Ангелы иной эпохи / Angels of Another Age (рассказ)

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Ангелы иной эпохи / Angels of Another Age (рассказ)
Автор	Аарон Дембски-Боуден / Aaron Dembski-Bowden
Переводчик	Ulf Voss
Редактор	Георгий Воронов, Татьяна Суслова, Григорий Аквинский
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора: Осада Терры / Horus Heresy: Siege of Terra
Входит в сборник	Эпоха Разорения / Era of Ruin
Год издания	2025
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Жалей мёртвых. Жалей о том, что они не увидят грядущих эпох и всех чудес, сотворённых их деяниями.

Высечено на Летописных камнях в куполе Единства, что в Императорском дворце на Терре

Кистос Гаэллон находится на руинах Южного Мармакса, сектор № 52, опорный пункт № 78, когда его отец умирает. Он пробыл здесь тридцать пять минут. Этот временной отрезок приблизителен. Всё в Пустоши приблизительно. Он начал воспринимать термин скорее как состояние, а не описание места: земля опустошённая, выжженная, истощённая, изрезанная, вытоптанная под корень. Край, где бродят души мёртвых.

Гаэллон пришёл на опорный пункт № 78 с двумя воинами. Оба не из его легиона. Первый — Су’лок из Белых Шрамов, а второй — Неррон из Имперских Кулаков. Гаэллон должен повторять про себя их имена, чтобы не забыть. Пустошь забирает имена, как и всё прочее. Ни у кого из них нет боеприпасов. Гаэллон — из Кровавых Ангелов. Он убивает только мечом уже… промежуток времени, который не может определить. У Су’лока цепная глефа, но её зубья сломаны, а вращающий их механизм заело. У Неррона — булава, которую он держит уцелевшей рукой. Противоположная половина его тела изувечена. Каждая пластина доспеха от бедра до плеча раздроблена. В пробоинах видна обгоревшая плоть, а через кожу выпирают фрагменты костей. Другая рука полностью оторвана — её забрала Пустошь. Вскоре она придёт за тем, что осталось от Неррона.

Опорный пункт № 78 — одна из множества фортификаций, возведённых Рогалом Дорном в то время, когда он укреплял Дворец. Эта позиция располагалась на оборонительной линии, называемой Южный Мармакс. Раньше там находился район жилблоков и учреждений для смертных, изучающих Великий крестовый поход. Военные строители, сохранив каркасы зданий, заполнили их скалобетоном, чтобы создать череду рукотворных утёсов. На их вершинах установили зубцы и орудийные позиции. Сейчас вся линия разрушена, и опорный пункт № 78 представляет собой округлый холм из разбитого скалобетона и балок, что поднимаются из усеянной воронками земли. Гаэллон знает, где они находятся, только потому, что на одной из устоявших секций стены сохранился код местоположения, нанесённый по трафарету.

К нему подходит Белый Шрам.

— Ты знаешь это место? — спрашивает Су’лок.

— Я бывал здесь, — отвечает Гаэллон, не оборачиваясь. — Это часть линии Южного Мармакса.

Су’лок хмыкает в ответ. Ещё недавно Шрам поинтересовался бы, каким образом они оказались на краю Фасадных укреплений, в нескольких сотнях километров от участка, где сражались прежде. Теперь все они знают, что бессмысленно задаваться таким вопросом. Это — Пустошь. Время, пространство и расстояние утратили былые значения.

— Я был в этом секторе, — тихо говорит Гаэллон, отчасти самому себе.

На секунду Кистос вспоминает Баэрона. Если они действительно в опорном пункте № 78, то его брат погиб здесь. Эта мысль не должна удивлять его, ведь редкостью стало выживание, как в случае Гаэллона. Прежний Императорский дворец, а ныне Пустошь, превратился в край мёртвых ангелов. Если ты жив здесь и сейчас, то ты — аномалия.

