Король-бог / God King (роман)

Материал из Warpopedia
Перейти к навигации Перейти к поиску
Thinking.pngСторонний перевод
Этот перевод был выполнен за пределами Гильдии.


Король-бог / God King (роман)
God King cover ru.jpg
Автор Грэм Макнилл / Graham McNeill
Переводчик Мария Савина-Баблоян
Издательство Black Library

Книжный клуб Фантастика

Серия книг Time Of Legends

Легенда о Зигмаре

Входит в сборник Легенда о Зигмаре / The Legend of Sigmar (сборник)
Предыдущая книга Империя / Empire (роман)
Год издания 2011
Подписаться на обновления Telegram-канал
Обсудить Telegram-чат
Экспортировать EPUB, FB2, MOBI
Поддержать проект

Содержание

КНИГА ПЕРВАЯ. Пляска смерти

Не Мидденхейм оплакивал Зигмар,

Не свои земли сожженные.

Весь народ о бедах своих причитал,

А он по погибшему брату рыдал.

Не станем мы всуе говорить

О том дне на горе Фаушлаг;

Ни дня, ни ночи не проходит

Без тяжких вздохов.

Так Смерть унесла

Пендрага, чья сила и мощь были столь велики,

Что похожим на него возжелает быть

Каждый грядущий земной воин.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Огонь и возмездие

Властелин Этульф был мертв. Его вынесли из деревни, и длинная процессия через снега тронулась к берегу, где шумел прибой. За телом Этульфа со сломанными мечами шли те, кто служил ему, те, которым удалось пережить долгое бегство от мстительных клинков врага. Презренны стали их жизни, но никого уже не осталось, чтобы казнить их за трусость и малодушие.

Любимые сподвижники вождя на сломанных щитах несли тело своего повелителя, завернутое в изорванный флаг. Труп был совсем легким: по возвращении с роковой войны властелина поразила изнурительная болезнь, изъевшая всю плоть с костей. Чжек Аска говорил, что это божья кара, и никто не посмел ему возразить.

Дух военачальника был сломлен, а истерзанное ранами тело протянуло шесть времен года, после чего наконец Этульф скончался. Некогда он был очень силен, а потому умирал долго и болезненно.

Все его сыновья уже погибли в сражениях — такова была воля богов. Некому было продолжить его род. Умирая, он знал, что ни один из живущих не понесет его имя в будущее. После кончины о нем вскоре забудут, и следующее поколение даже не вспомнит о его кровавых делах.

В довершение позора, за телом покойного не шли женщины.

По тропе тело несли к воде, где на берегу горел костер, разведенный в предварительно выбитой в мерзлой земле яме. Темными, хладными и беспощадными были воды океана. Прибой раскачивал побитый штормами корабль, который нырял и взмывал ввысь на бурных волнах. Когда-то его выстроили на славу из просмоленных досок внахлест, на носу скалилась волчья морда. Гордое судно не раз выносило их из самых яростных штормов, которые насылали с небес боги. Корабль заслуживал лучшей участи, но если прошедшие полтора года чему и научили жителей поселка, так это тому, что миру абсолютно нет дела до заслуг кого бы то ни было.

Воины взошли на борт и помогли поднять мертвого военачальника на корабль. Они были сильны, им не составило труда переложить его на кипу драгоценных дров. Один за другим воины ломаными мечами полоснули себя по предплечью и окропили кровью тело покойного, а потом побросали уже бесполезное оружие на палубу. Закончив с жертвоприношением и избавившись от мечей, они перелезли через борт, казавшийся таким пустым без обычных рядов треугольных щитов и сидящих на веслах мужей.

Один из них, воин в украшенном крыльями из вороновых перьев шлеме, подождал, пока товарищи спрыгнули в море, и вылил на тело покойного бутыль масла. Обрызгав его остатками доски судна, он швырнул ее на палубу. Потом дернул веревку грот-мачты — хлопнул раскрывшийся черный парус.

Воин перепрыгнул через борт и побрел по воде к берегу, чтобы занять место среди остальных. Их предводитель умер, но они пока живы. Не будет конца их позору. Женщины станут их избегать, дети — плевать в их сторону, и они имеют на это право. Пока воины не расквитаются со своим долгом, на них лежит проклятье богов.

Ледяной ветер надул парус, и корабль понесло прочь от берега. Без рулевого и гребцов судно неуклюже подпрыгивало на волнах. Ветер и волны быстро гнали его прочь от земли и крутили, словно лист в мельничном пруду. Коварные течения, которыми славился этот район побережья, разбили о скалы немало неосторожных судов, но корабль повелителя Этульфа они ласково несли в открытое море. Над мачтой кружили чайки, их гортанные крики похоронной песнью звучали над кораблем.

Воин в шлеме с вороновыми перьями поднял с гальки лук и приладил к тетиве стрелу. Затем поднес обмотанный тряпицей наконечник к огню и подождал, пока загорится ветошь, потом натянул тетиву. Ветер стих, и воин спустил стрелу, которая огненной ракетой описала на фоне серого неба изящную дугу и угодила в мачту корабля.

Сначала медленно, а потом все яростнее и ярче разгоралось пламя, добравшееся до разлитого масла. Пожирающие тухлое мясо мертвеца алчные языки огня перекинулись на промасленную древесину. В считанные мгновения корабль уже пылал от носа до кормы, к небу зловещим столбом взметнулся черный дым.

Воины не сводили глаз с судна до тех пор, пока оно не раскололось с душераздирающим скрежетом. Корабль завалился набок и с протяжным всплеском исчез под водой.

Властелин Этульф был мертв, и никто о нем не скорбел.


За последним плаванием обреченного корабля-волка наблюдал из пещеры, расположенной высоко в скалах над деревней, человек, облаченный в драное меховое одеяние и плащ из перьев. Лицо его заросло бородой, длинные волосы свисали спутанными жгутами. Некогда они были черными как смоль, а теперь так перепачкались, что истинный цвет угадать было невозможно. От пещерной жизни в кожу въелась грязь, руки покрыли зудящие болячки и раны.

Жители деревни звали его Виртгеорн, но он не задумывался над тем, что означает это прозвище. Он даже не потрудился изучить их язык и мог понимать лишь самые простые фразы. Полтора года назад увешанный амулетами деревенский шаман плюнул на него, когда они вместе со сморщенным бессмертным сошли с корабля-волка, который нынче сгорел дотла. Хотя значения прозвища он не знал, но прятался за ним, как за щитом, скрывавшим его истинные деяния.

Бессмертный звал его с собой, когда уходил из деревни, пускаясь в путешествие в глубь северных земель. Только он отказался, забрался на скалы и остался жить в этой пещере. Он знал, что должен уйти, чтобы не привлекать преследователей, но что-то подобно невидимым оковам удерживало его здесь.

Отшельник отогнал мрачные мысли и смотрел, как тонет корабль-волк. С юга наползал туман, он затянул горизонт и придал воздуху привкус отсыревшей ткани. Он не спускал глаз с воинов, которые через снега тащились обратно в деревню под вечным бременем позора, ставшим их постоянной ношей и платой за жизнь.

Человек бросил виноватый взгляд через плечо и поморщился, словно от болезненной старой раны, которой не суждено зажить вовек. Когда они пересекли океан, бессмертный дал ему обернутый полотном сверток, и, даже не разворачивая, он понял, что находится там. Как такое возможно — тайна, покрытая мраком. Ведь, познав поражение, он выбросил это — и вот на тебе, оно опять тут как тут.

Отшельник сунул тогда сверток в расщелину в глубине пещеры. Знал, что нужно швырнуть его в море, но вместе с тем понимал, что не должен этого делать.

Средь тумана вроде что-то двигалось, и он загородил рукой глаза от зимнего солнца.

Туманные видения, или же в мутной пелене действительно шевелится нечто темное?

При воспоминании об убийстве правая рука дернулась, а взгляд метнулся к деревне — сработали старые инстинкты, предупреждающие об опасности.

Из тумана вынырнула дюжина кораблей, которые, рассекая волны, направлялись прямо к деревне.

Мощными гребками гнали их вперед весла, на палубе толпились вооруженные воины в мерцающих железных нагрудниках и бронзовых шлемах, полностью закрывавших лицо. Они сжимали топоры, мечи и копья, а их гнев ощущался даже с высоты скалы. Отшельник обернулся и посмотрел в глубь пещеры, но закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он боялся этого мига с тех самых пор, как в первый раз ступил на этот берег, но сейчас чувствовал себя совершенно спокойно.

Так же невозмутим он был перед поединком. С таким же спокойствием убивал.

Проскользнув через прибрежные буруны, корабли ткнулись носами в гальку. Им навстречу с топорами выбежали защитники деревни — преимущественно юнцы и старики. В поселке осталось пятьдесят мужчин, способных держать меч.

Очень мало.

Каменистый берег огласился военными кличами. Женщины и дети бросились к скалам. Спасения там не было, лишь временная отсрочка неминуемой гибели. Приплывшие на кораблях воины не оставят в живых ни одного. Они никогда никого не щадили.

Даже до жителя уединенной пещеры доходили ужасные рассказы о разбойниках из-за моря, которые с мстительной злобой истребляли целые племена. Ало-белые паруса их кораблей вселяли ужас в жителей северного побережья и заставляли сжиматься от страха сердца тех, кто некогда властвовал над океаном.

С головного судна спрыгнули вооруженные мужчины под предводительством воина в мерцающих серебристых доспехах и шлеме, увенчанном золотой короной. В руках он держал могучий боевой молот, ударом которого он снес с ног одного из защитников деревни. Все новые суда продолжали приставать, и в считанные мгновения на берегу оказалась целая сотня воинов. С кораблей летели стрелы, зазубренные наконечники вонзались в тела людей, а пылающие древки поджигали сухие деревенские строения.

Каждую секунду на берег спрыгивала дюжина новых воинов. Численностью они сильно превосходили защитников деревни, которые яростно сражались, стремясь искупить свой позор.

По прибрежной полосе рассредоточились вооруженные луками ратники, которые целились в спасавшихся бегством деревенских жителей и сражали их меткими выстрелами. Лязг железа на берегу раздавался до тех пор, пока не пали последние защитники. Сверху, от входа в пещеру, отшельник видел, как воин в шлеме с вороновыми перьями бросился с топором на предводителя заморских разбойников, намереваясь отрубить тому голову. Боевой молот резко взмыл вверх и рукоятью встретил лезвие топора. Обычное оружие не выдержало бы подобного удара и не смогло предотвратить нацеленный в голову удар, только этот молот обычным оружием не был. Также не был заурядным воином тот, кто шел с ним в бой.

Могучий молот вращался в руке воина быстрее, чем могло любое оружие подобного веса. Боек проломил лицо ратника в шлеме с вороновыми перьями, вдребезги сокрушил ему череп и поверг на красный снег.

— Не будет тебе погребального костра, — сказал молотодержец.

Воины из-за моря вошли в деревню.

Горели дома, все жители были мертвы, но налетчики все равно рушили остатки жилищ, сметая всякий намек на то, что когда-то на берегах этого залива селились люди. Набег совершили не ради золота или рабов. Целью было полное уничтожение деревни.

Тела защитников оттащили от кромки моря и начали снимать с них шлемы. Воин с боевым молотом нагибался и всматривался в их лица, но каждый раз разочарованно качал головой.

Глядя на то, как воин мотает головой, отшельник усмехнулся и прошипел:

— Среди мертвых тебе не найти того, кого ты ищешь.

Услыхав неподалеку шум среди скал, он отпрянул глубже в сгущавшиеся при входе в пещеру тени. По обледенелой тропке к нему приближалась худая суровая женщина с двумя детьми. Она еле шла: у нее из спины торчало две стрелы. Увидев отшельника, она попыталась заговорить, но вместо слов на устах выступила кровавая пена.

Добравшись до уступа перед пещерой, она упала на колени. Страшны были ее глаза. Ей оставалось жить считанные секунды, и она знала об этом.

— Виртгеорн, спаси… моих… детей… Ты должен! — сказала она на чуждом ей языке.

Он попятился от нее.

— Ты должен! — повторила женщина. И подтолкнула к нему подростков.

Это были близнецы, мальчик и девочка. Оба неудержимо рыдали. Глаза женщины закрылись, и она покачнулась, встречая смерть. Дочь схватилась за шею матери, и обе они свалились вниз со скалы, пролетели сотню ярдов и упали в море.

Воины на берегу увидели их и впились глазами в пещеру. Отшельник знал, что разглядеть его они не могут, но мальчик стоял на уступе, снизу его было отчетливо видно. Четыре воина бросились к ведущей в скалы тропе, и отшельник выругался. Почувствовав, как его тянут за меховую безрукавку, он взглянул вниз и встретился с ледяными голубыми глазами, холодней которых ему никогда видеть не доводилось. Мальчик сжимал кулаки и смотрел на него с отчаянием и мольбой.

— Ты Виртгеорн, — сказал юнец на его языке. — Отчего ты не спустился и не бился с ними?

— Потому что у меня нет желания совершать самоубийство, — отвечал он.

— Они уничтожили все мое племя, — всхлипнул мальчик. — Почему ты не хочешь их убить?

— Я убью всякого, кто попытается убить меня.

— Это правильно, — одобрил малыш. — Чжек Аска говорил, что ты великий воин.

— Не знаю, о ком ты.

— О том шамане, который назвал тебя Виртгеорном. Властелин Этульф хотел убить тебя вместе с тем, другим, но Чжек Аска сказал, что ты — бич людей и нужно позволить тебе жить в этой пещере.

— Да? Интересно, почему. Может, для того, чтобы спасти твою жизнь.

Четверо воинов, осторожно выбирая путь, взбирались к пещере. Они были вооружены длинными кинжалами, ибо сочли их более пригодным оружием для схватки на столь узком уступе. Отшельник смотрел, как они приближаются: очень самоуверенно, причем их важный вид явно не соответствовал их способностям. Ведь он видел, как они сражались на берегу. Умелые воины, только и всего.

