Резня в зоне высадки / Dropsite Massacre (роман)

Перевод в процессе: 6/37 Перевод произведения не окончен. В данный момент переведены 6 частей из 37.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Резня в зоне высадки / Dropsite Massacre (роман)
Автор	Джон Френч / John French
Переводчик	Praesagius
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора / Horus Heresy
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

DRAMATIS PERSONAE

Примархи

Фулгрим – Фениксиец

Рогал Дорн – Преторианец Терры

Хорус – магистр войны

Ангрон – Красный Ангел

Мортарион – Жнец

Корвус Коракс – Ворон

Феррус Манус – Горгон

Вулкан – Прометеец

Пертурабо – Железный Владыка

Лоргар Аврелиан – Уризен

Альфарий/Омегон – Гидра

Легионес Астартес

III легион – Дети Императора

Фабий – лейтенант-командующий, главный апотекарий

Аппий Кальпурний – оркестратор какофонов

IV легион – Железные Воины

Форрикс – первый капитан

Грелф – делегат

VIII легион – Повелители Ночи

Скаррикс – командир эскадрильи штурмовиков

X легион – Железные Руки

Кастрмен Орф – гастат-центурион клана Аверниев

XII легион – Пожиратели Миров

Кхарн – Кровавый, капитан Восьмой роты, советник примарха

Каргос – Плюющийся Кровью, апотекарий Восьмой роты

XVI легион – Сыны Хоруса

Абаддон – первый капитан

Малогарст – Кривой, советник Магистра Войны

Калус Экаддон – капитан Катуланских налетчиков

Хорус Аксиманд – капитан Пятой роты

XVII легион – Несущие Слово

Кор Фаэрон – первый капитан, магистр веры

XVIII легион – Саламандры

Кассий Дракос – Неупокоенный Дракон

Орас – легионер

Ксалиск – магистр запусков «Дракосиана»

Тиамаст – терминатор-сатурнин

Ворт – терминатор-сатурнин

XIX легион – Гвардия Ворона

Альварекс Маун – капитан-штурмовик, магистр десанта

Акронис – командир корабля «Ад Темпереста»

Псевдус Вес – лейтенант, пилот-прайм

Кэдес Некс – моритат-прайм, Кровавая Ворона

XX легион – Альфа-Легион

Инго Пек – первый капитан

Гесперид – легионер, офицер связи на корабле XVIII легиона «Дракосиан»

Экзодус – Тот-Кто-Есть-Множество

Корбеша – оперативник

Ада Кам Ли Хайсен – оперативник

Имперская Армия

Астрея – маршал когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, командир наземных сил вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Кенгрейс – заместитель командира когорты «Сатурнийские Овны» Солнечной ауксилии, вспомогательная боевая группа «Новус Солар»

Клэйв – адмирал вспомогательной боевой группы «Новус Солар»

Джеменис – командир и исполнительный офицер на корабле «Катура»

Механикум

Сота-Нуль – посол генерала-фабрикатора Марса

Легио Титаникус

Джона Арукен – принцепс-глашатай «Сумеречного жнеца», Легио Мортис

Адептус Астра Телепатика

Армина Фел – астропат-адъютант Рогала Дорна

Каллус Зейн – главный астропат, приданный Корвусу Кораксу

Прочие

Малкадор – Сигиллит, регент Империума

Константин Вальдор – капитан-генерал Легио Кустодес

Дженеция Кроле – рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства

Торос – давинит, верховный жрец ложи Змеи.

«Придите же, приблизьтесь и внемлите испытаниям и откровениям, что вот-вот предстанут перед вами,

Узрите князей, полных сияющих надежд и амбиций, в серебре и шелках,

А вослед им бредут кровавые лицедеи с отрезанными пальцами, вплетенными в волосы,

А вот и плакальщицы, лица их вымазаны сажей, слезы их – пепел.

Придите, придите все и узрите тот клочок могильной земли, где мы коротаем время».

«Зов Жнеца», из Цикла Гибнущих Королей, Терра, 23-й миллениум, автор неизвестен.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЕКРЕТЫ О КАЗНИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Призраки убивают друг друга. Вот поднимается болтер, широко ощерив пасть. Разрывные снаряды врезаются в грудь воина. Он падает, но достает цепным мечом до своего убийцы. Зубья вонзаются в керамит, вгрызаются глубоко. Но воин все равно падает, и новые болты впиваются в неподвижное тело. Убийца ставит ногу на грудь жертвы и делает контрольный выстрел, потом спокойно перезаряжает оружие. За ним в небо поднимается гриб взрыва. Воин замирает. Его призрачное изображение мерцает. Кровавые брызги на доспехах в свете гололита кажутся черными.

Изображение мигает и перефокусируется.

Появляется новый призрак. Он поднимает руку и взмахивает пальцами-когтями.

– Твои летописцы говорят, ты хочешь увидеть войну, – произносит Хорус Луперкаль. – Что ж, она перед тобой.

Позади него из пустоты падает тёмный дождь, устремляясь к изгибу планеты. Каждая капля дождя – боеголовка. От каждого взрыва расходятся волны тьмы. Крик поднимается над погибающим миром.

Голопроекция завершает свой кошмарный цикл, щелкают фокусирующие линзы. На мгновение воцаряются тьма и тишина. Потом жужжат моторчики проектора, и призраки снова начинают убивать друг друга.

– Довольно, — говорит Рогал Дорн. Гололитическое изображение застывает.

Дженеция Кроле, рыцарь-командующая Безмолвного Сестринства, складывает пальцы под подбородком. Она ждет. За этими стенами Империум продолжает жить, ничего не подозревая. Но это не может длиться вечно. Когда откроются двери этой комнаты, все изменится. Но пока стены и тишина не дают этому будущему выйти наружу. Они находятся в Зале Форума Бастиона Бхаб. Зал погребен глубоко в граните старой крепости, что возвышается над сверкающей панорамой Императорского дворца на Терре. И башня, и зал – порождение войн, о которых человечество уже забыло. От них остались только камни. В зале нет окон, только одна дверь. Его стены голые, толщиной в несколько метров. В грядущие времена он станет Залом Военного Совета, Беллум Принципаль, местом, где каждое слово будет стоить жизней – тысяч, миллионов, бесчисленных миллиардов жизней. Кроле знает, что он вот-вот перейдёт из мечты прошлого во тьму будущего. Они все это знают. Их всех ждет та же участь.

По другим сторонам стола сидят еще трое: Константин Вальдор, капитан-генерал Легио Кустодес и главный телохранитель Императора; Рогал Дорн, примарх Седьмого легиона, Преторианец Терры; и Малкадор, самый выдающийся политик Империума и доверенное лицо Императора. Кроле знает их всех. Они о ней того же сказать не могут, и никто не может.

Рогал Дорн встает. Свет гололита превращает его броню в серебро, а лицо – в мрамор. Глядя на примарха, Кроле замечает, как рука его рефлекторно сжимается в кулак, а затем медленно расслабляется. Его сила в контроле. Двигается он или остается неподвижным, говорит или молчит, все это он делает преднамеренно.

Кроле закрывает глаза и потирает шею. Мышцы ноют. Давненько она ждет окончания этого совета.

– Нужно принять решение, – говорит Дорн.

Вальдор качает головой.

– Не этому совету решать, что должно произойти.

– С тех пор, как мы начали, дважды взошло и село солнце, – говорит Дорн, опираясь на стол. – Мы совещались и спорили. Если у нас нет решения, значит, мы зря потратили время, которого и так нет.

Вальдор смотрит ему в глаза, не выказывая никаких эмоций.

– Решение принято уже давно. Речь идет о том, чтобы мы смирились с неизбежным.

Кроле слышит легкое изменение в интонации Вальдора, которое означает, что под «нами» он подразумевает Дорна. Дорн тоже это понимает. Она видит, как глаза примарха блестят от сдерживаемого гнева.

– Тогда обсуждать больше нечего – мы ударим по Хорусу со всей силой и скоростью, на которые способны.

Вальдор хмурится. Кроле знает, что этот жест не случаен. Все, что делает капитан-генерал, он тоже делает намеренно. Лицо Дорна становится жестким. Их отношения нельзя назвать братскими или основанными на привязанности. Они уважают друг друга – как же иначе? Но они совершенно разные существа: оба благородны, оба созданы одним и тем же гением, но в лучшем случае они – дальние родственники. Один – мастер завоеваний, с умом, способным планировать, прозревать и осуществлять. Другой не задумывается о созидании, не стремится что-то построить, не обременен желанием оставить свой след во вселенной; он полностью сосредоточен на том, что уже сделано и что должно быть сделано.

– Почему Хорус взбунтовался?

– Цель его восстания… – начинает Дорн.

– Безумие, влияние ксеносов, изъян в творении вашего рода… Я говорю не о цели Хоруса, а о причине его поступков. И причина у него есть. Глубокая, почти бездонная. Его почтили титулом Магистра Войны не для того, чтобы потешить его самолюбие.

– Тебя беспокоит, что мы недостаточно хорошо его понимаем? – спрашивает Дорн.

– Нет, я боюсь, что он слишком хорошо понимает нас. – Вальдор на пару секунд замолкает. – Я не солдат. – Он не притворяется и не скромничает. Кроле знает, что, вопреки своему титулу, Вальдор скорее принц, чем генерал. – Я охраняю. Я защищаю. Реакция в момент угрозы – основа моего ремесла. И именно это беспокоит меня превыше всего.

– И Хорус знает, как именно мы собираемся отреагировать, – говорит Дорн.

Вальдор кивает.

– Он знал, что не сможет держать восстание в секрете. Он это планировал. – Он смотрит на Дорна, будто сквозь прицел. – Ты бы так и сделал. — Вальдор откидывается назад, глядит на голо-призраки. — Хорус нажал на спуск, и пуля уже в полете, и он знает нас, вернее, знает тебя и твоих сородичей. Инстинкты, заложенные в тебе, – это и его инстинкты. Он знает, что мы собираемся действовать, и знает, как.

– Ты думаешь, у нас есть другой выход? – спрашивает Дорн.

– Нет, но я думаю, что нам следует еще раз спросить себя об этом.

– С какой целью?

– Потому что иногда самое важное, что мы можем сделать, — это задуматься, прежде чем отреагировать.

– Рогал прав, – говорит Малкадор.

Кроле смотрит на него. Все они на него смотрят. Старик сидит в своем кресле, выпрямившись. Посох в руке – единственный знак его положения и власти. На лице его такая смертельная усталость, какую нельзя объяснить ни возрастом, ни временем. Возможно, потому, что близость к Кроле и нуль-генераторы, обеспечивающие безопасность помещения, ослабляют его связь с варпом. А может, он просто был старым человеком еще до того, как стал кем-то другим.

– Он прав, старый друг, – говорит он Вальдору. – Хотя твоя осторожность вполне обоснована, и твой совет вполне уместен.

Малкадор проводит рукой в печеночных пятнах по волосам. Видят ли остальные, как он хрупок? – думает Кроле. Малкадор стряхивает задумчивость и начинает говорить тихим голосом, глядя в пространство. На мгновение Кроле задается вопросом, обращается ли он исключительно к ним или к кому-то еще.

– Этому нет прецедентов. Ни наказание Магнуса, ни осуждение Лоргара, ни предательства прошлого не могут с этим сравниться. Мы бороздим тёмные моря без звёзд и компаса… – Он поднимает глаза, смотрит на Кроле. Большинство с трудом выдерживают ее прямой взгляд, но не Малкадор. – Что-то вы помалкиваете, командующая, – замечает он.

«Это не должно бы вас удивлять», – показывает она жестами.

Малкадор смеется коротким, быстро затихающим смехом.

– Так что вы об этом скажете?

«Регент Императора приказывает мне высказаться?»

Малкадор кивает.

Кроле делает паузу, пальцы ее замирают. Остальные наблюдают и ждут.

«Все было решено еще тогда, когда пришла весть, – показывает она. – Приказ мог быть отдан несколько часов назад. Независимо от того, предвидел ли Хорус наш ответ, выбора нет. Вас гнетет не то, что необходимо действовать; вы не хотите верить, что Хорус – предатель, и что нам придется его убить. Его и многих других. Вы все верите, что у нас еще много возможностей, но их нет. Реакция, действие – это не те термины, которые верно описывают сложившееся положение».

– А какие же описывают его верно? – спрашивает Дорн.

«Никто не контролирует то, что сейчас происходит. Ни мы. Ни Хорус. – Кроле останавливается и смотрит на Малкадора. Давно уже она не выдавала таких длинных тирад на языке жестов. – Мы захвачены бурей. Не стоит надеяться, что, покрутив руль, мы изменим течение.

Малкадор кивает.

– Спасибо, – говорит он.

«Всегда пожалуйста».

Вальдор чуть улыбается. Лицо Дорна словно высечено из камня.

– Император благодарит вас за советы и за все, что от вас потребуется в грядущие дни, — говорит Малкадор, а затем устало улыбается. — И спасибо вам, друзья мои, от старика, которому не следовало бы желать такого утешения, — спасибо.

Малкадор встает. Все встают вместе с ним. Он воздевает кверху посох с набалдашником в виде орла, и произносит голосом не старика, но регента:

– Хоруса и его союзников встретит вся мощь Империума. Вся. Сейчас же. Пока все шире, круг за кругом не разошлось его предательство. Он отринут от лица Императора, как и все, кто стоит с ним или помогает ему. – Он стучит посохом по каменному полу. – Сообщите всем, что такова воля и суд Императора. Да свершится по воле Его!

На мосту, соединяющем Бастион Бхаб с посадочной площадкой, тепло. Армина Фел, старший астропат на службе у Рогала Дорна, останавливается на полпути и опирается на колонну. Она делает вдох. Ветер пахнет пылью и химикатами, жарой и кухонным чадом – запахи Терры, переходящей изо дня в ночь. Глаза ее слепы, но в сознании она видит крошечные отголоски миллиардов жизней, наполняющих Императорский дворец. Здесь есть крупицы боли, пятнышки радости, искры обычного, мирского гнева. Все они так просты, так свободны от бремени вселенной, вращающейся вокруг них. Ей хотелось бы остаться и смотреть. Больше всего на свете.

Армина Фел чувствует приближение Преторианца еще до того, как тот ступает на мост. Он – как полуденное солнце, что ярко сияет на периферии ее мысленного зрения. Она остается на месте и ждет, пока он подойдет поближе.

– С вами все в порядке, госпожа? – спрашивает Рогал Дорн.

– Нет, – отвечает она. Удивительно, с какой легкостью правда слетает с ее губ. Армина Фел вздрагивает и прижимает ладонь к виску. Она должна лучше контролировать свои мысли. Должна. – Прошу прощения, повелитель.

– За что?

За слабость, хочется ей сказать, за желание, чтобы все, что происходит, оказалось сном.

– Я буду готова, – произносит она. – Мне просто нужно…

Он молчит. Армина Фел слышит, как скрипит каменная балюстрада, когда на нее опирается примарх.

