6355
правок
Изменения
Перейти к навигации
Перейти к поиску
Нет описания правки
{{В процессе
|Сейчас =47
|Всего =40}}
— Слушай меня, — шипит старшая сестра. — Сегодня мы уже потеряли одну святую. Мы должны сделать всё, что в наших силах, чтобы не лишиться ещё одной.
=== ГЛАВА III ===
— Нет, — говорит Морвенн.
Слово эхом разносится по залу подобно рявканью болтера. Два сервочерепа висят в воздухе, заливая мягким красноватым светом большой стол из криводрева и одиннадцать сидящих сановников, незанятое кресло позади неё и пустующий трон лорда-регента.
Никто не говорит.
Она единственная из двенадцати на ногах, и одна из двоих в доспехе, возвышаясь на целую голову даже над Траянном Валорисом. Капитан-генерал Адептус Кустодес держит силовое копьё — такое же, как в правой руке «Очистителя Мирабилис», а лицо его скрыто под золотой маской шлема с высоким плюмажем. Зал сената невероятно просторный, его чёрные гранитные стены скорее поглощают, нежели отражают мерцающий свет люменов, однако выражения на лицах других верховных лордов видны безошибочно.
Презрение. Отвращение. Враждебность.
— Нет? — Посланник Патерновы, Кадак Мир, отзывается первым, единственное слово доносится из-под бархатного капюшона сиплым шёпотом. Его место находится справа от пустого трона, а перекошенное тело укутано в многочисленные слои тяжёлых одежд. Вся его плоть выше рук скрыта из виду, запястья бледные и костистые, пальцы — отчего-то кажущиеся слишком длинными, — сужаются до заостренных кончиков ногтей. В навигаторе есть что-то, отчего на него трудно смотреть прямо, некое едва уловимое ощущение неправильности, нечто ''нечеловеческое''.
Вал буравит взглядом тьму под капюшоном. У неё нет желания отворачиваться.
— Может, милостивая аббатиса соизволит развернуть своё заявление, — продолжает Мир.
— Я сказала — нет, милорды. — Она расправляет плечи, и «Очиститель Мирабилис» с мягким урчанием моторов повторяет движение. — Нет, я отклоняю ваше предложение. Нет, размытое обещание прислать подкрепления на Офелию VII «когда позволят обстоятельства» неприемлемо. — Морвенн не пытается скрывать омерзение в голосе. — Ей грозит опасность сейчас, и моё место — и место каждой незадействованной в боях Сестры Битвы — там. Просить у меня оставаться в стороне, пока планета под ударом — оскорбление высшего порядка.
Навигатор склоняет бесформенный капюшон набок.
— Просить у нас оголить оборону Святой Терры, чтобы защитить Офелию VII от какого-то… — Он издаёт сиплый смешок, напоминающий дуновение сухого ветра меж давно истлевших костей. — От какого-то рейда Повелителей Ночи мне кажется оскорблением ещё большим.
Её скрытые под перчатками ладони сжимаются от ярости. Атака на благословенный кардинальский мир — плохо само по себе, но упрямый кретинизм Кадака Мира в тысячу раз хуже. Как он не понимает того, что она ему втолковывает? Пришло время действовать, но он, похоже, предпочитает оставаться в плену беспечности и самоуспокоения.
— Это не просто рейд. — Она тяжело оглядывает остальных верховных лордов, как будто может заставить их понять одной силой взора. Если бы только всё было так просто.
— Нет?
— Он — Смерть Святых.
В зале повисает ожидающее молчание.
Морвенн делает глубокий вдох, задерживает его, затем выдыхает, медленно считая до пяти. Встреча превратилась в игру словами, болото, засасывающее ноги, замедляя её и постепенно утягивая вниз. Какие зверства творятся в кардинальском мире, пока она впустую тратит здесь время?
— Это имя должно нам что-то говорить? — интересуется Кадак Мир.
— Он столетиями охотился на сестёр Серебряного Покрова. Его ударный крейсер возникает без предупреждения, убивает без жалости, и исчезает без следа. Иногда он появляется снова спустя пару месяцев, иногда проходят целые поколения, прежде чем он возвращается, чтобы жечь наши храмы, убивать сестёр и равнять с землёй соборы. Но раньше он никогда не приходил на Офелию. У нас появился шанс уничтожить угрозу, что донимала мой орден тысячелетиями — а вы упустите его из-за своей бездеятельности.
— Не вижу причин для такой срочности. — Мир пожимает плечами. — По вашему же признанию, Смерть Святых позже вернётся.
— К тому времени мы можем уже умереть!
— У него весьма впечатляющий титул. — Замечание исходит из уст кардинала Ритиры, ещё одного назначенца Мстящего Сына в совет верховных лордов. Она — женщина с пухлым лицом, принявшим выражение учтивого сочувствия, однако Морвенн не обманывается её кажущейся кротостью. Несомненно, точно с таким же выражением экклезиарх смотрела на еретиков и инославцев, прежде чем отправить их на костёр. — Он самопровозглашённый или дан вашим орденом?
— У моего ордена для него есть только смерть, и она его заждалась. — Вал качает головой. — Но прозвище ему подходит. Мне перечислить имена всех убитых его рукой? Святых, чьи отрубленные головы гниют на его держателях для трофеев? Поверженных паломников? Замученных сестёр, обезглавленных послушниц?
