это было единственное возможное объяснение. От нависающего над путями ограждения оторвалась ржавая опора – Трон знал, таких хватало – и упала на рельсы. Их локомотив наехал на неё, потерял сцепление с путями и перевернулся набок. Секундер повезло, что она выжила.

– Бригадир? – она перекатилась на живот и встала на четвереньки. В ладони впились осколки стекла, и она стиснула зубы: руки, ребра, позвоночник, голова – все отчаянно взывало о помощи. Ей потребовалось еще десять секунд, чтобы кое-как подняться на ноги; в глазах двоилось, пока она вглядывалась в сумрак. Горизонт накренился на сорок тошнотворных градусов, ремни, кабели и провода искрящимися щупальцами свисали с того, что когда-то было стенами и потолком. Где-то снаружи факторум изрыгнул в дождь огненный столб, осветив искорёженные обломки вагона грязно-янтарным светом.

– Dominus Imperatorum, – прошептала она. – Salve nos.

«Бог-Император, спаси нас».

Пламя погасло, но ужас остался. На сетчатке её глаз запечатлелись образы: труп бригадир-маршала со сломанной шеей, с привычно неодобрительной миной, словно оскорблённый тем, как он умер; один из новобранцев, наполовину свисающий из разбитого окна, кровь медленно стекает по стеклу; всегда такая надежная старший сержант Йылмаз, теперь – с выражением безмятежности на широком лице под месивом крови и мозга, что вытекало из раздробленного черепа.

Рот Секундер наполнился желчью. Она сглотнула и присела рядом с бригадир-маршалом. Стараясь не смотреть в его пустые глаза, она повернула голову трупа и нашла вокс-бусину. Та завалилась за накрахмаленный воротник; на гладкой пластековой поверхности виднелся след крови, и тонкая струйка крови стекала из уха мертвеца. И об этом тоже не стоит размышлять лишний раз, подумала она, борясь с тошнотой, вставила бусину в правое ухо и нажала большим пальцем на руну активации.

– Штаб командования, слышите меня?

Из крошечного вокс-юнита вырвался хрип помех; сквозь белый шум донесся едва различимый намек на слова.

– Сход с рельсов в секторе… – Она бросила безнадежный взгляд в разбитое окно. – Где-то между секторами Индустриалис и Администратус. Многочисленные жертвы. Запрашиваю немедленную поддержку и эвакуацию.

– …ваше местонахождение…

– Сообщение неясно, повторите, пожалуйста. — Секундер изо всех сил старалась не кричать. – Штаб, вас плохо слышно, повторите, пожалуйста… Чёрт.

Связь оборвалась. Она сделала шаг к дверям вагона, но остановилась – купе закачалось у неё под ногами.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Казалось, вагон висит в воздухе. Она заставила себя замереть, дождалась, пока движение прекратится, а затем осторожно, по-крабьи начала подбираться к разбитому окну. В отдалении кто-то кричал, слишком далеко, чтобы она могла разобрать слова, а затем завыла тревожная сирена. Вот это было хорошо. Кто-то заметил, что здесь произошло. Секундер пробежалась пальцами по линиям стенной обшивки, нащупала длинный вертикальный шов, резиновый уплотнитель и – хвала Богу-Императору за Его бесконечные чудеса – ручку вагонной двери. Она повернула ручку, резко дернула, потом еще раз, но дверь не поддавалась.

Трон и муки вечные! Что ж, похоже на техножрецов – встроить в свой агрегат предохранитель, который сберег бы драгоценную машину в целости и сохранности даже ценой хрупкого груза. Она в отчаянии ударила кулаком по двери, но тут же пожалела об этом, когда острый осколок стекла ещё глубже вонзился в ладонь.

Должен быть какой-то способ выбраться отсюда, не вылезая через разбитое окно, точно должен быть, ей просто нужно как следует подумать. Прожектора локомотива погасли, но судя по тусклому свету из дальнего конца вагона, встроенный сервитор никуда не делся, и Секундер направилась к нему, напрягая воспаленные глаза и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в полумраке.

Сервитор всё ещё функционировал, хоть и с трудом. Его тело, которое ниже талии исчезало во внутренней обшивке вагона, было ранее подключено к стене, но удар швырнул его вперёд с такой силой, что трубки и провода оборвались, и теперь сервитор безжизненно свисал с них, а жидкость цвета питательного бульона капала на пол, образуя все увеличивающуюся лужу. Лысый череп с характерной металлической пластиной свешивался на грудь, но когда Секундер пихнула его рукой, в единственном аугметическом глазу вспыхнул красный свет.

– Запрос авторизации.

– Капитан Талит Секундер, адъютант-ординарец бригадир-маршала Экина. – Она пошарила у пояса в поисках печати, подтверждающей её должность, и почувствовала облегчение, когда пальцы сжали латунный диск размером с ладонь, но радость ее была недолгой. Застежка кобуры из синтекожи, в которой лежал её табельный лазпистолет, порвалась во время крушения, и оружие исчезло.