– От этого не уйти, – наконец произносит он тихим, спокойным голосом, но с ноткой грусти, заставившей её вскинуть голову. – Не изгнать из сознания, не подавить силой разума.

– А себе вы дали тот же совет, повелитель? – спрашивает она смело, слишком смело, переходя черту, которую даже долгие годы службы не позволяют ей пересекать.

– Верно подмечено, – говорит он.

– Повелитель? – доносится с посадочной площадки на другом конце мостика голос Архама. Там ждут посадочный модуль и корабль сопровождения, их двигатели работают. Это не для Дорна, а для нее. – К полету готовы, ждем отправления.

Она слышит, как мурлычут сервоприводы доспехов, когда Дорн выпрямляется. Обращает к нему слепое лицо. Его образ пышет жаром, словно кузнечный горн.

– Возможно, вам хотелось бы, чтобы кто-то другой… – начинает он.

– Нет, – отрезает она, не давая Дорну договорить. Тот умолкает. – Нет, повелитель. – Она берет свой голос под контроль. – Вы поручили это мне. Воля ваша, я его и выполню.

– Благодарю вас, госпожа, – он отступает в сторону. Армина Фел ждет еще секунду, а затем направляется к ожидающему ее посадочному модулю. Архам рядом. Он будет охранять её до самого Города Зрения.

Она делает три шага и останавливается.

– Мой господин, – окликает она Дорна. Слышит, как он останавливается и оглядывается на нее. – Сообщение, которое я отправлю, нельзя закодировать для конкретного получателя. Его услышат все, кто может слышать и отвечать. – На секунду она замолкает. – Они тоже услышат его, эти... – слово дается ей с трудом, – предатели… тоже его услышат.

– Хорошо, – говорит Дорн. – Пусть знают, что возмездие близко.

Сегодня вечером в горе холодно. Армина Фел садится и подавляет дрожь. Улучает момент, чтобы поправить складку на мантии.

– Госпожа? – говорит кто-то. Это один из аколитов Горы, из тех, кто носит гранитно-черные одежды и кто десятилетиями учится ходить между астропатов, не беспокоя их. Его мысли так просты и тихи, что Армина Фел их едва слышит. Ни внутренних треволнений, ни образов, вспыхивающих на поверхности разума. Сдержанные, но мягкие, как снег, идущий над заснеженным полем. Армина Фел знает, что аколит протягивает ей чашку воды. Она берет чашку, отпивает глоток и возвращает ее. Безымянный аколит отходит, войлочные подошвы шуршат по камню почти неслышно.

Она в Первом Зале Хора в Городе Зрения. Вокруг ярусами, поднимающимися к куполообразному потолку, сидят ей подобные. Для того, что предстоит совершить, потребуется огромная сила. Сообщение, которое она отправит, изменит будущее. Оно исключительно важно. Даже если она больше ничего в своей жизни не сделает, но преуспеет в этом, то больше ничего и не потребуется.

Она не хочет этого делать.

Армина Фел сплетает пальцы в ритуальный знак. Закрывает глаза. Разворачивает в уме хранящиеся там астротелепатические энграммы. В ее мыслях расцветают образы и сенсорные паттерны. Она касается их, сосредотачивается, выбирает фрагменты снов, в мельчайших деталях которых содержится нужный смысл.

Под лунным светом по снежной долине бежит волк, он бежит быстро, бесшумно. Из пасти капает кровь, капли как рубины, сверкают, катятся. Жар огня, горький привкус ярости в момент перед ударом. Медь на языке. Хныканье умирающего ребенка пополам с кашлем. Падающие рубины делят лунный свет на сложные геометрические фигуры: девятиугольники, треугольники, кривые, вычерченные согласно герметическим соотношениям. На горе сидят четыре стервятника, вытаскивают кишки из мертвых орлов. Один стервятник поднимает голову. Глаза его – серебряные полумесяцы на черном фоне, и когда он открывает окровавленный клюв, крик его похож на вой волка, что мчится по снегу, а из пасти его каплют кровавые рубины...

Образы вертятся, толкаются в голове. Она плачет, кричит в тишине, дрожит, заглушая чувство, будто чьи-то когти впиваются ей в живот, заглушая горе, от которого тянет реветь навзрыд. Такова цена ее искусства. Ремесло астропата не только лишает их одного или нескольких чувств, не только высасывает из них жизнь и силу. Нет, Армина Фел не просто составляет послания, которые затем отправляет; каждое из них она должна прочувствовать. До мозга костей, до глубины души.

Работая, она черпает силу для своего сна из умов восьмидесяти и одного астропата, что сидят вокруг. Когда она вскрикивает от боли, все они как один раскрывают рты и издают немой крик. Их дыхание посверкивает инеем. Сердца бьются в одном ритме. Они подхватывают от Армины Фел нити мыслей и образов и сплетают их, словно диковинный ткацкий станок. Голубоватые молнии змеятся по кабелям, идущим к ее голове. Внезапно вспыхивает ослепительный свет. Астропаты отчаянно втягивают воздух, задыхаются, хотя их ничто не душит. Армина Фел не дышит. Ее слепые глаза закрыты, а в сознании извиваются, переплетаются, сливаются нити снов.

Армина Фел вдыхает всей душой.

Потом открывает слепые глаза. И отпускает сон на волю.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Теперь послание в варпе.

Это место, где нет ни материи, ни измерений, ни границ. Нет здесь и законов, кроме тех, что правят снами. Его сущность – это мысли, чувства, нематериальный дух. В этой бесконечности нет ничего постоянного. Все потенциально. Все изменчиво. Человечество дало ему названия, заимствованные из привычных представлений: Великий океан, эмпирей, море душ. Но это океан только в том смысле, что течения его необозримы, а глубины бурлят штормами. Души здесь тоже есть, но это не мифический Аид и не место, где тени умерших обитают так же, как и при жизни. Варп – это души живых, а души живых – это варп. Измельченные, перемешанные, вываренные до костей, до сырых эмоций. Все и вся, кто испытывал гнев, кто страдал, надеялся и терял, – все здесь, разбросанные, растворившиеся в бездонных волнах энергии. Здесь беспечная мысль ребенка стоит больше, чем планета, на которой он живет. Стертый с лица земли город здесь – солнце, излучающее страдание, а жестокая идея – клыкастая пасть, что пожирает заплывающие в нее убеждения. Без конца и без края простирается варп – непостижимая, сводящая с ума клоака разума.

Послание опускается в эти глубины, всё ещё пылая огнём, который изверг его из разума Армины Фел. Глазами, которые на самом деле не глаза, за ним наблюдают существа. Это хищные твари, полные злобы и голода. В другое время они набросились бы на послание, растерзали бы его, вырывая смыслы по кусочку. Но сейчас они выжидают. Этому посланию – тому, что тонет в глубинах, яркому и ужасному, словно несчастливая звезда, которую закинули на небеса с земли – ему они дадут пройти.

Послание тонет.

Оно начинает кровоточить. Сон в его сердцевине пульсирует, и волна этой пульсации проходит по не-материи варпа. Она задевает умы психически одаренных, тех, кто не знает о своей одаренности. На Мендозеле, что на северном краю галактики, просыпается десятилетняя девочка и спрашивает у отца, почему ее пальцы все еще чувствуют снег из сна. В орбитальных жилых станциях Сатурна старик просыпается со вкусом потрохов во рту и ощущением перьев на коже. На планете Калт в поле, готовом к жатве, останавливается молодая женщина. На мгновение рассветное небо темнеет, земля вокруг неё покрывается снегом. Никто из них не знает, почему это происходит. Они даже не подозревают, что в их видениях и переживаниях есть какой-то смысл.

А потом оно проникает в умы астропатов, которые с самого начала штормов прислушивались в ожидании хоть обрывка фразы, хоть слова. Их сознания сосредотачиваются на этом сообщении. Их внутренние ощущения обостряются. Сон, что огнем извергли с Терры, вливается в них.

На военном корабле «Тень Императора» Каллус Зейн вздрагивает. Он сидит, скрестив ноги, на своем возвышении. Над его головой висит полусфера из серебра и хрусталя. Он уже давно ничего не слышал. Слишком давно.

Но теперь он что-то слышит.

Зейн концентрируется, вытягивает сообщение из эфира. Послание укладывается в его разуме. Сон, что Армина Фел создала на Терре, становится его сном. Он ощущает когти стервятника, видит, как кружатся символы, слышит ритм волчьего воя. Дрожит. Ловит ртом воздух. Бархатное одеяние пятнает кровь. Красное на зеленом. Он крепко держится за сон. Чувствует его тяжесть, его огненный жар.

Зейн посылает короткий телепатический приказ. Двое астропатов-помощников, что находятся вместе с ним в святилище, начинают готовить свои разумы к проверке его интерпретации. Ощущение за ощущением он начинает расшифровывать смысл своих переживаний. Внутри Адептус Астра Телепатика существуют условные обозначения для того, чтобы расшифровывать символы, преобразовывать их в понятия. Этот словарь, столь же сложный, сколь и оккультный, выходит за пределы языка. Расшифровка его смыслов больше всего похожа на интерпретацию музыки. Взаимное расположение символов, их движение, воздействие на реципиента – все эти факторы изменяют и усиливают значения. Внутри сообщения спрятаны ключи, крошечные виньетки, которые подсказывают расшифровщику, какую из множества знаковых систем использовать. Это настолько сложно, что отнимает годы жизни у астропатов. Каллус Зейн вот уже двенадцать лет служит главным астропатом примарха Коракса из XIX легиона. Он достиг вершины своего мастерства. Он сосредотачивается, перебирает, перетасовывает, оценивает. Его рука танцует по клавишам автокаллиграфа, встроенного в возвышение. Вращаются шестеренки. Алмазные перья гравируют слова на стали. Помощники завершают проверку.

+Проверено и завершено,+ отправляет первый.

+Подтверждаю. Уровень достоверности – неопровержимый.+

Автокаллиграф щелкает и гравирует последние слова.

Только тогда Зейна отпускает пережитый им кошмар.

Он открывает глаза. Зрачки сужаются до точек, хотя в святилище темно. В отличие от многих сородичей, после ритуала связывания душ он не потерял зрение. Вместо этого он лишился вкуса и обоняния, а левая рука больше ничего не чувствует.

Зейн глубоко вздыхает. Он не смотрит на стальной диск, на котором выгравировано сообщение. Проводит рукой по бритой голове, рука дрожит. Помощники трепещут. От них исходит тревога – нет, не тревога, неприкрытый страх. Каллус Зейн не может позволить себе бояться. Нет времени. Сейчас – нет. Он нажимает кнопку. В тишину врываются помехи, когда открывается вокс-канал.

– Каллус Зейн, главный астропат. Срочное сообщение. Получатель — лорд Коракс.

– Приоритет? – спрашивает хриплый, заглушенный статикой голос саванта-связиста.

– Окклюзия, – говорит он. Следует пауза, которую заполняет шипение помех.

– Запрашиваю подтверждение.

– Окклюзия, – повторяет он. За все годы службы он ни разу не произносил эту кодовую фразу.

– Приоритет «окклюзия» подтвержден. Ждите сопровождения.

Канал закрывается. Скоро Зейну придется встать и дойти до дверей святилища. Гвардейцы Ворона уже в пути, вот-вот они окружат его и поведут по палубам «Тени Императора» туда, где бы ни находился примарх. Прямо сейчас открываются противовзрывные двери. Согласно протоколам безопасности, нужные коридоры перекроют и расчистят на сотни метров по обе стороны их маршрута. Если по пути он споткнётся, его понесут. Тот, кто попытается их остановить, умрёт. И всё потому, что он произнёс одно слово.

Он позволяет себе еще раз глубоко вздохнуть.

–  Дерьмо, – произносит он с чувством.

Каллус Зейн вместе со своим эскортом Гвардейцев Ворона ждет, пока челнок опускается на палубу. Закрывается внешняя гермодверь, и в ангар врывается воздух. Двигатели челнока сбавляют обороты. Корабль преодолел путь от линии боевого соприкосновения на внешних границах системы Тетос-Гротон, выжимая полную мощность из своих двигателей. Рука Зейна тянется к закрывающей лицо дыхательной маске. Та прилегает слишком плотно. Он сомневается, сможет ли её снять. Потом удивляется, что вообще об этом думает. В руках у него табличка с сообщением. Он боится, что пальцы с поврежденными нервами подведут и он, сам того не заметив, уронит её. Он снова теребит маску и решает её расстегнуть. Воздух холодный, но дышать можно.

Больше в ангаре нет судов. «Тень Императора» – военный корабль класса «Глориана» длиной в несколько километров, с внутренним объемом, достаточным, чтобы вместить гору. На нем располагаются зоны с орудийными батареями, тысячи членов экипажа и столько же сервиторов. Некоторые ангары так велики, что могут вместить несколько эскадрилий штурмовых кораблей. Но Зейн стоит в отсеке, который используется для лихтеров техобслуживания и внутрифлотских челноков. Он незаметный. Уединенный. Зейн крепче сжимает в руках табличку с сообщением.

В носовой части «Грозового орла» откидывается аппарель, её края касаются палубы.

И появляется Коракс. Не спускается по аппарели, а возникает прямо перед ним. Серебристые лезвия крыльев сложены за спиной, на доспехах видны следы сражения, на левой щеке – капли крови. Зейн пытается успокоиться, но его органы чувств только что пережили основательную встряску. Глаза Коракса словно колодцы черноты на алебастровом фоне лица, и они прикованы к Зейну.

– Мой повелитель, – начинает Зейн, склоняя голову. Сопровождавшие его Гвардейцы Ворона смотрят вокруг, оружие наготове. Они отключили приемники аудиосигнала в своих доспехах, чтобы удержать в тайне информацию, которая перейдет от астропата к примарху. Вот только это невозможно. Как ты удержишь вселенную, что шатается на своей оси?

Коракс наклоняет голову, сам жест – немой вопрос. Зейн не сомневается, что Коракс уловил горе и страх в его дыхании и сердцебиении. Примарх знает, что случилось что-то ужасное. Другие спросили бы его об этом, возможно, даже вытянули бы из него слова уверениями или гневом. Но Коракс просто ждёт, наклонив голову и не сводя с Каллуса Зейна своих странных, чёрных на чёрном, глаз.

– Мой повелитель… – повторяет Зейн. Моргает и сглатывает комок в пересохшем горле. Не может он этого сказать. Передать послание – самое простое в ремесле астропата, и все же он не может вымолвить ни слова. Повелитель Воронов ждёт, наблюдает, терпеливый и неподвижный. Наконец Каллус Зейн протягивает гравированную табличку с сообщением. Символы и слова на ее поверхности — это шифрованная бессмыслица. Только человек, знающий соответствующие ключи и методы расшифровки, может осуществить нужные преобразования и раскрыть ее истинный смысл. У инфокузнеца Механикума этот процесс занял бы не менее десяти минут. Примарху же для этого понадобится один взгляд. Каллус Зейн видел такое и раньше.