— В этом нет нужды, аббатиса-санкторум. — Великий магистр Ассасинорума, Фадикс, умиротворяюще поднимает руку. Он — невысокий человек в простой серой рясе, не запоминающийся совершенно ничем, помимо того, как он держится — в каждом его движении сквозит тщательно выверенное, осторожное изящество. Он может напоминать обычного адепта, но если подозрения Морвенн верны, Фадикс — самый смертоносный человек в зале. — Независимо от грехов еретика, вы должны понимать нежелание совета потакать вашим желаниям. Благая аббатиса Сабрина, ваша предшественница, пропала в подобном варп-перелёте, а сейчас времена неспокойные. Сестринство не может позволить себе потерять ещё одну аббатису-санкторум так скоро после вашей инвеституры.
— Это меньшая из моих забот. — Морвенн не пытается говорить тише. — Лучше прожить недолго, неся смерть врагам Бога-Императора, чем тысячу лет гнить в этом зале.
— Я также был орудием смерти для недругов Бога-Императора, аббатиса-санкторум, однако теперь я служу иным образом. — Голос Фадикса примирительный, но Морвенн не питает иллюзий. Он — гадюка, и слова его змеиные. — Я понимаю, что вами движут эмоции, и следует многое обсудить…
— Многое обсудить? — Вал бьёт кулаком по столу, и по полированной поверхности разбегается паутина трещин. — Пока мы тут болтаем, Офелия VII горит.
С жужжанием механизмов генеральный фабрикатор Адептус Механикус склоняется над столом, и его единственный телескопический глаз выдвигается вперёд, вперяясь в неё внимательным взглядом.
— Чего вы так боитесь, аббатиса? — Голос генерального фабрикатора мелодичный, однако в нём чувствуется что-то неуловимо нечеловеческое. Остался ли под той багровой мантией хоть намёк на людскую плоть? — В Конвенте Санкторуме много Сестёр Битвы. Вы ведь не сомневаетесь в их умениях?
Морвенн встречается с ним взглядом и живо представляет, как душит техножреца его же мехадендритами. Ей давно следовало быть на Офелии вместе с сёстрами, подальше от этих интриганов. Бог-Император предопределил ей сражаться на поле брани, а не вязнуть в бесконечной борьбе за политические выгоды.
— Вы не слушали, — цедит она. — Или слушали, но не смогли понять.
— Мой слуховой аппарат не сбоит, аббатиса-санкторум, как и когитаторы, механические и органические. — Рука, состоящая из сцепленных между собой сочленений и пальцев, описывает широкую дугу. — Никто не сомневается в вашей доблести и не отрицает жертв ваших сестёр. Но едва ли удивительно, что у вас проблемы с боевым духом.
Воительница до хруста стискивает зубы.
— Дело не в боевом духе, и угроза далеко не проста.
— Нет, конечно. — Навигатор, Мир, в издевательском умиротворении поднимает тощие руки. — Но не каждое нападение отличается планетарным размахом. В истории вашего мира было полно таких рейдов, и налётчиков с лёгкостью прогоняли назад в варп.
— Недооценивать врага означает привечать поражение.
— А переоценивать означает направлять ресурсы, коих у нас мало, на глупые затеи. — Высокомерие навигатора не поддаётся осмыслению. Он склоняет голову, и с неё падает капюшон, открывая улыбающийся безгубый рот посреди личиночно-белого лица.
Глаза Вал застилает гнев. Её руки сжимаются на ручках управления «Очистителя», и огромный бронекостюм подступает на полшага ближе к столу. Навигатор отшатывается, будто от удара током, и его кресло скрежещет по мраморному полу. Морвенн опускает голос до угрожающего рыка, иначе она заорала бы мужчине в лицо.
— Будь вы воином, лорд-навигатор, то поплатились бы за такое обвинение кровью. К счастью для вас, прежде я не видела человека, менее пригодного в солдаты.
Кадак Мир сглатывает.
— Ваш заносчивость однажды выйдет вам боком, Морвенн Вал.
Фадикс откашливается.
— Милорд-навигатор. Естественно, что аббатиса желает смерти врагам Империума, и любая угроза Конвенту Санкторуму — угроза самой Экклезиархии. — Он поворачивает к ней незапоминающееся лицо, и она видит улыбку, которая, по всей видимости, должна её успокоить. — Но, возможно, стоит напомнить, что ваши сёстры не одни — там также присутствует братство Чёрных Храмовников, на случай, если им потребуется защита.
— ''Защита''? — На этот раз слово срывается неосознанно, вытолкнутое с уст волной гнева. — Мы с сёстрами веками проливали кровь подле сынов Дорна. И вы хотите, чтобы я просила их о помощи?
Траянн Валорис подаётся вперёд.
— Маршалу Армонду Монтфорду поручили охранять Офелию VII после поражения тирана Голубого Пламени. В последнем послании от сынов Дорна говорилось, что он получил тяжёлое ранение. По сообщению апотекария, со временем маршал излечится, но командование обороной передано кастеляну Аймару Танкрету. Хороший воин, пусть и не такой многоопытный, как маршал Монтфорд.
— А значит, с такими союзниками вашим сёстрам не понадобятся подкрепления со Святой Терры. — Голос Кадака Мира пропитан самодовольством. — И я готов поспорить на каждый трон в сокровищнице, что с угрозой разберутся ещё до их прибытия.
