Зарду Лайак: Багровый Апостол / Zardu Layak: The Crimson Apostle (роман)

Перевод в процессе: 1/? Перевод произведения не окончен. В данный момент переведена 1 часть из ?.

WARPFROG Гильдия Переводчиков Warhammer Зарду Лайак: Багровый Апостол / Zardu Layak: The Crimson Apostle (роман)
Автор	Рич Маккормик / Rich McCormick
Переводчик	Praesagius
Издательство	Black Library
Серия книг	Ересь Гора: Персоналии / Horus Heresy: Characters
Предыдущая книга	Эйдолон: Златый Молот / Eidolon: The Auric Hammer
Следующая книга	Raldoron: Revenant
Год издания	2026
Подписаться на обновления	Telegram-канал
Обсудить	Telegram-чат
Скачать	EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Финну.

Аннотация

Это легендарное время.

Могучие герои сражаются за право властвовать над Галактикой. Огромные армии Императора Человечества завоевали звёзды в ходе Великого крестового похода. Его лучшие воины сокрушили и стёрли со страниц истории мириады чуждых рас.

Человечество манит рассвет новой эры господства в космосе.

Блистающие цитадели из мрамора и золота славят многочисленные победы Императора. В миллионах миров возводятся монументы во славу великих свершений Его самых могучих воинов.

Наиболее выдающиеся среди них – примархи, сверхчеловеческие существа, что вели за собой от победы к победе армии Космического Десанта. Они величественны и непреклонны, они – вершина генетических экспериментов Императора, а сами космодесантники – величайшие воины, каких только видела Галактика, способные в одиночку одолеть в бою сотню и даже больше обычных людей.

Объединённые в громадные армии, известные под названием «легионы», космодесантники и их вожди-примархи завоёвывают Галактику во имя Императора.

Первый среди примархов – Хорус, прозванный Славным, Ярчайшая Звезда, любимец Императора, что стал ему как сын. Он – магистр войны, главнокомандующий имперскими армиями, покоритель тысяч миров и завоеватель Галактики. Он – непревзойденный воин и выдающийся дипломат.

По Империуму распространяется пламя войны, и лучшим воинам человечества предстоит пройти суровое испытание.

ПРОЛОГ

Когда эти сны только начали приходить, Зарду Лайак спал редко. Впрочем, как и все его братья: их генетически улучшенные тела и умы не требовали много отдыха. Но если его братья порой откладывали свои труды и охотно погружались в сон, то он – нет. Он до седьмого пота изнурял себя в тренировочных клетках, работал до полного изнеможения, пока тело не начинало гудеть от усталости, а острый, как клинок, разум наконец не притуплялся.

Он боролся со сном, потому что знал, что ждёт его по ту сторону яви.

Это началось после Монархии.

Монархия, великий рубеж. День, когда зашло солнце его легиона. Зашло навеки и больше никогда не взойдёт.

И вот, когда Лайак уже не мог бороться, он отдался тьме.

Тьма медленно сгустилась и вновь превратилась в свет. Сначала слабый, он усиливался, пока не стал ослепительным сиянием. То был не солнечный свет, а нечто ярче и холоднее – излучение столь яркое, что оно просвечивало сквозь плоть его рук, и лишь кости, как тени, смутно виднелись внутри. Он крепко зажмурился, но всё равно видел этот свет, больно обжигающий его зрительные нервы. Глаза привыкали к нему мучительно медленно, но всё же привыкли, и наконец в самом средоточии сияния он различил фигуру.

Огромную. Блистательную – во всех смыслах, и, хотя Лайак не мог разглядеть её черт, он знал, что зрелище это было одновременно великолепным и ужасающим.

Она всегда ждала его там.

Она воззвала к нему.

– Сын мой!

Лайак был силён и быстр – живое оружие, выкованное в генокузнях Терры. Закалённый в боях капитан, предводитель могучего Пепельного Круга, он сражался в тысячах битв во славу своего легиона и сжёг сотни миров. Но в присутствии этой фигуры он снова почувствовал себя ребенком – маленьким, слабым и ничтожным перед лицом такого величия.