Коракс берет табличку.

Зейн смотрит в пол. Не хочет он этого видеть. Ему стыдно. Как будто тем, что доставил это сообщение, он что-то разрушил, как будто он – соучастник злодеяния. Как будто этот момент – в каком-то смысле убийство.

– Нет. – Коракс говорит тихо, но Зейн все равно вздрагивает. – Нет…

Он вызывает в памяти краткое содержание сообщения, его суть, изложенную в нескольких строчках, чтобы объяснить последующие детали и приказы.

Хорус и XVI легион восстали против Империума и Императора. Фулгрим, Ангрон и Мортарион с III, XII и XIV легионами последовали за Хорусом. Лояльные элементы этих легионов, как полагают, были уничтожены на Исстване III.

Коракс опускает табличку.

– Это… – начинает он. – Это… – Он останавливается. Зейн знает, что примарх собирается спросить: не может ли это быть ошибкой, обманом или ложью? Но Коракс прочел удостоверяющие символы, выгравированные на послании. Он знает, что Зейн не стал бы сообщать ему такую ​​новость, если бы не был уверен. Выхода нет. И нет пути назад. Невозможно отменить наступление этой новой реальности.

Коракс сжимает губы. Его лицо каменеет. Взгляд устремлён на что-то далёкое, видимое только ему. Он отворачивается, сложенные серебристые крылья горбом выступают над спиной.

Зейн отступает.

– «Ад Темпереста» находится на расстоянии быстрого перехода от Исствана, – говорит Коракс. Зейн останавливается. Примарх по-прежнему смотрит вдаль, но теперь его взгляд сфокусирован. Он только что извлек из памяти местоположение одного из сотен кораблей Легиона. – Отправьте им приказ на максимальной скорости направляться к системе Исстван. Пусть произведут тщательную разведку.

Каллус Зейн склоняет голову.

– Что им сказать, повелитель?

– Скажи все, – отвечает Коракс.

– Все, повелитель? – переспрашивает Зейн, не успев себя остановить.

Коракс смотрит на гравированную табличку у себя в руке. Моргает и кивает.

– Они должны знать, – говорит он.

«Ад Темпереста» выходит из варпа в ночь на краю системы Исстван. Это корабль ближней разведки класса «Симфалия», небольшой и быстрый, созданный для того, чтобы скользить сквозь пустоту, словно он – её часть, еще более чёрная тень среди черноты.

С мостика корабля капитан Акронис смотрит на мигающую на пикт-экранах точку  - звезду системы Исстван.

– Все установки функционируют и готовы к запуску, – докладывает магистр систем.

– Щиты? – спрашивает Акронис.

– Полное покрытие.

– Запустить холодный режим и активировать сенсоры-просеиватели дальнего действия. Давайте-ка влезем к ним.

Гул систем корабля стихает до слабого гудения. Акронис ждет не шевелясь – такими неподвижными могут быть только Астартес. Он родился в Ржавых Отвалах на Сланце-Гамма. Тот мир научил его, что выживание, смертоносность и бдительность – это одно и то же. Он выживал один: никто не протянул ему руку, когда он упал в расщелину, ничей голос не вел его шаг за шагом сквозь токсичную метель, никто не встал рядом, когда пришли костяные пауки. Никто. Всегда был только он один.

Потом его нашел легион. Впервые он не был одинок. Ему протянули руку, позвали в новое будущее. Но и зов одиночества был силен, и он искал его даже в рядах Гвардии Ворона. Сначала в разведывательных подразделениях, в безмолвных смертельных битвах далеко за линией фронта. Затем на командном мостике одного из разведывательных кораблей легиона. Война как наблюдение. Война как тишина.

Сейчас он смотрит, как корабль все глубже проникает в сферу Исствана. Курс проложен к третьей планете системы. Для полного сканирования придётся выйти на орбиту, но сенсоры и ауспик уже тянутся вперёд, обследуя пустоту.

Проходят часы.

– Выходим на высокую орбиту Исствана III, – раздаётся сообщение. Акронис отвечает молчанием. – Никаких признаков активности в ближнем космосе. Начинаю орбитальное сканирование.

Проходит еще время, пока «Ад Темпереста» облетает планету.

– Первичный анализ планетарного тела, обозначенного как Исстван III, завершён, – сообщает один из членов команды сенсориума. – Начинаем уточнение данных.

При этих словах Акронис делает шаг вперёд.

– Покажите мне, — говорит он.

Это необычная просьба. В обязанности командира судна не входит просмотр данных первого сканирования. Если сравнивать с архаичными методами военной разведки, эти данные похожи на первые снимки, извлеченные из ванночки с химикатами – еще влажные, зернистые и совершенно непонятно что изображающие.

На экранах появляются образы, они мерцают и шипят. Прокручиваются потоки необработанных данных. Акронис смотрит, не моргая. Под броней он чувствует холод.

– Базовый анализ спектра указывает на множественные поверхностные детонации значительного количества макробоеприпасов, – говорит офицер сенсориума. – Степень загрязнения атмосферы указывает на глобальную огненную бурю. Масштаб – «Экстерминатус».

Слова офицера излишни; истина видна невооружённым глазом. По поверхности планеты проносятся серо-чёрные вихри. Изуродованная атмосфера порождает гигантские бури, в которых оранжевыми вспышками ветвятся молнии.

Это правда, думает он. Не ошибка, не обман, не недопонимание. Он собственными глазами видел истину там, на зернистом экране сенсора.

Команда сенсориума смирно ждет, положив руки на пульты управления.

– Завершайте сканирование, – наконец говорит Акронис. Он поворачивается к сервам-связистам. – И подготовьте первичные данные для передачи.

Несколько часов спустя корабль завершает третий виток вокруг третьей планеты Исствана и запускает двигатели. Обломки судов дрейфуют и по низкой, и по высокой орбитам, как сверкающий лабиринт, сквозь который крадется «Ад Темпереста». Они не обнаружили никаких признаков жизни, ни враждебных, ни иных. Убийцы скрылись. Остались только трупы.

– Увеличить диапазон сканирования сенсоров и расширить параметры, – командует Акронис.

Через час они начинают слышать призраков. Акронис прислушивается к искаженным звукам, к треску и шипению, доносящимся из динамиков. Это похоже на шум моря или на ветер, что гонит песок по голому камню. Иногда проскакивают гласные, обрывки согласных, потом исчезают.

– …г…

– А…

– …ну…

– …

– …

– …э…

Это остатки бури вокс-сигналов, что бушевала здесь между пустотными кораблями. В них нет никакого смысла, но это неважно. Это путь, кильватерный след, оставленный тысячами кораблей, что прошли здесь, постоянно переговариваясь друг с другом; это тропа, созданная эхом радиосигналов.

– За ними, – командует Акронис.

Сенсоры «Ад Темпересты» фиксируются на сигнальном следе. Корабль летит сквозь систему по дуге, используя гравитацию звезды. На мостике шипят вокс-призраки. След ведёт к пятой планете. Это не удивляет Акрониса. Исстван V, согласно записям крестового похода, частично пригоден для жизни. Если Магистр войны придержал резервные силы для обеспечения своего отступления, то Исстван V был бы лучшим местом для их размещения и перегруппировки перед дальнейшим выдвижением.

– Форма сигнального следа указывает на широкое рассредоточение кораблей, – поступает сообщение, когда «Ад Темпереста»  снижает скорость и выходит на дальнюю орбиту пятой планеты. Кораблей поблизости от планеты или в зоне действия сенсоров нет. Акронис и не ожидал их найти. Корабли Магистра войны и его союзников давно уже вышли из системы, а затем ушли в варп. Благоразумнее не задерживаться на месте злодеяния. Теперь их флоты могут быть где угодно. Хитро… Акронис знает толк в такой войне. Ударить, раствориться в тенях, а затем ударить снова. Что ж, быстрого возмездия не будет. Не случится одной большой битвы, которая положит всему этому конец. Хорус сможет нанести удар в любой момент по своему усмотрению, а страх и неопределенность выполнят работу кораблей, орудий и мечей. Это будет жестокая война, думает Акронис. Долгая война.

– Энергетические сигнатуры на поверхности. – Голос серва заставляет Акрониса поднять глаза.

– Проверить, – резко приказывает он.

Руки мечутся по пульту управления, поскрипывают гермокостюмы.

– Подтверждаю.

– Подробнее!

– Множественные сигнатуры, соответствующие плазменным реакторам, генераторам, активному пустотному щиту. Местоположение – северная полусфера дельта, координаты пятьдесят два запятая девять пять четыре ноль на один запятая один пять пять ноль. Первоначальная приблизительная оценка – соответствует укреплениям и крупным стационарным силам. Рекомендован выход на высокую орбиту и переход к полномасштабному тактическому анализу.

– Так и сделайте, – отвечает Акронис. – Первичная идентификация?

– Вокс-просеиватели улавливают зашифрованные, но не экранированные сигналы. Шифровальные маркеры соответствуют командным шаблонам Третьего, Четырнадцатого, Двенадцатого и Шестнадцатого легионов.

Они не скрываются, думает Акронис. Он подходит к ряду пикт-мониторов и нажимает кнопки управления. Экраны шипят, мигают, и вот на него смотрит серо-чёрный изгиб Исствана V на фоне звёздного неба.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кхарн не отрывает взгляда от клочка открытого неба. Ветер, беспрестанно дующий в низине, прорвал прореху в серой облачной завесе. Небо Истваана V синеватое, как синяк, медленно переходящее в черноту. Нерешительно мерцают звёзды. Налетает порыв ветра. Пыль обжигает голую кожу левой руки, свисающей из-под одеяла из мешковины, которое он носит вместо плаща. Он слышит, как клацают его зубы. Он пытается остановить их, застывает на месте, но челюсть не перестает двигаться, а зубы – щелкать.

Щелк… Щелк…

Он смотрит на правую руку. Та неподвижна. Полностью. Он сгибает пальцы. Не двигаются. Он чувствует, как сгибает их, но пальцы не шевелятся.

Щелк-щелк…

Он смотрит вверх, и…

Щелк-щелк-щелк…

Он не смотрит вверх. Голова не поднялась.

Его челюсти щелк-щелк-щелкают, и он знает, к чему все идет. К основанию черепа, к тому месту, где засели Гвозди Мясника, будто зуб укусившего его чудовища.

Щелк-щелк-щелк!

Боль. Звенящая боль пленкой растекается по поверхности черепа, вся – ослепительные цвета и острые края. Он не может моргнуть. Он смотрит на правую руку, которая не двигается, в голове грохочут пневматические молотки, сквозь стучащие зубы течет слюна. Ему хочется взреветь – нет, он уже ревет, но только у себя в голове, и не может шевельнуться, не может выхватить нож из-под плаща, не может сбросить этот… этот…

Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк!

И все заканчивается. Как пришло, так и ушло.

На место боли приходит онемение, охватывает его так, что даже кажется, будто его кожа – это какая-то особая одежда, а не часть его самого. С подбородка свисает нить розовой слюны. Он шевелит рукой. Пальцы сжимаются в кулак. Он вытирает губы.

Гвозди затихли. От агонии до полной тишины за один удар сердца. Так они себя ведут с тех самых пор, как его вытащили из-под таранных шипов танка на Исстване III… С тех пор, как он очнулся на операционном столе и увидел презрительную ухмылку Каргоса, услышал фальшивый ритм сердцебиения сангвинарных насосов, почуял запахи крови и химикатов. Тогда он должен был умереть, и все же…

Он начинает передвигать ноги, идет. Походка у него хромающая, каждый шаг отдаёт болью от бедра до плеча. Все же он идет дальше. По словам Каргоса, улучшенная система подавления боли в его организме дала сбой. Пройдет ли это, апотекарий не сказал. А Кхарн не спрашивал.

Он всматривается в налетающий порывами ветер. От серого света Исствана осталось только неверное свечение вокруг восточных гор. За его спиной пустотные щиты, окружающие укрепления, шипят, когда ветер швыряет в них пыль. Он ненавидит это место. Это кладбище, эту чашу пыли, образуемую горами и скальными лабиринтами. Тридцать километров черного песка, перемежающегося плоскогорьями из черного камня. Эту пустошь. И все же Кхарн предпочитает этот вид тому, что увидел бы, если бы повернулся в другую сторону: остывший вулкан с сухими, растрескавшимися склонами, у подножия – руины. Эти руины заполняют низину там, где она сужается у подножия горы. Они созданы не людьми. Блоки черно-серого камня поднимаются до высоты титанов; сложенные из них конструкции можно назвать башнями и стенами. Пропорции у всех блоков разные, и Кхарн не может отделаться от мысли, что они были не столько установлены, сколько брошены – гигантские кубики, оставленные там, где упали. Остальные сторонники Хоруса называют это место Крепостью. Дети Императора и Механикум встроили в башни и стены орудия и генераторы щитов. Но Кхарну трудно видеть в этих стенах стены, а в башнях – башни. Поэтому он старается не смотреть на Крепость. От этого у него дергается челюсть.

– Я Кхарн. – Он останавливается в двух шагах от воина. Это Неркор, один из людей Кхарна. – Он тут проходил?

Воин кивает.

– Вон туда, – говорит Неркор. Кхарн смотрит, куда он показывает, и теперь видит фигуру, присевшую на одно колено.

На секунду Кхарн застывает на месте.

– Давно? – спрашивает он.

– С самого заката.

Кхарн хмыкает и бредет к Ангрону. Он знает, что примарх услышал его приближение и, скорее всего, давно учуял его дыхание и кровь в порывах ветра. Однако примарх не шевелится. Кхарн останавливается в пяти шагах от него. Ангрон по-прежнему не двигается. Кхарн чувствует, как кожа под плащом покрывается мурашками. Тишина – это предупреждение. Угасающий свет освещает только вмятины на доспехах Ангрона, следы от попаданий снарядов и рваные порезы от цепных клинков. С головы примарха ниспадает грива кабелей, соединенных с Гвоздями Мясника. В правой руке он держит горсть черного вулканического песка. К ней и прикован его взгляд.

– Он вас зовет, – говорит Кхарн.

Ангрон моргает, его лицо оживает.

– Кто? – Это слово вылетает из его рта низким рычанием – скорее угроза, чем вопрос.

– Хорус.

Примарх поворачивает голову. В сумерках его глаза словно колодцы черноты. Кхарн чувствует, как челюсть начинает дрожать. Он не отрывает взгляда от Ангрона.

Рывок, размытое пятно доспехов и мускулов, блеск оскаленных зубов – и Кхарн падает в пыль, его тело снова искалечено, он задыхается и поднимает руку, чтобы отразить смертельный удар своего генетического отца.

Никто не двигается. Ветер треплет край плаща Кхарна и пересыпает песок в руке Ангрона. Примарх обращает взгляд на сгущающуюся в чаше плато ночь.

– Круг в песке… – говорит Ангрон. – Скоро эта пыль напьется крови. Их и нашей. Здесь мы будем сражаться и истекать кровью, и они, и мы… Это будет бойня.