— Мы говорим о святой земле, — произносит Морвенн. Почему они закрывают на проблему глаза? — О жизнях моих сестёр. О древних, уникальных реликвиях.
— Я ценю кардинальский мир не меньше вашего. — Голос Эос Ритиры полон укоризны. — Но ресурсы, коими наделил нас Бог-Император, далеко не безграничны, и вы готовы забрать их от Святой Терры ради ненужного путешествия.
— Что скажут остальные? — Вал отходит от стола и переводит взгляд на остальных верховных лордов. С ним встречается только капитан-генерал кустодиев. Другие, похоже, больше заинтересованы разглядыванием собственных рук или тёмных закутков зала.
— Я поддерживаю аббатису-санкторум. — Грохочущий голоса Траянна Валориса заполняет зал, и Морвенн внезапно накрывает облегчение. Она не нуждалась в одобрении ни одного смертного, чтобы понимать правоту своих действий, но капитан-генерал — единственный верховный лорд комнате, чьё мнение она ценит. — Офелии VII грозит большая опасность. Мы будем глупцами, если проигнорируем её.
— А если этот Смерть Святых переведёт своё внимание на Святую Терру, капитан-генерал? — Кадак Мир взмахивает белесой рукой. — С тем же успехом атака на кардинальский мир может быть уловкой, чтобы заставить нас ослабить оборону.
Вот она — настоящая причина отказа Мира предоставить помощь. Политика сделала его мягким, и желание защитить собственную шкуру в нём так сильно, что он скорее позволит Галактике сгореть, чем рискнёт жизнью. Хуже того, остальные верховные лорды — за исключением Валориса — видимо, слеплены из того же теста.
Она напрасно тратит время.
— Капитан-генерал, ваша поддержка много для меня значит, но время слов прошло. Если только совет не желает пересмотреть свою позицию, то моё место рядом с сёстрами.
Кардинал Ритира неуютно ёрзает в кресле.
— Может, поставим сей сложный вопрос на голосование?
Фадикс поднимает бровь.
— Проголосуем поднятием рук. Кто за?
Поднимается единственная золотая латница. — Остальные — перчатки магистров Астрономикана и Адептус Астра Телепатика, ладони представителя Инквизиции и остальных, — остаются на столе. Морвенн глядит на кардинала Ритиру, но старшая женщина не встречается с ней взглядом.
— Для протокола — Сенаторум Империалис выступает против такого курса действий. — От удовлетворения в голосе Кадака Мира, кажется, может скиснуть молоко.
— Приоритеты совета мне ясны. — Морвенн заставляет себя склонить голову. Она отпускает ручки управления бронекостюма, чтобы белыми как мел пальцами сложить на груди аквилу. — Я потратила достаточно времени на слова.
Она выходит из комнаты, и большие двойные двери закрываются за ней с зычностью похоронного звона.
=== ГЛАВА IV ===
Кающаяся под номером 867, — которая до сих пор считает себя Летой Фулменс, несмотря на тот факт, что никто так не называл её уже более десяти лет, — смотрит на грубо обтёсанный потолок пещеры и представляет небо за ним. Грязный жёлтый воздух в шахте смердит немытыми телами и экскрементами, но мысли уносят её наружу, к свежему ночному ветерку, дующему под мерцающими огоньками далёких звёзд.
Или так она себе представляет.
Это стало для неё игрой — пытаться вспомнить подробности прошлой жизни, хотя долгие годы заключения размыли границу между реальностью и воображением. Воспоминания о первой половине жизни поделены между двухкомнатным жилым блоком и схолой при местном мануфакторуме, заучиванием катехизисов веры днём, и историями отца перед сном. Раньше она могла в точности представить его лицо, но теперь память о нём стала обрывочной: колючее прикосновение щетины к её щеке, запах свежего пота и машинного масла. Раньше всё это означало безопасность, но те дни давно в прошлом.
У щеки щёлкает плеть, вырывая Лету из задумчивости. Она рада вмешательству. Мысли об отце пробуждают воспоминания о том, что случилось потом. Фанатики с горящими факелами, охваченный пламенем жилой блок, крики умирающих. И идущие сквозь дым женщины в блестящих серебряных доспехах, из чьих глазных прорезей в безликих шлемах льётся зловещий зелёный свет. Запах горящей кожи и волос она помнит до сих пор, спустя долгое время после того, как то пламя угасло дотла.
— Возвращайся к работе, кающаяся!
Плеть хлещет снова, и на секунду ей хочется плюнуть надзирателю в лицо. Тяжёлый стальной намордник, закрывающий рот, не позволит ей этого сделать, но фантазия всё равно приятная. Все кающиеся работники постоянно носят такие плохо прилегающие приспособления на лицах, снимая их только для единственного приёма пищи в день и последующих молитв. Иногда, когда намордник снят, и надзиратели отвлекаются, она проводит пальцами по зарубцевавшимся шрамам и задаётся вопросом, как сейчас выглядит. Впрочем, ответ написан на лице каждого кающегося вокруг. Она немытая и тощая.
— Восемьсот шестьдесят седьмая! Ты оглохла?