— В конце пещеры есть ход, — сказал отшельник. — Он ведет в глубь скалы и через несколько миль выходит севернее деревни. Жди меня там. Скоро я тебя догоню.

— Я не желаю удирать, — заявил мальчик, и за страхом отшельник разглядел в его глазах яростную решимость.

— Верно, — согласился он. — Не желаешь. Только порой это единственное, что можно сделать.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — отрезал мужчина. — Неважно. Но теперь я понял, почему не ушел из этой пещеры.

Не успел мальчик спросить что-нибудь еще, как показались два воина, загородив собой свет, лившийся через вход в убогое жилище.

— Отойди от меня! — приказал отшельник и отпихнул мальчика.

Первый воин осторожно вошел в пещеру, давая глазам привыкнуть к царившему в ней полумраку. Следом шел второй. В тусклом свете поблескивали лезвия их кинжалов.

— Кто тут у нас? — сказал он с сильным акцентом. — Отшельник и до смерти перепуганный мальчонка. Легко и просто, парни.

— Уходите и никогда не возвращайтесь сюда, — произнес отшельник спокойным и ровным голосом.

— Ты же знаешь, что этому не бывать, — отозвался воин.

— Знаю, — согласился он и с ошеломительной скоростью прыгнул вперед.

Воин даже не успел сообразить, что на него напали, как ему по шее пришелся удар основанием ладони, сокрушивший трахею. Воин упал на колени уже мертвым.

Отшельник подхватил готовый выпасть из рук врага кинжал и вонзил в горло второго противника. Лезвие вошло в зазор между защищавшей шею железной крученой гривной и забралом шлема. Со сдавленным бульканьем тот повалился на землю, обрызгав кровью убийцу и стены пещеры.

Когда в ноздри отшельнику ударил запах горячей крови, в нем с удвоенной силой взыграли смертоносные инстинкты. Очертя голову он бросился к двум оставшимся в живых воинам. Удар обутой в башмак ноги пришелся одному из них в грудь, и тот, размахивая руками, полетел с уступа вниз, навстречу свой смерти.

В этот момент на отшельника набросился последний из четырех воинов, собираясь пырнуть его кинжалом в живот. Виртгеорн увернулся и ловким захватом обезопасил себя от кинжала противника, а затем нанес один за другим два молниеносных удара в прорезь шлема жертвы.

— Не пировать тебе в дивных Чертогах Ульрика, — пробормотал он и отпустил тело, которое полетело вниз и упало на камни.

С окровавленными руками и торсом он распрямился во весь рост на краю уступа. Казалось бы, сердце его должно было бешено стучать, но нет — оно билось в обычном ритме, словно отшельник мирно отдыхал средь лугов под чистым небом.

Взглянув в сторону берега, он увидел разбойников, в ужасе взиравших на него. Воин в шлеме, увенчанном золотой короной, встретился с ним взглядом. Дюжина других устремилась вверх по ведущей к пещере тропе, сердца их пылали жаждой мести. Отшельник бросил кинжал, вернулся в пещеру и не медля направился к расселине в скале.

Быстро достал оттуда сверток, завернутый в просмоленную тряпицу, и осторожно развязал. Мальчик удивленно наблюдал за тем, как отшельник взял в руки мерцающий меч с рукоятью, украшенной костью и золотом. Клинок был чуть изогнут, как принято у талеутенских всадников, и сиял подобно только что отчеканенному серебру.

Пальцы сжали рукоять, как руку давно утраченного друга, и отшельник вздохнул, словно приветствуя полночную возлюбленную.

— Чжек Аска правду говорил, — прошептал мальчик. — Ты в самом деле великий воин, Виртгеорн.

— Величайший воин, — поправил его тот, снял перевязь с первого убитого им воина, надел на себя и вложил в ножны клинок. Изначально рассчитанные на меч унберогенов, ножны подошли не лучшим образом и оказались широковаты. — Не нужно называть меня Виртгеорном. Меня зовут по-другому.

— Как по-другому?

— Да. Имя мое — Азазель, — произнес он, словно пробуя имя на вкус. Будто до сих пор был его недостоин.

Мальчик обеспокоенно смотрел на него.

Азазель улыбнулся, опустил руку ему на плечо и подвел к тайному ходу, ведущему в сердце скал. Преследователи обнаружат этот лаз, но не смогут отыскать их в лабиринте туннелей.

Мальчик оглянулся на проникавший в пещеру дневной свет и заколебался.

— Пути назад нет, — сказал Азазель. — И никогда не бывает.


По узкой тропе тела погибших в пещере снесли к кораблям. Своих в этой стылой земле не оставят, их отвезут на родину и подобающим образом похоронят с соблюдением всех обрядов. Пусть достойно упокоятся их души. В глазах Вольфгарта светилась холодная злость, когда он рассматривал брызги крови на стенах пещеры и прослеживал ход сражения, которое, вообще-то, с натяжкой можно было назвать таковым, настолько быстро были убиты его соратники.

Затянутой в перчатку рукой он провел по заплетенным в косицы длинным рыжим волосам и откинул их с лица. Могучее тело уже немолодого Вольфгарта почти полностью сохранило великую силу. Хотя природа наделила его статью воина, физиономия казалась явно плутовской.

— Это он, верно? — донесся вопрос из-за спины.

— Да, — согласился Вольфгарт. — Выходит, ты знал?

— Понял, как только увидел на уступе, — ответил воин, лицо которого скрывал увенчанный золотой короной шлем.

Вольфгарт жестом показал на следы и царапины на полу пещеры и сказал:

— Все случилось настолько быстро, что бедолаги даже не успели ничего предпринять. Первым он убил Кэдду и забрал его оружие, которым перерезал горло Радульфу. Что он сотворил с Пэгой и Эриком, ты сам видел.

Воин снял шлем и передал его стоявшему за ним ратнику. Золотистые волосы были собраны в короткий хвост, суровая красота благородного лица делала его тем вождем, за которым безоговорочно следуют в военное время и подчиняются в мирное.

Зигмар, правитель земель людей и император двенадцати племен.

— Так быстро убивать умеет только Герреон, — произнес Зигмар и разноцветными глазами проследил ход боя, после чего пришел к тому же заключению, что и Вольфгарт. — Мне следовало догадаться, что он здесь.

Вольфгарт обернулся, взглянул на своего друга и императора и спросил:

— Как? Откуда тебе было знать, что он здесь?

— Горящий корабль, — напомнил Зигмар. — Так норсы отправляют к богам своих мертвецов. Сражаться под сенью неупокоенных душ — дурной знак.

— Да уж, в прошлом году недостатка в них не было, — проворчал Вольфгарт.

Зигмар кивнул и прошел в конец пещеры, всматриваясь во тьму тайного хода. Взгляд Вольфгарта был прикован к могучему молоту, который висел на широком кожаном поясе императора. Бледным зимним светом сияла увитая рунами рукоять, тяжелый боек был чист и безупречен, как одна-единственная капля крови. То был Гхал-Мараз, древнее оружие гномов, преподнесенное Зигмару королем горного народа Курганом Железнобородым.

Зигмар повернулся, и Вольфгарт поразился произошедшей с ним за последний год перемене. Несмотря на то что ему только что сравнялось сорок, Зигмар был силен и держался так, словно ему было вдвое меньше, но глаза выдавали всю тяжесть прожитых лет. Непросто зарождалась его Империя, она строилась на жертвах и крови. Попутно уходили в мир иной друзья и любимые, враги давние и новоявленные раздирали жадными когтями молодую державу.

Целый год прошел с тех пор, как они разбили норсов у подножия горы Фаушлаг. Все это время эскадра Зигмара совершала набеги на ледяные земли северного побережья и прочесывала его. Они сжигали деревню за деревней, убивали всех жителей. Как и все остальные, Вольфгарт активно поддержал план Зигмара по разорению земель норсов и полагал, что отмщение северянам на многие десятилетия обезопасит Империю от их вторжений.

Теперь он уже не был настолько уверен в этом, потому что из-за частых набегов росла ненависть северян к южанам, которая станет крепнуть с каждым годом. После очередной кровавой резни Вольфгарт наконец понял, что на самом деле Зигмаром руководили скорее личные мотивы. В каждой стертой с лица земли деревне он искал следы мечника Герреона, убившего его возлюбленную и вонзившего сломанный меч в сердце самого близкого друга.

Вольфгарт распрямился и оказался ростом под стать Зигмару. Проникавший в пещеру тусклый свет подчеркивал разочарование, написанное на лице друга.

Зигмар что было сил ударил кулаком по каменной стене пещеры.

— Он был здесь! — рявкнул император. — Но мы его упустили. А ведь до него было рукой подать!

— Да, мы подобрались близко, но он все же улизнул, — проговорил Вольфгарт.

— Собери людей, — приказал Зигмар. — Скорее всего, этот проход ведет на север от деревни. Если поторопиться, можно организовать погоню.

Зигмар хотел обойти друга, но Вольфгарт положил руку ему на нагрудный доспех. В пещере было холодно, но древний металл казался теплым на ощупь, а вплетенные в него чары кололи кончики пальцев грозными флюидами.

— Его уже след простыл, — сказал Вольфгарт. — И ты это понимаешь. Кто знает, куда приведет этот лабиринт? Тебе в самом деле хочется во тьме блуждать в погоне за кем-то, напоминающим Герреона? Пора возвращаться домой, Зигмар.

— В самом деле? Помнится, именно ты назвал меня глупцом за то, что в прошлый раз я за ним не погнался.

— Верно, только тогда я был молод и глуп. Теперь я старше. Не скажу, что стал гораздо умнее, но чувствую, когда поиски безнадежны. Друг мой, ты нужен Империи. Год для народа выдался очень непростой, ему необходима направляющая рука императора. С прекращением войны страдания не оканчиваются.

Казалось, Зигмар готов спорить, но в глазах у него уже потух гневный огонь. Вольфгарт испытывал неловкость оттого, что приходится говорить другу такие очевидные вещи, но, кроме него, взять на себя эту обязанность было некому. Больше некому.

— Пендраг лучше меня справлялся с этим, — признал Вольфгарт, вновь ощущая горечь утраты. — Но его нет с нами, придется тебе довольствоваться моими советами. Как я тогда сказал тебе в Брокенвалше, тебе от меня никуда не деться.

— Верно, Пендраг был самым мудрым из нас, — согласился Зигмар, оборачиваясь и через плечо вглядываясь во тьму туннеля.

Увидев, что друг признал справедливость его слов, Вольфгарт чуть расслабил плечи.

— Мы нужны Империи, — повторил Вольфгарт. — Но главное — ей нужен ты.

— Ты мудрее, чем сам думаешь, — сказал другу Зигмар. — И это начинает меня беспокоить.

— Не волнуйся, я… — усмехнулся Вольфгарт. — Я живу среди женщин, которые вечно заявляют, что во сто крат умнее меня.

— Пора вернуть им тебя, — признал Зигмар. — Должно быть, они соскучились.

— Согласен, — широко осклабился Вольфгарт. — Так и сделаем.


Они стояли под прикрытием скал на неприметном уступе. За спиной средь камней петляла дорога, ведущая вниз, в глубь холодных северных земель. За утесами расстилалась смесь тундры, шельфового ледника и продуваемых всеми ветрами бесплодных земель. У горизонта грань меж небом и землей была почти неразличима.

Азазель знал, что за горизонтом мир делается совершенно нездешним, тамошние края уже не подчиняются законам природы и человека. Там господствует переменчивое царство хаоса и кошмара, сотворенное злобными божествами.

Азазель усмехнулся, зная, что так и есть. Он чувствовал, как из царства богов веяло дыханием северных сил, отягощенных древним злом, возраст которого — вечность. Вместе с Каром Одаценом они забирались далеко в эту проклятую пустошь и бродили тропами, известными лишь безумцам да еще тем, чьи легкие способны дышать одним с великими богами Севера воздухом.

Там они оба изменились. Азазель не многое помнил о том путешествии. В его памяти сохранилась лишь колоссальная гробница древнего воина и поединок с охранявшими ее стражами. Произошедшие с ним после скитаний по Северу перемены были выше его понимания. Тело его сделалось нечеловечески быстрым и сильным, чувства сверхъестественно обострились.

И теперь эти чувства говорили, что в северных пустошах ему предстоит побывать вновь.

Но молчали по поводу того, суждено ли ему оттуда вернуться.

Вместе с мальчиком они пробрались скальными туннелями и наконец вышли наружу высоко на склоне утеса. Они притаились в укромном местечке над устремленными ввысь белыми скалами, отмечавшими границу ледового царства, и смотрели, как черный дым горящей деревни скорбным саваном покрывает бухту. Там жили сто тридцать четыре человека, в основном женщины, дети и старики, и пятьдесят мужчин, способных сражаться и держать меч. Все они ныне были мертвы, убиты тем, кого он когда-то называл другом.

Азазель не знал лично ни одного из жителей деревни и не скорбел о погибших. Убили всех, кроме этого мальчика. Ведь это что-то значит, не так ли?

Азазель взглянул на юнца. Он был хорошо сложен и силен для своего возраста, копна светлых волос казалась почти белой. На лице выделялись типичные для норсов высокие скулы, и было ясно, что он вырастет в замечательно красивого молодого человека.

Теперь, когда опасности больше не было, тело мальчика сотрясалось от рыданий, слезы проложили дорожки на его перепачканном лице. Во встрече с мальчиком Азазель чувствовал длань судьбы. Кар Одацен сказал бы, что их свели боги, но, когда Азазель видел его в последний раз, шаман говорил так, будто бредил.

Возможно, здесь в самом деле проявилась воля богов, только кто знает наверняка? Все что угодно можно так истолковать, но пытаться угадать их умыслы бесполезно. Следовало доверять чутью, а оно говорило ему, что этот мальчик совершенно исключительный, хотя чем именно, Азазель не имел представления.