Аугметический глаз снова зажужжал.

– Предъявите удостоверение личности.

Держа идентификационный диск в правой руке, левой она приподняла лысую голову сервитора и подождала: аугметика жужжала и пощелкивала, пока глаз наконец не сменил свой цвет с красного на зеленый. Когда создавали этого сервитора, его губы зашили тонкой латунной проволокой, и теперь хриплый голос раздавался не изо рта, а из вокс-решётки, вмонтированной в горло.

– Уровень безопасности «терциус» подтвержден. Добро пожаловать, адъютант-ординарец.

– Открой дверь вагона, – приказала она.

Внутри черепа зажужжали шестеренки.

– Механизм поврежден. Выполнить распоряжение невозможно.

Секундер медленно вдохнула и выдохнула сквозь зубы, борясь с паникой.

– Что здесь произошло?

От порыва ветра вагон сдвинулся, и Секундер уперлась рукой в накренившуюся стену. От этого движения вниз полетел клубок проводов, и оборванные концы, из которых сыпались сине-белые искры, прошли всего в нескольких сантиметрах от ее лица.

– Что здесь случилось, я тебя спрашиваю? – она сорвалась на крик.

Из вокс-решетки послышался пронзительный визг.

– Банки данных повреждены. Катушки памяти разматываются. – Ей показалось, или он говорил медленнее, чем раньше? Из ноздрей сервитора потекла струйка серой жидкости. – Невозможно проверить точность воспоминаний.

– Забудь о точности. – Секундер подавила панику и притворилась, что это был гнев. При данных обстоятельствах гнев приличествовал почти наверняка – в отличие от страха; по крайней мере, именно такой подход исповедовал бригадир-маршал. – Какую информацию ты можешь мне предоставить?

Вокс-устройство снова затрещало, и она уже подумала, что сервитор просто повторит то же самое, но вдруг органический глаз открылся пошире, а мутный зрачок задергался взад-вперед, как у спящего.

– Первичное воздействие только механическое. Частичная потеря контакта между локомотивом Каппа-Мю-Ноль-Девять-Три и рельсами. Скорость упала до семидесяти процентов при ударе, с последующим замедлением.

– Забудь о замедлении. Этот удар снес нас с рельсов?

– Ответ отрицательный, адъютант-ординарец. Возгорание горючих материалов через шесть стандартных секунд после первого удара. Разрушение моторного отсека локомотива и всех шести передних вагонов. Локомотив – пути – уничтожены… – Последнее слово он протянул с глухим металлическим завыванием. Телескопический глаз выдвинулся из глазницы, а потом повис, безвольно и безжизненно.

– Чем уничтожены? – Она встряхнула голову, но шейные позвонки теперь были крепко зажаты, единственный органический глаз неподвижен, свет в аугметике погас. – Пресвятой Трон!

Она осторожно опустила голову сервитора так, что теперь он, казалось, спал, а вовсе не был дважды мертв, а потом отступила назад. Значит, это был взрыв – тот второй удар, который сорвал локомотив с рельсов. На пути мог случайно попасть какой-то мусор, да даже и разрывной снаряд мог выпасть из товарного вагона или остаться от какой-то стройки выше по улью, но не то и другое сразу! Налицо был умысел – первый удар замедлил поезд, после чего взрыв с легкостью снес его с рельсов.

Это не был несчастный случай.

Поезд пустили под откос преднамеренно.

Ладно. Что бы ни случилось, ей всё равно нужно было выбираться. Секундер вернулась по разбитому вагону, стараясь не смотреть на осколки стекла и изломанные тела под ногами. Наступила на что-то мягкое, оно подалось, треснуло и прогнулось, и, сама того не желая, она посмотрела вниз и увидела человеческую руку. К горлу опять подступила желчь. Спазмы в желудке становились всё сильнее, боль пульсировала в голове, словно маршевый барабан.

Под потолком брызнул еще один сноп искр. Сквозь щель в металле просочилась струйка дождевой воды, потекла вниз, смешалась на земле с кровью и грязью, и Секундер поежилась. Вокруг было столько оголенных проводов, что в конце концов искра движущей силы неминуемо соприкоснулась бы с водой, и весь вагон превратился бы в смертоносный электрический бассейн. Нечего здесь задерживаться. Есть и другие пути наружу, кроме двери, главное – пробраться живьем через то, что ожидает ее в этом самом снаружи.