Лета кивает, позволяя тяжести намордника якобы покорно увлечь голову вниз. Она хорошо знает надзирателя Юлия, и знания те ей совершенно не нравятся. Он — здоровяк, бледнокожий и бритоголовый, с толстой складкой плоти на шее, свидетельствующей о таком хорошем питании, о котором ей остаётся мечтать. Некоторые другие надзиратели занимаются своей работой с мрачной исполнительностью, но этот даже не пытается скрывать, как ему нравится причинять страдания. Малейший намёк на неподчинение карается несоразмерным и суровым наказанием, но в тех редких случаях, когда в шахты наведываются святые сёстры, он превращается в само лебезящее подобострастие. Если подумать, то Лета предпочитает с его стороны жестокость.
Жестокость ей понятна.
— Я сказал — за работу! — Плеть трещит снова, и на этот раз кончик задевает шею. На коже расцветает яркая боль, но, впрочем, ей доставалось и сильнее. Через пару минут она стихнет до слабой пульсации. Через неделю о ней будет напоминать лишь очередной шрам. Боль пройдёт, как и всегда. Второй удар приходится туда же, и на этот раз с её губ невольно срывается болезненное шипение. — Работа — дар от Бога-Императора! — кричит Юлий. — Служением ты искупишь свою жалкую душонку!
Лета поднимает кирку и присоединяется к остальным кающимся, которые дробят камни. На долю секунды она задаётся вопросом, каково было бы всадить её надзирателю в череп. Конечно, она умрёт ещё до того, как успеет вырвать кирку обратно — автоматы и шоковые дубинки его напарников об этом позаботятся, — но пару секунд удовлетворения того бы стоили. В своём воображении она размахивается киркой снова и забивает её Юлию в левую глазницу, так что на его щёку брызжет блестящее кровавое желе.
Вместо этого кирка ударяет о скалу. От неё отпадает ещё кусок, и сутулая беззубая женщина, что спит на нижней койке под Летой, закидывает отколотый камень в грубый тканый мешок. Номер «''874''» на робе кающейся служит напоминанием о том, что они прибыли вместе на том же битком набитом наземном транспортнике. Женщину зовут Эвания, и первые пару жутких ночей в шахте она пыталась унять страх Леты перед тьмой тихими успокаивающими словами. Той маленькой отраде пришёл жестокий конец, когда Юлий услышал её, снял с Эвании намордник и выбил зубы пяткой шоковой дубинки.
После этого шепоты прекратились.
Когда камнями наполняется десять мешков, кающиеся грузят их на тележки, которые, в свою очередь, выталкивают на поверхность окончательно сломленные бедолаги, что точно уже не поднимут голов к звёздному небу. Лета давно перестала задумываться, какой цели служат их труды. С тем же успехом, как только туннели будут вырыты на ту протяженность, которую их мучители сочтут достаточной, им могут просто приказать начать их закапывать.
Кирка отбивает от стены очередной кусок скалы, и она нагибается, чтобы переложить его в мешок Эвании. Старшая женщина поднимает голову, и на секунду Лета встречается с ней глазами, однако в них больше нет ни узнавания, ни искры жизни. Такое чувство, будто дух оставил тело Эвании вместе с зубами, и теперь она не более чем медленно умирающий сервитор, выполняющий заученные действия. Все они такие — кающиеся, с которыми она делит заключение, и их неживые глаза — окна, в которые видны ещё более мёртвые души. Сколько пройдёт времени, задаётся вопросом Лета, прежде чем от истощения и жестокости не иссякнет и её воля к жизни?
''Кающаяся''.
Слово подобно железной цепи у неё на шее. Отец раскрыл Лете его значение задолго до того, как оно стало смыслом её существования: ''тот, кто искупает свои грехи и ищет прощения''. Если бы она только знала, какой грех должна искупать, причину, по которой сёстры Адепта Сороритас приговорили её доброго отца к смерти на костре, а дочь — на бесконечный труд в лишённой света яме. Она часто молилась, прося о понимании и прощении, но ответа так и не услышала.
Грязные жёлтые люмены пещеры мерцают. Лета не отрывается от работы, но треск помех из вокс-аппарата на поясе Юлия привлекает её внимание. Она украдкой кидает на него взгляд, и видит, как тот подносит передатчик к уху. Он меняется в лице, и привычное самодовольное выражение сползает с него подобно коже с гниющего трупа.
— Да, милорд, — говорит он. — Я прослежу за этим ли…
Из рупоров в шахте раздаётся рёв сирены, заглушая слова надзирателя и заставляя волоски на затылке Леты подрагивать одновременно с нарастаниями и спадами зловещего сигнала. Звук оживляет даже замученных рабочих, и среди них слышится возбуждённое бормотание — и надзиратель тут же активирует шоковую булаву и лупит склонившуюся над мешком Эванию. Старуха валится с ног, и вокруг её судорожно дёргающего тела рассыпается бесполезное содержимое мешка. Из-под намордника струйкой сочится кровь.
— Вы все! Положить кирки! Спинами к стене! Живо!
Инструменты кающихся с лязгом падают на землю. Лета откладывает кирку вместе с остальными, и замирает — ненависть горит в ней так сильно, как будто она проглотила горящий уголёк. У её ног лежит кусок камня размером с кулак, выкатившийся из мешка Эвании. Прежде чем встать, она подбирает его и прячет ладонь в рукав робы.
К вою сирены добавляется глухой стук металла по металлу. Лете требуется секунда, чтобы понять, откуда исходит звук: большая решётка, отделяющая верхний и нижний ярусы шахты, опускается. Надзиратель прячет шоковую булаву и отступает прочь, мечась взглядом между сбившимися в кучу кающимися и пещерой за спиной. Он собирает инструменты и надёжно запирает их в нише за тяжёлым железным ставнем.