Он вновь взглянул на юг и увидел, как алые паруса кораблей разбойников из Империи движутся по направлению к открытому морю и уже прошли то место, где затонул корабль-волк властелина Этульфа. Суда миновали мыс и вместо того, чтобы повернуть и пойти вдоль берега в поисках следующей деревни, которую можно сровнять с землей, продолжали идти вперед, нацелив заостренные носы прямо на юг.

— Они плывут домой? — спросил мальчик.

Азазель кивнул:

— Похоже, что да.

— Хорошо, — всхлипнул он.

Азазель отвесил ему такую затрещину, что мальчик свалился с ног. Тут же он вскочил, горе уступило место злости. Потянувшись к поясу, на котором не было меча, он бросился на обидчика.

— Я убью тебя! — крикнул он.

Азазель уклонился от его кулаков и оттолкнул мальчика, который вновь полетел на землю. Не успел юнец вскочить, как на грудь ему надавила обутая в башмак нога.

— Гнев тебе не товарищ, мальчик, — произнес Азазель. — Учись контролировать эмоции, или я скину тебя с этого вот утеса. Слушай, что я говорю, и постарайся понять хорошенько. Из всего племени уцелел ты один. Если кому-нибудь придет в голову тебя приютить, то только в качестве раба. В этой земле ты пропадешь, если не научишься пользоваться разумом. Мы отправляемся на север, и ты должен выполнять все, что я говорю, иначе нас обоих ждет смерть. Я научу тебя выживать, но, если ты хоть раз ослушаешься меня, я тебя убью. Понял?

Мальчик кивнул. Горе и гнев испарились, уступив место затаившемуся негодованию.

Вот и славно. Начало положено.

Азазель протянул ему руку и помог подняться на ноги. На щеке, куда пришелся удар, багровело пятно.

— Я преподал тебе первый урок, — сказал Азазель. — Тебе многому предстоит научиться, но больно больше не будет.

Неприязненно глядя на него, мальчик потирал щеку и держался очень прямо.

— Взгляни вон туда, — показал Азазель на океан. — Что ты видишь?

— Корабли разбойников.

— Да. Они плывут домой, в землю, где все тебя ненавидят.

— Они вернутся?

— Сомневаюсь. Южане плохо переносят здешние холода. Таких холодных зим, как у нас, даже у удозов не бывает.

Насмешка скривила губы мальчика, и он заметил:

— Ты говоришь «у нас», словно ты норе.

— Я настолько сроднился с этой землей, что тебе такого даже не снилось, — ответил ему Азазель и быстрым шагом пошел по ведущей вдоль скал дороге.

Так начался первый день их пути, и кто знает, сколько времени он продлится.

Мальчик поспешал за ним, поглядывая туда, где над руинами его дома поднимался дым.

— Мы когда-нибудь вернемся сюда? — спросил он.

— О да, — пообещал Азазель. — Однажды вернемся. Это я тебе обещаю. Пройдет много лет, но мы вернемся и отомстим за все.

— Хорошо, — кивнул мальчик.

Он крепко стиснул зубы, его голубые глаза были словно неживые.

Азазелю что-то пришло в голову, он даже остановился.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Они как тебя звали?

Мальчик расправил плечи и ответил:

— Имя мне Моркар.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Юнцы и старцы

Эофорт пытался держать себя в руках, только это было очень нелегко ввиду совершеннейшей тупоголовости ученика. Теон ничего не желал слушать и, явно провоцируя, вызывающе смотрел на наставника. Эофорт присел на край стола, изготовленного самим Холтвином, и сложил на груди руки.

— Спрашиваю тебя еще раз, Теон, — повторил он, показывая на написанный мелом на грифельной доске пример. — Если умножить первое число на второе, что мы получим?

Теон бросил взгляд на своего лучшего друга и товарища по всем безобразиям по имени Горсет, моргнул и сказал:

— Вот ведь напасть! Вздор все это. Если кто-то умеет сражаться мечом так же хорошо, как и я, то зачем ему дурацкие числа?

Горсет засмеялся, а остальные нервно хихикнули.

— Хватит! — рявкнул Эофорт, доставая из-за стола розги.

— Ну-ну, давай, — продолжал дерзить учителю Теон. — Только попробуй. Мой отец тебя убьет, хоть ты и старик.

Несмотря на свойственное ему бахвальство, Теон пользовался успехом среди сверстников. Обладая могучим для своего возраста телосложением и привлекательными чертами лица, за пределами стен класса он всегда бывал весел и прост. Скоро ему сравняется пятнадцать, и он поедет на свою первую войну. Он был сыном Орвина, одного из военных командиров Альвгейра, и не видел нужды торчать в классе, когда его ждали столь увлекательные занятия, как сражения и преследования девиц.

Эофорт встал и, прихрамывая, поковылял к парте Теона. Розга рассекла воздух со звуком, напоминающим свист косы.

— Ты ежедневно мне дерзишь, господин Теон, — проговорил Эофорт. — Каждый день ты испытываешь мое терпение, хотя я был советником короля Бьёрна еще в те скорбные времена, когда все вокруг пытались уничтожить унберогенов. Я был рядом с ним, когда черузены и талеутены разоряли наши земли. Я выступал посредником при заключении мирного договора с этими племенами, которые стали нашими первыми союзниками, и говорил с королями и королевами всех великих племен. Все это сделал я, и ты считаешь себя вправе мне угрожать? Ты просто глупый юнец с такой же пустой башкой, как у зеленокожего, и с замашками лесного зверочеловека.

Теон нахмурился, ибо не привык, чтобы с ним так разговаривали. Ему стало не по себе. Эофорт остановился у парты мальчика. Кончиком розги указал на арифметический пример, записанный у того на грифельной доске, и повторил:

— Я еще раз спрашиваю тебя: каков будет ответ?

Теон вызывающе смерил наставника взглядом, плюнул на доску и растер рукавом, размазав написанные мелом цифры.

— Будь ты проклят, старик! Плевать мне на твои цифры и буквы!

— Ответ неверный. — С этими словами Эофорт хлестнул Теона розгой по пальцам.

Юнец взвыл от боли и отдернул руку. В уголках глаз сверкнули слезы, и Эофорту захотелось, чтобы они пролились, потому что позор и смирение пойдут парню на пользу. Лицо мальчишки гневно зарделось, он вскочил, прижимая руку к груди.

— Отец узнает об этом, — бросил он и двинулся по направлению к дверям.

— Непременно узнает, — заверил парня Эофорт.

Я обязательно ему обо всем расскажу, и он задаст тебе основательную порку и научит уважать старших. Твоему отцу ведомо, сколь важна дисциплина, и если бы он посмотрел на твое поведение, то поколотил бы так, что места живого не осталось.

Хорошо, если так. Как и его отпрыск, Орвин был весьма нахальным и скорым на гнев, тем не менее он был хорошим воином и на протяжении десяти лет сражался в числе рыцарей Альвгейра. Эофорт его недолюбливал, но знал, что Орвин чтит надлежащий порядок. Его сыну не мешало бы перенять это качество у отца.

Теон остановился, и Эофорт знал, что внутри него происходит борьба: ему предстояло либо выполнить требование Эофорта, либо нарваться на побои отца. Парень вернулся на свое место, но глядел на учителя по-прежнему свирепо.

— Вот и славно, — сказал Эофорт и двинулся по проходу между столами учеников.

В классе деревянной школы на южном берегу Рейка собралась дюжина мальчиков и девочек. Всего в школе постигали науку счета и письма сто юных унберогенов. Их учительниц некогда выучил сам Эофорт. В школе преподавали женщины, поскольку молодежь бунтовала против учителей-мужчин и лучше подчинялась почтенным пожилым матронам, избранным Эофортом.

Знаю, о чем вы думаете, — произнес наставник. — Вы считаете, что попусту тратите здесь время и вам гораздо важнее практиковаться на поле Мечей и обучаться ратному ремеслу. Несомненно, умение сражаться важно и необходимо каждому унберогену. Теперь задумайтесь: как, не зная чисел, вы сможете правильно рассчитать количество мяса, которое нужно взять, отправляясь на войну? Сколько зерна и фуража понадобится коням и тяжеловозам, которые повезут фургоны с провизией? Сколько понадобится мечей? Сколько стрел? И какую часть из отпущенных на военную кампанию средств нужно выплатить солдатам?

Эофорт вышагивал по проходу между партами и даже позабыл о хромоте, так увлекла его затронутая тема.

— А ваши приказы? Как, не зная букв, вы прочтете карту и расположите войска? Как поймете названия городов, куда вам прикажут идти командиры? Как решите, далеко ли вам предстоит продвигаться вперед, где устроить привал? Как, не умея писать, вы пошлете известие товарищам?

Он остановился у стола Теона и достал из кармана своей серой хламиды кусок мела. И заново написал пример на грифельной доске.

— Попробуй еще раз, — предложил он.


Урок тянулся еще двадцать полных уныния минут: дети никак не могли понять примеры, которые не могли сосчитать по пальцам. Эофорт сжал переносицу пальцами и глубоко вздохнул. Все кажется настолько просто, когда знаешь, о чем речь, что даже трудно припомнить, как это было, когда ты этого не знал.

Когда он писал мелом на доске пример попроще, один из сидящих у окна мальчиков взволнованно вскрикнул. Из-за школьных стен донеслись бряцание металла и ржание лошадей.

— Смотрите! — крикнула девочка с золотистыми волосами и изящными чертами лица, показывая за окно. От волнения она подпрыгивала на табурете и хлопала в ладоши.

— Эрлин! — одернул девочку Эофорт. — Не отвлекайся, пожалуйста.

— Прошу прощения! — извинилась Эрлин. — Но вы только посмотрите!

Все ученики бросились к окнам и возбужденно загомонили: юноши разразились радостными воплями, девочки зарделись и зашептались. Эофорт тоже устремил взгляд в окно и понял, что сегодня занятий больше не будет.

Отчасти он возмутился, хотя не мог отрицать, что и его сердце унберогена взволновалось при виде столь грозной военной мощи родного племени.

По главной улице города ехали пятьдесят всадников в тяжелых кольчугах и поблескивавших железных нагрудниках. Держа в руках копья и ало-белые щиты с изображением молота Зигмара, они сидели в седлах со стременами в стиле талеутенов. На каждом наконечнике копья болталось по подгнившей голове зеленокожего. В вышине над отрядом парило славное знамя из белого шелка с изображением черного креста и черепа, и Эофорт улыбнулся, увидев во главе отряда воина в бронзовых доспехах.

Альвгейр, Великий рыцарь Империи.


Через полог леса тонкими полосами проникал солнечный свет, но большая часть безмолвного пространства тонула в тенях. Направляясь к заброшенной дороге, ведущей с юга от самых Серых гор до Рейкдорфа, между деревьев скользил Кутвин. Теперь едва ли кто хаживал этим путем. Десять лет назад зеленокожие разорили деревни у подножия гор, и ныне развалины поглотили глухие дебри.

Но сейчас на этой дороге находится кто-то, кто попал в беду.

Кутвин продвигался вперед, держа наготове стрелу и могучий лук — великолепное оружие из тиса и ясеня, инкрустированного лакированными длинными узкими полосами рябины. Жрец Таала благословил этот лук, который никогда не подводил Кутвина и спасал ему жизнь столько раз, что он даже сбился со счета. Тетиву он не натягивал, ведь на это уйдет лишь миг. От дороги доносились звуки боя, лязг железного оружия и вопли раненых. Обычно Кутвин не обратил бы на такой шум никакого внимания, ведь живущие в чаще леса чудовища любили сражаться друг с другом ничуть не меньше, чем с людьми.

Он уже собирался продолжить путь к Рейкдорфу, когда громыхнул сильный взрыв. Птицы сорвались с верхушек деревьев, а Кутвин скорей натянул на лук тетиву. Вновь прокатился по лесу грохот. Кутвину уже доводилось слышать этот звук — громовые стрелы гномов. На перевале Черного Огня он видел, как горный народ обращается с этим смертоносным оружием. Он решил выяснить, что стряслось, и поспешил на звуки сражения.

Одежда Кутвина состояла из практичной кожи и меха зеленовато-бурого цвета, он скользил, словно призрак, двигался от одной тени к другой, тщательно следя за тем, куда ставит ногу. Палая листва бесшумно вдавливалась в темную землю, а веточки он отодвигал сапогом из оленьей кожи. На поясе в кожаных ножнах висел длинный охотничий нож, а дорожную сумку он загодя подвесил к высокой ветке ярдах в ста позади. Длинные, зачесанные за уши волосы придерживал кожаный ремешок. Кутвин вглядывался в окружавший его со всех сторон лес, зная, что непременно заметит малейшее движение справа или слева.

Слышались лязг мечей, вопли раненых и раскаты громовых луков. Ветер доносил запах дыма и горячего металла — жарким днем похоже пахло в кузне Гованнона. Кроме того, воняло тухлятиной и нечистой плотью.

Этот запах Кутвин знал. И помнил с тех пор, как во время разведки в канун сражения на перевале Черного Огня они со Свейном наткнулись в горах на отряд мерзких тварей. Всего лишь в нескольких днях пути от своих, почти у границ Империи.

Зеленокожие.

Слышались злобные визгливые голоса, пронзительные боевые кличи и жуткий волчий рык. Этой какофонии вторили грохочущие голоса, словно идущие из глубочайших недр земли.

Прижимаясь спиной к стволам деревьев, Кутвин пробирался по лесу и всякий раз при перемене ветра менял направление движения.

Он всегда путешествовал в одиночестве, хотя неспокойны леса Империи, в их тенистой чаще человека подстерегают всевозможные беды. Кутвин знал обо всех опасностях, но воспринимал их как допустимый риск и верил в свои силы и навыки. Всего милее его сердцу было бродить одному средь диких лесов. С помощью сноровки, ловкости и своего верного лука он мог прожить в дебрях сколько угодно времени и только там чувствовал себя вольготно.