Охряной пейзаж вокруг них идёт складками, как будто разорённую землю накрыли мягким одеялом пыли. Небо — ржавое марево, которое безо всякой линии горизонта сливается с поверхностью. Гаэллон поднимает палец и проводит им перед собой. Мысленным взором Кистос видит, как кисть погружается в чернила, а затем скользит по пергаменту.

— Что ты делаешь? — спрашивает Су’лок.

Белый Шрам пристально разглядывает Гаэллона. Он пытается понять, не утратил ли Кровавый Ангел рассудок. Вот как действует Пустошь — пожирает реальность, а затем и доверие.

— Брат погиб неподалёку, — отвечает Гаэллон. — Я думал о том, как бы он посмотрел на это.

В его разуме кисть окунается в чернила следующего оттенка.

— Лучше уж умереть, чем видеть, до чего всё дошло, — говорит Су’лок и сплёвывает. На сыне Хана нет шлема с тех пор, как они вырвались из форта Хасгард. Кожа головы и щёки воина расчерчены полосами засохшей крови.

— Что-то приближается!

Это Неррон, который выглядывает из-за соседнего обвалившегося бруствера. Сын Дорна держится прямо, не желая опереться на рухнувшую стену. Из его израненного бока медленно сочится кровь.

Гаэллон и Су’лок встают рядом с Имперским Кулаком.

— Ничего не вижу, — произносит Белый Шрам.

Неррон не отвечает. Он вглядывается в темноту, водя головой из стороны в сторону. В смотровых линзах его шлема трещины, а на куполе — паутина разломов. Что бы ни заметил Кулак, оно исчезло. Отсюда не следует, что ему померещилось или же он действительно что-то засёк, но оно больше не там. Отсюда следует лишь то, что Пустошь пока не позволяет им увидеть это.

Последние три часа мир для Гаэллона был неподвижным и ничем не наполненным. Он знает, что и пустота, и время — понятия субъективные. Воины могли пройти мимо боя и резни, не осознав этого. Точно так же здесь на самом деле не тихо. Им просто так кажется. Идут последние мгновения величайшей битвы в истории человечества. Врата Вечности закрылись. Легионы и союзники Хоруса берут вверх. Бомбы падают ливнем. Титаны рыскают по лабиринту из развалин городов. Снаружи последних укреплений всё ещё живы миллиарды людей, которые либо ждут гибели, либо продолжают сражаться наперекор всему. Такая бойня сопровождается шумом: воплями умирающих, визгом оружия в миг перед выстрелом, грохотом падающих башен. Но здесь, в этой части Пустоши, нет никаких подобных звуков.

Гаэллон, щурясь, всматривается вдаль и бормочет себе под нос:

— «Груде обломков былых изваяний, где солнце отвесно, где не даёт мертвое дерево тени…»

— Что? — резко спрашивает Су’лок.

Кровавый Ангел качает головой, но не оборачивается.

— Фрагмент древнего стихотворения, — отвечает он. — Пришло на ум. Не уверен почему.

Су’лок фыркает.

— Сыны Сангвиния — странное племя.

— Мне помнится, что в рядах Пятого легиона множество достойных поэтов, — говорит Кистос.

— Так и есть, но эта война требует смеха и презрения, и ничего больше.

— Искусству и красоте всегда должно найтись место, даже если всё кажется разрушенным.

— Выходит, все твои родичи — благородные поэты?

— Нет, — сухо отвечает Гаэллон. — Некоторые из нас художники.

И тогда Су’лок смеется. Трескучий звук раскалывает тишину, словно удар молнии.

Кистос собирается ещё что-то сказать, но улавливает движение вдали. Белый Шрам видит его в тот же миг и показывает рукой.

— Там! — восклицает Су’лок.

В шестистах сорока метрах от них в мягкой пелене охряной пыли поднимается рябь. Гаэллон включает силовое поле меча. По стальному жалу пробегают разряды. Неррон и Су’лок не шевелятся. Их оружие лишено энергии. Ни тот ни другой не встают в стойку и не ищут укрытия. Они здесь для того, чтобы продать свои жизни.