— Ждите здесь. — Его голос дрожит. — Ни звука, вы меня поняли?
Лета глядит на Юлия с немой ненавистью, наслаждаясь каждой секундой его страха. Шаги надзирателя стихают вдали, а затем с внезапным лязгом решётка останавливается.
И в пещере разом гаснет весь свет.
В иных обстоятельствах, думает Морвенн, для неё устроили бы пышную церемонию: собор с порхающими херувимчиками, сливающиеся в идеальной гармонии голоса сервохора, торжественные ряды сестёр, наблюдающих за отбытием аббатисы-санкторум со Святой Терры в пустоту. Но так даже лучше.
Она и капитан-генерал Адептус Кустодес идут под моросящим дождём к её челноку на личной площадке для верховных лордов. Двигатели корабля запущены, экипаж уже на борту, и ждёт лишь приказа, чтобы доставить её на боевой крейсер Имперского Флота на геостационарной орбите. Возможно, другие верховные лорды думали, что её оскорбит отсутствие надлежащего прощания, но сейчас это заботит Морвенн меньше всего.
Капитан-генерал снял шлем, и за счёт высоты бронекостюма их глаза находятся на одном уровне: опыт, которым вне его братства мало кто может похвастаться. По воину хлещет дождь, переливаясь серебром и багрянцем в свете хвостовых люменов самолёта, каплями собираясь на золотом доспехе подобно крошечным драгоценным камушкам. Его прищуренный взор устремлён вдаль, и она понятия не имеет, о чём тот сейчас думает.
— Мне не нужно спрашивать, помните ли вы наш последний разговор. — Его глубокий голос резонирует у Вал в лёгких, напоминая начальные ноты боевого гимна.
— Нет, капитан-генерал. Я не забыла. — Да и как она могла? Величественное золотое копьё в руке «Очистителя Мирабилис» служит постоянным напоминанием о той их встрече: освещённая пламенем свечей тьма усыпальницы в сердце Имперского Дворца; резкий запах озона, что ударил ей в нос, когда пика впервые озарилась жизнью. — В тот день мы говорили о пророчестве. Но я верю Богу-Императору, а не словам покойников.
В глазах Валориса вспыхивает искра веселья.
— Истинно так. Но настали мрачные времена, аббатиса-санкторум, и ни одно наставление нельзя сбрасывать со счетов.
— И что это за наставление?
— Что близится тьма, подобной которой Империум Человека доселе не знал.
— Речь о Смерти Святых?
— Возможно. — Капитан-генерал хмурится. — Мои братья хранили пророчество тысячи лет, так долго, что даже имя изрёкшего его провидца обратилось в прах. В нём говорится о великой тьме, выстоять против которой сумеет лишь один свет.
— Пика Озаряющая.
— Отчасти. Ибо держать её должна ваша рука, Морвенн Вал. Изгнать темноту должна ваша воля. Если, конечно, её удастся изгнать вообще.
Аббатиса кидает взгляд на копье в руке бронекостюма.
— Мне не нужны пророчества, чтобы знать свой долг. — Долг, исполнить который было бы гораздо легче вместе с вашими братьями, думает она, но прикусывает язык, чтобы не дать воли резким словам. Валорис ничем не заслужил пренебрежительное отношение. — Почему вы не рассказали о нём другим верховным лордам? — вместо этого спрашивает она.
— «Глупец умирает, не успев вынуть меч». — Кустодий качает головой. — Они бы нашли другую причину для бездеятельности.
Он протягивает ей руку, и они берутся за предплечья. Морвенн чувствует силу его хватки даже сквозь перчатку, и Валорис подаётся ближе, так, чтобы его тихий голос смогла услышать только она одна. — Час великой тьмы совсем близко. Офелии VII может грозить опасность куда большая, чем кто-либо себе представляет.
— Покуда я дышу, Конвент Санкторум не падёт.
Валорис кивает.
— Пускай ваше путешествие будет быстрым, а гнев — рассудительным. — Он разжимает ладонь и отступает. — И пусть пика Озаряющая послужит маяком, что укажет вам путь в грядущей тьме.
Морвенн ждёт. Она смотрит, как огромный золотой воитель растворяется в дожде, пока его окончательно не поглощает тень, после чего нервное покашливание на уровне пояса привлекает её внимание к ждущему рядом пилоту челнока.
— Аббатиса-санкторум? Мы ждём лишь вашей команды. Если вы готовы, конечно.
— Я готова.
Она следует за пилотом к заднему люку и протискивается в бронекостюме внутрь, прежде чем поместить копьё в ящик-реликварий справа. Трап начинает медленно подниматься, и она кивает целестинкам из своей личной свиты — Фионнуле, Ксении, Хироми, Зафии и старшей целестинке Игнации, — каждая из которых поочередно складывает на груди аквилу.
— Я уж подумала, что вы изменили решение, моя аббатиса, — сухо говорит Игнация. Произнеси эти слова кто-нибудь другой, Морвенн могла бы расценить их как неуважение, но Игнация — одна из немногих людей во всём Империуме, кого она считает другом, та, чей честный совет для неё ценнее любых красивых слов верховных лордов.