Звуки боя сделались громче. Кутвин вжался в толстый ствол лиственницы и осторожно выглянул из-за него, чтобы понять, что там творится внизу, на просеке.

Там проходила дорога — некогда изрытая колеями, а ныне заброшенная и заросшая высокой травой и можжевельником. Вокруг четырех фургонов, выстроившихся широким кругом средь дороги, лежали тела убитых. Из-за прикрытия телег с нападавшими сражались шестеро гномов в длинных кольчугах, вооруженных странным подобием молота и топора с короткой рукоятью. Мулы были мертвы. Гномов окружила дюжина мерзких поджарых тварей с бледно-зеленой кожей в грязных лохмотьях.

Гоблины. Хитрые маленькие твари, они были меньше и слабее орков и всегда вероломно нападали из засады. В открытом бою человек или гном непременно победил бы гоблина, только подлые злодеи никогда не сражались честно. Половина гнусного отряда была вооружена небольшими луками, остальные размахивали изогнутыми клинками, ржавыми и зазубренными. Они скакали верхом на кровожадно завывающих волках, тощих и всклокоченных, с чьих клыкастых морд капала слюна.

Два гнома засыпали мелкий черный порох в стволы громовых луков, остальные рубили гоблинов, осмелившихся к ним сунуться. При теперешнем расположении сил противников гоблины явно одолели бы гномов, но Кутвин собирался помочь им, как некогда сделал Зигмар.

Он натянул тетиву и прицелился в гоблина в шапчонке из ярко-красной кожи.


Эофорт, расстроенный неудачным учебным днем, распустил учеников, ибо сегодня они все равно заниматься больше не смогут. Он припомнил волнение, охватившее его, когда давным-давно увидел двух королевичей, Бьёрна и Беронгундана, проезжавших через их деревню вслед за отцом, Дрегором Рыжая Грива. Ехавший во главе отряда унберогенских всадников король, облаченный в отполированные бронзовые доспехи, верхом на крупном пегом жеребце, выглядел величественно. Плащ из медвежьей шкуры ниспадал с закованных в доспехи плеч наподобие снежной мантии, пламенели его огненно-рыжие волосы.

И вот могучий король Дрегор остановился прямо перед ним.

— Тебя зовут Эофорт? — спросил король.

— Да, мой господин, — отвечал он, удивляясь, что властелину известно его имя.

— И это твоя деревня?

— Да, я староста Ингавона.

— Я слышал о тебе, Эофорт из Ингавона. Старосты других деревень говорят, что тебе войны не по вкусу. Это правда?

— Верно то, что я убийств не люблю, хотя знаю, что это порой неизбежно. Именно поэтому я обучил наших мужчин вести бой и разделил их на четыре отряда. Также я дал указание плотникам обнести дома и амбары высоким частоколом. Да, я не сражаюсь мечом, но все же знаю, как выжить в этом мире.

— Поделом тебя называют хитрым лисом, — заметил король, разглядывая укрепленную деревню на вершине холма и окружающие ее прочные стены. — Ты не размахиваешь мечом, но вместо оружия используешь ум.

Король вздохнул, и Эофорт подивился притаившейся в его взгляде ужасной усталости. Властелин наклонился к нему и так понизил голос, чтобы его слова услышал один только Эофорт:

— В мире происходят перемены, но мать-ведьма из болот Брокенвалша говорит, что я не проживу столько, чтобы измениться вместе с ним. Это предстоит тем, кто грядет после меня. Мне нужны такие мужи, как ты, которые знают, что не все битвы можно выиграть с помощью клинков, и что когда-нибудь мирные люди будут важны не менее воинов.

— Я бы сказал, что этот день уже настал, — отвечал Эофорт.

Дрегор захохотал сочным, добродушным смехом, который поднимал дух всякого, кто слышал его.

— Для мудреца ты слишком наивен, Эофорт, но мне нравится твой оптимизм.

— Чем я могу тебе услужить, мой господин?

— Желаю, чтобы ты пришел в Рейкдорф, — повелел король тоном, не терпящим возражений. — Мои сыновья — славные парни, только все в отца и слитком упрямы; вечно рвутся в бой и не задумываются о том, что конфликт можно разрешить другим способом. Когда Беронгундан станет королем, ему понадобится мудрый советник. Я хочу, чтобы им стал ты.

— Я польщен, мой господин, — проговорил Эофорт, который на самом деле был весьма озадачен.

— Значит, ты выполнишь мою просьбу?

— Конечно. Это большая честь для меня.

Так начались для Эофорта долгие годы службы унберогенским королям. С каждым годом племя становилось все сильнее и могущественнее. Бьёрн с готовностью принимал советы Эофорта, но воинственный Беронгундан так стремился быть похожим на отца, что слушал лишь себя самого. Гордый, бесшабашный и преисполненный самомнения, Беронгундан погиб севернее горы Фаушлаг. Его разорвали на части крылатые монстры, обитающие на самых высоких горных утесах. Годом позже, когда дюжина посланных зеленокожими стрел пронзила ему грудь, король Дрегор последовал за старшим сыном в глубь холма Воинов. Корона перешла к Бьёрну.

В период правления Бьёрна мощь и влияние племени неуклонно возрастали, с соседними племенами унберогены заключали клятвы меча и торговые отношения. К Рейкдорфу стекались золото и товары со всей земли, и, по мере того как распространялась слава о даре предвидения правителя Бьёрна, встретиться с прозорливым властелином приезжали многие короли.

Бьёрн почитал Эофорта за мудрость. После его гибели во время войны с норсами корона отца перешла к Зигмару. Новый король также прислушивался к советам Эофорта. Теперь Зигмар стал императором. Эофорт знал, что его жизненный путь подходит к концу. Зигмар оказался величайшим королем всех времен: под своей властью сумел объединить все племена людей и выковал Империю, которой теперь твердо руководил.

В Зигмаре сочетались острый ум отца и буйный темперамент деда, он стал достойным властелином Империи: воинственным во время войны, дипломатичным и убедительным при решении разногласий. Но, конечно, даже он нуждался в поддержке Эофорта, который помогал ему и направлял его.

К счастью, Зигмар извлек полезный урок из истории с Кругаром, Алойзисом и короной Мората и понимал теперь, что нет безгрешных людей, ведь только богам свойственно совершенство. С тех пор Эофорт тихонько удалился на задний план и довольствовался ролью наставника следующего поколения унберогенов.

Старик вздохнул, мысленно возвращаясь к стычке с Теоном. Юнец был груб и самонадеян, но все-таки Эофорту не следовало его бить. Ударив мальчика, он проиграл.

— Хоть я не воин, но я унбероген, — пробормотал он, улыбаясь тому, что у него снова улучшилось настроение, стоило только признать, что происхождение накладывает неизгладимый отпечаток даже на очень культурного и образованного человека. Собирая со стола книги и писчие принадлежности, он провел скрюченным пальцем по украшавшей край столешницы резьбе.

Мастер Холтвин слыл искусным умельцем. В Большой палате было много мебели, созданной его руками. Он делал удивительные вещи, которые пользовались спросом у многих правителей, например у графа Отвина и графа Адельхарда. У властелина ютонов Мария было несколько предметов мебели работы знаменитого мастера, в том числе кровать, каркас которой украшала прекрасная резьба, запечатлевшая подвиги графа во время сражения за гору Фаушлаг.

Эофорт вышел из класса и шагнул в напоенный теплым весенним солнцем мир. В этом году весна пришла рано, и фермы вокруг Рейкдорфа уже вовсю готовились к севу. Даже в сердце города вкусно пахло только что вспаханной землей, и этот запах напомнил Эофорту о том, что Империя сильна благодаря не только мечам, но и мирному труду землепашцев.

Он шел по улице среди потока юношей и девушек, которые, разинув рты, таращились на верховых рыцарей. Вот Теон, с отцом разговаривает. Интересно, расскажет ли он о наказании, полученном в классе. Вряд ли, решил Эофорт, ибо знал: отец и сын не были близки. Орвин — широкоплечий, могучий, с копной темных волос — типичный унбероген. Самоуверенность воина граничила с высокомерием, но, в отличие от сына, отец заслужил право расхаживать с важным видом.

Эофорт заметил Альвгейра, который ехал навстречу по мощеной улице, и помахал ему.

— С возвращением, Великий рыцарь Империи! — приветствовал он друга. — Я так понимаю, что поход удался? Вы победили орков?

Альвгейр поднял забрало шлема и нахмурился, услышав из уст Эофорта столь официальный титул. Именовали его по-разному, и «Великий рыцарь Империи» был самым последним из дарованных ему титулов. Еще его величали маршалом Рейка, но для Эофорта он всегда останется просто другом.

— Именно так, Верховный ученый Империи, — отплатил другу той же монетой Альвгейр. — Мы настигли их у Астофена и заманили в ловушку у реки.

— У Астофена? — Эофорт пошел рядом с Альвгейром, который подъехал к поилке, чтобы конь утолил жажду. — Странно, что зеленокожие вечно появляются именно у Астофена. Интересно, почему их привлекает именно этот город?

— Какая разница? Они приходят туда. Мы их убиваем.

— На следующий год снова придется ехать и убивать.

Альвгейр кивнул, посмотрел в направлении Большой палаты с развевающимся над ней флагом в северной части города и спросил:

— Есть новости от императора?

Уже прошло девять месяцев с тех пор, как Зигмар отправился на Север. Из города Ютонсрик он отплыл на судах флота графа Мария и повел воинов Империи за стылые моря, в земли, которые многие уже называли Норской. Теперь норсы узнают, каково нападать на его царство.

— А как же, — сказал Эофорт. — С Фаушлага Редван послал весть о том, что корабли Зигмара пристали к берегу в землях удозов, в местечке под названием Хаугрвик.

— Думаешь, они его нашли?

— Герреона? Сомневаюсь, — покачал головой Эофорт. — Мы бы услышали.

Альвгейр кивнул, ибо предполагал, каков будет ответ на его вопрос.

— Когда же Зигмар вернется в Рейкдорф?

— Наверное, скоро. Раз они закончили заморскую войну, значит, уже возвращаются домой.

— Хорошо, — кивнул Альвгейр. — Пора бы ему приехать. Какая же Империя без императора!

Альвгейр был прав. После великой победы над нор-сами князья вернулись в свои земли для того, чтобы перегруппироваться и укрепиться, но Зигмар не поехал в Рейкдорф, а собрал воинов и пошел войной на норсов. Теперь изгнанные племена северян не будут чувствовать себя в безопасности средь мерзлых земель, безнаказанно скрываясь за стылыми водами океана. Но без императора люди племени унберогенов стали беспокойны, попрятались за высокими стенами, ощетинились копьями. Теперь многие торговцы предпочитали наведаться на побережье, в Марбург или Ютонсрик, или шли на восток, в город Трех Холмов, или же на юг, в Сигурдхейм.

Унберогены очень ждали возвращения императора.

Конь опустил голову к воде. За рыцарскими лошадьми прибежали оруженосцы, и Альвгейр похлопал своего скакуна по крутому боку. Разведением боевых скакунов занимался Вольфгарт, которому удалось вывести широкогрудых могучих коней. Им важна была не скорость и высота, а сила и мускулатура, поэтому лошади рыцарей были коренастыми, драчливыми и приученными к сражениям. Их бока защищали железные пластины, которые крепились к упряжи из вареной кожи, шею и голову оберегали от вражеских клинков сочлененные полосы железа и кольчуги.

— Может, зеленокожие снова и снова атакуют Астофен из-за исторического значения города? — предположил Эофорт, возвращаясь к прежней теме.

— Какая разница, из-за чего они его атакуют, — заметил Альвгейр.

— Если бы мы знали причину, то, возможно, могли бы что-то с этим поделать, — проговорил Эофорт, а тем временем оруженосец Альвгейра увел коня, чтобы снять доспехи, обтереть, накормить и напоить. Забота о хорошем боевом коне — занятие непростое и кропотливое.

Альвгейр опустился на придорожную каменную скамью, и тут Эофорт заметил, как устал его друг. Дорога из Астофена была долгой. Хотя ныне в Империи стало гораздо безопаснее, чем во времена Бьёрна, подолгу находиться среди диких мест вдали от островков цивилизации было непросто. В лесной чаще приходилось опасаться не только орков.

— Ну, хорошо, я доставлю тебе удовольствие, ученый, и поговорю на эту тему. Только вот что им там, в Астофене, делать? — сказал Альвгейр, запрокидывая голову назад и подставляя разгоряченную кожу ветерку. — Орки — дикари, которыми движет лишь жажда крови. И никакая сила в мире этого не изменит.

— Может, ты прав, — проговорил Эофорт, присаживаясь рядом с ним. — Только это соображение нагоняет тоску.

— Какое именно? То, что я прав, или же то, что орки никогда не изменятся?

Эофорт улыбнулся:

— Друг мой, я имел в виду орков. Скажи, стоит ли еще выстроенный гномами мост южнее Астофена?

— Да, — кивнул Альвгейр. — А еще на северном берегу воздвигли святилище.

— Правда? И какому же богу оно посвящено?

— Не богу. Зигмару.

— Зигмару? — хмыкнул Эофорт. — Как мило. Остается уповать на то, что этот храм не очень велик и боги его не заметят и не обидятся.

— Само собой, — согласился Альвгейр, снимая шлем и стягивая койф.

Шлем он поставил рядом на скамью и провел рукой по мокрым от пота волосам. Эофорт обратил внимание на то, что на макушке шевелюра маршала поредела и поседела пуще прежнего.

Альвгейр заметил взгляд друга и проговорил:

— Да, ученый, никто из нас не молодеет.

Он улыбался, но Эофорт по глазам воина видел, что тот страшится приближения старости. И выдавил улыбку со словами:

— Верно, друг мой. Даже я начинаю ощущать на себе груз лет.