Рябь в пыли набирает темп, расширяется, закручивается в гребень из мелких красных частиц.

Гаэллон ощущает необходимость что-то сказать, добавить этому моменту обтрёпанный лоскут поэтичности. Он стихотворец в той же мере, что и воин. Любой из Кровавых Ангелов — мастер какого-либо ремесла или искусства. Кистос владеет словами, и озвучить их сейчас, перед лицом медленного умерщвления этого мира, кажется ему таким же величественным актом непокорности, как и обнажить меч.

Кистос открывает рот…

Затем он чувствует, что его отец умер.

В глазах чернеет. Боль лишает слов.

Где-то далеко во тьме падают капли крови. Капли крови и перья.

— Могу я кое в чём признаться? — спросил Баэрон.

В воксе трещали помехи, что в последние дни происходило всё чаще. Ликование, вызванное победой на Сатурнианской стене, завершилось всего пару часов назад, но уже с того момента их позиции штурмовали. У основания фортификаций Южного Мармакса в лабиринте заграждений и колючей проволоки лежали дымящимися грудами свежие мертвецы.

Хотя сынов Сангвиния разделяли два километра стены с зубчатыми бойницами, вокс позволял им общаться, а оптика шлемов давала возможность различать друг друга и на таком расстоянии. Две фигуры в потёртых и исцарапанных алых доспехах выделялись среди серого скалобетона и групп смертных солдат в тускло-коричневом обмундировании.

— Признаться в чём? — уточнил Гаэллон.

Баэрон наклонил голову и отвёл взгляд. Он делал так со времён их юности, когда они боролись за выживание в песках Баала. Сейчас этот жест означал то же, что и тогда.

— Ты снова думаешь о будущем, — заявил Кистос.

Другой воин не ответил, продолжая смотреть на горизонт.

Светало, облака и пыль уже сошли с неба, окрашенного свежей синевой. На золотом фоне нового дня вырисовывались башни и здания Фасадной линии. Поднимались столбы дыма, марая солнце, будто кто-то подпустил чёрных чернил в оранжевые. Казалось, небеса Терры золотят вчерашние победы. Даже запах изменился. Свежий ветер отчасти рассеял вонь разлитого топлива, трупов и горящего пластека. В этот короткий промежуток времени почти можно помечтать о мире… Гаэллон знал, что он не продлится долго. Скоро начнётся очередная атака. Баэрон и Кистос, как линейные адъютанты, имели подключение к главному командному интерфейсу. Они знали, что, по прогнозу аналитиков, данный сектор почти наверняка будет неограниченно долго подвергаться постоянным ударам главных сил. «Неограниченно долго»… Битва придала этому выражению новый смысл: «в течение всего противостояния, пока враг не прорвётся или не потерпит поражение». Война переопределила само понятие «вечность», как и всё иное.

Для удержания этих позиций не хватало воинов IX легиона. Неоспоримый факт. Поэтому Сангвиний разместил сотни своих ветеранов среди подразделений обычных солдат. Один ангел на десять тысяч человек, иногда на большее количество. Астартес находились здесь, чтобы обеспечивать гладкое исполнение приказов, но в первую очередь для того, чтобы сражаться и вдохновлять своим присутствием. Солдаты в траншеях и на орудийных позициях слышали боевые кличи Баала и смотрели на ангелов, дравшихся рядом с ними. Линейным адъютантам редко удавалось увидеть друг друга, но на рассветный час того утра выпал один из таких случаев.

— Всё ещё жду признания, — напомнил Гаэллон.

— Я невольно размышляю, как отзовутся нынешние времена, — сказал Баэрон. — У каждого времени есть свои отголоски. Бедствия, едва не погубившие человечество ещё до того, как оно покинуло эту землю, привели к такому расцвету искусства, что мы едва достигаем подобного уровня. Даже Империум — шедевр, сотворённый из потрясений Долгой Ночи.

— И тебе интересно, что повлекут за собой эти времена?