Кхарн ждет. Он чувствует, как сжимаются челюсти, зубы вот-вот готовы щелкнуть, но держит себя в руках. Усталость застилает его голову мутным, как синяк, туманом.

– Хорус… – начинает он снова.

– Они заслуживают смерти, – говорит Ангрон. Он все так же смотрит на меркнущий свет и на сгущающуюся чашу теней перед собой. – Все они. Все те, кто идёт сюда. Слепые глупцы. Они заслужили свой конец. Но это… – Он разжимает кулак. Ветер подхватывает песок и развевает его в наступающую ночь. Последние песчинки шуршат по доспехам Ангрона, который встаёт и шагает к Крепости.

Кхарн чувствует, как дрожит челюсть. Он хромает за своим примархом.

– Подло. — Слова Ангрона повисают в воздухе, окутанном голографической завесой.

Это помещение – одно из тех, что были переделаны вопреки неизвестному замыслу давно мертвых чужацких архитекторов. Формой оно отдаленно напоминает конус. У него одиннадцать стен. Все разной ширины. Кхарн замечает это каждый раз, когда заставляет себя сюда приходить. Не может не замечать. Эти детали зацепились за его сознание и не дают ему покоя. Установленное здесь оборудование – извивающиеся кабели, жужжание статики, мерцание дисплеев контрольных панелей, – все это успокаивает. По крайней мере, оно нормальное. Он двигает челюстью. С тех пор, как он вошёл в Крепость, думать все труднее. Правый бок болит. Он не мог сосредоточиться, пока шло совещание. Как будто его там не было. Пока не заговорил Ангрон.

– Это подло.

Вот теперь он здесь. В одной комнате с Ангроном, бросающим всем вызов. До этого момента примарх Пожирателей Миров не произнес ни слова. Говорил в основном Фулгрим, жестами призывая голо-изображения, накладывая детали оборонительных сооружений на боевые планы. Мортарион высказался кратко, во всяком случае, так кажется Кхарну. Хорус уступил слово Фениксийцу вскоре после начала собрания и не прерывал его, пока Фулгрим вволю мурлыкал, разглагольствовал и разъяснял. Сколько это продолжалось? Пять минут? Час? Больше? Кхарн знает, что Фениксиец выступил безупречно. Несмотря на туман в голове, он понимает, что теперь сможет вспомнить все детали исключительно благодаря тому, как их передал Фулгрим. Но ему всё равно. Он не хочет здесь находиться. Не в этой комнате. Не с туманом в голове, не с ощущением, что ему нужно постоянно проверять, не дёргаются ли пальцы.

В сумраке позади своих генетических отцов стоят другие Астартес. Кхарн их знает. Некоторые кивнули ему, когда он вошёл. Другие просто смотрели. Ему всё равно. Правый бок болит.

Но вот Ангрон заговорил, и его слова зажгли яркую искру в сером тумане, горящую, словно прометий. Кхарн что-то чувствует. Что-то звенит в основании черепа. Кажется, оно может причинить боль.

– Ты хочешь что-то добавить, брат? – спрашивает Фулгрим. Выражение его лица – сама безмятежность.

– Это подло, – повторяет Ангрон. Он рядом с гололитическим дисплеем. Предполагаемые места высадки атакующих обозначены красными метками. Красными, яркими… мигающими неоном… Кхарн моргает. Красный цвет виден даже сквозь веки. – Это предательство.

– Не сомневаюсь, что те, кто идет за нашими головами, с тобой охотно согласятся, – отвечает Фулгрим. – Но мы здесь именно для этого, Ангрон. Именно это нам и нужно сделать. Неужели тебе еще не очевидно? – Фулгрим бросает взгляд на Хоруса. Магистр войны не обращает на него внимания. Он смотрит на Ангрона. Все в комнате смотрят на Ангрона.

– Ты знаешь, как умирают? – спрашивает Ангрон, опираясь на край гололитического стола. Фулгрим ощетинивается, его улыбка превращается в презрительную усмешку. Ангрон не ждет ответа. – Ты чувствуешь, как приближается смерть. Знаешь, что она где-то там, прямо за горизонтом. Ты спишь и знаешь, что этот сон будет последним. Проснувшись, ты знаешь, что в последний раз открываешь глаза навстречу новому дню. Ты знаешь, что в следующий раз будешь спать под землей. Знаешь, что будет боль и кровь, и что другой воин отнимет у тебя жизнь, и что ты истечешь кровью под его победные крики. Ты знаешь всё это… и всё же ты встаёшь. Ты берёшь оружие, обращаешь лицо к небу и рычишь на своих убийц, призывая их подойти. Вот как умирает воин.

– Брат… – начинает Фулгрим.

– Ты мне не брат! – громоподобно ревет Ангрон. Кхарн чувствует, как полыхают Гвозди Мясника; его охватывает жгучая боль, туман в голове сменяется неоновым пожаром. Он тяжело дышит, глаза широко раскрыты и не мигают. – Нас никогда не связывали ни веревка, ни цепь, мы никогда не проливали кровь, чтобы другой мог жить. То, что течет в наших венах, ничего не стоит. Неужели тебе еще не очевидно? – Он тыкает пальцем в алые брызги на гололите. – Эти воины идут с нами сразиться. Они думают, что могут всех нас перебить, они восстали и взялись за оружие. Они готовы проливать кровь и умирать для того, чтобы поквитаться с нами. А ты собираешься всадить нож им в спину.

– И что ты желаешь сделать ради воинской чести? – спрашивает Фулгрим. – По-твоему, пять легионов, перешедших на нашу сторону, должны заявить о своей поддержке прямо сейчас, перед битвой?

– Да, – отвечает Ангрон. – Пусть они поднимут свои знамена и клинки, а мы – наши. Встретимся лицом к лицу, обреченные и непокорные.

– И всё, чего мы добьёмся таким безумием, – ещё больше потерь, – говорит Фулгрим. – Мы потеряем войска, которые понадобятся Магистру войны, да и нам всем, чтобы положить конец лживой тирании нашего отца.

– Всё, чего мы добьёмся… – Ангрон горько усмехается. – Все мы уже мертвы. Все, и легионеры, и смертные, которые за нами следуют. Под нашими лицами скалятся, ждут черепа. Сейчас или позже – это неважно. Важно лишь то, как мы встречаем смерть и даруем ее. А воины умирают от ран в грудь.

– А как же твои сыны, которых ты убил на Исстване III? – недоверчиво спрашивает Фулгрим. – Ты отправил их на поверхность вместе с остальными, они ничего не знали и не подозревали о том, что их ждёт.

– Вот что мне подарили мои сыны. – Ангрон так широко разводит руки, что звенят цепи и становятся видны свежие шрамы на его теле и доспехах. Он исподлобья смотрит на Фулгрима. – А твои?

– Здесь не Нуцерия, Ангрон, – хрипит Мортарион.

– Не Нуцерия… Везде – Нуцерия. В каждом клочке песка, на который скоро прольется кровь, в каждом круге войны. Не знаю, зачем здесь ты, но зачем я – знаю.

Губы Фулгрима снова изгибаются в презрительной усмешке.

– Хочешь сказать, из-за того, что отец не дал тебе погибнуть вместе с твоей бандой рабов, мы теперь должны отказаться от величайшего стратегического и тактического преимущества? – Он фыркает. – А я-то думал, что мы сражаемся ради более высокой цели, чем право глупцов похоронить себя на любимом клочке земли.

Ангрон бросается на него. Без подготовки, без напряжения перед рывком. Он просто был там – а теперь здесь. Топор свободно лежит в руке. Фулгрим с улыбкой ждёт удара...

Между ними встает Мортарион.

Сила, с которой Ангрон атакует, могла бы опрокинуть танк. Но Мортарион принимает удар непреклонно, твердо стоя на ногах. Улыбка Фулгрима – как солнце, глаза его – две сапфировых звезды. Его пальцы лежат на рукояти меча.

– Прошу тебя… – скалит зубы Фулгрим. – Прошу, брат, не останавливайся!

Ангрон застывает. Он не отступает, но стряхивает со своей груди руку Мортариона.

Кхарн моргает.

Мгновение – и напрягаются мышцы, топор взлетает и опускается на грудь Повелителя Смерти. Раздается рев, вращаются зубья, искры летят с брони, кровь полубогов сеется в пыль. Фениксиец. Повелитель Смерти. Красный Ангел. Все бросаются навстречу братским клинкам. Все гибнут. Падают на черный песок, который вскоре пропитается кровью.

Ангрон не двигается с места. Замер, как тигр перед прыжком.

– Они должны знать, что их ждет, – говорит он. – Воины заслуживают смерти от ран в грудь.

– Ты прав.

Ангрон оглядывается на звук голоса, Фулгрим тоже, и презрительная усмешка на его лице сменяется безмятежной улыбкой.

– Ты прав, брат мой, – повторяет Хорус. Лицо его мрачно. Он опирается на край гололитического стола. Синий свет проекции окутывает его холодом. – Они заслуживают лучшего. Это несправедливо – отправиться на честную войну и погибнуть от предательства. Они достойны другой судьбы. – Хорус кивает и смотрит вниз, на контуры Ургалльской низины, очерченные призрачным светом. Все в комнате жадно прислушиваются. – Но разве мы её недостойны? – Хорус поднимает глаза. Сначала его взгляд останавливается на Ангроне. – Мы пошли на войну за Императора и за Империум, которые аплодировали нам, пока мы умирали, которые осыпали нас почестями, пока мы преодолевали худшие из кошмаров. – Он переводит взгляд на Фулгрима, Мортариона, потом на других легионеров, стоящих в тени. – Все это была ложь. – Хорус закрывает глаза.

В голове зудит от неоновых помех, и все же Кхарн чувствует холод в животе, как бывает, когда ставишь ногу туда, где была твердая почва, а она проваливается в бездну. Хорус открывает глаза и тихим голосом произносит:

– Трупы, сваленные грудами в пыли, мертвецы, что прежде были верными сынами, павшие на земле, за которую сражались. Лишенные надежды на будущее. Окруженные ложью и вероломством. Преданные. Убитые. – Слова падают в пустоту, холодные и звенящие. – Вот какую судьбу готовил для нас отец. Для воинов всех легионов, для всех наших братьев. – Он протягивает руку в свет голопроекции. Элементы ландшафта и укрепления скользят сквозь его пальцы, как песок. – Кто бы ни вышел против нас здесь, умрет. Погибнет без малейшего шанса на победу. Они умрут не из-за своей слабости, а из-за лжи, в которой неспособны разувериться. И мы покончим с ними. Это не доставит нам удовольствия. И не принесет славы. Нет. Мы воюем против бойни, которая иначе ожидала бы нас всех. Это воинское милосердие.

Ангрон смотрит на Хоруса, и мышцы вокруг его глаз подергиваются от тика. Лицо Магистра войны спокойно. От всей его позы веет самоконтролем, властью и силой.

Затем Ангрон разворачивается и шагает к двери. Фулгрим делает шаг ему наперерез, поднимая руку в умиротворяющем жесте.

– Ангрон… – начинает Фениксиец.

– Уйди с моей дороги, ты, малодушный глупец!

Улыбка Фулгрима застывает, превращаясь в маску холодной красоты. Он отступает. Ангрон кривит губы и выходит из комнаты.

Малогарст провожает взглядом Ангрона, потом смотрит на Кхарна. Израненный капитан изучает свою правую руку. Щеку его дергает тик. На грубом плаще советника Ангрона виднеются красные пятна. Должно быть, кровь сочится между скобами, закрывающими раны. Говорят, шипы тарана пронзили его насквозь. Все равно что мертвый, он лежал там несколько дней – еще один труп в могильной грязи Исствана III. И все же вот он, ходит, выполняет свою работу, пусть и без доспехов. Сколько еще ран может выдержать сын раненого легиона? Кхарн смотрит, как по руке стекает капля крови. Повисает на кончике мизинца. Он вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на Малогарста. Что это в его глазах – боль? Хромая, он выходит вслед за Ангроном, и с каждым шагом на пол падают красные капли.

– Мы встретимся и снова обсудим это через шесть часов, — говорит Хорус в тишине.

Большая часть собравшихся уходит вскоре после того, как он произносит эти слова: сначала Мортарион и его свита, затем Дети Императора. Фулгрим останавливается рядом с Хорусом, склоняется к нему с серьезным выражением лица. Хорус кивает, затем братья-примархи кратко пожимают друг другу руки. Новый посол генерал-фабрикатора выплывает из комнаты, за ней тянется вереница адептов в пепельно-серых одеждах. Остаются только старшие офицеры легиона Сынов Хоруса. Они разговаривают, но такими тихими голосами, словно не хотят потревожить нечто хрупкое, неосязаемое. Магистр войны смотрит на Малогарста и взглядом указывает ему на дверь, в которую только что вышел Ангрон. Малогарст кивает; он все понял. Нужно кое-что сделать. Вот в чем проблема с войной, все равно – гражданской или обычной: ее успех или провал зависят от политики.

Малогарст поворачивается и оглядывает уменьшившуюся толпу, пока не находит того, кого ищет. Он пересекает зал, стуча клюкой по камню.

– Да, Мал? – спрашивает Эзекиль Абаддон, не оборачиваясь. Он опустился на одно колено на том месте, где прежде стоял Кхарн. Малогарст видит, как первый капитан макает керамитовый палец в одну из капель крови, что оставил Пожиратель Миров.

– Кхарн, – говорит Малогарст. Абаддон поднимает глаза, его взгляд становится острым. Он без слов понимает, что нужно Малогарсту. Он гораздо больше, чем просто убийца, и даже больше, чем генерал, думает Малогарст. Он стал бы отличным советником примарха, если бы не был так полезен как острие копья легиона.

– Ты и сам можешь с ним поговорить, – замечает Абаддон.

– Он меня не слишком жалует.

– Это так. – Абаддон выпрямляется, чёрная громада терминаторской брони превращает его в нависающую над Малогарстом тень. – Думаешь, если Ангрон захочет нарушить строй, Кхарн сможет его сдержать?

– Иногда приходится воевать сломанным оружием.

Абаддон кивает, но Малогарст видит, что этот жест вовсе не означает уступки.

– Я с ним поговорю. Я скажу, что то, что мы планируем здесь сделать, – это убийство ради выживания, ради Магистра войны, ради легионов. Это необходимо. И все же недостойно.

Малогарст медленно кивает.

– Ты так говоришь, будто сам в это веришь.

Абаддон пристально смотрит ему в глаза.

– А кто сказал, что нет?

Один за другим уходят остальные, пока не остаются только Хорус и Малогарст. Кажется, что в комнате становится еще тише. Гладкий камень стен, что эхом отзывался на голос Ангрона, теперь словно поглощает все звуки.