Значит, окно. Она наощупь пробралась к оконной раме и дождалась следующей маслянисто-янтарной вспышки, чтобы как следует разглядеть детали и сопоставить свои воспоминания с ощущением металла и стекла под ладонями. Мертвый солдат все еще свисал из окна, наполовину внутри вагона, наполовину снаружи, как будто он высунулся, чтобы помахать рукой другу на платформе. Секундер прикоснулась к нему, и он оказался еще теплым, плечо под форменной тканью – мягким и податливым, только вот жизни в нем больше не было. Череп у него с одной стороны вдавился внутрь, и мешанина из клочков кожи и кости походила на уродливое плодовое тело выросшего в выгребной яме гриба.

Эта мысль стала последней каплей. Живот скрутило спазмом, и она выблевала остатки своей последней трапезы – полупереваренную смесь питательного бульона, углеводных вафель и половины белкового батончика, который она тайком засунула в рот, забираясь в вагон, – на труп, разбитое окно и свою же рваную форму. Между лопаток выступил холодный пот и потек вниз неприятной струйкой. Еще один яркий столб пламени взметнулся в небо; она едва успела сфокусировать взгляд и разглядеть то, что находилось за окном, прежде чем свет снова погас.

Поезд сошёл с рельсов, в этом она была права. Какая бы сила ни сбила его с путей, она развернула их вагон на девяносто градусов и оторвала его от передней части поезда, когда он пересекал мост. Позади пути блестели в свете городских огней, как масляное пятно; впереди рельсы внезапно обрывались, закрутившись в небо, словно их тянула туда чья-то гигантская рука, а рядом валялись раздробленные и сломанные шпалы. От локомотива вообще ничего не осталось.

Далеко внизу темноту пронизывали лучи люменов, ревели двигатели наземных машин, которые подъезжали в тому, что, как она решила, было обломками передней части локомотива, в свете фар мелькали удлиненные фигуры. В этих фигурах было что-то такое, что встревожило ее. В их движениях не было усталой деловитости, столь присущей силовикам улья или медике скорой помощи.

Стиснув зубы, Секундер ухватила труп за плечи и стащила его в вагон. Ей пришлось тянуть изо всех сил – полы рубашки зацепились за разбитое стекло. С треском рвущейся ткани он наконец повалился вниз, неожиданно оказавшись слишком тяжелым, и Секундер просто позволила ему соскользнуть на пол, где он и остался лежать в неловкой позе. Она его знала. Его имя было Таммас или что-то в этом роде, он был личным водителем маршала – веселый парень с блестящими глазами, водительские навыки и энтузиазм которого впустую пропадали в планетарном ополчении. Он как-то раз говорил о том, что хотел бы отправиться на другую планету, служить в Гвардии, но корабли сборщиков десятины не заходили сюда вот уже несколько десятилетий. Другие планеты отдавали свою долю солдат, но Горнилу позволено было самому уничтожать свою молодежь – заваливать их в шахтах, душить отравленным воздухом перерабатывающих заводов, грабить их мир дочиста в угоду неиссякаемым аппетитам Империума.

Секундер перекинула ногу через оконную раму, не глядя вниз. Внизу было лицо мертвеца. Неожиданно приятно было почувствовать дождь – теплые, грязные капли, пахнувшие машинным маслом и прометиевым дымком, запах дороги домой после долгого дежурства в казарме. И свет снаружи тоже оказался приятнее, уличные люмены окрашивали мир далеким тускло-янтарным сиянием.

Кто бы ни заложил бомбу, ему хватило ума замедлить локомотив перед взрывом. И это ставило перед ней следующий вопрос: было ли их целью ополчение, или она просто оказалась не в том месте и не в то время? Она перекинула через раму вторую ногу, прижалась спиной к накренившемуся вагону и совершенно зря посмотрела вниз. Налетел порыв ветра – Трон, высоко же она была над землей! – и тяжелые капли дождя обожгли лицо. Она шагнула в сторону, нога чуть не соскользнула с края шпалы, и одно головокружительное мгновение она словно падала в пустоту. Руки судорожно дернулись вперед, Секундер потеряла равновесие, и ее нога провалилась между шпалами. Острые края впились в лодыжку, несмотря на плотное голенище солдатского ботинка. Она заставила себя замереть на месте, а потом осторожно вытащила ногу и поскорее поставила обратно на шпалу, пока очередной порыв ветра не снес ее с рельсов.

Ей придётся посмотреть вниз. Другого выхода нет.

Край моста, на котором она стояла, был отвратительно узким. Хотя она изо всех сил прижималась к вагону, между ней и обрывом оставалось не больше метра, и это по самой щедрой мерке. Композитные шпалы оказались неожиданно упругими и прогибались под ногами, а промежутки между ними состояли из чистого ужаса. Твердая земля находилась всего в двадцати метрах, но это означало двадцать длинных шагов от шпалы к шпале, и каждый угрожал смертельным падением.

На дальней стороне моста вспыхнули огни, послышался шум голосов, и ужасная тяжесть в животе немного ослабла.