– Отец, – отозвался он с дрожью в голосе.

Фигура обернулась, и он увидел лицо Лоргара. Бронзовую кожу примарха покрывала затейливая вязь письмён – благословения и призывания тянулись по высоким скулам и выбритой голове, исчезая под гранитно-серым доспехом. Письмена, казалось, плыли в ослепительном свете. Тогда они ещё находились за пределами понимания Лайака.

– Пойдём, – сказал Лоргар и протянул руку. Свет померк, стал тусклым и серым, и внезапно они оказались среди руин Монархии, где его легион понёс унизительное наказание от рук Императора и Ультрамаринов.

Когда-то она была прекрасна. Город соборов и церквей, обитель мира и молитвы – пока её не сровняли с землёй за грех веры. Теперь она стала раной на теле мира, незаживающим шрамом. В воздухе ещё висел пепел. Даже во сне Лайак ощущал его горький, жирный вкус.

Фигура заговорила голосом Лоргара, чистым и звучным, но в её словах звучала такая глубокая скорбь, какую не мог постичь даже сверхчеловеческий разум Лайака. Он подумал, что его сердце могло бы кануть в эту скорбь, словно в чёрную дыру, вечно устремлённую к одной-единственной точке истории.

– Я должен кое о чём тебя попросить, – сказал Лоргар.

Сначала он отказал отцу. Он закрыл глаза и зажал уши, отказываясь верить видению из сна. После Монархии столь многие его братья оказались сломлены. Одних поглотила ярость, души других выгорели в пламени позора. Третьи пали духом и утратили волю к борьбе; созданные, чтобы верить, они не смогли жить дальше после того, как их жестоко отверг тот самый бог, которому они поклонялись. Вот почему, когда в снах столь реальных, что он мог ощутить на вкус горечь позора своего легиона, его начал посещать призрак отца, Лайак решил, что пришел и его черед, что он тоже сломлен. Он всегда считался человеком рациональным – редкость в легионе фанатиков, – и это он тоже объяснил рационально.

– Я всё понимаю, – сказал он, вглядываясь в призрачный пейзаж опустевшего города. Дюны пепла возвышались на фоне серого горизонта.

Лоргар терпеливо ждал, пока он выскажет свою правду.

– Я безумен, – просто сказал Лайак.

В ответ отец рассмеялся. Это был невозможный звук. Он переходил из одного регистра в другой, преодолевая время и пространство, ужасающий своей жестокостью и удушающий добротой. Сверху вниз на него смотрели золотые глаза –твёрдо, но не сурово, словно два резных топаза, выточенные давно забытой цивилизацией.

– Я тоже однажды решил, что сошёл с ума. После Монархии, когда мой собственный отец отверг моё почитание, когда он поразил моих детей за грех веры. Я думал, что в глубине моей души затаилась гниль. Изъян. – Лоргар прижал руку к груди, и золотые глаза его наполнились слезами. – Я наказал себя. Отправился в изгнание, и во время долгого паломничества открыл истину.

Ты не безумец, дитя моё – ничуть не более, чем любой из твоих братьев. Боги реальны. Настоящее безумие – это отрицать их. Идти против них.

В сердцах Лайака затеплился огонек надежды, и, словно в унисон с этим чувством, над горизонтом забрезжило солнце планеты Кхур.

– Ты обнаружил ту же истину, что и я, когда странствовал среди звёзд, – сказал ему Лоргар. – В самом сердце бытия таится безумие – и ты взглянул ему в лицо, не ведая страха и не склонив головы. Я явился тебе не потому, что ты сломлен, а потому, что ты избран.

Время словно остановилось при звуке этого слова. Пепел застыл в воздухе; на грудь Лайака опустилась тяжесть, словно сердцам вдруг стало невмочь перекачивать кровь.

– Избран? – сумел выговорить Лайак, оборачиваясь к отцу – дитя рядом с гигантом. Плащ Лоргара трепетал на пепельном ветру, и фигура его казалась неясной, зыбкой, как призрак. Лайак не мог разглядеть его лица: выбритая голова Лоргара заслоняла едва взошедшее солнце Кхура, и поэтому её окружал ореол ослепительно белого света. Видны были только золотые глаза.