– Ты здесь таишься, как мрачный призрак, Мал, – говорит Хорус. Он все еще опирается на гололитический стол, взгляд его скользит по медленно вращающейся топографической карте Ургалльской низины. Он склоняет голову набок и нажимает на кнопку; теперь вращается только часть дисплея. Изображение обновляется в режиме реального времени: степень боеготовности подразделений, укреплений и линий обороны обозначается скоплениями изумрудных, янтарных и алых огоньков. Десятки тысяч легионеров, сотни тысяч солдат, миллионы тонн снаряжения – всё это представлено в виде рун и цифр.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Все трещит по швам.

Хорус поворачивается и глядит на него. Холодный свет отражается в его глазах, превращая их в серебро.

– Тогда нужно удержать его вместе, Мал. – Он снова смотрит на экран. – Ты послал Эзекиля к Кхарну. Хороший ход.

– Дело не только в этом.

– Правда? – спрашивает Хорус. Он говорит спокойно, непринуждённо, но Малогарст знает Хоруса и служит ему так давно, что различает в его голосе едва заметный оттенок напряжения.

– Наше общее согласие, баланс личных отношений, вопрос власти – все это выглядит шатко, и чем дольше мы здесь, тем больше угроз возникает и изнутри, и снаружи. Один спор, зашедший слишком далеко, одно перехваченное сообщение, одно непредвиденное обстоятельство – и победа ускользнет из рук.

– К этому все шло, – говорит Хорус. – Мы неизбежно должны были оказаться в этой точке, так или иначе. Не обязательно на этой планете, не обязательно именно с этими людьми или в этот момент, но… – Он указывает на проекцию. – Это должно было произойти. Сосредоточение, разрушение и резня во имя победы. Спроси у моего отца. Спроси у томов истории. Наши силы вполовину меньше тех, что нам противостоят. Этот баланс необходимо выровнять. На Сигнусе, на Калте и здесь, Мал. Здесь и сейчас. Мы используем все наши преимущества. Преуспеем здесь, и вопрос решен. –  Хорус издает сухой смешок. – После этого нам останется только выиграть последующую войну.

Малогарст кивает. Он все это знает, но его работа – убедить Магистра войны подумать о том, о чем тот, возможно, предпочел бы не думать.

– Стратегия рассредоточения могла бы… – начинает он.

– Нет. – Это слово вылетает, как пуля. Хорус делает глубокий вдох и продолжает прежним, мягким голосом: – Нет, мы не распылим наши силы по варпу и пустоте. Я не собираюсь изводить и истощать Империум до полусмерти, Мал. Я хочу захватить его.

Малогарст снова кивает.

– Тогда мы возвращаемся к самому большому риску этой стратегии.

– Время, – говорит Хорус.

– Каждая секунда угрожает разоблачением ваших союзников, а единство наших сил...

– Трещит по швам, – заканчивает Хорус. – Согласен. Мы должны выяснить, насколько близка атака. Я поговорю с Альфарием. Пора давинитам выполнить свои обещания.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

За время, прошедшее с прибытия на Исстван V, анклав давинитов изменился. Плотность теней, вкус воздуха – все стало… другим. Все прочие руины словно бы сопротивляются любым попыткам обжить их. Но эти… Малогарст чувствует, будто они превратились в нечто новое – сплав того, что было здесь прежде, и того, что принесли с собой давиниты.

Хорус входит и останавливается в трех шагах от открытой двери. Еще мгновение в воздухе звенят крики боли. Все жрецы и посвященные оборачиваются к Хорусу. Малогарст замечает, что они не кланяются. Они наблюдают. В бронзовых чашах колышется пламя. Он чувствует запах жжёных пряностей, горелой плоти и пота.

Один из жрецов выходит вперед. Малогарст его знает. Это Торос из Змеиной ложи – одной из воинских лож давинитов. Он очень высокий. Все члены Змеиной ложи высокие, но Торос выше всех. Глаза у него красные, зрачки – узкие чёрные щели.

– Тебе что-то нужно, великий Хорус, – говорит Торос. – Мы услышали. Мы подготовились…

Жрец отходит в сторону и указывает вглубь помещения. Там на возвышении сидит астропат. Обнаженный до пояса, он покачивается и что-то бормочет. Из раны его груди, откуда нож срезал узкую полоску кожи, течет кровь. Полоска окровавленной, бледной кожи лежит в бронзовой чаше. Рана имеет форму спирали.

Малогарст чувствует, как его лицо напрягается, когда он сдерживает инстинктивное желание выхватить оружие. Ох уж эти требования новой эпохи…

– Магистр войны благодарит вас, – говорит он. Хорус не отводит взгляда от раскачивающегося человека на возвышении, и Малогарст понимает, почему: Магистр войны знаком с астропатом, он лично получал и передавал через него сообщения и знает, что этот человек сохранил верность ему, в отличие от многих своих товарищей.

– Келаф? – произносит Хорус.

Голова астропата дергается, но, кроме этого, нет никаких признаков, что он услышал Магистра войны.

Хорус смотрит на Тороса.

– Он это переживет?

– Нет, – отвечает Торос.

Хорус глубоко вздыхает.

– Продолжайте.

Торос низко кланяется:

– Как пожелаете.

Двери закрываются. Малогарст чувствует, как по коже под доспехами пробегают мурашки. Воздух наполняется резким привкусом горечи. Свет ламп и костров в глубине залов тускнеет и гаснет. Крики становятся все громче, а затем затихают.

Торос подходит к Келафу и поднимает руку. На мгновение Малогарсту кажется, что в ней зажат нож, но потом он видит, что рука пуста. Аколит воздевает кверху чашу с кожей, срезанной с груди астропата. Келаф учащенно дышит и с каждым вздохом выдавливает слова:

– Глубоко! Вода… внизу. – Торос опускает руку в чашу. До Малогарста доносятся запахи жженого сахара и горячего металла. – Круг! Спираль! Водоворот… – Тени пульсируют в такт дыханию астропата. Торос поднимает кожу из чаши. Она мягкая, влажная. – Глубоко! Спираль! Вниз!

И Малогарст понимает, что звук раздается теперь у него в голове, и что он заставляет его сердца биться все сильнее.

И Торос переворачивает ладонь, и содранная полоска кожи поднимается с его ладони, извиваясь, источая кровавый дым, и сгорает, превращается в корчащийся комок тьмы.

И астропат выгибается, губы его раздвигаются, обнажая зубы, трещат позвонки. Черная спираль над ладонью Тороса – змея тьмы, извилистая дыра в никуда. Жрец шипит. Змея тьмы бросается вперед. Она впивается в ободранную грудь астропата и сворачивается в оставшейся от нее спиральной ране. Изо рта астропата вырывается крик.

Затем астропат замолкает и замирает. Опускает голову. Он больше не слеп. В глазницах блестят красные глаза. Щелевидные зрачки расширяются, оглядывая комнату. Они задерживаются на Малогарсте, и существо улыбается, обнажая зубы. Затем смотрит на Хоруса.

– Магистр войны… – Вслед за этим словом изо рта вылетают хлопья серого пепла. Голос похож на шорох сухой кожи и чешуек. Хорус выдерживает алый взгляд, потом смотрит на Тороса.

– Приказывай, и оно повинуется, – говорит жрец. Хорус снова смотрит в алые глаза.

– Я желаю говорить с моим братом Альфарием.

Келаф, или то, во что превратился Келаф, склоняет голову.

– Да будет так, – отвечает оно.

Оно делает глубокий вдох – в груди трещат ребра – и поднимается в воздух над возвышением. Глаза его закрыты, но за ними пляшет красное сияние.

Малогарст не понимает не-логики того, что происходит. Он знает о тотемах, отправленных их тайным союзникам с помощью Эреба и Семнадцатого легиона. Это разные мелочи: монета с неровными краями, капля янтаря, в которой заключен человеческий зуб, клочок мягкой ткани, похожей на шёлк, но не шёлковой. Все они были доставлены астропатам, разбросанным по Империуму. Мелочи. Царапины на коже вселенной. Но их оказалось достаточно, чтобы нарушить границы реальности. Он задается вопросом, что же происходит на другом конце этой связи, горит ли где-то другой астропат, отделенный от них бескрайней тьмой космоса, сжимая в руках тотем, который ему велели держать при себе.

То, что раньше было астропатом Келафом, открывает глаза.

– Брат, – раздается голос Альфария. – Ты желаешь поговорить.

На «Альфе» Инго Пек смотрит, как горит астропат. Кожа сходит с черепа, но рот все еще движется. Голосовые связки прогорели, поэтому голос Хоруса звучит хрипло, как последние слова человека, тонущего в собственной крови.

– Как они ударят и когда, – говорит Хорус, – вот от чего зависит победа. Этого нельзя оставлять на волю случая.

Альфарий смотрит не на пылающего астропата, а на собственного брата-близнеца, который прислонился к противоположной стене. Хорус думает, что говорит с одним примархом, но на самом деле разговаривает и с Альфарием, и с Омегоном. Те, кто не принадлежит к Альфа-Легиону, видят во главе его только одного сына Императора; существование одного из них надежно скрыто неотличимостью другого. Они – одно целое, разделенное на две части, они настолько близки по мыслям и внешнему виду, что могут одновременно вести беседу с Хорусом, и тот ни о чем не догадается.

Примархи обмениваются жестами-мыслями почти слишком быстро для Пека. Это танец стратегических идей, который разворачивается перед ним прямо сейчас, пока заживо горит затронутый варпом астропат, говорящий с ними голосом Хоруса.

– Неопределенность, хаос, незнание и тайны, — говорит Хорус. – Мы сейчас на твоей территории, брат, в зоне твоей ответственности. Ты веришь, что сможешь найти верный путь раньше, чем наш враг?

– Я не верю, – отвечает Альфарий. – Я знаю.

Хорус смеётся, и медленно обугливающийся астропат корчится в конвульсиях, когда этот звук вырывается из его горла.

– Конечно, я ошибся.

Омегон подает единственный знак: «осторожно!».

– Ситуация нестабильная, в ней множество переменных, это правда, – продолжает Альфарий вслух. – Рогал отправил весть о войне в вечную тьму и призвал к возмездию всех, кто её услышит. Он не знает ни того, кто в самом деле её услышал, ни того, кто может или захочет откликнуться.

– У него нет никакого плана, никакой сметы сил и материальных ресурсов, — продолжает Омегон. Пауза между словами двух примархов настолько невелика, что кажется, будто их произносит один и тот же человек. – Он знает, что вступил в войну. Знает, что у него есть небольшой шанс покончить со смутой, прежде чем она распространится, но всё остальное – неопределённость и зыбучие пески.

– Для него это неудобно, – говорит Альфарий.

– Но для нас это идеальная ситуация.

– Потому что только один фактор будет определять характер и скорость нападения...

– Кто из наших братьев первым захватит лидерство, – заканчивает Омегон.

Всего существует восемнадцать легионов. Четыре из них находятся вместе с Хорусом на поверхности Исствана V. Еще четыре – Железные Воины, Повелители Ночи, Несущие Слово и Альфа-Легион – тайно присягнули на верность его делу... Из девяти оставшихся легионов лишь немногие услышат призыв Дорна и откликнутся на него. Незнание, обман, истощённость и расстояние не позволят пяти из них принять участие в сражении. А легион Дорна привязан к Тронному миру. Остаются три легиона и их примархи: Железные Руки, Саламандры и Гвардия Ворона, под командованием Ферруса Мануса, Вулкана и Коракса. Все они так же отличаются друг от друга, как металл от огня или пера.

– Феррус, – говорит Хорус после короткой паузы.

«Нет. Слишком просто», – показывает жестами Омегон.

«Чем решительнее они нападут…»

«Тем выше будет неопределенность…»

«Тем выше будет процент потерь…»

«Взаимное уничтожение угрожает выживанию…»

«Но если расширить параметры…»

«Приемлемо…»

«Желательно…»

«Потенциально…»

Оба примарха останавливаются. Пек давно потерял нить их разговора – знаки словно бы передают только самую поверхностную суть мыслей, перетекающих друг в друга.

«Основная цель – это создание возможностей в будущем для неизвестных нам игроков и сил…»

«Согласен. Нам следует пересмотреть приоритеты».

«Остальное может колебаться в рамках произвольных параметров».

«Да. Взаимное влияние параметров миссии имеет место, но…»

«Да».

«Согласен».

– Все случится согласно вашему приказу, Магистр войны, — вслух говорит Омегон.

– Не сомневаюсь, брат, — отвечает Хорус. – Так и сделай.

Пламя, что бушевало в астропате, отступает. Тот пытается дышать, но легкие уже сгорели. Он сжимается в комок и дрожит. В его нервной системе еще хватает жизни для того, чтобы вытянуть руку. Со съежившейся плоти пальцев облезли ногти.

– Пек?

Это говорит Омегон. Оба примарха смотрят на своего первого капитана с одинаково вопросительным выражением лиц.

– Существуют средства для того, чтобы при необходимости прервать коммуникацию, – говорит он. В горле у него пересохло, у слюны привкус дыма. – Но условия для работы сложные.

Альфарий бросает взгляд на астропата, который вздрагивает в последний раз, а потом его тело неподвижно обмякает.

– Нет ничего такого, что нельзя было бы преодолеть или превратить в преимущество.

– Воистину, – говорит Пек.

– И, разумеется, он прав, – добавляет Омегон. – Я имею в виду Хоруса. Сейчас там царит хаос, и кто, кроме нас, к нему готов?

ГЛАВА ПЯТАЯ

– Повтори, – говорит Ада Кам Ли Хайсен продавщице спиртного, стоящей рядом с их столиком. Женщина наклоняется, в ее экзоскелете что-то щелкает, чтобы скомпенсировать вес чана на спине. Из серебристого носика, торчащего над ее левым плечом, в стакан Ады льется струйка индиговой жидкости. Ада замечает, что, наклонившись, женщина закрыла глаза. На ее веках вытатуированы свернувшиеся кольцами змеи.

– Примите воды Сатурналий из рук моих, – бормочет женщина и вытягивает бронзовую конечность, чтобы принять плату. Ада изо всех сил старается не моргнуть. Не запнуться.

Сатурналии…

Потом она берет себя в руки и ухмыляется Фергольгу:

– Ты платишь.

– Чего? – торговец давится своим напитком.

– Ты платишь, говорю.

– Я в прошлый раз платил, и до этого три раза, насколько я помню!

– Что свидетельствует о твоей щедрости, а также о способности и готовности помогать тем, кому повезло меньше.

– Я отказываюсь. – Фергольг складывает руки на груди и надувает губы в шутливом возмущении. Он на три стакана отстает от Ады, но пьян в два раза сильнее.

– А вот и нет, – говорит Ада, отпивая глоток индигового ликера. На вкус – металл и синтетические приправы, как будто кто-то, кто в жизни не пробовал ничего вкуснее трюмной жижи, использовал содержимое аптечки в качестве основы для того, что, по его мнению, было похоже на вкус мёда. На самом деле более чем вероятно, что именно таково происхождение вкуса синей жидкости. Едва ли кому-то на Гириденсе приходилось пробовать настоящий мед, но о нем могли рассказать летевшие транзитом через пустотный порт солдаты или ее коллеги-летописцы… Да, это она может себе представить – как один из них хлопает по барной стойке и требует добавить в напиток меда, а потом, перекрикивая шум, объясняет озадаченному бармену, что он имел в виду. Да, возможно, так оно и было – еще одно преступление против культуры, за которое несет ответственность орден Летописцев. Не из худших, впрочем. Есть ведь еще поэзия.