–  Сюда! Я здесь…

В ответ взревел двигатель, луч прожектора осветил упавший локомотив и сломанные рельсы, и в этот момент Секундер поняла свою ошибку. Эти люди пришли не для того, чтобы спасти ее.

Они начали свое дело со взрывчаткой, а закончат с автоматами.

V

Когда Тамарис заканчивал последние приготовления, пришел вызов – внезапный, как смерть, и столь же неотвратимый. Неуклюжий гештальт лорда Фулгрима ждал за дверью помещения, которое ему отвели на «Беспокоящем», и, когда Тамарис вышел, безмолвно повел его в комнату в конце коридора, отделанного панелями из древнего розового дерева. Комната оказалась совсем небольшой по сравнению с огромным залом, в котором он в последний раз видел Его Лучезарность, но эффект был такой, словно все это великолепие сконцентрировалось в меньшем пространстве. Все поверхности позолотили и украсили драгоценными камнями, драпировки были сшиты из того же мерцающего серецинового шелка, что и одежды Фулгрима, на огромной кровати с парчовым покрывалом мог бы во весь рост уместиться космодесантник в силовой броне, а позолоченный трон венчали крылья Палатинского Феникса.

Но вся эта роскошь тускнела по сравнению с великолепием его повелителя.

Тамарис поклонился.

– Мой господин Фулгрим.

Громадная фигура в доспехах с тихим мурлыканьем сервоприводов поднялась с трона, переливчатые фиолетовые одеяния невесомо взметнулись в воздух.

– Мардук Тамарис. – Совершенные губы с идеальной точностью произнесли его имя, смакуя выговор и модуляцию каждого слога. – Изощренный Клинок, так ведь тебя прозвали? Сними-ка шлем. Хочу увидеть лицо того, кто считает себя достойным такого прозвища.

Тамарис отстегнул защелки на шее и снял с головы золотой шлем с тяжёлым пурпурным плюмажем. Его тут же окутал запах, что стоял в комнате, такой густой, что скорее походил на вкус –пьянящая смесь ароматов первых летних плодов и последних весенних цветов, насыщенная, тяжёлая, дурманящая. С блестящего нагрудника примарха на него смотрело собственное отражение: узкие тёмные глаза на гладком золотистом лице, зачёсанные назад чёрные волосы – подобающее украшение для его ястребиного профиля.

– Вина моему гостю! – Фулгрим взмахнул рукой, и вперед вышел андрогинный юноша в прозрачной фиолетовой мантии с графином вина на серебряном подносе.

Тамарис взял предложенный кубок – размером, как он заметил, в самый раз для его руки в перчатке – и поднял официальный тост:

– Смерть врагам Третьего легиона, мой повелитель!

Фулгрим рассмеялся, но голос его прозвучал так резко, что мог бы рассечь керамит:

– Какое бесстрашие! Какая жажда битвы! Но соответствует ли твоё мастерство твоим амбициям, Тамарис Изощренный Клинок, или ты мастер только болтать?

– Мои деяния говорят сами за себя. – Тамарис поднес кубок к губам. Вино оказалось сладким и пьянящим, оно обещало мягкое забвение, которого сейчас он не мог себе позволить. – Это я осквернил святилище Надежды Аурелии, убил сестёр и совратил верующих. Моя рука разрушила Витражные башни Ксантина. Я убил Нечестивую Леди Таракса. Если же эти деяния не доказывают моей доблести, то всё, что вам нужно сделать, – снова отправить меня в бой, и у вас не останется никаких сомнений.

Глаза Фулгрима под изящно очерченными бровями сузились.

– Свою доблесть ты уже продемонстрировал. Но меня интересует не столько доблесть, сколько совершенство, которое ты ещё не выказал. Но за чем же дело стало? – Он протянул руку величественным жестом, указывая на кубок, вино и самого Тамариса. – Пей! Разве это вино не восхитительно?

На сей раз Тамарису ничего не оставалось, как осушить кубок. Сперва вкус был медово-сладким, но чем больше он пил, тем приторнее и тошнотворнее становился напиток.

– И вправду восхитительно, повелитель, – проговорил он.

– Наполнить его кубок, — приказал Фулгрим. Слуга поднял графин и налил Тамарису еще фиолетовой жидкости, а затем отступил и молча встал в ряд со своими товарищами. – Что ж, прекрасно, – продолжил примарх. – По слухам, ты умный человек. Наверняка у тебя есть какие-то соображения о причинах, по которым я призвал тебя.

Тамарис отпил из своего заново наполненного кубка, скорее чтобы выиграть время для размышлений, чем ради самого вина. В голосе Фулгрима звучали игривые нотки, но за его кажущимся дружелюбием скрывалась опасность. Один неверный шаг – и лёд треснет, ввергнув Тамариса в ледяные воды.