– Избран, – подтвердил Лоргар. – У тебя есть предназначение, сын мой. Готов ли ты его принять?

Лайак почувствовал, что холодные пальцы стыда один за другим разжимают свою хватку на его сердцах.

Он избран.

– Готов, – вымолвил Зарду Лайак, и сон о Монархии развеялся, как пепел на ветру.

Мгновение – и его сменила замёрзшая тайга. Деревья тянулись к полночному небу, отбрасывая на тёмную землю чернильно-чёрные тени. В воздухе звенело песнопение, и тени извивались ему в такт.

Во мраке ночи доспехи Лайака казались серыми, как камень. Голос Лоргара словно звучал из морозного ночного воздуха, самого же его не было видно.

– Ты нёс священный огонь моего Пепельного Круга, дитя. Ты предал галактику огню во имя моё. Во имя Императора.

Лайак машинально коснулся символа, выгравированного на грудной пластине, обвёл пальцами края резного языка пламени.

– Но у меня есть для тебя новая цель. Та, что предопределит будущее нашего легиона. – Золотые глаза Лоргара, казалось, замерцали, в их глубине закружился разноцветный вихрь. – Та, что предопределит будущее галактики.

Он приподнял подбородок Лайака большим и указательным пальцами и вгляделся в его лицо, словно оценивая. Прикосновение этих массивных пальцев было удивительно нежным. Лайак ощутил лёгкость, какой не чувствовал вот уже несколько десятилетий.

– Я сделаю, как ты просишь, – сказал он.

– Ты отважен, – заметил Лоргар. От его улыбки Лайак почувствовал, что преисполняется светом, ярким и золотистым. – Но ты ещё не готов принять своё истинное предназначение. Пока что я не прошу от тебя большего, чем от самого себя. Пожалуйста, дитя, ищи истину! Я сражался за моего отца, убивал ради него, я прошёл ради него с огнём сквозь Галактику. Я считал это правым делом. Но… – Лоргар вздохнул. – Желал я только истины, дитя моё. Я думал, что она в Императоре, но теперь понимаю, что меня обманули. И вот я нашёл свою собственную истину. Не в одном месте, но во многих. И тебя прошу о том же. Те крупицы истины, что ты найдёшь, – не сжигай их. Сохрани. Защити их. Учись по ним. И тогда, возможно, ты поймёшь вселенную, также как понял её я.

– Но… это предательство…

– Да, – сказал Лоргар. – Первое из многих.

С высоты шпиля воин видел раскинувшееся под ним подулье, от которого его отделял лишь тонкий слой бронестекла. В недрах подулья кишели миллионы жизней. Миллионы желаний, страхов и верований. Отсюда, сверху, они казались сущим пустяком. Такими крохотными, почти что невидимыми.

Интересно, каково это – жить одной из этих маленьких жизней? Он ощутил, как всколыхнулось в душе какое-то чувство, от которого встали дыбом волоски на его мускулистых руках. Жалость или отвращение, он не мог определить. И то, и другое – две стороны одной медали.

Что за пустые, никчёмные жизни у этих маленьких людей. Думают только о мелочах жизни, когда нечто большее совсем рядом. Всего-то и надо, что взглянуть вверх. Вверх, выше шпиля из металла и стекла. В небеса.

Жрец лежал, привалившись к этому самому стеклу. Когда-то его ризы были красными, цвета живой крови. Теперь же они окрасились в грязно-коричневый и гнойно-жёлтый – цвета убожества. Тёмные глаза подёрнула пленка какой-то болезни.

– Пожалуйста… – взмолился жрец. Голос его напомнил воину сброшенную змеиную кожу, такой же тонкий, как бумага, и сухой, как песок пустыни. – Пожалуйста, пощадите меня.