Какое-то время они молча сидели и смотрели на юношей, которые роились вокруг рыцарей и предлагали отнести копья, отвести лошадей и отполировать доспехи. Воины с улыбкой отклоняли их услуги. Мальчики шли за ними и размахивали палками, словно мечами, пантомимой изображая, как крушат воображаемых врагов.

— Как продвигается учеба? — поинтересовался Альвгейр, кивком указывая на стопку книг на коленях у Эофорта.

— Потихоньку. Ты же видишь, мальчикам интереснее учиться убивать, чем считать и углубляться в поэзию.

— Нам всегда будут нужны воины, чтобы защищаться, — напомнил Альвгейр.

— А также поэты, чтобы их вдохновлять. Художники и мастера, которые увековечат их подвиги. Тальманы, которые займутся снаряжением их армий.

— Молодости не свойственно задумываться об этом, — заметил Альвгейр. — Они жаждут славы, им нет дела до чисел и букв. Не для учения рождены мальчики племени унберогенов. Говорю это не в обиду тебе, ибо стремление к познаниям весьма благородно.

— Не стоит извиняться, — качнул головой Эофорт, — меня огорчает то, что нам все еще нужны воины. Разве основание Империи не предполагало окончания войн?

— Даже роза нуждается в шипах, чтобы себя защитить, — заявил Альвгейр.

— Неужели поэзия? — искоса взглянул на друга Эофорт.

Альвгейр смутился:

— Я прочел ту книгу, что ты мне дал. Ну, того поэта-бригунда, который писал саги. Как, бишь, его зовут?..

— Сигенерт, — напомнил Эофорт. — Я даже не думал, что ты ее прочтешь.

— Прочел, — отвечал Альвгейр. — Только долго читал.

— И что ты о ней думаешь?

Альвгейр пожал плечами и сказал так:

— Многое вылетело у меня из головы, но слова пришлись мне по душе.

Эофорт рассмеялся и встал на ноги.

— Любой поэт именно на это и надеется, — сказал он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Бегство и бой

Кутвин выстрелил между вдохом и выдохом, и стрела с гусиным оперением угодила прямо в основание черепа гоблина. Удивленно взвизгнув, зеленокожий кубарем полетел с волчьей спины. Кутвин достал из заплечного колчана следующую стрелу и пронзил ею горло скакавшего на сером звере гоблина. Один из оставшихся без седоков зверей вскочил на телегу, с морды у него капала кровавая слюна.

Волк бросился на вооруженного громовым луком гнома и опрокинул наземь. Желтые клыки сомкнулись на шее жертвы, и, когда зверь ее перекусил, фонтаном брызнула кровь. Следующая стрела Кутвина поразила глазницу хищника, который с мучительным воем упал рядом с погибшим гномом.

Гоблины то ли не понимали, что их атакуют с другой стороны, то ли им не было до этого дела. Они пустили целый шквал зазубренных стрел. Большинство засело в древесине фургонов, не причинив никакого вреда, но один гном все-таки упал, сраженный двумя пронзившими грудь стрелами. Скачущие верхом гоблины не преминули воспользоваться случаем, и двое из них приказали волкам запрыгнуть на фургоны.

Одна стрела Кутвина вонзилась в бок первого волка, вторая — в заднюю ногу другого. Гномы напали на поверженных наземь зеленокожих и прикончили быстрыми и точными ударами топоров. Прозвучал выстрел громового лука, который выбил из седла еще одного гоблина.

Кутвин убил еще трех волков и вышиб из седел четырех гоблинов, на этом запас стрел кончился. Тогда он прислонил лук к дереву и достал охотничий нож — клинок в фут длиной, который пролил на своем веку немало вражеской крови. Тем временем погибли еще два гнома: одному стрела вонзилась в шею, другому гоблинский клинок вспорол живот. Вновь заговорил громовой лук, и очередному гоблину снесло полчерепа.

Кутвин побежал вниз, к дороге, вскочил на спину волку и вонзил нож в бок всаднику-гоблину. Зеленокожий завопил, агонизируя, и Кутвин сбросил его труп на землю. И тут же пырнул окровавленным кинжалом волка в спину. Хищник взвыл и покатился по земле, пытаясь скинуть непрошеного всадника. Кутвин легко соскочил с волчьей спины и, пока противник пытался встать на ноги, перерезал ему горло.

Но тут на него бросился еще один волк, когтистыми передними лапами полоснул по бедру и опрокинул наземь. Кутвин увернулся от клыков, которые норовили вонзиться ему в горло. Выпростав вперед руку с ножом, он изо всех сил саданул хищника рукоятью в пасть. От удара выкованного в Империи железа желтые клыки зверя щелкнули, зловонная морда запрокинулась назад, и волк зарычал. Один из гномов выскочил на дорогу и побежал к Кутвину на подмогу, но тут какой-то или более удачливый, или вернее прицелившийся гоблин выстрелил, и в шее спасителя качнулась стрела.

Гном упал на колени, кровь ручьем хлынула на кольчугу. Он рухнул наземь, а гоблин уже целился в Кутвина.

Громыхнул выстрел громового лука, и последний гоблин свалился со спины волка с пробитым черепом.

Кутвин вскочил на ноги, а волки, освободившись от шпор и понуканий жестоких седоков, скрылись в лесу. На просеке стало тихо, только тяжко хрипели раненые звери.

Нога у Кутвина болела, но раны оказались неглубокими. Он перелез через фургоны и осмотрел каждого гнома. Жив оказался только один, тот самый, выстрел которого спас ему жизнь. В груди у него торчала стрела, у нее было грубо сделанное кривое древко и хлипкое оперение из чего-то похожего на вороньи перья.

Бороду гнома, заплетенную в три толстые косицы, внизу венчали три железных кольца. Почернели обожженные порохом щеки. Он был лыс, от болезненной гримасы густые брови сошлись на переносице. Слюна покраснела от крови, взгляд стал тусклым и несфокусированным.

— Ты тяжко ранен, — сказал Кутвин. — Может, ты выживешь, если нам удастся добраться до Рейкдорфа.

В страдальческом замешательстве гном посмотрел на него и что-то пробормотал на своем странном, резко звучащем наречии. Кутвин ничего не понял и покачал головой со словами:

— Не знаю, что ты хочешь сказать. А ты меня понимаешь?

Гном медленно кивнул, задумчиво и отстранённо.

— Мои товарищи? — спросил он.

— Все мертвы.

Гном снова кивнул, и Кутвин даже испугался интенсивности отразившихся на его лице страдания и злости. Он скорбел о гибели друзей, но делал это совсем по-другому, чем люди.

— Они были родней тебе? — спросил Кутвин, помогая гному сесть.

— Все гномы приходятся родственниками друг другу, — ответил гном таким тоном, словно его умышленно оскорбили.

— Прости за вопрос, — извинился Кутвин. — Теперь потерпи. Нужно достать стрелу, будет больно.

Гном взглянул на торчащую стрелу и проговорил:

— Не говори о боли, человече, просто сделай то, что нужно, прежде чем я умру от старости.

— Как хочешь. Я сосчитаю до трех и потом…

Он быстрым рывком выдернул стрелу. Гном взревел от боли и ударил кулаком, норовя заехать Кутвину по голове. Только Кутвин ожидал чего-то подобного и увернулся от удара. Из раны полилась кровь, у гнома закатились глаза от боли, которая, казалось, грозила лишить его сознания.

— Эй, оставайся со мной, житель гор! — позвал его Кутвин, придерживая гнома в положении сидя. — Ну же, посмотри на меня! Слушай, тебе нельзя терять сознание, иначе ты умрешь. Наверняка поблизости шныряют другие гоблины, и вскоре они прискачут сюда верхом на волках. Если хочешь вновь оказаться в горах, нужно встать и идти со мной!

Гном схватился за край фургона. Казалось, лишь гнев придает ему сил. От плащей мертвых гномов Кутвин отрезал полосы ткани для повязок. Гном наблюдал за его действиями, потом спросил:

— Как тебя зовут, человече?

— Я Кутвин, унбероген.

— Племя Молотодержца… — проговорил гном. От потери крови и усталости речь его даже сделалась более мягкой.

— Совершенно верно, — подтвердил Кутвин, который теперь старательно перевязывал рану гнома. Конечно, было бы гораздо лучше наложить повязку с заживляющими примочками, только все пузырьки остались в дорожном мешке.

— А ты кто? Как тебя звать, житель гор?

— Диплок, — слабым голосом, словно издалека, отозвался гном. — Гриндан Диплок из Жуфбара, инженер цеха мастеров Варн Дража, хранитель…

Голос гнома смолк. Донесшийся с юга волчий вой подсказал Кутвину, что пора трогаться в путь.

Поддерживая гнома, он двинулся туда, где оставил у дерева лук, и, пока на их след не напали, понадеялся насколько возможно увеличить расстояние, отделявшее их от гоблинов.

— Погоди… — пробормотал Диплок. — Нужно взять…

— У нас нет времени, житель гор, — отрезал Кутвин, волоча на себе раненого гнома в глубь леса.

Можно было бы не беспокоиться, если бы за ними гнались зеленокожие покрупнее — сильные, но глупые. Но гоблины хитры и очень скоро нападут на их след. Кутвин в одиночку легко бы от них ушел, но когда приходится тащить на себе раненого гнома…

Задача не из легких.

— Дай-ка мне щипцы, сынок, — попросил Гованнон, щурясь на оранжевый огонь кузнечного горна.


Он ловил воздух рукой до тех пор, пока Бизен не вложил ему в ладонь теплый металл. Перед Гованноном ярким пламенем пылал горн. Рев огня и шипение капель воды, падающих с вращающегося колеса, приводящего в движение кузнечные мехи, служили для него слуховыми ориентирами, когда он сунул щипцы в раскаленный горн.

Гованнон крепко держал железо щипцами, потом достал его и положил на наковальню. Запахло горячим металлом, и по желтовато-оранжевым отблескам он понял, что пришло время ковать. Он почти ничего не видел, но чутье в работе с металлом по-прежнему не подводило его.

— Самое то, пап, — подал голос Бизен. — Разогрелось на славу.

— Верно, я понял, — кивнул Гованнон, передал сыну щипцы и нашарил среди рабочего инструмента молот.

Изогнутая рукоятка из орехового дерева скользнула в руку, и он, примеряясь, приподнял инструмент, а потом обрушил на железную заготовку резким и мощным ударом. Последовало еще несколько ударов, кузнец входил в рабочий ритм, а Бизен поворачивал брусок, который постепенно удлинялся. До того они уже проделали грубую работу и подготовили длинный брусок железа, из которого теперь ковали клинок.

Он станет мечом Великого рыцаря Империи. Во время отсутствия императора Альвгейр трудился не покладая рук, защищая страну от врагов.

— Поворачивай-ка еще, — попросил Гованнон, — после каждого удара.

— Хорошо, пап, — кивнул Бизен. — После каждого, ага, па. Как скажешь.

Доверяя своим интуиции и опыту, Гованнон прошелся молотком по всей длине железного бруска. Все, что он видел перед собой, — это неясный желтовато-золотой контур, и лишь по скрежету горячего металла по наковальне мастер узнавал о том, что Бизен поворачивает брусок. Кузнец считал удары и таким образом вычислял необходимую длину будущего клинка. Перед тем как коснуться молотом металла, он снял мерки с Альвгейра и на предмет веса и балансировки опробовал любимый меч маршала. Великий рыцарь Империи предпочитал оружие с немного смещенным к концу центром тяжести. Чтобы сражаться таким мечом, требовалась более точная и сильная рука, но зато удар получался более мощным. Руду, из которой ковали меч, привезли из Стенающих холмов, что в землях черузенов, а значит, в ней меньше примесей, и клинок выйдет блестящий и яркий.

— С виду достаточно длинный? — спросил он сына.

— Да, пап, в самый раз.

Гованнон провел по лбу загрубевшей рукой и сморгнул повисшие на ресницах капельки пота. На долю секунды он ясно увидел четкие очертания сына — исполина девятнадцати лет отроду с умом ребенка.

Закручинился кузнец, чувство вины затопило сердце.

Именно на перевале Черного Огня все изменилось.

Гованнон и Бизен сражались в рядах унберогенов и разили зеленокожих мощными ударами молотов. Бились они много часов подряд и уже почти разгромили врагов. До победы было рукой подать, и лишь это давало им силы продолжать бой уже за гранью выносливости.

Вдруг на их отряд упала тень, повисло отвратительное зловоние, и с фланга вломился тролль со складчатой кожей. Высота его превышала три человеческих роста, в гортанном хриплом реве слышалось слепое стремление убивать. Страшилище размахивало толстым, как ствол дуба, бревном. Одним ударом тролль до смерти зашиб шестерых.

Многие в ужасе побежали, но Гованнон и Бизен держались непоколебимо. Их молоты казались несоизмеримо малы по сравнению с этой горой мышц. Отец с сыном пользовались большим уважением среди унберогенов, вокруг них сплотились воины, и все вместе они атаковали отвратительное существо. Тролль зловеще ухмыльнулся, обнажив поломанные зубы и наполовину пережеванную плоть в жуткой пасти, но рот он разинул не в предвкушении скорого поступления пищи. По животу чудовища пробежала судорога, и из пасти извергся едкий поток кислотной желчи.

Гованнон оказался в числе самых удачливых. Он возглавлял атаку и избежал участи быть заживо изъеденным смертоносной кислотой. Желчь тролля брызнула на шлем; только после трехчасового жаркого боя он поднял забрало. Капли вязкой желудочной жижи попали в глаза, и он испытал такую жуткую боль, страшнее которой в мире не бывает. Орвад плеснул ему воду в лицо, но было уже поздно.

Он помнил, как к отвратительному исполину бросился Бизен. Тролль взмахнул тяжелой дубиной и поверг его наземь, где он и остался лежать с вогнутым, словно битое яйцо, черепом. На этом закончилось сражение отца и сына. Спустя несколько дней Гованнон очнулся в палатке хирургов. От яркого света болели глаза, и теперь он видел лишь смутные очертания предметов.