Сатурналии… Произнесенное женщиной слово всплывает в ее памяти, когда по телу бегут теплые мурашки от выпитого алкоголя. Скоро придется уходить. Жаль.

Она опускает стакан и оглядывается. В Конвергенции кипит жизнь, и, судя по всему, становится все оживленнее. Медленный поток людей обтекает центральное пространство. Владельцы торговых палаток выкрикивают цены. Густые облака дыма и пара поднимаются от прилавков с едой, где жарят мясо и варят зернокашу. Вечный смог – смесь кухонного дыма, пара и низкосортных наркоиспарений – стал еще гуще. Системы рециркуляции воздуха пустотной гавани не справлялись с вонью Конвергенции даже в лучшие времена, а сейчас, похоже, эти машины окончательно сдались.

Такие места есть на каждой пустотной станции, отсюда до самого Сола. Пропусти множество людей через один фильтр, и некоторые зацепятся: кто – на несколько часов, кто – на пару дней, а кто-то – на всю жизнь. И зацепляются они в таких местах, как Конвергенция. Она невелика, это просто развязка между четырьмя магистральными коридорами, проходящими сквозь сердце пустотного порта. Технически она должна быть пуста, чтобы можно было свободно перемещать грузы из доков в склады. Но на Гириденсе никто не хочет складировать большие грузы. Складирование подразумевает время и ожидание, а для пустотного порта класса примус, находящегося на крупном узле варп-маршрутов в самом центре галактического крестового похода, который по праву носит название «Великий», это не характерно. На Гириденсе грузы не залеживаются. И на склад не идут. Их перегружают с макротранспортников прямо на ожидающие боевые корабли так быстро, как только возможно. Гигантские объемы боеприпасов, пайков, оборудования, людей, недолюдей, Астартес и всего, что они привезли с собой, выгружаются и перегружаются в неумолимом машинном ритме. Таким образом, пространство, которое занимала Конвергенция, осталось неиспользованным, и, как все неиспользованное, оно нашло новое предназначение – или предназначение столь же древнее, как и человечество, в зависимости от того, как на это смотреть. Алкоголь, еда, всё дозволенное и недозволенное… и люди, бесконечное множество людей – всё это плещется и бурлит под закопченным и засаленным потолком.

Ада подносит стакан ко рту и опрокидывает всё залпом. Сначала жжение, потом химическая сладость… О да. То, что нужно.

Она протягивает стакан продавщице спиртного, которая все так же стоит рядом. Ждет.

Сатурналии…

– Повтори, – говорит Ада. – Он платит.

– Варпа с два я плачу!

Ада смотрит на него и хмурится.

– Нет, платишь. – Она поворачивается к продавщице. – Платит он.

– Ты невозможна, – бурчит Фергольг и отсчитывает монеты в серворуку продавщицы.

– Вот почему во мной так весело пить. – Индиговая жидкость льётся в стакан. – А вообще-то сделай мне два, и ему один налей.

Другая серворука извлекает из-за пояса продавщицы второй стакан.

– Невозможна… – Фергольг вздыхает и бросает еще несколько монет в протянутую руку. Каждый диск звякает о бронзовую ладонь. – Премного благодарен, – говорит он, когда продавщица наполняет его стакан и отходит.

– Работаешь сейчас над чем-то? – спрашивает он.

– Ага. Вот прямо сейчас, – отвечает она и опрокидывает первый стакан. Фергольг отпивает глоточек и передергивается.

– Честное слово, с каждым разом эта дрянь становится все хуже.

– Чем чаще ты приходишь, тем лучше они тебя запоминают и начинают за те же деньги наливать пойло похуже.

– Что, правда?

– Ну да! Свет Терры, разве твои хитрые торговые махинации не научили тебя самого замечать, когда тебя обманывают?

– А разве летописцы не должны хоть что-то…

– Да ради звёзд, заткнись уже!

– Хоть что-то писать или там рисовать? – Он отпивает еще глоток и опять вздрагивает. – Я просто хочу сказать, сколько ты уже здесь сидишь? В смысле, я плачу за выпивку уже как минимум…

– Девять месяцев и два дня. И ты это делаешь только потому, что тебе нравится тусоваться и не нравится пить одному.

– Это к делу не относится. Смотри, ты же настоящий… посвященный, или как там это у вас называется… летописец, да? Ты разве не должна быть на корабле, созерцать войну и писать?

– Я предпочитаю наблюдать жизнь под другим углом.

– Под таким? – Он поднимает стакан на уровень глаз.

– Не будь ты такой задницей. Я серьёзно. Вот она, война, прямо здесь, – она машет в сторону толп, движущихся по Конвергенции. – Вот в таких местах ты и залезаешь под шкуру Великого Крестового похода.

– Да? – спрашивает Фергольг, так задрав бровь, что еще немного – и та достанет до потолка.

– Да, – кивает она. – Все великие и достойные члены Ордена Летописцев кучей набиваются в корабли в надежде запечатлеть благородство Сынов Хоруса на монохромных пиктах или написать что-нибудь о том, как это прекрасно – с честью погибнуть, но тут все настоящее. Здесь вершится война, Фергольг. Воины, пули, продовольствие, администраторы, палубная команда, солдаты – всё проходит через этот порт.

– Ну уж не всё, галактика-то большая.

– И опять ты ведёшь себя как задница. Не в прямом смысле «всё», а в переносном. Мы в одном переходе от Ноктюрна. За один только последний месяц через порт прошла половина Восемнадцатого легиона. Топливо, продовольствие, связисты – огромный поток, устремляющийся на войну и обратно из купленных кровью миров.

Сатурналии…

– Это предисловие к твоему следующему произведению?

– Нет, просто вот эта штука за меня болтает. – Она стучит по стакану. – Кроме того, я не могу торопить события. Творчество — это вопрос времени, ты же знаешь. – Жидкость внутри стакана плещется по стенкам. – Все ты знаешь, иначе не сидел бы здесь, заключая сделки на миллиарды тонн варп знает чего и развлекаясь на нижних палубах.

– Недолго мне осталось здесь сидеть.

– А? – Она моргает, как будто не знает, что он сейчас скажет.

– Думаю, пора убираться отсюда. Семь часов назад отдали приказ об усилении мер безопасности. Высокий уровень. Здесь не так заметно, но как только войдёшь в любую другую зону, сама увидишь. Проверки, охрана на всех постах. Оружие, документы… полный фарс.

– И?

– Всем судам, не участвующим в Крестовом походе, приказано выйти из охранной зоны. Сторожевые корабли патрулируют периметр. Все военные суда курсируют в доки и из доков, выгружают свой гражданский контингент, загружают боеприпасы и продовольствие. Что-то произошло, или происходит прямо сейчас.

– Что? – спрашивает она.

Фергольг пожимает плечами.

– Не знаю. И знать не хочу, если честно.

В ответ она строит гримаску.

– Нет, правда, – говорит он. – Это всё кажется… ненормальным. Я знаю нескольких старших сотрудников отдела логистики порта, и они… Когда я попытался спросить, что происходит, и есть ли у меня хоть какой-то шанс вернуть часть команды со станции на мои корабли… Скажем так, тут что-то серьёзное.

– И ты тут не ради серьёзностей, – говорит она.

– Ну, в общем, да. Я тут ради денег и общества поэтов. – Он улыбается, но смотрит в свой стакан. – Я уберусь отсюда, как только смогу.

– Куда?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Возможно, в Солярные Марки. Или на Некромунду… Или в Ультрамар.

Она фыркает.

– Вижу, ты и впрямь на нервах.

Он кивает, лицо у него серьёзное.

– Если хочешь выбраться отсюда… В смысле, могу взять тебя с собой.

«Он добрый человек, – думает Ада. – Жаль, что вселенная вознаграждает за это только одним способом». Она качает головой:

– У меня здесь дела.

– Врёшь.

– Нет, правда, – говорит она. И это на самом деле так. Один из первых уроков, что она выучила в Легионе: лучше правда, чем ложь, потому что правду нельзя раскрыть, а ложь всегда угрожает тебя погубить.

Сатурналии… Слово, которое означает, что у нее много дел.

Фергольг оглядывает толпу. Из-за выпивки он даже не пытается скрыть презрение.

– Только посмотри на них. Половина – даже не летописцы, по крайней мере, не настоящие. Когда я впервые пришел сюда, я думал, что с ними будет интересно. Тут должны были побывать настоящие звёзды. Я хотел увидеть эти таланты, узнать, каково быть в их обществе…

– Ну и как? – спрашивает она. – Узнал?

Он моргает, не в силах сразу сфокусировать взгляд.

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Ты – единственный настоящий летописец из всех, кого я встретил. Большинство из этих… – Еще один широкий жест, от которого напиток плещется в стакане. – Просто дилетанты. Их даже не подпускают к зоне активных действий. Не знаю уж, как они сюда попали, но они почему-то думают, что несколько явно постановочных пиктов или случайные, недоделанные стишки делают их корифеями и титанами мысли, увековечивающими Великий Крестовый поход. Идиоты!

– Давай, выскажись, – говорит она. – Не стесняйся. Я знаю, тебе трудно отстаивать свою точку зрения, но сейчас можешь отвести душу.

– А я и не стесняюсь. Они ничего не привносят в просвещение человечества. Они – просто ил, который плещется в его трюмах, ни о чем, кроме себя, не заботится, ничего не делает, ничего не создаёт.

– Не говоря о присутствующих, разумеется…

– Само собой!

Ада улыбается.

– Что такое? – спрашивает он.

– Может, ты идиот, гедонист и отвратительный спекулянт, но, по крайней мере, не притворяешься.

Он моргает.

– Ты что, сейчас похвалила меня за честность?

– Вроде того.

– Ну, спасибо. Наверно.

– На здоровье. – Она опрокидывает третий стакан, встает и чувствует, что пошатывается.

– Уже уходишь?

– Ага, – говорит она и делает сравнительно уверенный шаг. – Я разве не говорила, что у меня полно работы? Вот, пора ей заняться.

– Ты что, не слушала, когда я рассказывал про меры безопасности? Ты до своей палубы полцикла будешь добираться.

– А вот и нет.

– И это если они тебя не увидят и не решат, что последнее, что им нужно, – это пьяная поэтесса, которая пять месяцев ничего не писала, и не посадят тебя на пару дней в камеру.

– Ничего подобного не случится.

Ада направляется к арочным дверям. Она замечает, что народу и вправду прибавилось. Толпа выросла по меньшей мере на семьдесят процентов. Большинство из них – бродяги, прихлебатели, которые цепляются к кораблям Крестового похода, как рыбы-лоцманы к морским левиафанам. Фергольг был прав: ближайшие к порту военные корабли, должно быть, массово сбрасывают балласт. Это означает приоритетный приказ, особые военные условия. Масштабные передвижения. Быстрые и срочные. Приглушенные голоса, торопливые шаги.

Сатурналии…

Что-то действительно важное.

Ада входит в состояние легкого транса. Ее усиленный метаболизм активируется и начинает выводить алкоголь из крови и органов. К тому времени, как она доходит до конца коридора, мир становится резким и чётким. Но она всё равно пошатывается. Никто на нее не смотрит. Никто не знает, никто не поймет, что значит слово, которое эхом повторяется у нее в голове.

Сатурналии…

Оно означает, что как бы ни обстояли дела, скоро всё станет намного хуже.

В двадцати семи минутах и пяти палубах от Конвергенции Ада бредёт к двоим портовым охранникам. Они стоят перед люком. Коридор шириной в четыре шага. С труб капает влага. Свет, исходящий от потрескавшихся люмен-полос, мигает из-за коротких замыканий. Она всё в тех же мешковатых штанах, рубашке и запачканной шали, что были на ней в Конвергенции. От неё несёт спиртным и кухонным дымом.

– Стоять!

Ада продолжает идти и попутно разглядывает охранников: оружие в руках, но не наготове, визоры гермошлемов подняты, потому что они не хотят нюхать собственную вонь, стоя на часах. Ай-яй-яй, какая расхлябанность. Совсем не готовы к неожиданностям. Что ж, ей это на руку…

– Стоять!

А вот им – нет.

Ада натыкается на стену, отталкивается от неё и падает на ближайшего охранника. Опытная, высококлассная служба безопасности не подпустила бы её так близко. Им следовало бы игнорировать её явное опьянение. Им следовало бы уже застрелить её. Но они этого не сделали. Они некомпетентны и совершенно не готовы к тому, что грядёт.

– Извините, – бормочет она, всем весом оседая на оружие охранника.

В коридоре больше никого нет. Рабочие пикт-камеры тоже отсутствуют. Только она и двое неудачников.

– Назад!

Охранник пытается её оттолкнуть. Хорошая идея, но поздновато. И он всё ещё не понимает, что происходит. Второй охранник орёт на неё, пытается оттащить. А должен бы поднять оружие и занять удобную позицию для стрельбы.

Она ухмыляется охраннику, на которого навалилась. Левой рукой хватает пряжку, удерживающую нагрудник его доспеха.

– Пошла…

Ада уходит вниз и перебрасывает его через голову. Вырывает у него оружие, когда он падает на пол. Хрустят пальцы. Воздух вылетает у него из лёгких прежде, чем он успевает закричать. А она уже на ногах, оружие охранника у плеча. Она стреляет. В руках у неё дробомёт, с прямоугольным стволом и коротким прикладом. Выстрел попадает второму охраннику в грудь и отбрасывает его обратно к стене. Она бросает взгляд на того, кто лежит на полу, и стреляет ему в лицо, прежде чем он успевает подняться, затем снова поднимает дробомёт, чтобы прострелить голову второму охраннику.

Никаких сирен. Никаких криков. Только внезапная тишина, пока расходится дым от выстрелов и растекается кровь.

Она бросает дробомёт и подходит к люку, который караулили охранники. Набирает код и открывает его. У неё есть ключи и коды от большей части гавани, и она составила карту забытых вентиляционных и энергетических каналов – девять месяцев прошли не зря. Ещё два месяца, и она украла бы амасек портового начальника, открыв винный шкафчик его собственным ключом. Ада закрепляет фраг-заряд на потолке коридора и прикрепляет тоненькие провода от чеки к обоим трупам.

Хаос. Не знаешь, что делать – твори хаос.

Затем она быстро пробирается через люк. Ее аугментации сейчас работают на полную мощность, обостряют восприятие, ускоряют кровообращение и работу мышц до уровня, превышающего возможности обычного человека. Теперь она одна, а это значит, что у неё есть больше свободы действий в выполнении задания – сейчас скорость и результат важнее, чем скрытность.