Уголок рта воина слегка дёрнулся при звуке этой мольбы, и он нажал на защёлки шлема, чтобы дать улыбке волю. Снял модифицированный шлем модели Мк. II, принюхался. Пахло кислотой и сладостью, как от гангренозной раны. Встретив взгляд жреца своими светло-карими, с золотистыми крапинками глазами, он медленно и осторожно положил топор-клевец на покрытый ковром пол.

Он указал на живот жреца. От этого движения человек вздрогнул, под его одеянием что-то зашевелилось.

– Покажи мне, – коротко приказал воин.

– Нет! – застонал жрец и заёрзал, словно пытаясь просочиться сквозь толстое стекло. Вздутый живот он обхватил руками, будто защищая. Воин шагнул ближе и склонил голову набок.

– Покажи, – сказал он. – Повторять я не буду.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – заныл жрец.

Воин беззлобно рассмеялся.

– Не могу. – Он наклонился и указал на языки пламени, выгравированные на наколенных щитках его брони – медно-золотые на сером, потускневшие от времени и огня. – Видишь? Это значит, что я из Пепельного Круга. – Жрец поднял на него слезящиеся глаза. Он не понял.

– Мы – разрушители, – объяснил воин. – Мы сжигаем библиотеки и стираем с лица земли храмы, очищаем Галактику от лжи во имя нашего отца и повелителя, которому он служит. Когда за дело берётся Пепельный Круг, никому не уйти от возмездия. Но, – он ласково улыбнулся, – я позабочусь о том, чтобы ты не мучился. Ты просто помоги мне. – Он сделал рукой ободряющий жест. – Давай. Нечего упрямиться. Всё будет быстро, обещаю.

Жрец зашипел – то был наполовину смех, наполовину стон.

– Нельзя избежать… мучений. Надо их принять. Стать ими. Вот в чем… истина.

Надо же, такая мудрость – и от этого существа. Возможно, трофей стоит затраченных усилий, подумал воин. Обмана, интриг, пятен на его чести и на том, что осталось от его души. Может, оно того и стоит. Но уже слишком поздно. В любом случае он узнает правду.

– Тут я с тобой согласен. – Улыбка воина погасла. Он снова надел шлем, и глаза с золотистыми крапинками скрылись за лицевым щитком с одной кроваво-красной прорезью. Немигающий взгляд впился в жреца, и воин продолжил громовым голосом, из которого исчезла всякая теплота: – Милосердие – это слабость.

Жрец разлепил кровоточащие губы, готовясь что-то сказать, но было уже поздно. Воин схватил его и поднял в воздух одной рукой. Другой же он распахнул драные ризы, явив миру как тело жреца, так и причину, по которой прибыл на эту планету.

В животе человека была книга. Вокруг неё наросло дикое мясо; там, где плоть соприкасалась с переплётом и пергаментом, она мокла и гноилась. Обложку украшали круги, которые, казалось, вечно вращались, высасывая дыхание и жизнь из тех, кто терял себя в их круговороте.

Воин ожидал новых просьб о пощаде, но жрец забился в конвульсиях, исхудавшее тело сотрясла дрожь. Он был вдвое выше жреца и многократно превосходил его силой, однако с трудом удерживал облаченного в ризу человека: тот извивался, хрупкое тело обрело нечестивую мощь. Челюсть жреца отвисла, и воин ощутил его зловонное дыхание: жаркое и смрадное, словно запах самой чумы, оно доходило до него даже сквозь шлем. Воин понял, что жрец смеется; то был надрывный, клокочущий звук, от которого глаза безумца закатывались под лоб.

Между приступами смеха с его губ сорвались слова:

– Нет другой истины.

Голос жреца стал глубоким и звучным. Эти слова всё повторялись, отражаясь от стен и бронестекла, пока конвульсии не прекратились и глаза жреца не встретили циклопов взгляд воина. В подёрнутых катарактой глазах мелькнул проблеск узнавания.

Жрец начал нараспев читать заклинание, слова которого, как знал воин, были начертаны на страницах книги, сокрытой в чреве этого человека. То были древние слова – и не слова вовсе в том смысле, в каком их понимают смертные. Они извивались в поисках тепла, словно черви, и наконец нашли его. Воин ощутил, как они касаются его крови и костей, перекраивают плоть так, чтобы та стала восприимчива к болезням и тлену. Его сердца замедлили ход, кровь загустела, норовя свернуться прямо в артериях. Даже его могучие мышцы обмякли, и жрец выскользнул у него из рук.