Несмотря на быструю помощь побратима Орвада, кислота успела безвозвратно испортить его глаза, и кузнец практически потерял зрение. Орвад погиб в бою, но с помощью одного из посыльных Гованнону удалось разузнать о сыне. Потребовалось целых два дня, чтобы разыскать его среди тысяч раненых. Парень был жив, только часть его светлых мозгов осталась на грязном песке перевала.

Изъеденные ядом тролля глаза Гованнона не могли плакать. Отец сидел подле сына до тех пор, пока их не разместили по фургонам, чтобы отвезти обратно в Рейкдорф.

Перевал Черного Огня забрал его зрение и разум сына, но не проходило дня, чтобы кузнец с радостью не вспомнил, что сражался тогда с ордой зеленокожих.

— Па? — подал голос Бизен. — Пап, что случилось?

Гованнон стряхнул оцепенение и, прищурившись, взглянул сквозь темную туманную завесу на расплывчатые очертания сына, который держал в щипцах будущий меч. Гованнон покачал головой, сетуя на свое неблагоразумие. Металл остыл, работать с таким уже нельзя, придется нагреть повторно. Что безответственно, поскольку после многих нагревов качество клинка ухудшается.

— Ничего, сынок, — отвечал Гованнон. — Давай-ка разогреем металл, иначе этот меч будет не лучше дубины зеленокожего.

— Верно, па, — согласился Бизен. — Разогреем, ага, раскалим.

Железную болванку поместили в огонь.

Невидящими глазами Гованнон смотрел на кипучий жар и в тысячный раз сожалел о том, что поднял тогда забрало шлема.

— Эко вышло дело, — пробормотал он; слова его потонули в реве горна.


Враги догоняли, теперь они совсем близко. Кутвин уходил от погони так быстро, насколько мог, учитывая раненого гнома, который то и дело спотыкался. На Кутвина приходилась большая часть веса Диплока, оттого они шли недостаточно быстро и с трудом сохраняли продвижение в секрете. Их окружала таинственная чаща леса, в которой легко заблудиться, но Кутвин не раз бывал здесь и не мог сбиться с пути.

Лес был суров — друг тому, кто понимает его жизнь, и смертельный враг тому, кто не уважает его должным образом. Кутвин знал, как находить дорогу в диких дебрях, но гоблины в тенистой чащобе тоже чувствовали себя как дома. С преследователями их разделяла в лучшем случае миля. Ветер доносил подвывание волков, и, хотя Кутвин пытался двигаться под таким углом, чтобы их с гномом запах до них не доносился, это оказалось невозможным. Пытаясь избавиться от погони, он старался идти по твердой и каменистой земле, переходил через неглубокие ручьи и оставлял ложный след. Это отнимало время, но гоблинов со следа не сбило.

Чтобы дать раненому гному передохнуть, Кутвин периодически останавливался, а заодно ставил капканы. По крайней мере один волк попался — сзади донесся жалобный вой. Но вечно бежать с раненым гномом он не сможет. Кутвин знал, что рано или поздно придется развернуться и биться с врагами. У него не хватило времени на то, чтобы выдернуть стрелы из трупов волков и гоблинов, но в дорожном мешке лежал запасной колчан с дюжиной стрел. Конечно же, воевать с волками и гоблинами в одиночку, вооружившись лишь луком и охотничьим ножом, непросто, поэтому следовало тщательно продумать засаду.

Сквозь высокий балдахин переплетенных ветвей Кутвин взглянул на небо, пытаясь прикинуть, сколько осталось идти до реки. Вдалеке слышался плеск, прохладный, отчетливый аромат воды смешивался с запахом зелени под пологом леса. Чтобы удрать от зеленокожих, нужно правильно выбрать курс.

Диплок споткнулся и, едва не упав сам, чуть не повалил на землю Кутвина.

— Эй, житель гор! — прошипел Кутвин. — Давай-ка шевели ногами!

— Нужно… вернуться назад… — задыхаясь, выдохнул гном, и Кутвин заметил, что борода у него окрасилась красным.

— Нет, если тебе хочется жить, — отрезал он.

Диплок еще что-то пробормотал, только Кутвин не понял что. Они вновь пошли вперед, но не успели одолеть десять ярдов, как гном упал. Кутвин свалился вместе с ним и откатился вбок, чтобы уберечь лук.

— Будь ты неладен! С тобой одни неприятности, — в сердцах прошептал он.

Меж деревьями плыл волчий вой. Сперва он раздался с востока, но ответ пришел с запада. Прямо за спиной беглецов тоже догоняли по крайней мере четыре зверя. Кутвин знал, что их хотят окружить и отрезать пути к отступлению.

Какое расстояние отделяет их от врага? Прислушиваясь к эху, он счел, что не больше полумили. Выругался и, схватив гнома за тунику, взвалил на плечи.

— Ох, ну и тяжеленный же ты! — сказал он, обращаясь к потерявшему сознание гному.

Ростом житель гор был намного ниже Кутвина, зато весил не меньше здоровенного мужика. Сгибаясь под тяжестью раненого, Кутвин продолжил путь и пошел на шум реки, надеясь на то, что выйдет из леса как раз там, где нужно.

Пот застилал Кутвину глаза. Он потерял счет времени и расстоянию, все бежал и бежал. Наконец за деревьями он увидел просвет и услышал грохот низвергающейся вниз воды. Невзирая на полное изнеможение, Кутвин улыбнулся — лес вывел его именно туда, куда надо. Волчий вой сделался громче. Звери знали, что деваться ему некуда, и теперь нагоняли страху.

— Что ж, посмотрим, кто кого, — сказал Кутвин, выбираясь из леса на берег быстрого притока Рейка, который мчался с высоких пиков Серых гор, тек по лесистым возвышенностям и нес воды по плодородным южным землям Империи.

Река футов в пятьдесят шириной бежала на север в кувыркающихся шапках белой пены и черных водоворотах. Она была неглубока — ярд или около того, но чтобы удержаться на ногах и перейти такую быструю реку, Кутвину придется собрать все свои силы.

Из расширявшейся перед водопадом реки торчали скользкие валуны. Над верхним краем водопада, откуда поток с грохотом низвергался в широкий скальный бассейн далеко внизу, повисла мерцающая радуга.

Кутвин прислонил гнома к валуну у самой кромки воды. Раненый был ужасно бледен, и Кутвин сомневался, что вылечить его смогут даже самые искусные целители Рейкдорфа. Рисковать жизнью ради спасения гнома, который, скорее всего, не протянет до вечера, — какой жалкий конец!

Над водой свисали тяжелые ветки ив и берез, тут же росли молодые и гибкие деревья. Кутвин достал из ножен охотничий нож, затем поспешно осмотрел самые длинные и тонкие ветви.

Из леса донесся волчий вой. Кутвин знал, что времени у него мало.


Тяжело дыша и обливаясь потом, Кутвин взвалил Гриндана Диплока на плечи и вошел в воду. Горная река была так холодна, что даже дух перехватило. Поток грозил сбить его и понести к водопаду, но благодаря дополнительному весу гнома Кутвин удерживался на ногах. Он закусил губу, пытаясь сохранить равновесие.

В дюжине ярдов справа голодным зверем грохотал и ревел водопад. Кутвин старался не думать о том, каково насмерть разбиться о скалы там, внизу. С трудом передвигая ноги по илистому каменистому дну, он добрался до середины реки. Прямо перед ним возвышался гладкий блестящий валун, отполированный водой за долгие века. Кутвин сгрузил с плеч гнома и, чтобы его не унесло, припер к камню спиной.

Из леса выскочили семь волков, у каждого на спине сидело по вооруженному мечом и луком гоблину. Из-под капюшонов зеленокожих донесся похожий на чириканье визгливый хохот, крючковатые носы подрагивали от нетерпения. Они выкрикивали проклятия на своем мерзком языке, выхватывали из-за спины короткие луки.

В свою очередь, Кутвин тоже натянул тетиву и послал стрелу прямо в пасть рычащего волка, свалив его на землю. Гоблин скатился со спины убитого зверя и плюхнулся в воду. Он визжал от страха, пока стремительное течение несло его к водопаду. Вскоре грохот воды поглотил его вопли. Четверо волков, оскалившись так, что были видны не только клыки, но и десны, вошли в реку. По валуну царапнула стрела с черным древком, Кутвин вздрогнул, развернул лук и прицелился.

Потом выдохнул и выстрелил. Стрела пролетела по воздуху и рассекла узел, связывавший тонкие деревца перед склоненными ветвями плакучей ивы. Деревца резко распрямились, подобно плечу положенной на бок катапульты, и хлестнули по скачущим верхом на волках гоблинам. Двух хищников на мелководье сбило с ног, и они в ужасе взвыли, когда их понесло вниз по реке к водопаду. Вместе с наездниками они исчезли за обрывом. Пока оставшиеся гоблины в смятении наблюдали за происходящим, Кутвин натянул тетиву и спустил очередную стрелу.

Она пронзила грудь гоблина, чей волк успел быстро отпрыгнуть и избежал западни. В ответ прилетела стрела со стороны гоблинов и рассекла Кутвину кожу на лбу. Кровь мигом залила лицо. Четыре оставшихся волка прыгнули в реку. Поджарые хищники продвигались вперед, а гоблины изо всех сил цеплялись за своих скакунов.

Кутвин подождал, пока они подобрались к нему на расстояние дюжины ярдов, и следующую стрелу послал в палку, которую до того втиснул под загодя подготовленный камень вверху по течению реки. Стрела вошла в дерево, но ветка не шевельнулась. Волки рычали и лязгали зубами, продвигались вперед и явно стремились поскорее разорвать человека на куски. Кутвин снова выстрелил в заготовленную палку, и на ceй раз она выскочила из мягкого илистого дна.

Камень опрокинулся, и освободившаяся вода настигла волков. Они ничего не могли поделать с мощным потоком, и всех, за исключением двух, стремительное течение понесло к водопаду. Когда они упали с обрыва, стих волчий вой и истошный визг ошалевших от страха гоблинов.

Не успел Кутвин поздравить себя, как гоблинская стрела отскочила от валуна и рикошетом разрезала тетиву его лука. Кутвин бросил бесполезный теперь лук на дальний берег реки. Бросок удался, и оружие приземлилось среди папоротника. Сам он не мог сдвинуться с места, опасаясь утопить гнома, поэтому пришлось достать нож и подготовиться к встрече двух последних преследователей.

Волк боролся с течением, и не успел он добраться до притаившегося под прикрытием валуна Кутвина, как тот первым нанес удар. Одной рукой он придерживал гнома, а другой полоснул волка по морде, в то время как гоблин собирался напасть на него с мечом. Зверь взвизгнул от боли, а всадник промахнулся. Кутвин всадил наконечник кинжала в горло зеленокожего. Гоблин качнулся назад и что есть силы рванул скакуна за повод, но мощная река нетерпеливо подхватила их и унесла вниз.

Последний волк вошел в реку выше остальных и потому мог использовать силу течения. Подплыв, он бросился на человека и лязгнул челюстями в каком-то дюйме от его лица. Гоблин нанес удар ржавым клинком. Кутвин отклонился в сторону, и Гриндан Диплок соскользнул с валуна и с головой ушел под воду.

Кутвин стукнул волка кулаком в морду и всадил нож в бок гоблина. Оба метнулись прочь, и он крутанул кинжал в плоти зеленокожего, быстро выдернул оружие и нанес удар волку в голову.

Резко прекратился жалобный визг, и трупы, лениво покачиваясь, исчезли за кромкой водопада. Кутвин глубоко вдохнул и вытащил гнома из воды. Глаза его были закрыты, и сложно было сказать, жив он или мертв.

Вглядываясь в опушку леса в поисках врагов, Кутвин отбуксировал Гриндана Диплока к дальнему берегу реки и вытащил на берег.

Приложил кончики пальцев к горлу гнома и нащупал пульс. Слабый, но ровный. Мешок у Кутвина промок, но пропитанная маслом подкладка уберегла содержимое от воды. Сняв с гнома мокрую одежду, Кутвин завернул его в шерстяное одеяло, которое достал из мешка, и растер ему руки и ноги, восстанавливая кровообращение.

— Хорошо еще, что ты без сознания, житель гор, — сказал Кутвин. — Не думаю, что ты бы пришел в восторг от моих действий.

Довольный тем, что гном не собирается умирать от переохлаждения, Кутвин быстро снял с ран повязку, наложил заживляющую припарку из валерианы и паучьего листа и перевязал пропитанными уксусом льняными полосами. Гном проворчал что-то на своем непонятном языке. Закончив перевязку, Кутвин привалился к стволу дерева и сделал несколько медленных глубоких вдохов. Больше он ничем не мог помочь гному, а до Рейкдорфа оставалось еще несколько дней пути.

Диплок или выживет, или умрет.

Приближалась ночь, и следовало подумать о прибежище. На соседнем дереве Кутвин заметил отметину и, следуя этим знакам, потащил гнома в глубь леса к укрытию, состоявшему из нависающей над землей скалы и поваленных деревьев. Внутри оказался очаг, предыдущий обитатель оставил даже хворост для костра и вязанку дров для следующего путешественника, который найдет здесь приют.

Кутвин признал стиль, в котором были сложены поленья для костра. Хотя ему не доводилось встречаться с этим человеком, он знал, что это охотник, который пользуется преимущественно правой рукой и немного хромает. Его следы — когда Кутвин мог их обнаружить, — всегда были глубже на обратном пути домой, значит, обычно он удачлив на охоте. Жил он в одном или двух днях пути отсюда, где-то среди высоких горных кряжей юго-востока.

Кутвин достал трутницу и без труда зажег огонь. Очаг охотник сложил на славу, и скоро небольшой костер обогрел пещеру. Уютно потрескивало пламя, Кутвин расслабился и закрыл глаза. Но спать было нельзя. Когда на страже стоять способен только один из двоих, лучше в ночное время бодрствовать.