— Начинается атака. — Голос в воксе донёсся из командного бастиона. Смертный офицер говорил спокойно, но сигнал визжал помехами. — Всем секторам Южного Мармакса: начинается атака. Главные силы, пехота, бронетехника, полная авиаподдержка. Ожидайте скорого контакта.

Единственным ответом, который Гаэллон получил на свой последний вопрос, заданный Баэрону, оказались отголоски того, что его брат крикнул смертным солдатам:

— Поднялись! Оружие на изготовку! Поднялись!

Могут ли отзвуки смерти разнестись по небу? Способна ли она заполнить собой миг и вечность? Отсутствие, из-за которого распадается окружающий мир. Схлопывание бытия.

Для других гибель Сангвиния, примарха IX легиона, Архангела Баала, пока ещё не свершившийся факт. Вскоре она станет для них реальностью. Рогал Дорн и Император увидят искалеченного Ангела и кровь, что течёт из его ран. Другие никогда не воспримут это как осязаемую истину, только как слова из уст, пытающихся сказать:

— Сангвиний мёртв…

Только как утверждение, напечатанное на оповестительном свитке…

«Примарх IX легиона пал…»

Как историю, размывшуюся со временем и превращённую в миф.

— Хорус убил Ангела, своего ближайшего родича…

Для Гаэллона смерть отца — это осязаемый факт.

Связь между примархами и их сыновьями-воинами загадочна, а вскоре среди живущих не останется никого, кто разбирался бы в ней. Кровавые Ангелы, как и все Легионес Астартес, когда-то были людьми. Внедрённые им органы преобразили их, придав их плоти характерные черты прародителя, который послужил шаблоном для имплантатов. Органы и сам процесс создания бойца Девятого вызывали изменения на генетическом уровне. А как они влияли на разум и душу? Истину об этих тайнах не знали даже примархи. Между прародителем и космодесантником возникала некая связь на духовном уровне, выходящая за пределы плоти. Они соединялись телом и душой.

В некоторых случаях эта связь оказывалась слабой. Для воинов Сангвиния глубина уз, соединяющих сына с отцом, открылась только после того, как их разорвали. Для Гаэллона это откровение, полное боли.

Чернота.

Белые грани боли раздирают его.

Чернота.

Привкус меди и железа на языке.

Чернота.

Нет… Нет, это невозможно. Никак невозможно.

Чернота.

Падает, непрерывно падает, и нет крыльев, чтобы остановить снижение.

Чернота.

Кисть, погружённая в красные чернила…

Чернота.

Смазанный алый росчерк на белом…

Чернота.

Он мёртв…

Чернота.

Я мёртв…

Белизна.

Гаэллон стоит. Перед ним рябь в охряной пыли разбивается, будто набегающая на берег волна. Из мрака выскакивают существа. Это демоны. Форму им придают концепции гнева, ненависти и ярости. У них красная глянцевая кожа. Из них валит дым. Они ревут на бегу.

Су’лок кричит. Неррон подобрался и приготовил булаву. Гаэллон ничего этого не видит и не слышит. Он чувствует, как его сердце вырывают из груди серебряные когти, а нить, связывающая душу с телом, лопается. Перед его взором чёрные и красные чернила стекают по чистому холсту в воспоминании о том, чего никогда не происходило.

Покой…

Тишина…

Шорох кисти по пергаменту…

Гаэллон стоял на плитах из светлого камня под деревянным навесом. Мрамор, которым вымощен пол, добыли из тела почти срытой горы, некогда дававшей камни для храмов давно уже мёртвых богов Терры. Столпы, что поддерживают покров, не из Тронного мира, а с Калибана. Эти стволы выбрали, срубили и доставили на Терру в качестве дара от Льва.

Шёл дождь. Капли мерно барабанили по камням за пределами навеса. За движущимися серыми полотнищами воды открывался вид на мосты через ручьи, что бежали между деревьями в пышном цвету. Ливень, конечно же, наполовину создали искусственно, как и сцену, над которой перемещались струи. Это один из декоративных куполов Хатай-Антакьи, Шпиля Тысячи садов, Изумрудного улья Терры.