Человек в рясе поднялся на ноги без усилий, словно марионетка, которую тянет за верёвочки детская рука.

– Сдайся, – произнёс жрец на языке более древнем, чем вся человеческая цивилизация. Ноги его оторвались от земли, и воин упал на колени. Книга в животе жреца дёргалась, на её страницах пузырился гной. – Предайся тлену. Прими свою слабость.

Эти слова зажгли в сердцах воина свет столь же яркий, как пламя, что служило символом его ордена. Он сберёг этот свет, этот жар, чтобы тот разгорелся, чтобы выжег гниль, поселившуюся в сверхчеловеческом теле.

Кровь его заструилась быстрее, мышцы налились силой. К нему вернулась острота чувств, и он услышал миллионы голосов, доносившихся снизу – настоящий хаос звуков. Воин приподнял свой шлем с прорезью, чтобы посмотреть жрецу в глаза.

– Отличный трюк, – проговорил воин. – Но у меня другое предназначение.

Он пожелал, чтобы его сердца забились быстрее, и по венам и артериям побежала горячая кровь. Поднявшись на ноги, он угрожающе навис над жрецом и голосом, усиленным технологиями и дарами варпа, произнёс иные слова. Слова своего отца, его аколитов и советников. Слова, начертанные на его собственном теле. Они уже изменили его, как было обещано, в столь многих замечательных отношениях.

Он стоял над изгибом подулья, гудящего миллионами маленьких жизней, и его сердца бились в ритме космоса.

Жрец смотрел на него с отвисшей челюстью; его тело больше не распирало силой. Слова его иссякли и потеряли всякую власть над воином.

– Как… как ты это сделал? – прошептал он слабо, едва слышно.

– Я ведь тоже искатель истины, – усмехнулся воин. Потом поднял топор-клевец и принялся за работу.

Книга была невелика. Вот и хорошо. Другие, бо́льшие артефакты ему с трудом удавалось прятать от братьев. Он стёр слизь и кровь с тёмной кожаной обложки. На поверхности книги проступили, пульсируя, геометрические фигуры. Воин засмотрелся на них, блуждая взглядом по очертаниям, пока в мыслях приходил к самому ему ещё не ясным выводам.

У его ног что-то забулькал жрец. Несмотря на свои раны, он откуда-то набрался сил, чтобы заговорить.

– Что… – начал он и влажно закашлялся. – Что ты собираешься с ней сделать?

Воин оторвал взгляд от книги и спрятал ее за свою грифельно-серую нагрудную пластину.

– Я её прочту, – ответил он. Братьям такого не скажешь, но уж с этим-то полумёртвым существом он мог быть честным. Жрец принёс ему этот дар. Можно сказать, услуга за услугу. – И, возможно, найду на её страницах ещё пару-тройку истин.

– А что будет со мной?

– Будет так, как ты сказал. Нельзя избежать мучений.

Воин поднял огнемет и нажал на спуск. Из–под его бронированного запястья вырвалась струя пламени, и жреца вместе с видом на подулье поглотил огонь.

– Я закончил очищение, – солгал воин братьям. Он чувствовал, как книга тихонько трепещет у него на груди.

– Всё обратилось в пепел. Ничего не осталось.

Шли годы, и легион менялся. Сначала медленно, а затем стремительно, по мере того как новая религия Лоргара пускала корни в опустошенных сердцах воинов Семнадцатого легиона. Зарду Лайак принял новое имя всего за несколько недель до того, как предательство Несущих Слово явилось миру во время резни на Исстване V; имя это как нельзя лучше подходило тому, кто обладал столь обширными оккультными познаниями, и означало «Пожиратель Мудрости».

К тому времени существо, навещавшее его по ночам, изменилось. Оно по-прежнему носило облик Лоргара, но говорило разными голосами и знало то, что неведомо было даже самому Лоргару.