— Значит, ты плохо меня знаешь, старшая целестинка.
Дева улыбается, показывая имплантированные в верхнюю челюсть металлические зубы — подарок на память от тёмного апостола Несущих Слово, которому почти удалось снести ей голову с плеч. Еретик-астартес поплатился за оскорбление жизнью, хоть и успел отправить к Золотому Трону половину отделения целестинок, прежде чем его удалось одолеть.
— Долго я так не думала, моя аббатиса.
Их сдавливает гравитация, когда челнок поднимается с платформы, разворачивается, и устремляется ввысь сквозь редеющую атмосферу. Вал откидывается в бронекостюме и закрывает глаза, ища покой в душе, и не находит его.
''Час той великой тьмы совсем близко.''
Слова Валориса эхом раздаются у неё в голове, заглушая рёв двигателей, и по её спине пробегает дрожь, не имеющаяся ничего общего с холодом.
=== ГЛАВА V ===
Вонь сгоревшей плоти цепляется к коже, волосам и одежде Алейны, она стоит у неё в носу и рту. Дева выкашливает густую слюну вперемешку с сажей, и звук громким эхом отражается от голых каменных стен крипты. У неё ломит кости, раскалывается голова, а в какой-то момент отчаянного побега доспех, казалось, стал весить вдвое больше.
Некрополь находится достаточно далеко от места атаки, чтобы грохот болтерного огня стих до низкого рокота — хотя как там могли оставаться живые люди, остаётся выше понимания Алейны, — однако расслабляться пока рано. С тем же успехом Повелители Ночи уже могут находиться в некрополе, с помощью охотничьего зрения выискивая тепло или звук, которые могли бы выдать выживших. Сёстры и оставшиеся паломники не могут прятаться здесь вечно, но куда ещё им податься?
Алейна, стоящая возле стены, оглядывает несчастную горстку людей. Уцелело пару десятков пилигримов, сгрудившихся вместе, чтобы успокоиться и согреться, но она видит всего пять сестёр. Вначале их было трое: она сама, старшая сестра Керем из Кровавой Розы, и Феодосия из ордена Пера, вместе с которыми она перенесла в безопасное место ларец святой Афенасии, а через какое-то время к ним присоединились две воздаятельницы из Доблестного Сердца. Уже в некрополе они натолкнулись на единственную выжившую из почётной гвардии святой Гестии — потрясённую и залитую кровью серафимку, от чьего прыжкового ранца оторвало крыло, а серебряная краска на броне сползла от жара, открыв тусклый серый металл. Она назвалась Пердитой, и с тех пор не проронила ни слова.
С ведущих в склеп узких ступеней эхом доносятся шаги. Рука Алейны устремляется к болт-пистолету, хотя шаги слишком быстрые и лёгкие, чтобы принадлежать кому-то из еретиков. В дверном проёме показывается Керем, с самого собора ни разу не выпустившая цепной меч из рук.
— Сколько их? — спрашивает сестра-воздаятельница, Руксана.
Керем качает головой.
— Много. Как минимум дюжина рапторов, и столько же на мотоциклах. И другие.
— Архиеретик?
— Ходит среди них так, будто правит всем миром. — Керем сплёвывает на пыльный каменный пол кровавую слюну. — Я видела группу предателей-астартес, избавляющихся от своих мертвецов. По крайней мере, кровь пустили не только они нам.
— Старшая сестра, что будем делать? — Вопрос слетает с уст послушницы, сестры-пронатус. Она сидит в углу с реликварием на коленях, крепко обнимая серебряный ларец.
— Перегруппируемся. Оценим ситуацию, наши силы, средства и варианты. Затем действуем. — Старшая сестра из Кровавой Розы обводит их пристальным взглядом. — Если здесь нет никого выше меня по званию, я принимаю командование на себя.
Со сводчатого потолка крипты капает вода, увеличивая белесое пятно извести на старинной брусчатке.
— Ситуация следующая. Собор и окрестности захвачены еретиками из Повелителей Ночи. Прямо сейчас они консолидируют свои позиции. Мы сильно уступаем им числом. Непосредственная атака невозможна.
— Неразумна — возможно, но не невозможна. — Вторая сестра-воздаятельница, Мараид, откидывает короткие тёмно-каштановые волосы с веснушчатого лица. На её правой скуле лиловеет большая ссадина. Глаз под рассечённой бровью заплыл, однако тяжёлый болтер у неё на коленях в идеальном состоянии.
— Не ты распоряжаешься своей жизнью, — указывает Керем.
Алейна бросает взгляд на толпящихся паломников, которые избегают её внимания, словно вспугнутые птички. Внезапно её под бок колет жалость. Ситуация плоха даже для неё, в доспехе и рядом с другими сёстрами. До чего, наверное, ужасно быть беззащитным и безоружным в подобном положении. Она пытается им ободряюще улыбнуться, но те ей не отвечают.
— Рассчитывать мы можем на одно, — продолжает Керем, — на оставшиеся силы и средства. Нас шестеро, вооружённых и готовых к бою, пусть не для атаки в лоб. Сёстры-воздаятельницы, тяжёлые болтеры могут быть лучшим оружием в нашем распоряжении. У нас есть клинки и болтеры. Серафимка Пердита?