Кистос моргнул, глядя на гравийные дорожки и розовые лепестки, которые танцевали на серой поверхности прудов.

— Прошлое… — сказал он себе. — Я провалился из боли в прошлое.

Воин попал в воспоминание о той поре, когда он служил в почётной страже Сангвиния, прибывшего на Терру, и Гаэллону, как и сотне его братьев, дозволили посетить сады Хатай-Антакьи. Подобное случалось редко. Каждый из сотни посвятил своё время в садах работе над произведениями искусства, чтобы затем представить их примарху. Все бойцы Девятого были ремесленниками и творцами. Кистос приложил свою волю и руки к нескольким творческим дисциплинам — он ваял из камня и лепил из воска, выдувал стекло и лакировал, — но в душе оставался тем же поэтом, что и при вознесении в IX легион. Баэрон же был художником. Материалами ему служили акварель и чернила, и с ними он, казалось, достигал истины, скрытой под покровом мира.

Гаэллон смотрел, как его брат в воспоминании насыпает маленькие кучки пигмента в чаши рядом с палитрой. На переднем плане образа находилась рама с растянутым куском пергамента прямоугольной формы.

— Я погиб, — произнёс Баэрон, не оборачиваясь.

Кистос машинально кивнул.

— На укреплениях Южного Мармакса, три недели назад… — проговорил он.

Нахмурившись, Баэрон откупорил флакон с чернилами.

— Я умер достойно?

Гаэллон вспомнил, как Гвардейцы Смерти громоздко выходили из газового тумана, как в воздухе жужжали потоки болтов, такие же плотные, как тучи мух, роящихся над трупами. Вспомнил, как в последний раз видел Баэрона живым, когда тот шёл через накатывающую волну раздутых фигур, как снаряды взрывались на остатках его доспеха, как топоры и тесаки рубили его, пока он стрелял и бил, как продолжал идти вперёд, пока его разрывали на части.

— Ты пал с честью, — ответил Гаэллон. Затем на секунду сомкнул губы. — Мне жаль, брат мой, — сказал он наконец.

— Почему?

— Мне бы хотелось снова увидеть тебя живым.

Выражение лица Баэрона не изменилось.

— Нас всех создали умирать, брат. Мне повезло, что мой путь завершился тогда.

— В каком смысле?

Баэрон смотрел на пергамент, раздумывая. Затем взял кисть с толстой конической щетиной. Макнул её в воду, потом опустил в охряной пигмент на палитре, покрутил жидкость в порошке и вновь на мгновение погрузил кисть в склянку. В прозрачной жидкости растеклась жёлтая муть. Далее Баэрон добавил в пигмент ещё воды. Он двигал рукой расслабленно и плавно, словно бы в унисон с вращением потока жидкости в склянке.

— Я умер в прошлом. — Подняв кисть, воин поднёс её к пергаменту. — Я умер в эпоху скорби, предательства и озлобления… — Щетина скользнула по белой поверхности холста. По картине расплылся жёлтый туман. Кисть засновала по пергаменту, совершая лёгкие и проворные мазки, иногда возвращаясь к палитре. — Я умер, зная, что Империум, в который мы верили, никогда не станет прежним…

Кисть макнула, капли закружились в горке красного пигмента. С ним смешались остатки охры, после чего движения Баэрона размылись из-за их скорости. Красный влился в жёлтый, из отдельных мазков сложились образы, и вдруг Гаэллон понял, что перед ним уже не картина, а вид с позиций Южного Мармакса в тот час, когда взошло солнце и явился враг.

Гвардейцы Смерти приблизились, вырастая чёрными кляксами, — раздутые раскачивающиеся фигуры в ореолах из мух.

— Я умер ангелом ушедшей эпохи, — произнёс голос Баэрона.