И всё же Лайак делал то, о чём оно просило. Когда он впервые солгал своим братьям, его словно обожгло стыдом, но с каждой реликвией, тайком вывезенной с другого мира, с каждым эзотерическим трактатом, пополнявшим его коллекцию, предавать их доверие становилось легче. Он собрал множество таких предметов – столь же нечестивых, сколь и могущественных, – вопреки отданным ему приказам, вопреки самому его предназначению как посвящённого брата Пепельного Круга.

И в ответ оно его вознаградило.

Оно дало ему силу. Его тело изменилось ещё сильнее, чем у других. Перемены были едва заметны, но он их чувствовал – кожей, что пылала от начертанных на ней слов, сердцами, что бились в ритме, подслушанном в глубинах космоса. Эти перемены тоже нужно было хранить в тайне от братьев.

Оно дало ему знание. Он вновь и вновь изучал слова Лоргара и Эреба, перечитывал отрывки, уже запечатлевшиеся в его эйдетической памяти и вытравленные на коже, и обнаруживал, что способен увидеть их в ином свете. Как и его отец, он узрел Изначальную Истину – тьму в самом сердце галактики. Он научился подчинять своей воле варп и управлять силой колдовства, изменять плоть и кровь, создавать жизнь и сеять смерть.

Но главное, оно даровало ему цель. Когда-то он был иконоборцем и нёс возмездие во имя ложного бога. Теперь же он искупал свои ошибки, защищая истину – Изначальную Истину – от уничтожения.

Эти дары достались ему нелегко. Он нарушил свои клятвы, как перед легионом, так и перед Пепельным Кругом. Он лгал братьям и даже убивал их, когда они выводили его на чистую воду. Даже после того, как Несущие Слово открыто восстали и легионеры стали повсеместно поклоняться Пантеону, Лайак не мог допустить, чтобы его труды были обнаружены, а коллекция попала в чужие руки. С началом мятежа Хоруса риск только возрос: крушение прежнего порядка открывало новые возможности для честолюбцев, желавших завладеть тем, что по праву принадлежало ему.

Он не был на Исстване V, но и не сидел без дела: он совершенствовал свое мастерство в колдовских искусствах и создавал сеть послушников и последователей, чтобы они помогли ему продвинуться в чинах Несущих Слово и исполнить свое предназначение. Он был готов, о чем и заявил Лоргару, когда спустя годы после первого сна они вновь стояли плечом к плечу, глядя на руины Монархии.

– Я многому научился, – сказал Лайак. Он поднял руку к небесам, и кожа на ладони с тихим треском раскрылась, как цветок; восемь лепестков раскинулись по сторонам, обнажая живые мышцы. Даже во сне боль была настоящей. Она приносила ясность. Лайак сосредоточился на крови, что текла из его освежёванной руки, и призвал ещё больше из своих вен и сосудов, придавая ей форму по мере того, как она вздымалась ввысь в неподвижном воздухе Монархии. Скоро над его ладонью повисла восьмиконечная звезда, варварски-прекрасная в своей примитивности.

– Я овладел магией крови. Я подчинял своей воле создания варпа. Я порабощал души, заставляя их служить моей цели.

– И всё же ты многого ещё не знаешь.

Лайак ослабил концентрацию, отчего кровавая звезда потеряла форму и пролилась на землю, тёмная на тёмном.

– Я знаю, что ты не мой отец, – огрызнулся он.

Лоргар нахмурился.

– Ты выглядишь, как он, говоришь его голосом, но ты не Лоргар.

С мёртвой земли поднялся холодный ветер, подхватив хлопья чёрного пепла. Лоргар обернулся к сыну; внезапный гнев сделал его поистине страшным.

– Ты отрекаешься от меня? – вопросил тот, кто носил облик примарха Несущих Слово, и лицом, и голосом подобный грозе.

Лайак сделал шаг, чтобы устоять под напором усиливающегося шквала, но не отступил. Он невозмутимо встретил гнев Лоргара. Рациональное обоснование было у него наготове.