– Я предположил, что вы хотите поговорить со всеми своими капитанами, повелитель. – Он поднял кубок, намеренно копируя позу Его Лучезарности. – Но мой долг — подчиняться приказам, а не строить догадки.

В улыбке Фулгрима что-то смягчилось, потеплело. По залу прокатился ещё один громкий взрыв смеха.

– Хоть я и бессмертен, не пристало мне тратить время на пустую болтовню с недостойными. Те, кого я удостоил моего присутствия, избраны за их достоинства. За их потенциал.

– Мне льстит, что вы так отзываетесь обо мне, повелитель.

– А мне льстило, когда мой отец оказывал мне честь своим присутствием и своим доверием. – Золотой исполин отступил назад и занял место на троне, небрежно перекинув одну руку через подлокотник и вытянув ногу с противоположной стороны.

«Великолепен». Невозможно было подобрать для него другое слово – примарх казался воплощением совершенства, могучим владыкой из древней легенды.

Фулгрим широким жестом обвёл комнату, словно окружая их обоих невидимой границей.

– От меня не ускользнуло, что вы командуете элитным, тщательно подобранным отрядом. Как же они зовутся?

– Совершенные, повелитель.

Лучезарная улыбка стала еще шире.

– Совершенные. Братство избранных, малочисленное, но именно поэтому еще более  могущественное. Я тоже пренебрег бесчисленными легионами, дарованными моим братьям, выбрав вместо этого лишь лучших из лучших, тех, кто достоин был занять место среди моих генетических сыновей. Дети Императора. Любимые сыновья моего отца.

– И для меня большая честь считать себя одним из них.

Фулгрим отмахнулся от этого заявления, словно его истинность была настолько самоочевидна, что не заслуживала даже упоминания.

– Мне больно видеть, во что превратилось человечество. Мечта моего отца была ущербна с самого начала, построена на негодном фундаменте. Если бы я унаследовал империю после его смерти, то она, возможно, и обрела бы величие, но братья никогда не разделяли моих воззрений. Они никогда меня по-настоящему не понимали, даже Робаут. – Он с сожалением покачал головой. – И вот к чему это привело. Мой отец – гниющее чучело, прикованное к трону-тюрьме. Моим братьям недостаточно просто разрушить отцовскую мечту, они хотят ее извратить, подчинить своим собственным низменным, порочным идеологиям – и вот величие унижено, мечта о совершенстве осквернена.

Фулгрим расправил плечи, и струящийся серецин плаща окутал его своим сиянием.

– Но я переделаю Империум по своему образу и подобию. Когда я воссяду во славе на Золотой Трон, я приведу все к небывалому прежде совершенству. Тех, кто трудится во тьме, озарит новый, дивный свет; тем, кому всю жизнь лгали, будет даровано откровение истины – что их Бог-Император мёртв, но его сын и истинный наследник ходит среди них, что он вернулся и осиял их своим блеском, и тогда они преклонят колени и вознесут молитвы, увидев истинный лик своего бога!

Голос Фулгрима прогремел, словно раскат грома, оглушая так, будто он сидел в намного меньшем помещении, чем этот изысканный зал. Позолоченный графин упал наземь, а серв, что держал его, повалился рядом в беспамятстве. Кровь хлынула из его глаз и ушей, смешиваясь с пролитым вином.

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем эхо затихло, и только после этого примарх продолжил.

– Эти ублюдки, Черные Храмовники, захватили Горнило. – Губы Фулгрима изогнулись в презрительной усмешке. – Последователи этого глупца Сигизмунда. Как будто он достоин подражания. Один из них претендует на титул чемпиона моего отца. – Он разжал руку и небрежно уронил позолоченный кубок, а потом приподнял подбородок Тамариса прохладными, сухими кончиками пальцев так, чтобы взгляд легионера встретился с фиолетовыми глазами Фулгрима.

– Принеси мне его голову, Тамарис из Клинков, и я осыплю тебя такими почестями, о которых ты и не мечтал.

Тамарис попытался кивнуть, но стальная хватка на подбородке не дала ему пошевельнуться.

– Будет сделано, повелитель.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Фулгрим отпустил его и отвернулся. – Неизвестно только, сделаешь ли это ты или кто-то другой.

Иоганнес Беренгар из Священного Братства Чёрных Храмовников, Помазанный Чемпион самого Бога-Императора, избранный обладатель священного Чёрного Меча, вышел из пылающего факторума навстречу звукам выстрелов, доносившимся из города. Сны о священной войне, те, что снились ему каждую ночь с момента его возвышения, все не отпускали, но к наполнявшему душу праведному гневу примешивалось… что же это было? Он не мог описать это чувство, но уж точно оно не было сомнением в своих силах или в невыразимом замысле Бога-Императора. Нечто среднее между подавленностью и тревогой; ощущение, что он еще не понял своего истинного предназначения, и беспокойство, что он может не оправдать возложенную на него высокую честь.