Гриндан Диплок что-то проворчал во сне, и среди неразборчивого бормотания Кутвин уловил несколько слов на рейкском наречии, произнесенных с сильным акцентом.

Одно из них было «закопанный», а другое — «оргамн».

Попробуй, разберись. Может, эти гномы продавали музыкальные инструменты?

Выбросив из головы бессвязный бред раненого, Кутвин решил не теряя времени натянуть на лук новую тетиву.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Новые друзья и старые враги

Армия императора с победой вернулась в Рейкдорф. Среди дюжины верховых рыцарей ехал на черном жеребце Зигмар, а сзади шли вереницей две тысячи воинов. По возвращении войска из-за моря к нему примкнули жаждущие сражений деревенские юноши, а также воины из отдаленных земель, решившие служить под знаменем Империи.

Несмотря на то что Герреону удалось ускользнуть, изначально кампания планировалась для устрашения норсов, которым следовало дать знать, что в своем пустынном царстве снега и льда они не будут в безопасности. Эту задачу воины выполнили, а потому встретить их собрались тысячи жителей, которые, приветствуя победу, размахивали мечами и топорами.

Когда разнеслась весть о прибытии императора, с каждой башни полился колокольный звон, школьные классы опустели. Сначала приехал с войны Великий рыцарь Империи, теперь вернулся сам император. Воистину благословен город Рейкдорф! На улицах выстроились мужчины, женщины и дети, которые приветствовали славных воинов и поочередно выкрикивали имена Зигмара и Ульрика.

Вместе с императором прибыл Конн Карстен с сотней воинов-удозов — суровых мужей в длинных килтах и нагрудных доспехах из вареной кожи. Каждый нес на плече длинный палаш с плетеной рукояткой, за спиной — круглый, затянутый кожей щит. Шумные удозы держались весьма смело, казались абсолютно уверенными в себе и посмеивались над дисциплинированными унберогенами.

Зигмар ехал в выкованных гномами доспехах, серебряном шлеме и высоко держал Гхал-Мараз — символ свой власти. Молот говорил жителям Рейкдорфа о дружбе и верности между людьми и горным народом. Империя чуть не рухнула в Мидденхейме, и в тяжелые времена полезно было напомнить людям о всем хорошем, что у них есть. Прошло много лет с тех пор, когда в Рейкдорф наведывался король Курган, и Зигмару очень хотелось как-нибудь посетить горное царство брата-короля.

Вольфгарт в Рейкдорф не вернулся. Вместе с Зигмаром он доехал до замка тюрингского графа Отвина, откуда свернул на восток, в земли азоборнов. Его жена Медба и дочь Ульрика нынче жили в городе королевы Фрейи Азоборнской. Никто не называл Фрейю иначе, чем королева. Никто не осмеливался. Как и королю берсерков, этой союзнице Зигмара тоже оказалось тяжко расстаться с прежним титулом.

За императором следовали богато украшенные похоронные дроги, которые везли четыре белых коня — самые лучшие из южного табуна Вольфгарта. На них лежал железный гроб, укрытый сине-кремовым флагом Мидденхейма. В нем покоилось тело Пендрага, забальзамированное камфарой и порошком селитры. За свою неоценимую службу Пендраг удостоится чести быть похороненным на холме Воинов. Зигмар ехал по улицам своего города и купался в любви своего народа — истинный героический воин-император, которого ждали его люди. Который был нужен им.


Очаги Большой палаты ярко пылали, наполняя ее светом и теплом. На вертелах жарилось три кабана, которые еще утром бегали по лесам севернее Рейкдорфа, и от вкусного запаха сочного мяса у всех слюнки текли. Собравшиеся возблагодарили бога Таала за пищу, и прислуживавшие в палате девушки стали обносить празднующих воинов подносами с блюдами жареного мяса и деревянными кубками с пивом.

Удозы много пили и под пронзительную музыку волынок пели заунывные печальные песни. Воины унберогенов пытались подпевать, хотя монотонный язык жителей северных земель Империи был совершенно непонятен южанам. В Большой палате царила дружеская атмосфера, ведь целый год воины бились бок о бок. Много клятв верности было заключено между удозами и унберогенами. А эти клятвы ложатся в основу силы Империи.

Зигмар сидел на своем троне. Он снял доспехи, оставив лишь мерцающий нагрудник, и набросил на плечи плащ из медвежьей шкуры. У его ног свернулись два пса — Лекс и Кай, а обжора Ортульф бегал по палате в поисках объедков. На почетном месте по правую руку от Зигмара сидел Конн Карстен, по левую — Альвгейр и Эофорт. Хотя оба почтенных мужа помогали ему руководить Империей в самые ее темные времена, Зигмару очень не хватало житейских советов Вольфгарта и Пендрага.

Когда-то Большая палата звенела от ужасного пения и малопристойных шуток Вольфгарта, но теперь он все больше времени проводил со своей семьей в Трех холмах. Зигмар его не винил, потому что невозможно отказаться от такой женщины, как Медба. Впрочем, как и от любой азоборнки, подумал Зигмар, вспоминая, каким образом он сам склонил королеву Фрейю дать ему клятву меча.

После смерти графа Вольфилы во главе удозов встал Конн Карстен, который перед лицом вторжения норсов сумел объединить вечно ссорящиеся кланы в единую боевую силу. Если бы не Карстен, Север пал бы задолго до того, как армия императора смогла прийти Мидденхейму на помощь.

Этим вечером собравшиеся почтут проявленную в войне против норсов храбрость Конна и отпразднуют его назначение на пост графа удозов. Повод был очень значительный, а потому на пир в Большой палате собралось великое множество воинов, в том числе удозы под предводительством Карстена. Но с самого начала виновник торжества говорил мало и на вопросы отвечал немногословно. Он потягивал пиво и явно собирался довольствоваться ролью скорее наблюдателя, чем участника праздника.

Зигмар с уважением относился к некоторой замкнутости нового князя, на долю которого выпало немало тяжких испытаний. Серебристые волосы Конна и борода были коротко подстрижены. Тогда как его воины пили и шумно праздновали, он был сдержан и явно не расположен к беседе.

В Большой палате он единственный представлял князей Империи, никого из них в Рейкдорфе сейчас не ждали. После общего сбора армий и сражения у Мидденхейма вожди племен занимались делами в своих землях. По возвращении Зигмар получил послания от Фрейи и Адельхарда, которые сообщали об увеличении численности зеленокожих в Краесветных горах, об отрядах лесных зверолюдей в южных пределах и участившемся взаимодействии между разбойниками и пиратами Севера. И Кругар, и Алойзис докладывали о появлении множества восставших из могил мертвецов, которые нападали на живых, и молили императора о помощи. Альдред Эндальский сообщал об участившихся нападениях неизвестных морских пиратов.

Как-то раз Эофорт сказал, что победа и основание Империи — это еще цветочки. Ягодки будут потом. Теперь Зигмар начал понимать, что тот имел в виду. Мало основать Империю, нужно ее сохранить. Врагов всегда будет привлекать столь лакомый кусок, очень важно выстоять перед надвигающейся тьмой.

Компанию Карстена приятной не назовешь, но Зигмар знал, что этот человек — ключ к безопасности его земель. Пусть лучше северными болотами правит дельный и знающий человек с тяжелым характером, чем жизнерадостный друг, который не может отличить один конец меча от другого. И все же Зигмара огорчало, что ему никак не найти общего языка с мрачным удозом, как будто между ними пролегала непроходимая бездна. Конечно же, император не ждал, что станет так же близок со всеми своими графами, как с друзьями; как правитель он осознавал, что это ни к чему. И все же почитать человека союзником и не знать его — тоже не пойдет.

Зигмар обратился к Конну Карстену:

— Можно тебя кое о чем спросить, Конн?

Недавно возведенный в графы правитель медленно кивнул, словно опасался подвоха со стороны Зигмара.

— Сегодня у тебя знаменательный день, — начал Зигмар, помня о том, что северянина могут рассердить цветистые слова да топтание вокруг да около. — Теперь ты граф Империи. Хоть бремя возложенной на тебя ответственности тяжело, велико и уважение к тебе. Но ты кажешься расстроенным, словно стоишь у могилы побратима. Отчего?

Карстен отставил пивную кружку и утер губы рукавом.

— Мой господин, за последние полтора года я потерял столько людей, что просто не в силах праздновать. Волки с Севера нанесли большой ущерб моему племени, разорили наши земли. В каждой деревне полно вдов, среди моих людей слишком часто видишь тех, кто носит черные траурные платки. Всегда именно мы первыми принимаем удар топоров норсов. Помня об этом, сложно радоваться.

Зигмар покачал головой, жестом показывая на собравшихся воинов, и сказал:

— Похоже на то, что твои воины радоваться не разучились.

— Они молоды и глупы, — сказал Карстен. — Они почитают себя бессмертными и не страшатся смерти. Если они проживут чуть подольше, то поймут, сколь обманчивы подобные мысли.

— Мрачная точка зрения, друг мой.

— Скорее, реалистичная. За свою жизнь я похоронил трех жен и шестерых детей. Когда-то я думал, что смогу получить все сразу: и жизнь воина с победами и сражениями, и любящую жену, и семью, к которой буду с радостью возвращаться. Уж ты-то должен меня понимать.

Зигмар вспомнил Равенну, но мысль о ней теперь приносила не боль, а покой и убежденность в том, что она жива в его сердце.

— Ты прав, мне ведома боль от потери дорогих людей. Много лет назад я лишился любимой, а моего лучшего друга убил тот, кого я некогда звал братом. Каждая смерть в Мидденхейме стала невосполнимой утратой, но я знаю точно: жизнь того, в ком не осталось надежды и радости, прожита зря. Мне ведома суровая правда жизни в Империи, друг мой. Я знаю, как она опасна, часто коротка и жестока. Именно поэтому нам нужно дорожить каждым счастливым мгновением, которое даруют нам боги.

— Видимо, таков образ мысли унберогена. Но не мой, — сказал Карстен. — Если ты считаешь нужным, живи в надежде, я же ни на секунду не забуду о том, что все смертно.

— Взгляни на Рейкдорф и оцени, чего мы достигли. Погляди: растут города Империи, становятся сильнее. Однажды у нас будут такие границы, которые нарушить не посмеет ни один враг, даже самый могучий. Люди будут жить в мире и довольстве.

Конн Карстен отпил пива и улыбнулся:

— Не мне называть тебя глупцом, мой император, но я думаю, что это твое убеждение весьма наивно. Всегда придется сражаться за то, что дорого. Ты уже отразил два грозных вторжения. Грядут следующие. Если враги преуспеют в одном из них, через поколение никто об Империи даже не вспомнит.

— Прежде мне уже доводилось слышать подобную точку зрения, Конн, — невесело улыбнулся Зигмар. — Таким же аргументом меня пытался сломить некромант Морат. Если мы будем жить в страхе, что все пойдет прахом, то никогда ничего не построим, никогда не достигнем ничего. Так я жить не могу; я буду строить и ценой своей жизни защищать достигнутое. И ты, Конн, являешься частью этого, жизненно важной частью. Без твоей помощи мне не справиться. Только ты можешь и впредь объединять кланы и быть моим мечом на Севере.

Карстен улыбнулся, лицо его вмиг преобразилось. Слова Зигмара польстили ему, но северянин почувствовал их искренность, и настроение его улучшилось. Он поднял кружку пива и чокнулся с Зигмаром.

— За это я выпью, — заявил Карстен. — Но мне-то известно, кто я. Сварливый старикан, которого таны кланов терпят графом только потому, что знают: любой другой клан меня тоже ненавидит. У меня нет сыновей, а потому эти самые таны, ни на секунду не забывают, что через несколько лет избавятся от меня. Они могут и подождать.

Зигмар протянул руку, и Конн Карстен ответил рукопожатием.

— Так пусть же они ждут как можно дольше, — проговорил Зигмар.

Конн Карстен рассмеялся, и тут откуда-то из-за стен Большой палаты донесся звон колокола.


Праздновали еще часа три, но вскоре после разговора с императором Конн Карстен попросил его простить и удалился. Когда, покачиваясь, разошлись последние воины, а кое-кого даже пришлось уносить, Зигмар встал с трона и прошелся вдоль обширного зала выстроенной гномами Большой палаты. Стены были сложены из черного камня, который добывали в глубине Краесветных гор. Суровые гномы доставили его сюда на телегах, а потом под руководством Аларика возвели Большую палату.

Зигмар знал, что соплеменники прозвали Аларика Безумным, причем наградили этим прозвищем гнома крайне уравновешенного и прагматичного. Ныне Аларик трудился в глубине гор и ковал двенадцать могучих мечей для графов Империи. Перед битвой на перевале Черного Огня Пендраг изготовил для каждого из королей, предводителей племен, по щиту удивительной работы, и король Курган распорядился выковать и преподнести Зигмару мечи, которые будут под стать щитам.

Сам Аларик доставил Зигмару перед сражением за гору Фаушлаг первый меч — клинок, равного которому в царстве людей не было. Несмотря на то что оружие вручили Зигмару, он подарил его Пендрагу, графу Мидденхейма, а после его смерти меч перешел к Мирзе — некогда Вечному Воителю, а ныне новому графу.

Зигмар опустился на скамью и в лужице пролитого пива лениво набросал очертания волка. Он скучал по друзьям. Время раскидало их по разным уголкам Империи, и хотя каждый занимал свое законное место, Зигмару все равно хотелось бы быть рядом с ними. Удивительно, но ему не хватало даже дерзкого, необузданного Редвана. Молодой воин вместе с Белыми волками теперь расквартировался на вершине горы Фаушлаг в качестве почетной стражи Мирзы.