Она видит ещё один люк – в полу – и достает из-за пояса стаб-пистолет. К люку наверняка подведена сигнализация, которая предупредит техноадептов. Это не охранная сигнализация, а значит, по всему порту колокола не зазвонят, но как только люк откроется, в машинном зале, куда он ведёт, раздастся сигнал тревоги. А значит, времени оценить, с каким сопротивлением она может столкнуться, у неё не будет. Ну что ж…

Она рывком открывает люк и прыгает вниз.

Падать ей восемь метров: четыре по металлическому шесту, а потом четыре по воздуху. Обычному человеку такое падение не пережить. Но Легион усилил ее кости, точно так же как укрепил сердце и нарастил мышцы.

Она приземляется. Решётчатый пол проседает под ней.

Здесь должно быть три техноадепта – низших посвященных марсианского жречества, задача которых состоит в том, чтобы следить за работой машин. Но их не трое. Их четверо. И два вооруженных сервитора. Ситуация не идеальная.

Она стреляет сразу же, как только поднимается на ноги – по одному выстрелу из стаб-пистолета в каждого из трёх адептов в поле её зрения. Выстрелы направлены в грудь, и они скорее быстрые, чем точные. Но адепты без брони, и пули сбивают их с ног. В бой вступают сервиторы. Решётку пола в том месте, где приземлилась Ада, прошивают лазерные выстрелы. Последний адепт кричит что-то на машинном коде. Три пули в стрелявшего сервитора: одна в плечо, где оружие крепится к телу, затем две в голову. Он падает, корчится в конвульсиях, среди брызг крови пляшут искры. Второй сервитор разворачивается и наводит на неё прицел, блестя глазами-линзами. Он готовится к выстрелу. Ада стреляет раньше. Пуля попадает в дуло его оружия и взрезает ствол. Он взрывается.

Лазерный разряд бьёт Аду в плечо, отбрасывает её назад. Ещё один выстрел проходит над головой. У последнего адепта есть лазпистолет, и он стреляет, бормоча что-то на коде. Ада слышит панику в его голосе. Она стреляет два раза, в грудь и в голову. Поток машинного кода обрывается.

На палубе корчатся, умирая, сервиторы, на потолке пищит сигнализация. Ада перезаряжает оружие, удостоверяется, что все адепты и сервиторы мертвы, а потом забирается наверх и закрывает люк. Сигнализация замолкает. Ада спрыгивает вниз. Правая рука онемела. Она займется этим позже. Сейчас она оглядывается.

Машинный зал представляет собой сферу с одним люком в потолке и вторым – в полу. По стенам стелются, змеятся вокруг друг друга трубы. Одни толщиной в полметра, другие – с человеческий палец. Ритм механических вдохов и выдохов наполняет воздух низким «пшшш-бум». Это один из машинных залов, обслуживающих систему рециркуляции атмосферы. Не пункт управления, не само рециркуляционное оборудование. Даже самая некомпетентная служба безопасности понимает, что  такие важные объекты, потенциальные стратегические цели, нужно как следует охранять. Но этот зал – не стратегическая цель. Это просто помещение для техобслуживания. Пары сервиторов для него довольно. И всё же через этот клубок труб проходит воздух, которым дышат десятки тысяч жителей Гириденса.

Ада убирает пистолет в кобуру и отцепляет от грязной шали патронташ с цилиндрами. Вздрагивает. Хотя аугментации и заставили рану онеметь, от плеча всё же исходят легкие уколы боли. Цилиндров восемь, каждый – размером с кулак. Они выглядят совсем безобидными. Ада натягивает дыхательную маску. Теперь всё, что она слышит – звук собственного дыхания. Затем она прикрепляет к затылку пси-глушитель. Он выглядит совершенно обычно – просто кусок черно-серого металла, огибающий основание черепа, с двумя выпуклыми узелками, что обхватывают кости за ушами. Металл гладкий и прохладный на ощупь. Ада не совсем уверена, что он создан людьми. Глушитель встаёт на место. Ада чувствует, как иглы пронзают её кожу и кости, как проникают в мозг. Её тошнит. Мир становится приглушённым, серым, словно из каждого ощущения пропадает какая-то важная часть. Это очень неприятно. Но всё же лучше, чем альтернатива.

Она находит нужные приточные клапаны. Вставляет цилиндры во все клапаны, и те начинают шипеть, впрыскивая своё содержимое в трубы. Ада ждёт, пока каждый из цилиндров не опустеет. Тогда она отсоединяет и убирает их, а затем выскальзывает через люк в полу. Она снова спешит. Нужно добраться до одного из действующих доков и осмотреть рану. Нужно успеть на шаттл, отправляющийся на один из боевых кораблей, прежде чем последствия того, что она сделала, развернутся во всю силу.

Газ достигает точки насыщения через сорок одну минуту. Он представляет собой дистиллят нескольких веществ – дарителя снов, призрачной пыли, листа откровения; все они прошли процесс алхимической возгонки до токсина, который эффективен даже в малейшей дозе. Все люди, кроме парий, имеют связь с варпом; их дух в том, другом царстве – не более чем крошечное пламя свечи. Токсины газа в единственное жуткое мгновение многократно усиливают эту связь. Это опаснейшее оружие, в Империуме оно запрещено. Его существование противоречит всему, ради чего ведётся Великий Крестовый поход – свободе от страха перед псайкерами, ведьмами и колдунами, правившими в темные века Старой Ночи.

Сатурналии… Мифическая ночь, когда мир вставал с ног на голову, законы отменялись, а на улицах бушевали беспорядки. Одно-единственное кодовое слово, которое продавщица спиртного шепнула Аде, вернуло к жизни ужасы Старой Ночи.

Всё начинается в главной командной рубке порта. Связисты и офицеры сенсориума склонились над пультами, воздух потрескивает от вокс-переговоров между отплывающими и швартующимися кораблями и шаттлами. Здесь было тесно еще до приказа об общем сборе. Теперь рубка до предела забита людьми. На всех постах ведётся двойное дежурство. Координаторы Великого Крестового похода ютятся рядом с начальниками доков. У дверей стоит охрана. Голоса у всех отрывистые, сосредоточенные, напряжённые.

Потом приходит смех. Первым принимается хохотать вокс-офицер. Дальше смех распространяется от одного человека к другому. Громкий, неистовый. Люди запрокидывают головы, широко раскрывают пронизанные красными венами глаза, шейные мышцы сдавливает спазмом, когда из глоток вырывается дикий хохот. Старший офицер выходит вперед. Он начинает кричать уже на втором шагу. Плоть сползает с него. Другой офицер приказывает, чтобы все перестали смеяться. Потом зажимает уши руками. Все как один, полдюжины людей рядом с ней подносят руки к вискам и раздавливают себе черепа. Охранник срывает шлем. Из его глаз и рта льётся белый огонь. Палуба и стены рядом с ним раскалены докрасна. Звучит сигнализация, но единственный звук, который имеет значение, — это смех.

Лишь небольшая частичка газа проникает в святилище астропатов, прежде чем оно герметично закрывается. Крохотная доза. Но её более чем достаточно. Она превращает астропатов в психическое воплощение апокалипсиса. Вся их подготовка и ментальный контроль рушатся от одного вдоха.

Один из астропатов в глубоком трансе вибрирует, словно натянутая струна арфы, а потом воспламеняется. Другой, уже горящий, взлетает в воздух. Кристальный венец взрывается над головой третьего. Осколки психонастроенного кристалла секут его голову и туловище. Его изрезанный скелет всё ещё кричит, пока плоть отваливается от него кусками чёрного желе. В воздухе формируются призрачные фигуры, исходящие глазами и ртами. Это кипящий гештальт последних мыслей астропатов, вулкан психической силы. Месиво боли, что прежде было хором астропатов, делает глубокий вдох. В близлежащих доках жизнь покидает людей. На кораблях, находящихся в сотнях километров от порта, члены экипажа теряют сознание, в мозгу каждого разрываются сосуды.

Ада Кам Ли Хайсен морщится, принимая управление от пилота пустотного шаттла. Мужчина уже бьется в конвульсиях. Сжимающий её череп пси-глушитель словно ледяной. Она направляет шаттл к одному из военных кораблей, стоящих на якоре вдали. У неё есть личность, в которую она может перевоплотиться, оказавшись на борту. Никто не станет слишком пристально её проверять после всего, что случилось. Какое-то время везде будет хаос, и солдат, попавший не на тот корабль, никого не насторожит. Ада гадает, выживет ли Фергольг. Она надеется на это; он добрый человек, но вселенная, в которой они живут, никогда не вознаграждает такие качества.

В святилище астропатов Гириденса измученные души хора издают последний безмолвный крик. Потом святилище пропадает. И занявший его место чёрный водоворот размётывает порт на части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАЗЛАД И СПЛОЧЕНИЕ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Чьи-то глаза в варпе наблюдают за тем, как Гириденс сгорает во вспышке безумия. Конечно, это не настоящие глаза, они не состоят из плоти, жидкости и нервов. Но они смотрят. Это глаза тварей, что рождаются из страхов и желаний. Послание, которое выкрикивают в волны варпа астропаты примарха Вулкана, доносится до тварей. Он получил сообщение Рогала Дорна. Вулкана всё ещё терзает пламя неверия, гнева и отрицания, но его недаром считают мудрейшим из примархов.

XVIII: Не спешите действовать. Бьешь второпях – твой удар легче парировать. Бьешь вслепую – сам зовёшь свою погибель. Сначала всё выясните. Потом наносите удар. В слепоте нет мудрости, а без мудрости нет силы.

Вместе с этим посланием он направляет призыв ко всем, кто его слышит: собраться на Бете Гармон, объединить силы, собрать информацию и разработать план. Они должны действовать сурово, но также и аккуратно. Примарх Саламандр призывает не к милосердию, а к добросовестности. Он – и пламя, и кузница, он олицетворяет и разрушение, и созидание. Его голос имеет вес среди всех армий Великого крестового похода. Будь он услышан, эти слова изменили бы мнение его братьев, но никто его не услышит, пока эта волна истории не схлынет.

Астропаты Гириденса должны были получить послание, усилить его и передать обратно в варп. Но Гириденс в огне, поэтому оно потихоньку угасает. Остатки его уносит течениями. Существа, что слушают и наблюдают из глубин варпа, видят, как послание тонет неуслышанным.

Но, хотя предостерегающие слова Вулкана исчезают втуне, по Великому Океану проплывают, пробегают рябью другие сообщения. Их десятки тысяч. Донесения о десятине, боевые приказы, послания исследователей с границ известного космоса, призывы о помощи и формальные сводки с миров, приведенных к Согласию. Это фоновый гул Империума и крестового похода, охватывающих миллиарды людей в миллионах миров. Даже предательство Хоруса не может остановить вращение колеса Империума. Должно пройти время, пока новая реальность изменит содержание и тон сообщений, пересекающих варп, и все голоса превратятся в крики отчаяния и ужаса. Но паника уже началась. В сообщениях встречаются отрицание и недоверие, гнев и клятвы верности. И вместе с ними – послания примархов. Разделённые тысячами световых лет, они пытаются примириться с новой реальностью. Их голоса – нить, ведущая в будущее.

Далее следует транскрипция цепочки астропатических сообщений.

XIX (Корвус Коракс) – X (Феррус Манус): Почему? Несомненно, мы должны задать этот вопрос. У восстания Хоруса должна быть причина – возможно, он порабощен ксеносуществом или попал под воздействие психоактивного фага времен Древней Ночи. Не могу поверить, что всё это случилось без причины.

X – XIX: Нет времени для вопросов или сомнений, брат. Это правда. Они восстали против Империума, против нас. Вот единственный факт, который чего-то стоит.

XIX – X: У меня нет сомнений, брат. В этом ты не можешь меня обвинить. Но вопросы никогда не бывают лишними.

X – XIX: Нет. Вопросы будем задавать позже. Сейчас нужно действовать. Всё это началось втайне, гнило и распространялось скрытно, но теперь это должно закончиться. Наш собственный брат ранил меня, и других ответов мне не нужно.

XIX – X: Я скорблю о тебе. Но не могу перестать думать об этом. Почему Хорус так поступил? В чем может быть причина? Если он попал под власть ксенотвари, то неужели мы сожжем больного за грех болезни?

X – XIX: Нет. Я повторяю: нет. Я видел это. Я это слышал. Никакая причина, никакие обстоятельства не оправдывают этого, как и не смягчают того, что мы должны сделать. Ты говоришь о болезни, об инопланетной инфекции, о том, что его разум не выдержал ранения на Давине. Но даже если врагом его сделали безумие или недуг, он всё так же остаётся врагом, и на его руках кровь его сыновей. Он был и остаётся Хорусом. Магистром войны. Избранным. Он должен был бороться с любым врагом до конца и умереть, но не сдаться. Он в ответе. Даже если причиной всему слабость, а не злая воля. Я не упущу момента. И не позволю узам плоти и крови сбить меня с пути.

XIX – X: Мы не сойдем с пути, брат. Я с тобой. Но как ты не сдашься, так и я не отступлю. У нас одна цель, но гнев, каким бы праведным он не был, часто бывает слепым.

X – XIX: Я видел, что такое этот век предательства. Я не слеп.

Конец цепочки сообщений.

Внизу, на тренировочной площадке в зоне Крепости, принадлежащей Пожирателям Миров, Кхарн словно бы слышит эхо голоса – далекое, неясное, оно отзывается в сущности его души. Он вздрагивает. На секунду ему кажется, что кто-то позвал его по имени. Затем он слышит шаги. Странно, что он не услышал их раньше. Крепость частенько проделывает такие трюки – крадёт звуки и образы, а возвращает их с запозданием. Тренировочная площадка не представляет собой ничего особенного, это всего лишь пространство среди чуждых стен. Её форма настолько близка к круглой, насколько позволяют углы Крепости. На полу – слой чёрного песка, наметённого ветром. Пожиратели Миров установили у стен стойки с оружием и подвесили люминосферы на протянутых под потолком тросах. Кхарн здесь с тех пор, как закончился совет, рассекает клинком воздух и старается не морщиться.

– Надеюсь, у тебя в руке меч. Это в твоих же интересах, – говорит он, когда шаги приближаются. Он узнаёт эти шаги. Кхарн тянется к рукояти топора, висящего на оружейной стойке. Рука замирает, не дотянувшись до рукояти. Пальцы онемели. Он стискивает зубы и слышит, как они щёлкают.

– Разумеется, – отвечает Абаддон. – Ты ведь не думаешь, что я какой-то варвар.

Кхарн с усилием принуждает челюсти открыться. На языке вкус горького металла, на губах – кровавая слюна. Рука оживает, он хватает топор, снимает его со стойки.

– Нет… – выговаривает он. Поворачивается, подволакивая ногу.

Абаддон стоит в восьми шагах. Первый капитан Сынов Хоруса облачен в черную одежду, кольчугу и плащ из волчьей шкуры. В руке он держит гладий; оружие свободно свисает у бедра.

Кхарн оглядывает его с головы до ног.

– Я думаю, что ты – хтонийское бандитское отребье.