И Гаэллон почувствовал, как над ним кружится акварельное пятно пыли и отравляющего газа. Он снова находился на позициях, двигался, ведомый воспоминанием, наблюдал за последним моментом, когда видел брата живым.

Баэрон выступил из-за груды обломков. По другую сторону стояли шесть фигур. Все — обычные люди. Все они носили противогазы, какие выдавали солдатам в Фасадной зоне боевых действий. У некоторых на остатках снаряжения ещё сохранилась штампованная аквила. Каждую пряжку и пластину их обмундирования покрывала ржавчина. Внутреннюю часть окуляров усыпали точки плесени. Ружья в руках солдат выглядели так, словно вышли из строя, но, несмотря на облепившую их грязь, они могли стрелять.

Кровавый Ангел открыл огонь. Человека в центре потрёпанной группы поразил болт-снаряд — боеприпас типа «Буря металла», предназначенный для образования сферы осколков. При попадании в туловище он разнёс солдата в клочья. Металлические и костяные фрагменты впились в двух ближайших к нему бойцов. Оба упали. Другие дёрнулись.

Затем Баэрон оказался среди них. Он не стал стрелять в остальных. Боеприпасов и прочего оснащения уже не хватало, да воин сейчас и не нуждался в них. Первого врага он убил на бегу: взмахнув ножом, разрезал человека от паха до плеча. Солдат развалился на куски, его тело полностью утратило целостность в потоке кишечных жидкостей и крови. Сын Сангвиния поочерёдно врубался в противников, красная влага брызгала на его запылённый доспех. Из бойниц и со стрелковых ступеней позади Баэрона за ним следили глаза смертных солдат. Сразив последнего врага, он высоко поднял клинок, кровь с которого закапала на броню…

В своём разуме Гаэллон услышал ликование на позициях.

А затем его воспоминание и точка обзора словно бы отдалились, и он увидел в центре нарисованной картины Баэрона — багряного ангела с воздетым мечом на фоне размытого жёлто-зелёного поля. Выстрелы солдат, паливших с укреплений, отображались белыми чёрточками на размытом пятне чернил, а крики их почти слышались в неровностях пигмента, разбавленного водой и снова высохшего.

Неподвижность.

Один миг времени, запечатлённый краской и помещённый в рамку.

— Я умер, и мне не придётся жить в будущем, которое грядёт…

Белизна…

Ослепляет…

Падение…

Жар пронзает руку Гаэллона. Рогатый череп расходится под лезвием меча. Силовое поле бьёт со вспышкой молнии. Кровавое желе и красная эктоплазма забрызгивают доспех. Гаэллон кричит, вопит, ревёт. Звук льётся изнутри него. Кистос в гуще демонов. Они окружают его. Их тела — упругие мышцы под скользкой от крови кожей. У них мечи из чёрного железа, за которыми при взмахах волочатся искры. Их лица — ухмылки гнева и радости от бойни. Они — Нерождённые, приплод насилия в самой жизни: хищничества, душегубств, сражений. Ярость, ненависть и наслаждение убийствами просачиваются из разумов смертных в варп и дают им силу. Обычно они не могут перейти из эмпиреев в реальность, но нынешняя война, эта последняя битва битв, сокрушила барьеры между мирами. Пустошь — царство демонов.

Гаэллон далеко от руин опорного пункта № 78. Тот находится где-то позади легионера. Он идёт прочь от острова обломков в охряную пыль и приливную волну демонов. Он один. Если Су’лок и Неррон зовут его с берега, Кистос не слышит их. Он убивает.

Демон, которого только что рассёк воин, рассыпается ворохом кожи в клубах дыма. Его место занимает другой. Существо смеётся, и в его хохоте слышится, как когти кромсают перья умирающего ангела. Гаэллон убивает тварь. Затем ещё одну и ещё. Мечи впиваются в него. Лапы вскрывают доспех. Течёт кровь, смешиваясь с пылью на земле. Но он не останавливается. Он режет, рубит и ревёт, всё глубже погружаясь в вал демонов, всё больше отдаляясь от берега.