– Нет. Ты дал мне всё, о чём я просил, и даже больше. Пусть ты не мой отец, но я верю, что, повинуясь тебе, я служу тому же господину, что и он.

Ветер в мгновение ока стих, хлопья пепла опустились на землю, и лицо Лоргара вновь стало безмятежным.

– Ты проницателен, – произнес он. – Но, чтобы пройти свой путь в одиночку, тебе понадобится много сил.

– С твоими дарами я и так уже силён.

Лоргар отечески улыбнулся и приложил палец к нагрудной пластине Лайака. Казалось, палец прошёл сквозь грифельно-серую броню и коснулся живой кожи.

– Я знаю тебя, дитя. В твоей душе всегда жила пустота много глубже и мрачнее, чем у других твоих братьев. Это следствие жизни, полной такого совершенного страдания, такого одиночества, такой боли…

Лайак вспомнил себя ребёнком, плачущим у горы трупов на заброшенной орбитальной станции. Вспомнил, как боль раздирала его человеческое тело и как его изменили до неузнаваемости против его, Лайака, воли. Он вспомнил, как символ его легиона – Совершенный Город – был стёрт с лица земли по приказу того самого божества, которому он поклонялся. Божества, что отвергло это поклонение и, само того не желая, открыло им ужасную истину, лежащую в основе реальности.

Узнав эту истину, Лайак принял её всей душой. Боль и страдания – не случайность. Так было нужно. Император лгал. Боги существовали, и они питались человеческим горем. Боль – это естественный порядок вещей, и отрицать его, бороться с неизбежной гибелью – вот истинное безумие.

– Я вижу её, – сказал Лоргар. – Я её чувствую – веру, горячую, как кровь, что течёт по твоим жилам. Вера — это всё, что у тебя есть. Именно она привлекла к тебе мое внимание.

Примарх вздохнул, и в груди у Лайака защемило – настолько глубоко в нём было желание угодить генетическому отцу.

– И всё же, – произнёс Лоргар, постукивая пальцем по броне Лайака, – в тебе осталось слишком много от человека.

– Я избавлюсь от этого. Даруй мне больше милостей. Сделай меня ещё сильнее, и я провозглашу твою истину – единственную истину! – по всей галактике.

– Любой воин может стать сильным. Но ты должен стать другим. Ты должен очиститься.

– Но как? – терпение Лайака быстро иссякало. – Ты обещал мне открыть моё предназначение. В чём оно?

Слова повисли в мертвой тишине, и Лайак подумал, что зашел слишком далеко. Он приготовился к выговору. Лоргар из его снов мастерски играл роль отца, а сыновья редко могли говорить так с примархами и остаться безнаказанными. Но Лоргар не шевельнулся, лишь улыбка медленно расползлась по его татуированному лицу.

– Возможно, время пришло, – сказал он. – Я покажу, куда ведет твой путь. – Он повернулся к горизонту. – Пойдем со мной, и я покажу тебе твое будущее.

Монархия снова исчезла, и Лайак оказался в другом городе, которого он не узнал. По правде говоря, называть его так казалось неправильным – слово «город» до его масштаба как-то не дотягивало. Возможно, «крепость» подошло бы лучше: крепость, похожая на старинный замок, но таких размеров, каких он раньше никогда не видел. Гору срыли до основания, и на обширном плато ютилось не меньше миллиарда душ. Он стоял среди этих душ, среди хаоса и пыли уличного базара. Мимо него проталкивались люди в лохмотьях, неся странные фрукты, спелёнутых младенцев, лающих собак и других животных. Кто-то кричал, кто-то ругался, сверкали клинки. Человеческие жизни здесь обменивались на еду, деньги, услуги или знания. Это был лишь один из десятков тысяч базаров в этом городе, одном из миллионов на планете. И не просто на какой-то планете, а в самом горниле человечества. На Терре. Даже в тени монумента, воздвигнутого ложному богу этого мира, продолжалась мелочная борьба за выживание.

Всё это ударило его, словно пуля в живот. Вся эта боль, страдания, переживания целых поколений, пролитые подобно крови. Они, словно пласты ископаемых, лежали в самой толще обезглавленной горы.