Он знал, что львиная доля проблемы заключалась в самом Горниле. Когда ему впервые приснился этот сон, он представлял себе, как сражается с врагами веры – Нерождёнными, призванными из эмпиреев и стремившимися увлечь праведников в бездну проклятия, с архиеретиками и предателями-Астартес, даже с гигантскими, могучими ксеносами из бесконечного межзвёздного пространства. Горнило воистину было благочестивым и процветающим миром, и потеря прометиевой десятины тяжело отразилась бы на секторе в случае его падения, но трудно поверить, что оно станет полем битвы, где решится судьба Империума.

Не обращая внимания на голоса боевых братьев, что доносились из вокс-бусины его шлема, Беренгар ускорил шаг и покинул строй в поисках противника. Неужели не найдется здесь ни одного воина-еретика, достойного его мастерства? Бесспорно, искоренение ереси, угнездившейся среди рабочих с прометиевого завода, было делом и доблестным, и необходимым, но душа его не находила себе места. Его братьям ничего не стоило уничтожить разрозненные остатки культа вместе с их кощунственными тотемами.

Ведь Бог-Император избрал его для куда более великих дел, не так ли?

Цитадель представляла собой город, построенный концентрическими кругами: от исполинских чёрных гранитных стен, что поддерживали пилоны пустотного щита, к дворцу в центре, окружённому собственной стеной поменьше. Нижние уровни города принадлежали чернорабочим и работникам факторумов – многоуровневый лабиринт переулков и мостов, эстакад и труб. Жизнь здесь была тяжёлой, в этом он не сомневался, но Бог-Император вознаградит страдания благочестивых и накажет тех, кто позволил лишениям толкнуть их на путь порока.

Бог-Император, направь меня, дабы я смог понять твой божественный план…

В переулке раздался ещё один выстрел, за которым последовал взрыв издевательского смеха. Беренгар бросился на звук – с каждым шагом  под его сабатонами разлетались крошки ферробетона – и пробежал по переулку к открытой площадке между двумя рядами массивных прометиевых резервуаров. На дисплее его визора появились очертания двух групп людей: шестеро стояли на коленях со связанными за спиной руками, а вдвое больше столпились вокруг них, образовав неправильный круг.

– Отрекись от бога-трупа! — взвизгнул женский голос, когда одного из коленопреклонённых вытащили вперёд. – Скажи: нет никакой Имперской Истины! Откажись от своего ложного бога и живи!

Он был теперь так близко, что мог видеть эту жуткую сцену без помощи авгуров своего шлема – так близко, что различал блеск ножей и топоров и ухмыляющиеся лица, измазанные пурпурной краской. Один из еретиков схватил стоящего на коленях человека за волосы и откинул его голову назад, а второй подошел ближе и одним движением перерезал ему горло. Из раны хлынула кровь, человек упал ничком, и еретики повернулись к следующему в очереди.

– Что ж твой бог-труп тебя не спасет? Ты что, не молился? Не слишком набожный, да?

Дальше Беренгар слушать не стал. Единственный болтерный выстрел прекратил насмешки женщины, на её соратников брызнули ошметки черепа и мозга. На мгновение все замерли: и культисты, и их жертвы застыли в ошеломлении. Затем из кучки верующих раздался радостный крик:

– Он ответил на наши молитвы! Бог-Император спас нас!

Беренгар выхватил Чёрный меч и бросился в атаку. Все пятнадцать килограммов почерневшего в огне адамантина удобно улеглись у него в руке, словно весили не больше пергаментного листка; на рукояти вспыхнула искра синего пламени и распространилась по клинку, озарив мир священным очищающим сиянием. Культисты вышли из ступора, и внезапно воздух наполнился грохотом выстрелов, пулями и лазерными разрядами, рикошетившими от его доспехов. Что они видели в темноте? Огромного воина со светящимися глазными линзами и пылающим мечом, мстительного ангела Бога-Императора, что пришел покарать их за грехи?

– Хвала Богу-Императору! – крикнул кто-то.

– Я – меч Бога-Императора! – прогремел голос Беренгара через громкославители его шлема. – Я – Его воин, Его Защитник и Его палач! И никто не избежит Его суда!

– Убейте это! – завизжал один из культистов тонким от ужаса голосом. – Уберите это!

Новая очередь пуль обрушилась на каменную кладку позади, другие же отскакивали от доспехов, не причиняя ему вреда, словно градины.

К нему бросились трое взъерошенных субъектов с топориками и пистолетами в руках. Беренгар прикинул, не потратить ли ещё один драгоценный болтерный патрон, но такая трата показалась ему кощунством, и вместо этого он встретил их атаку широким, размашистым ударом Чёрного меча. Яркое золотое сияние клинка осветило чьи-то глаза, кривой нос, усеянный россыпью веснушек, и передние зубы, что воинственно торчали между влажными алыми губами. Беренгар сделал полшага вперёд, позволив инерции клинка увлечь себя, и развернул плечи так, чтобы растянувшиеся фасции его мышц с силой сократились, придав полету меча невероятную скорость.