Его отец мёртв. Этот факт заполняет его разум. Боль осознания пронзает Кистоса, отражаясь от стен бездны, которая разверзлась в его душе. Он чувствует те когти. Он несётся сквозь последний миг бытия в пасть забвения.

Его отец мёртв.

Гаэллон мёртв.

Кровавые Ангелы мертвы.

Больше ничего нет. Никаких других звуков или ощущений. В мире есть только холодная тьма и красная ярость.

Но в этой реальности, размалёванной в красное и чёрное, с ним говорит память о Баэроне. О воине, который предпочёл видеть мир в слое цвета под кистью и разводах чернил на чистом пергаменте.

— Это к лучшему, что я пал именно тогда… — произносит голос Баэрона.

Кистоса бьют мечом в бок. Чёрное железо пробивает керамит, проходит через плоть и кости. Боль от раны исчезает в пустоте внутри него.

— Я навсегда останусь прежним. Я не буду жить с тем, с чем придётся тебе…

Гаэллон чувствует, как кровь хлещет из тела, когда железный меч вырывается из его бока. Это рана смертельна, убийственный порез, но он и так уже умирает, а его кровь уже излилась наружу, замарав белые перья красным.

Он разрубает демоническую ухмылку надвое. С меча падают плотная чёрная слизь и пепел, а клинок не останавливается, разрезая хребет и торс сверху вниз. Куски демона падают, а Гаэллон уже поворачивает оружие, чтобы рассечь следующего.

Красное и чёрное… Сажа и кровь, слой белых перьев, окрашенных в красный цвет жизни.

Силовое поле меча Кистоса отказывает. Молния пропадает с его лезвия. На воина прыгает гончая. Её тело — ободранные мышцы. Пасть — пещера из расщеплённых ножей. Ошейник источает жар кузни. Гаэллон вонзает меч в нёбо твари, и остриё выходит из свода черепа. Гончая по инерции проталкивает клинок вниз, через затылок в шею. Когда лезвие сталкивается с медным воротом, по звуку кажется, что разбился колокол.

Когти вонзаются в плечо, преодолев расколотый керамит. Боль от их прикосновения едва заметна в ураганном рёве мучений и горя. В будущем одни только убийства, здесь, в Пустоши, где ангелы — трупы, а всё сущее утопает в гневе.

Кистос сразил ещё трёх демонов. Он сам не знает как. Атакует следующего. Клыкастый череп дробится. Ихор уже покрывает его доспех с головы до пят, будто лак. Он знает, что остров из развалин — опорный пункт № 78 — удаляется, становится меньше. Неррон и Су’лок всё ещё там? Это их голоса он слышал сквозь рёв демонов? Или же кто-то другой звал его, пока он всё глубже заходил в прилив… Его отец? Братья? Баэрон? Все они пали, все зовут его из могил, все на берегу за чёрным морем смерти. Он хочет присоединиться к ним. Он хочет, чтобы этот момент закончился, чтобы мир вернулся туда, где воины выводят что-то чернилами на пергаменте и мечтают в стихах, где в искусстве больше истины, чем в резне. В той реальности ещё есть ангелы.

Будет ли он здесь всегда? Будут ли все сыны Сангвиния здесь всегда? Красные ангелы в Пустоши, что слышат отголоски умерщвления их отца? Доберутся ли они когда-нибудь до берега или будут умирать вечно, даже оставаясь живыми?

Израненный Гаэллон продолжает идти, истекая кровью. Его меч сломан, но он не останавливается. Вокруг него валятся демоны. Его тело изувечено. Место, где пал Баэрон, пропало из виду за спиной. Теперь он в руках Пустоши. Но он по-прежнему идёт, рассекает, рубит, топчет, льёт кровь на охряную пыль. Всё дальше и дальше, туда, где красное сливается с размытым горизонтом.

Гаэллон уступает «чёрной ярости»