Абаддон пожимает плечами.

– И то верно, – говорит он.

Кхарн хочет улыбнуться, но лицо перекашивает злобная усмешка. Он поворачивается к оружейной стойке, снимает железный щит, просовывает руку под кожаные ремни, ощущает его тяжесть. Абаддон выходит на середину площадки.

– Это боевой круг. Держись на расстоянии, если не хочешь попробовать клинка, — говорит Кхарн. Абаддон отвечает лишь взглядом. Кхарн делает пробный взмах топором. Он чувствует, как рука соскальзывает, когда он пытается изменить направление удара, и скрывает это за ещё одной ухмылкой. – Вижу, ты сбросил свою гору доспехов.

Абаддон снова пожимает плечами...

И проносится по песчаному кругу, с силой метя гладием Кхарну в живот. Меч попадает в железный щит. Топор Кхарна взмывает вверх. Мышцы плеча отвечают не сразу, и его контрудар рассекает пустое место там, где раньше был Абаддон. Первый капитан уже в пяти шагах, мягко ступает вокруг него, гладий у бедра.

– Ты стал медленным, – замечает Абаддон.

– Правда? – Кхарн молниеносно разворачивается и с размаху останавливает острие топора у шеи Абаддона.

Нет. Кхарн стоит, покачиваясь на месте, проверяя, сжимают ли еще пальцы рукоять топора. В голове пусто. Ни зудения Гвоздей, ни боли, будто прожигающей наружу путь через глаза, ни яростного крика. Ничего. Он – Кхарн, прозванный Кровавым, некогда один из Псов Войны, а ныне Пожиратель Миров, отмеченный красным, повязанный кровью. Он стоит лицом к лицу с воином, в руке его топор. Он должен что-то чувствовать. Но не чувствует ничего.

Абаддон указывает на него клинком.

– У тебя правая сторона запаздывает. – Острие указывает на топор Кхарна. – Держишь оружие неуверенно. – Теперь на щит. – Раньше ты не пользовался щитом, а сейчас взял. Ты перестал быть собой.

– Меньше слов, Сын Хоруса, – рычит Кхарн и делает выпад, держа щит наготове и поднимая его, чтобы отвести меч в сторону и рубануть топором в зазор. Но движется он вяло и холоден, как могила.

Абаддон отступает. Топор просвистывает мимо.

– Наступай! – выдавливает из себя Кхарн. Абаддон касается клинком левой стороны груди в знак приветствия и вкладывает его в ножны.

– Как ты смеешь! – произносит Кхарн, но, как и за последним ударом топора, за его словами ничего нет. С топором в руках он глядит на Абаддона. Глаза хтонийца — словно пулевые отверстия во тьме.

– Говорят, ты погиб на Исстване-Три, – произносит Абаддон.

Погиб… Да, погиб. Пронзён насквозь. Раздавлен. Последний глоток воздуха растрачен на яростный рёв, заглушенный собственной кровью. Алая бесконечность поглощает его. Захлёстывает и уносит алой волной, что обжигает, как расплавленный металл. Мертвые пальцы сжимают оружие. Гвозди наполняют его… покоем. Алостью. Смертью.

Но вот он здесь…

– Почти, – говорит Кхарн; он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Абаддон замолчал. Он идёт к оружейной стойке. Он хромает и даже не пытается это скрыть.

– Ты уже надевал доспехи?

– Доспехи для битвы, – говорит Кхарн, а затем презрительно кривит губы, хотя не чувствует презрения. – Мы ждём, когда наши жертвы сами к нам придут. Пока не будет битвы, мне доспехи не нужны.

Он рефлекторно сжимает правый кулак, почти ожидая, что ладонь не шевельнется. Но пальцы сгибаются. Его охватывает облегчение. Он понимает, о чём говорит Абаддон. Пучки фибромышц и системы силовой брони могли бы компенсировать его травмы, позволили бы ему двигаться свободно и выглядеть здоровым.

Здоровым.

Не калекой.

Не ходячим трупом.

– Что тебе нужно, Эзекиль? – Он выпускает щит из рук и возвращает топор на место.

– Ангрон.

Кхарн замирает, всё ещё касаясь древка топора.

Не «лорд Ангрон», не «твой отец», не «примарх XII легиона». Просто «Ангрон».

Краем глаза Кхарн видит Абаддона. Тот неподвижен. Готов к бою. Опасен. Кхарн чувствует лёгкое покалывание в основании шеи. Поднимает с пола щит.

– Хочешь оскорбить меня и моего генетического отца?

– Ты же знаешь, что нет.

Это правда. Ангрон ненавидит титулы, на которые имеет право по статусу.

– Чего ты от него хочешь?

– Он не может пойти против плана Магистра войны.

– Он здесь, рядом с Магистром войны, и готов умереть за его дело.

– Но не желает, чтобы битва прошла так, как она должна пройти.

– Он ничего не сделал, чтобы разрушить обман, за который вы все так уцепились.

– Но сделает, Кхарн. Даже если он пока не предупредил наших противников, он это сделает. Ты должен его удержать.

– Прямо-таки должен?

– Ты же не дурак. Ты знаешь, что…

Кхарн разворачивается и бросает щит, быстро и плавно, как метатель диска. Он не чувствует искры в груди, не слышит её рёва в черепе. Он просто движется, мышцы напрягаются в рывке, и железный круг, вращаясь, разрезает воздух. Без заминки, без сомнений, без колебаний. Алый. Огненно-алый. Раскаленная ярость.

Абаддон уклоняется. Это небольшое движение, но его достаточно.

И Кхарн налетает на него, врезается, руки сцеплены вместе, кулак нацелен в горло. На его висок обрушивается удар. Смертельные, убийственные удары. Ломающие кости. Перед глазами разлетаются чёрные звезды. Он бьёт и бьёт, разбивая костяшки пальцев о кольчугу. Он чувствует, как руки хватают запястья, как удары находят цель, но не понимает, бьёт он сам или его бьют. Для него существуют лишь острая радость высвобожденной силы, ярость и привкус меди и железа во рту, означающий, что у кого-то идёт кровь. В этот миг он снова жив. Не мёртв. Не подвешен между жизнью и смертью, как разделанная туша. Он больше не сломленный воин со стекающей с губ слюной, что бредёт по черному песку, неверными руками пытаясь поднять клинок.

В грудь врезается кулак. Отбрасывает назад. Кхарн вскидывает голову, встречается взглядом с этими глазами, похожими на дырки от пуль. Абаддон присел в боевой стойке, плащ его разорван, лицо в крови. Это лицо убийцы, тени, которая выследит тебя и уничтожит всё, что ты знал и любил. Это лицо смерти. Кхарну так мучительно хочется побежать ему навстречу и принять обещанный исход.

Он не двигается. Боль отступает, и вместе с ней угасает радостное пламя ярости. Кхарн сплевывает. Брызги крови попадают на звенья кольчуги, покрывающей грудь Абаддона. Кислота в слюне шипит, разъедая металл. Кхарн кивает. Кровь, что течёт изо рта и носа, уже начала сворачиваться.

Абаддон смотрит на него, оскалив зубы, его глаза сверкают жаждой убийства. Кхарн в ответ ухмыляется:

– Ну вот, наконец-то мы можем нормально поговорить.

Пару мгновений Абаддон не двигается. Кхарн сплёвывает кровь в собственную ладонь и протягивает её для воинского рукопожатия. Абаддон делает то же и стискивает руку Кхарна. Кислотная слюна жжёт кожу, но он только крепче сжимает ладонь. Потом отпускает.

– Ангрон… – начинает Абаддон.

– Я не могу его удержать. Не могу изменить ход его мыслей. Это всё равно что командовать рекой в половодье.

– Ты должен. Три легиона придут, чтобы убить нас. Их нужно устранить так быстро и решительно, как только возможно. По-другому нельзя, Кхарн.

– Разве? Обманывать или нет – это сознательный выбор. Хорус…

– Магистр войны.

– Хорус хочет солгать, чтобы получить преимущество, но оно ему ни к чему. Даже если те четыре легиона открыто объявят о том, что присоединяются к нам, это всё равно будет преимуществом, которое три легиона не смогут одолеть. Магистр войны победит в любом случае.

– Да, но какой ценой?

– Ценой резни, ценой моря крови, ценой целого поля черепов, наших и их, но такова будет цена в любом случае. Неважно, сейчас это случится или позже. Ангрон не ошибается, и я не ошибаюсь… – Согревшая его на миг ярость быстро угасает. Красное выцветает до серого… Он моргает и качает головой. – И я думаю, что ты это знаешь.

Абаддон не двигается и не отвечает.

Кхарн чувствует, как отвисает челюсть. Пальцы правой руки снова холодеют.

«Говорят, ты погиб на Исстване-Три…»

Щёлк! – закрывается рот.

– Всё уже решено, Кхарн, – говорит Абаддон. – Речь идёт о братстве, о том, кто мы такие, о легионах. Идеал одного воина не может быть важнее других.

– Но ведь именно поэтому мы здесь? Если мы не боремся за правду, зачем вообще поднимать клинок войны?

– Потому что мы правы, и Ангрон прав, но все это будет что-то значить, только если мы выиграем эту войну. Потому что иначе с таким же успехом мы можем просто переубивать друг друга прямо сейчас.

Кхарн кивает одновременно уклончиво и устало. В боку ноет. На секунду он закрывает глаза. Ждёт, пока что-то почувствует. Слышит, как Абаддон поворачивается, чтобы уйти.

– Я не могу носить броню, – говорит он. Слышно, как Абаддон останавливается. – Нейронные коннекторы не подсоединяются.

Он вспоминает, как в последний раз пытался облачиться в броню, как стоял в стороне от сервов и адептов, столпившихся вокруг панелей управления, как мёртвый груз доспехов тяготил его искалеченное тело, как керамит холодил кожу. Стоял, ничего не чувствуя, не в силах пошевелиться.

– Говорят, это из-за ранений и операций. Нервы повреждены.

Тишина. Никаких вопросов: а навсегда ли это, а не останется ли Кхарн навеки древней развалиной, беззубым псом в легионе, что превыше всего ценит умение воевать и достойно умирать…

Лучше бы его не нашли. Лучше бы он до конца умер на Исстване III. Все лучше, чем так.

Кхарн ждёт, но Абаддон ничего не говорит, а потом песок начинает поскрипывать под его шагами. Он уходит.

Кхарн не двигается с места. Ему придётся найти Ангрона и установить наблюдение за легионными вокс-модулями и астропатами. Абаддон прав, примарх будет действовать, даже если он сам ещё этого не знает. Он ничего не сможет с собой поделать. Кхарна удивляют собственные мысли. Был ли он таким раньше? До Гвоздей? Полуживым… Ходячим мертвецом… Он не помнит.

Он смотрит на топор, который только что повесил на оружейную стойку, затем снимает его и перекидывает кожаную перевязь через плечо. Кхарн шагает по песку прочь из круга, который уже впитал его кровь и кровь Абаддона.

Его братья опускают тела в чёрную пыль плато. Уже почти стемнело, но Кхарн не нашёл Ангрона, а набрёл только на эту мрачную подготовку к битве. Механикум просверлили отверстия в земле под углом. В каждом из них находится цилиндр, их жерла открыты, они готовы принять груз. Все тела облачены в терминаторские доспехи. Их броня похожа на лоскутное одеяло из пластин, покрытых всевозможными узорами шрамов. Броня принадлежит погибшим на Исстване III. Не все они были Пожирателями Миров. Кхарн тут и там видит заплатки пурпура III Легиона и наплечники с глазом Гора. На лаке – паутина трещин от пуль. Кое-где он выжжен до серого керамита. Тела подвесили к перекладинам на цепях, которые бренчат, пока их опускают в цилиндры. Доспехи заблокированы, так что поршни и пучки фибромышц, которые обычно помогают носителям двигаться, теперь удерживают тела неподвижными. Внутри этих оболочек они вполне живы.

Кхарн заглядывает в глазные линзы одного из комплектов брони. Ему приходит в голову, что воин внутри кричит. Он чувствует покалывание в пальцах.

– Что такое? – Голос Каргоса. Кхарн не поворачивается. Он не доставит Плюющемуся Кровью такого удовольствия. В конце концов, он Кхарн, прозванный Кровавым, советник примарха, Восьмой капитан в легионе, где это высшая должность. Кроме того, он не может. Даже если он и попытается повернуться к Каргосу, правый бок его не послушается.

Каргос останавливается рядом.

– Они в сознании? – спрашивает Кхарн. По крайней мере, он может указать подбородком в сторону разномастных терминаторов.

– Смотря что ты понимаешь под «сознанием», – пожимает плечами Каргос. – Они бодрствуют, разумеется, но для большинства из них уровень нейростимуляции и боли таков, что они едва способны мыслить. Нет, я бы не сказал, что они в сознании.

– Они наши братья, – говорит Кхарн. Эти слова он хотел прорычать, но получилось только прохрипеть. Голову заволакивает серая пелена. Застилает туманом. Всё в тумане. Он не заперт в броне, но окутан ничем. Он тонет, хоть и может дышать.

– И ты бы мог там оказаться, – замечает Каргос. – На Исстване-Три ты был как они.

Кхарн знает, о чём он говорит. Это те, кто слишком поддался Гвоздям и так и не пришёл в себя. Они впали в неистовство, стали неуправляемыми. Как он сам тогда под горящим небом.

Краем глаза он видит, что Каргос наклонил голову и смотрит на него. Он и без того чувствует, что челюсть отвисла.

– Паралич? Онемение? Сенсорная деградация?

Кхарн сжимает челюсти и с усилием поворачивает голову так, чтобы смотреть на апотекария.

– Нет. – Слово вырывается хриплым рыком.

Каргос приподнимает бровь.

– Как скажешь.

Кхарн знает, что должен разъяриться. Должен рявкнуть на него. Ударить. Но ничего не делает. Ему просто всё равно. Он хотел бы хоть что-то почувствовать. Хотел бы разозлиться. Не выходит.

Он оглядывается и видит, как на один из цилиндров опускается бронированный люк. Машина Механикум начинает засыпать его чёрным песком.

– Ангрон? – спрашивает он.

– В последний раз его видели на южной границе зоны, – пожимает плечами Каргос. Примарх не оставил приказаний. Легион сам готовится к битве.

Кхарн кивает. С юга они граничат с зоной Детей Императора.

– Проследи, чтобы за ним кто-то присматривал, – говорит он.

– Думаешь, он бросит вызов Третьему легиону? – похохатывает Каргос.

Кхарн вспоминает совет, и как Ангрон в мгновение ока пересек зал и почти набросился на Фулгрима, готовый убивать.

– Просто убедись, что мы знаем, где он, — бросает он.

– Как прикажете, капитан. – Каргос отдаёт честь, ударив себя кулаком в грудь. Формальность настолько очевидна, что выглядит издевательством. Кхарн ничего не чувствует, ему всё равно. Он уходит, стараясь не сбиться с шага, пока Каргос может его видеть.