На долю секунды глаза еретика расширились, а потом меч снёс ему голову с плеч, взрезал обритый череп его товарища и вонзился в шею коренастой женщины рядом с ним. Она тоненько, глухо вскрикнула, словно полузадушенный зверек в пасти хищника, и Беренгар вырвал клинок, провернув его на ходу так, что зияющая рана на её шее стала ещё шире. На грязную рабочую одежду хлынула кровь, и женщина, всё ещё крича, упала на землю.

Один удар.

Три трупа.

Район вокруг него оживал, из темноты появлялись люди в такой же грязной рабочей одежде и бежали к нему с пистолетами наперевес, с занесенными кухонными ножами, тесаками и пожарными топориками, готовые вступить в бой.

Они не представляли для него никакой угрозы.

– Глупцы! – рявкнул Беренгар так громко, что металлические опоры ближайшего факторума загудели, затем шагнул вперёд и сразил ещё одного из бегущей к нему черни. – Вероломные предатели!

По доспехам скользнул топорик. Беренгар посмотрел вниз на лицо, измазанное фиолетовой краской, и ударил противника в нос рукоятью Чёрного меча, смяв его череп от лба до затылка. Теперь они столпились вокруг – может, десятеро, а может и больше – и цапали его так же надоедливо, как помойные крысы, и с таким же успехом.

– Свободу Горнилу! – закричал один еретик; другие подхватили этот идиотский рефрен и продолжали выкрикивать, пока Беренгар их истреблял.

По ферробетону проскакала граната с мигавшим на ней крошечным красным диодом, и, прежде чем Беренгар успел среагировать, она взорвалась с яркой вишнево-алой вспышкой, выпустив ливень острых стрелок, которые лишь оцарапали его броню. Взрыв, похоже, привел толпу в исступление. Еще одна диверсантка побежала вперед, занеся для броска примитивную ручную гранату. Одним болтерным выстрелом Беренгар уничтожил ее руку и поджег заряд, и оранжевое пламя вторичной детонации поглотило ее.

– Беренгар, все в порядке? – пророкотал голос кастеляна в вокс-бусине. – До нас доносятся звуки битвы.

– Так точно, милорд. – На дисплее визора вспыхнули ярко-зеленые и янтарные предупреждающие руны. Огонь перекинулся на другие здания, на его фоне мелькали силуэты: одни убегали, другие с яростной отвагой подступали к нему. – Тут еще еретики. Они становятся дерзкими. Придется их проучить, чтобы осознали свои ошибки.

– Не сомневаюсь. – В голосе Гарриана послышалась нотка иронии. После возвышения Беренгара их отношения перешли из разряда «командир-подчиненный» во что-то, более напоминавшее дружбу равных, хотя каждый отдавал себе отчет в высоком ранге и независимости товарища. – По счастью, твое отсутствие на поле боя не нанесло нам урона.

На Беренгара бросилась ещё одна группа культистов, и он без раздумий сразил их.

– Виноват, кастелян… – начал он, но звучный смех в воксе не дал ему договорить.

– Иди, куда повелевает Бог-Император, Иоганнес. – В словах кастеляна не было насмешки. – Неси Его свет во тьму. Неси смерть Его врагам.

– Да будет так.

«Если только Он укажет мне путь», – подумал Беренгар, но вслух этих слов не произнес. Он был слишком дальновиден, чтобы поддаться пылким желаниям своего сердца. Сегодня ничего божественного на него не снизошло, если не считать первого и величайшего дара Бога-Императора – сверхчеловеческой физиологии, дарованной ему сначала при сотворении, а затем вторично, когда он перешёл Рубикон Примарис и занял место среди лучших из лучших своих собратьев. Та уверенность в своей правоте и священный гнев, что пришли к нему во сне, та пелена багрянца и золота, застлавшая его взор, тот чистый, живительный свет, наполнивший каждый атом его спящего тела, – наяву все это проявляться не спешило.

По меркам смертных Беренгар был величайшим воином, полубогом среди людей.

Но то, что обещал ему Бог-Император, было настолько больше!..

Воздух заполнил густой, удушливый дым – загорелся фасад факторума по соседству. Беренгару уже приходилось видеть, как пламя опустошало улей, пожирало дома и гнало людей вперед в тщетной попытке спастись от огня, который уже окружал их со всех сторон, но воспоминание это не пробудило в нем жалости. Он разрубил культиста пополам, сбил другого с ног и выстрелил в третьего; от взрыва конечности и голова разлетелись в стороны, словно пять лучей падающей звезды. Шла не битва, а бойня, эти идиоты-мятежники были хозяевами своей судьбы не больше, чем гроксы в загоне для скота. Кто-то поманил их туманным образом свободы, и они покинули своё место в предопределённом Богом-Императором замысле, чтобы пожертвовать своими жизнями ради будущего, которого, как знали даже самые недалекие из них, просто не могло существовать.