– Чувствуешь?

Лоргар стоял тут же, посреди толпы и в то же время как бы отдельно от неё. Сгорбленные люди сновали вокруг него, словно он был камнем в потоке.

Лайак вдруг понял, что всё это время задерживал дыхание, и жадно вдохнул городской воздух. Воздух был полон человеческим зловонием.

– Почему я здесь? – спросил он.

– Потому что именно здесь всё и случится. На этом самом месте ты, сын мой, укажешь людям новый путь. Вот в чём твоё предназначение. Ты откроешь этим заблудшим душам истину, станешь её сосудом.

Рынок озарился светом. Люди останавливались и прикрывали глаза руками. Кто-то побежал. Кто-то остался стоять с разинутым ртом и широко распахнутыми глазами. На лицах явственно читалось выражение благоговейного ужаса. Золотистый свет, как вдруг понял Лайак, шёл не от солнца. Он исходил от него самого.

Сияние расцвело в груди, жидкое золото хлынуло, как кровь, из его сердец по венам и артериям. Оно достигло кончиков пальцев, мгновенно распространившись по всему телу; в горле так засаднило, будто наружу рвался крик. Лайак раскрыл рот, и его пронзила невыносимая боль. То было страдание столь чистое, столь беспримесное, что он забыл об окружавшем его убожестве, о позоре Монархии и о жившей внутри пустоте. Изо рта его вырвался луч света, пронзил облака и устремился ввысь, в небеса. Свет становился всё сильнее до тех пор, пока даже усовершенствованное тело Лайака не перестало его вмещать, и весь рынок поглотило неистовое сияние.

А потом свет померк, и задыхающийся Лайак вновь оказался на руинах Монархии. Лоргар стоял над ним, пока он, упав на колени в пепел бесчисленных мертвецов, отплёвывался шипящей слюной.

– Терра… – произнёс Лайак, когда вновь обрёл способность говорить.

– Да, дитя моё. Ты станешь началом конца.

– Но… как мне исполнить своё предназначение?

Лоргар улыбнулся.

– Слишком много в тебе осталось от того человека, которым ты был. Слишком много… слабостей. Милосердие. Сомнения. Верность. – Он покачал головой, и Лайак почувствовал, что печаль исходит от отца волной, как поток раскаленного воздуха от работающих двигателей. В примархе что-то изменилось. Могучие плечи ссутулились под резными керамитовыми наплечниками, словно доспех стал для него слишком узок; голос отдавался эхом, будто говорил не он один, но многие.

– Я выжгу это из своей души. Сделаю всё, что потребуется.

– Я верю тебе, дитя.

Вдруг Лайак оказался перед вратами, сложенными из песчаника, на которых были вырезаны какие-то знаки. По прошествии многих эпох их очертания сгладились, но линии оставались глубокими и чёткими. Некоторые из этих знаков Лайак узнал – он встречал их в текстах из своей коллекции, но далеко не все. Ему предстояло постичь ещё очень многое.

Сердца гулко бились в груди.

За вратами клубилась густая тьма, но в ней он разглядел три фигуры. Высокие, под стать ему самому, и, вглядевшись в пустоту на месте их лиц, он увидел открытые глаза с золотыми крапинками. Каждая фигура держала клинок – изогнутый, беспощадный, вибрирующий от переполняющей его силы.

– Анакатис, – проговорил Лоргар. – Древнее оружие, наделённое силой. Твои братья завладели им. Те трое, что для тебя ближе всех остальных.

Хебек.

Кулнар.

Саукан.

Каждый – часть его прошлого. Часть его души.

Тьма расступилась. За ней Лайак увидел гору, высокую и безмолвную на фоне белого неба.

– Что это? – спросил он.

– Могила, – ответил Лоргар.

– Что мне делать?

– Найди братьев. Забери у них клинки, а потом у подножия горы проведи ритуал очищения, дабы стать тем сосудом, которым тебе предначертано быть.

Лоргар приподнял подбородок Лайака и взглянул ему в лицо.

– Вот в чём твоё предназначение, дитя.