Имя эхом отдаётся от стен, но дева не отвечает. Её окровавленная голова склонена над сжатыми руками, и она не замечает ничего вокруг в своей отчаянной молитве к Богу-Императору. Алейна опускает руку ей на плечо, а когда Пердита не реагирует, то мягко поднимает её за подбородок, так что они оказываются лицом к лицу. Глаза у Пердиты покрасневшие и не сфокусированы, на щеках блестят ручейки слёз и синеют ссадины.
— Сестра-серафимка, — тихо говорит она. — Ты нам нужна. Ради Бога-Императора, ты будешь сражаться с нами?
Пердита глядит на неё, затем, дрожа, кивает.
— Она с нами, — отзывается Алейна.
Керем хмурится.
— Хорошо. Значит, причислим к нашим средствам инферно-пистолеты серафимки.
— Туда бы отнести её крылья… — говорит Мараид. Алейна смотрит на серафимку, ожидая её реакции, но та неподвижна, как гипсовая статуя, и столь же хрупкая. Кто такая серафимка без крыльев, или член почётной гвардии святой, не исполнившая свой долг? За подобный провал полагается разве что смерть либо место среди покаянниц.
— И ещё есть мощи святой мученицы Афенасии. — Керем указывает на ларец, хотя для Алейны не остаётся незамеченным, что она не упомянула послушницу, которая его несёт. — Итак, мы — единственные стражи реликвария. Нам выпало защищать мощи благой святой, и вернуть их в целости и сохранности обратно в Конвент Санкторум.
Послушника откашливается.
— Можно мне сказать?
— Говори.
— Я знаю, как зовут напавшего на город еретика. — Голос Феодосии громкий и чистый, как звон колокола.
Керем хмурится.
— И это поможет его победить?
— Возможно, старшая сестра. Его зовут Кол Ракул. В истории Серебряного Покрова он появлялся не раз. Уверена, серафимка Пердита знает больше меня… — Она смущённо замолкает.
— Продолжай, послушница, — велит Керем.
— Он — Смерть Святых.
Паломники бормочут, затем утихают.
— Он много лет был бичом для ордена Серебряного Покрова. Он — уничтожитель реликвий, убийца, творящий зло по всему Империуму. И я думаю… — Она сглатывает. — Я думаю, что знаю, почему он здесь.
Мараид закатывает глаза.
— Выкладывай уже.
— При жизни святая Афенасия была его сестрой, — начинает девушка. — Её позвал к себе свет, тогда как его забрала тьма. Целью всей её жизни было уничтожить его.
— И ей это не удалось? — уточняет Мараид.
— Она нанесла ему волшебную рану, что уже больше, чем удавалось кому бы то ни было впоследствии. Говорят, он снёс ей голову топором, но прежде чем она упала, из неё вырвался божественный свет, вынудив его отступить. — Феодосия сглатывает. — Бог-Император не дал ему заполучить голову святой, и в отместку он отнимает головы других благословенных воительниц, чтобы водрузить их на свои держатели для трофеев.
Феодосия отпускает ручки ларца, затем откидывает крышку. Внутри на пурпурной бархатной подушечке лежит людской череп без челюсти, от ветхости ставший жёлтым как пергамент. У Алейны перехватывает дыхание. Череп как будто лучится мягким золотым светом, который согревает часовню теплом.
— Он напал в момент Триумфа святой. Он пришёл забрать то, что не сумел столетия назад. Я в этом уверена.
Керем подаётся вперёд, и заинтересовано щурится.
— У еретика были века, чтобы вернуть реликварий, но он пришёл за ним только сейчас. Почему?
— Потому что мы слабы. — При словах Алейны в крипте воцаряется тишина. — Мы пока не отстроили то, что уничтожил тиран Голубого Пламени, не восстановили силы и не нашли замену утраченному. — Следующие слова она тщательно обдумывает. — Аббатиса-санкторум ведёт войны по всей Галактике. Сёстры орденов Эбеновой Чаши и Священной Розы нужны на Святой Терре, а Серебряный Покров должен следить за своими прецепториями близ Великого Разлома. — Она закрывает глаза. — Смерть Святых выбрал идеальный момент для удара.
— Повелители Ночи — воры и налётчики, — говорит Мараид. — Они нападают, когда их враги слабее всего, стремясь посеять страх и вселить ужас. — Она пожимает бронированными плечами. — Но, пусть ряды наши и поредели, еретик откроет для себя, что мы остались несгибаемы.
— Но он всё равно нас найдёт. — В голосе послушницы вдруг появляются стальные нотки. — Если он здесь ради реликвария, то он не успокоится, пока не добудет его. Если останемся тут, то обречём себя. И её.
Крипта сотрясается от далёкого рокота, и с потолка снегопадом сыплется известка и каменная пыль. Неожиданное осознание обрушивается на Алейну подобно кулаку.
— Он прорывается в храм.
Керем глядит на арку, отделяющую склеп от некрополя наверху.
— Значит, нужно действовать немедленно.
— Отлично. — Руксана встаёт, крепит тяжёлый болтер на сбрую и поворачивается к старшей сестре. — Приказывайте. Что нам делать?
Старшая сестра на миг теряется, затем на её лицо возвращается решимость.
— Что-то вмешивается в работу вокса. — Она кидает опасливый взгляд на каменный свод. — Я уже сталкивалась с таким прежде. Часто это свидетельствует о присутствии демонорожденных, адских машин, но причина неважна. До тех пор, пока не восстановим связь с остальным миром, мы сами по себе. Конвент Санкторум в восьмидесяти милях к северу по прямой. Идя форсированным маршем, мы достигнем его за четыре дня.