– Свободу Горнилу! – донесся до него мужской голос слева. – Свободу!

Послышалось клацанье металла о металл. Беренгар обернулся и увидел, как какой-то человек спешно прикрепляет поблескивающую полусферу к ближайшему прометиевому резервуару. Он выстрелил из болт-пистолета, разнеся попаданием грудь мужчины…

И мелта-бомба сдетонировала.

Резервуар с прометием взорвался, вспыхнув, словно новорожденное солнце, дисплей визора заполнили предупреждающие руны. Повстанцы, попавшие под удар, застыли неподвижно – сначала силуэты, затем скелеты, и наконец прах. Он заранее загерметизировал шлем; внутренние реакторы пытались охладить поступавший снаружи воздух, но преуспевали в этом лишь отчасти. По мере того, как пламя распространялось и резервуары взрывались один за другим, на него обрушивались яростные порывы ветра. Пожар все распространялся, пока все Горнило, казалось, не выгорело дотла.

«Благодарим Тебя, о Бог-Император, за Твой очищающий огонь».

Постепенно изображение на дисплее визора Беренгара прояснилось. Он стоял в центре кратера; ферробетон у него под ногами расплавился до состояния стекла, окружающие здания превратились в пыль и щебень. К звону в ушах добавилось жужжание сервовентиляторов брони.

– А ты и впрямь принес свет, – передал по воксу Гарриан.

– Не я его принес. – Сварливый тон собственного голоса вызвал у него отвращение. – Еретики убиты. Некоторые – моей рукой. – Он бросил гневный взгляд на дымящийся кратер и на то, что осталось от факторума – потоки расплавленного металла, которые теперь, остывая, превращались в странные, загадочные узоры. – Остальные постарались сами. Взорвали мелта-бомбу, чтобы поджечь резервуары с прометием.

– Похоже на новую стратегию. – В голосе Гарриана послышался невольный интерес. – Но греховные деяния приведут их к гибели, как и всегда.

Да, к их гибели… и к гибели многих верных. Беренгар вознес молитву за погибших праведников, за тех, кто не предал веру даже ценой собственной жизни.

– Бог-Император, даруй павшим мученикам место одесную Тебя. – Древние слова молитвы слетали с его уст с легкостью, шедшей от бесчисленных повторений. – Веди нас от сомнений к уверенности, от неудач к победе, от ничтожности к величию. Сделай меня орудием воли Твоей, чтобы уничтожить Твоих врагов и очистить всё нечистое.

Внезапно сверху ударил свет. Беренгар изумленно задрал голову, снял шлем и глубоко вдохнул горячий воздух, на мгновение задавшись вопросом, не наступил ли тот миг преображения, которого он так жаждал? Частицы серого пепла кружили вокруг него, словно снежинки, они ловили и отражали падавший сверху свет, рассыпая его тысячами призматических осколков, ласкали разрушенные фасады и обугленные, вплавленные в землю трупы.

«Бог-Император, дай мне познать твой свет!»

Свет превратился в ослепительное сияние, настолько яркое, что глазам было больно. Один за другим воздух сотрясли удары грома, земля содрогнулась под ногами Беренгара, и с небес обрушился дождь падающих звезд.

То были не метеоры.

И не кометы.

Это были десантные капсулы.

Он понял, что кто-то кричит ему прямо в ухо, и заставил себя снова сосредоточиться на вокс-бусине, на громовом голосе кастеляна.

– Орбитальные станции! – кричал Гарриан. – Сбивайте их!

Наконец-то передовая линия обороны Горнила ожила. Сеть ярко-зелёных лучей куполом раскинулась над городом, жужжа, словно улей разъярённых насекомых. Одна из падающих звезд попала в перекрестье лучей и вспыхнула, как мотылёк в пламени, затем вторая, но их было всего две из сотни, а то и тысячи, и смертоносный дождь, хлынувший на землю, ничуть не оскудел от их потери.

– Сыны Дорна! К оружию!

Боевая труба пропела общий сбор. Беренгар уже двинулся вперёд, и остывающее стекло захрустело под его сабатонами.

Эти взрывы, эти восемь разрядов адской энергии были посланием. Повстанцы Горнила проложили путь для своих повелителей и зажгли маяк, чтобы призвать их с далеких звезд. В груди Беренгара нарастал трепет предвкушения, заставляя его сердца биться чаще.

Он не обманывался. Бог-Император направил его к Горнилу с особой целью. Час битвы – наконец-то достойная битва! – приближался.