— А они? — Мараид кивает на паломников. — Большинство вряд ли выдержит такой темп.
— У нас есть альтернативы? — резко отзывается Керем.
— Катакомбы, — говорит Феодосия, и в её глазах вспыхивает огонёк. — Крипты под собором соединяются с переходами, которые выведут нас к Конвенту Санкторуму без необходимости пересекать открытую местность.
Алейна кидает взгляд на сестёр, затем на толпящихся у дальней стены бедолаг. Они представляют собой разношерстное сборище: от босой старухи в обносках, до вельможи, чей почерневший от копоти бархатный камзол наверняка стоит больше, чем попрошайка видела за всю жизнь, но страх и усталость придают их лицам любопытную схожесть.
— Вы ведь не бросите нас, сёстры? — с заискивающей улыбкой говорит мужчина в бархатном наряде. — Я много лет щедро делился пожертвованиями. Прошу вас, сопроводите меня в Конвент Санкторум, и впредь я буду ещё более щедрым.
Лицо Керем искажается от презрения.
— Дочери Бога-Императора не наёмники, которых можно покупать и продавать.
Мужчина тут же умоляюще вскидывает руки.
— Нет, конечно же нет. Но, как сказала благая сестра, — он указывает на Мараид, — большинство паломников не преодолеют такой путь. Наверняка мудрость подсказывает вам, что глупо жертвовать теми, кого можно уберечь, ради того, что уже не спасти.
У Алейны все внутри сжимается. Угодливый тон и трусость мужчины ей мерзки, но хуже всего то, что его слова, по крайней мере, отчасти справедливы.
— Сядь, болван. — Одна из паломниц — девушка с копной выкрашенных в синий цвет волос, закрывающей вторую, бритую часть скальпа, — хватает мужчину за рукав и тянет к земле. Богач открывает рот, чтобы возразить, но та влепляет ему по губам звонкую пощёчину, и тот умолкает, уставившись на неё с немой яростью в глазах. Где-то позади группы раздаётся плач ребёнка.
— Может, воспользуемся приманкой? — спрашивает Алейна. Каждая голова в склепе тотчас поворачивается к ней. Её лицо щиплет от внезапного неприятного жара.
— Продолжай.
— Да, старшая сестра. — У Алейны пересыхает во рту, и она сглатывает. — Еретики близко. Группа такого размера привлечёт их внимание сразу, едва мы выйдем из крипты, неважно, насколько осторожно мы будем идти. Но у нас есть фраг-гранаты — может, недостаточно, чтобы нанести врагам серьёзный урон, но их хватит для отвлечения. Если маленький отряд — даже одна сестра — устроит череду взрывов, это позволит остальным незаметно добраться до собора и спуститься в катакомбы. — Она закрывает глаза, молясь о наставлении, затем открывает их. — Я с радостью это сделаю.
— Любой из нас это сделает. — Сестра Руксана поднимается на ноги, и Алейна впервые замечает сочащуюся из-под её чёрной кирасы кровь. — Твой орден не даёт тебе первоочередности в вопросах святого мученичества.
— Как и тебе твой.
Старшая сестра расстёгивает застёжку, держащую молитвенник в кожаном переплёте на поясе, и открывает небольшую книжицу.
— Да простит меня Бог-Император и Его писцы. — Она отрывает чистую страницу в конце, рвёт её на шесть равных кусочков, один выбрасывает, а другого касается дулом болтера, помечая кольцом гари. — Кто готов обеспечить отвлечение, пусть тянет жребий.
Феодосия открывает рот, но Керемм жестом её останавливает.
— Нет, послушница. У тебя иные обязанности.
Керем складывает листки пергамента и кидает их в подставленный шлем Руксаны. В сыром склепе воцаряется странная тишина, и даже рокот разваливающегося храма как будто становится тише из-за торжественности момента. Не стихает лишь детский плач, голодный и несчастный.
Четверо из пяти сестёр-милитанток одна за другой вынимают клочки бумаги.
— Серафимка Пердита?
Не поднимая глаз, Пердита протягивает руку и берёт свой листок. Пергамент в руке Алейны тёплый, тяжёлый от скрытого в нём будущего.
— Бог-Император, мы благодарим тебя за наставление. — Керем поочередно кивает каждой из них. — Да явится нам твоя воля.
Алейна задерживает дыхание. Она, не глядя, разворачивает рваный листок, и ждёт, прислушиваясь к грохоту крови в ушах, не смея смотреть, словно это поможет определить её жребий, а с ним и судьбу.
Тишина обрывается. Мараид раздражённо шипит, сминает пергамент и швыряет его на пол. Руксана, кривясь от злости, показывает чистый с обеих сторон листок. Пердита открывает ладонь, и пустой клочок падает на землю подобно пёрышку.
Остаются двое.
Шансы равны: жизнь и смерть, долг и прощение. Алейна заглядывает себе в душу, и не может сказать, о каком исходе молится.
— Вот и решилось, сёстры. — Керем недрогнувшей рукой показывает отмеченный гарью листок. — Пора собираться — вам к Конвенту Санкторуму. — Она улыбается, и её посечённое шрамами лицо превращается в лучащуюся красотой маску. — А мне, быть может, к Золотому Трону.