В Большой палате пахло остывшим мясом и выдохшимся пивом — мужским запахом воинов и товарищества. Когда луна вышла из-за длинного облака и осветила зал, Зигмар поднял лицо к небу. Он припомнил, как поймал у Большой палаты Кутвина и Венилда, которые пытались подсматривать за воинами в Кровавую ночь, и улыбнулся при воспоминании о давно минувших днях. С тех пор прошло два с половиной десятилетия, и Зигмар даже покачал головой при мысли о столь изрядном промежутке времени. И куда только оно утекло?

— Размышляешь о прошлом? — спросил Альвгейр, который сидел напротив него за столом с двумя кружками пива. — Я думал, это занятие стариков.

— Мы в самом деле старики, Альвгейр, — усмехнулся Зигмар.

— Ерунда, — отмахнулся Великий рыцарь Империи. Он был пьян. — Я силен так же, как в тот день, когда впервые взял в руки меч.

— Не сомневаюсь. Только мы уже не те молодые забияки.

— Кому они нужны? А у нас есть опыт, о котором могут только мечтать те сосунки, у которых материнское молоко на пушистых бороденках не обсохло.

— Те, которые уже настолько повзрослели, что обзавелись бородой.

— Так точно, — согласился Альвгейр, прильнув к кружке с пивом.

Зигмар знал, что Альвгейр завтра будет расплачиваться за то, что нынче позволил себе перебрать. Теперь избавиться от похмелья после возлияний было не так просто, как в юности. Давным-давно Зигмар выступил на войну при Астофене после целой ночи пьянства и чувствовал себя ничуть не хуже, чем во все прочие утра, но сейчас совсем другое дело: приходилось по чуть-чуть потягивать пивко, иначе на следующий день чувствуешь себя так, как будто сами боги колотят молотками внутри головы. Друг его все еще был могучим воином, но Зигмар знал, что он уже начал сдавать. Молодым человеком Альвгейр служил его отцу, королю Бьёрну, а теперь приближался к шестидесятилетию.

— Помнишь наше восхождение на вершину горы Фаушлаг?

— Помню ли я? Мне до сих пор это снится в кошмарах, — хмыкнул Альвгейр. — Прямо не верится, что я полез за тобой. Должно быть, у меня случилось помутнение рассудка.

— Думаю, у нас обоих тогда рассудок помутился, — согласился Зигмар. — Думаю, юности присуще некоторое безумие, а иначе в чем смысл?

— Смысл чего? Юности или безумия?

— Юности.

Альвгейр пожал плечами и сказал:

— Друг мой, ты не к тому обратился. Ежели хочешь получить умный ответ, лучше спроси Эофорта.

— Непременно, только он давным-давно ушел спать.

— Он всегда был самым умным, верно?

— Наимудрейший среди нас, — уточнил Зигмар. И сделал большой глоток пива.

Какое-то время они молчали, прислушиваясь к доносящимся снаружи добродушным спорам выпивших воинов, которые расходились по домам. Зигмар запросто мог догадаться о предмете их шумных пререканий, ибо в молодости у него с побратимами причины для этого были те же самые: женщины, война и слава.

— И все же я порой скучаю по тем временам, — задумчиво произнес Зигмар, — когда в твои обязанности вменяется лишь нацепить доспехи, взять в руки меч и помчаться в бой. И в ушах грохочет кровь. Сражаешься, убиваешь врагов и едешь назад с раскрасневшимися щеками. Тогда все было проще. Да, я скучаю по тем временам.

— В молодости все кажется просто.

— Знаю, но как было бы здорово снова пожить такой жизнью, хотя бы недолго. Чтобы не надо было волноваться о судьбах тысяч людей, стремиться идти вперед и защищать все, что уже достигнуто, опасаться за то, что случится со всем этим после тебя.

Альвгейр искоса взглянул на Зигмара. Глаза у него уже плохо фокусировались, но во взгляде была ясность, так хорошо знакомая Зигмару.

— Империя выстоит, — медленно, чтобы не заплетался язык, выговорил Альвгейр. — Молодежь, может, и глуповата сейчас, но они хорошие парни и с возрастом поумнеют. Ты выстроил Империю на славу, она получилась великой, причем великой настолько, что будет стоять и без твоих прямых наследников.

Зигмар кивнул и посмотрел в кружку, на осевшую на пиве пену. Альвгейр задел его за живое, и он помедлил, обдумывая ответ.

— Мы с Равенной говорили о семье, — сказал он.

— Она бы родила тебе хороших сыновей, — согласился Альвгейр. — Она была красавица, и как при этом сильна! Каждый день я желаю Герреону тысячу ужасных смертей за то, что он ее у тебя отнял.

— Отнял у нас всех, — уточнил Зигмар. — Но я не хочу говорить о Равенне. Придется миру справиться без моих сыновей.

— И моих тоже, — добавил Альвгейр. — Никогда не хотел заставлять женщину ждать меня каждый раз, когда я отправляюсь на войну. Но все же было бы хорошо, если бы у меня родился сын. Чтобы кто-то после моей смерти носил мое имя и помнил обо мне.

— Скальды не забудут тебя, друг мой, — сказал Зигмар. — Твои подвиги увековечат в эпических поэмах.

— Да, возможно, только кто их станет читать?

— Их непременно будут распевать в Больших палатах всех племен: и в северных землях удозов, и в южных замках мерогенов. Я император, если хочешь, могу издать такой указ.

Альвгейр рассмеялся, и с сентиментальностью было покончено. Таковы унберогены: впадая в отчаяние, они хохочут, зажав кружку с выпивкой в одной руке, а в другой — меч. Через плечо Альвгейр швырнул пустую кружку в неярко горящий очаг и кивнул.

— Что ж, мне нравится эта идея, — решил он. — Так тому и быть.

— Завтра утром первым делом займусь этим, — пообещал Зигмар, допил остатки пива и тоже швырнул кружку в огонь через плечо Альвгейра.

Ударившись об угли, она раскололась, осадок со дна зашипел, внезапно ярко вспыхнул алкоголь.

— Так как Карстен? — ни с того ни с сего спросил Альвгейр. — Кажется, под конец тебе удалось взломать его неприступность.

Император призадумался. Этим вечером они с Кар-стеном установили некую связь, на которую сам Зигмар даже не рассчитывал, но все же осталось впечатление, что он едва знает этого человека.

— Мы с ним никогда не станем друзьями, но, думаю, теперь я лучше понимаю его.

— Чего тут понимать? Он мрачный малый, хотя в бою сам дьявол.

— Я это и прежде знал, но теперь понял, отчего он такой. Он испытал великую боль и страдания, и, думаю, они сделали его лучше.

— Все мы изведали страданий и утрат, — промолвил Альвгейр, поднимая вторую свою кружку. — За мертвых.

— За мертвых, — повторил Зигмар.


С неба светил Маннслиб. Из ворот расположенной на холме крепости под названием Хирстдунн показалась вереница воинов. Сотня вооруженных мужчин шла по разъезженной дороге вдоль полей и деревень, жмущихся к укреплению, подобно детям, страшащимся чуть дальше отойти от родителей. У многих в руках были длинные копья, украшенные зелеными и желтыми шнурами, сбоку от них следовали мужи с суровым взглядом холодных глаз в нагрудниках из лакированной кожи и вынутыми из ножен палашами. Отряды воинов сопровождали факелоносцы, каждый был одет в черное и накинул на голову капюшон. Во главе колонны ехал граф Марк Меноготский в черном траурном плаще. В ножнах за спиной у него висел меч.

Город-крепость, из которого вышел отряд, стоял уже много сотен лет — целое скопище бревенчатых укреплений с заостренными вершинами, могучие неприступные башни. Здешние земли холмами взбегали к кручам Серых гор, которые на юге граничили с землями меноготов. Земля тут была плодородной и богатой полезными ископаемыми, но расплачиваться за изобилие приходилось вечным страхом перед живущими в горах монстрами: зеленокожими, созданными с помощью черной магии пещерными тварями и странными безымянными чудищами.

В этих диких землях король Марк дорогой ценой добывал право на существование своего племени. Meноготы были стойким народом, и все же сумрачные горы навсегда наложили тень на их души. Неулыбчивых меноготов северные племена считали несчастным племенем, но если бы они с год пожили в их землях, то кто угодно, будь то унберогены, черузены или тюринги, поняли бы, почему они такие.

Граф Марк ехал под сенью струящегося знамени из желто-зеленого шелка, которое вез его телохранитель Веньян. Этот флаг после великой победы у горы Фаушлаг племя получило в дар от короля ютонов Мария, причем поговаривали, что материя для него была выткана в землях, расположенных далеко на востоке от Краесветных гор. Марк очень дорожил подарком.

Жена и дочь графа ехали в богато украшенной карете из черного лакированного дерева, запряженной четверкой вороных коней с султанами из черных перьев. Борта экипажа украшали изображения черных роз и воронов с распростертыми крыльями, а спереди были изображены большие врата. Обе женщины не поднимали головы, их лица скрывались под густыми вуалями с черным жемчугом.

Печальной была эта ночь для меноготов — умер единственный сын графа Марка.

На носилках из копий мертвый Вартан Готский следовал к месту последнего упокоения средь могил предков. Тело сына правителя нес отряд Кровавых копий — почетная стража графа, и чести этой Вартан удостоился за проявленную в сражении на перевале Черного Огня отвагу, ведь он выстоял и не побежал, когда воины в страхе бросились спасаться.

Марк вел процессию к холму с плоской вершиной, где издревле хоронили героев племени. Назывался он Моррдунн и, казалось, был самой природой предназначен для постройки одной из крепостей, из-за которых меноготов прозвали жителями холмов. Но первые поселенцы инстинктивно почувствовали, что это место не для живых. Траурная процессия поднималась утоптанными тропами вверх. На вершине уже виднелись зажженные факелы.

Они миновали могилу Девина Топора — героя, спасшего первого короля племени от великана-людоеда, который собирался его сожрать. Дальше в мавзолее лежал Баннан, величайший мастер меча среди меноготов, и граф Марк почтительно поклонился ему. Одель Безумный был похоронен на склоне холма в простой могиле, на которой лежала плита из полированного серого гранита, и, чтобы отвратить дурное влияние воина-берсерка, Марк коснулся талисмана Ранальда на груди.

Граф поднялся на гребень холма. Вершину окружало кольцо камней с высеченными на них рунами, похожими на зубцы короны древнего правителя. Процессию уже ожидали жрецы Морра — дюжина мужей в черных одеяниях, подпоясанных серебряными шнурами, каждый в руках держал тонкую книгу в переплете из мягкой кожи. Черная карета добралась до вершины, Кровавые копья переместились в центр холма, где стоял жрец Морра, который уже снял капюшон и приготовился совершить обряд: исполнить долг перед умершим.

— Кто явился сюда с почившей душой, кою надлежит проводить в царство Морра? — нараспев вопросил жрец.

Марк и Веньян спешились и прошли в центр вершины холма. Веньян со знаменем остановился подле графа, и Марк ответил:

— Это я, Марк Готский, король меноготов.

Марк использовал свой прежний титул, ибо участвовал в древнем ритуале племени, в который не вписывалось его теперешнее именование графом.

— Морр желает знать имя сей души, король меноготов Марк.

— Я принес сына моего, Вартана Готского, который защищал свой народ и был убит зеленокожими.

— Убит во имя высших идеалов, — заключил жрец. — Значит, он найдет приют в царствах за пределами мира плоти.

Марк сжал зубы. Он предводитель меноготов и величайший воин. Он провел рукой по бритой голове и напряг худое волчье тело, а тем временем горе грозило лишить его мужества на глазах у жрецов, которые проведут его сына в царство мертвых.

Жрец заметил происходящую в повелителе борьбу и раскрыл книгу, которая была у него в руках, а воины отряда Кровавых копий осторожно опустили Вартана Готского на землю. Помощники верховного жреца подошли к телу и опустились вокруг него на колени. Маркус не сводил глаз с недвижимого лица сына, такого бледного и спокойного, словно высеченного из мрамора.

— Жрец, обойдись без длинных речей, — приказал Марк. — Вартан не любил церемоний.

— Как пожелаешь, король Марк, — сказал жрец, переходя к укороченному варианту.

К правителю подошли жена и дочь, он взял их за руки, а жрец начал читать над мертвым молитву. Голос его был чистым и сильным, и в его словах Марк нашел утешение.

— Великий Морр, властелин сновидений и мертвецов, саму смерть ты превратил во врата в вечную жизнь. Воззри с любовью на нашего павшего брата, когда он предстанет пред тобой. Великий Морр, смерть Вартана Готского напоминает нам о нашей человечьей природе и краткости земного бытия. Для тех, кто верит, смерть не является концом и не разрушает выкованные в течение жизни связи. Мы разделяем упования всех людей и верим в жизнь за пределами бренной плоти. В час испытания и скорби яви же свет мудрости твоей, когда мы молимся за Вартана Готского и тех, кто его любил.

Жрец закрыл книгу и склонил голову. На холме царила тишина, казалось, даже огонь факелов и вороные кони понимали, что нельзя нарушать скорбь короля.

С противоположной стороны холма донеслись неторопливые аплодисменты, и из-за одного из громадных менгиров вышел незнакомец в доспехах из мерцающего серебра и золота. За плечами у него струился белый шелковый плащ, который резко контрастировал с кожей цвета теплой карамели и блестящими черными волосами.

— Очень поэтично, — проговорил воин с мягким акцентом. Он казался воспитанным и явно образованным, только было непонятно, к какому племени он принадлежал. — Вы, смертные, с таким смаком предаетесь печали.

— Прочь! — провозгласил жрец Морра, взмахнув молитвенником, словно оружием. — Ты оскверняешь священный обряд.

Воин выхватил у жреца книгу и швырнул в темноту со словами:

— Эту болтовню ты называешь обрядом? Полнейшая ерунда! Не верю ни единому слову, хотя чего еще ждать от человека, который сам лично не может заглянуть по ту сторону жизни?

Когда незнакомец медленно двинулся по направлению к собравшимся в центре Моррдунна людям, воины отряда Кровавых копий подняли оружие, а меченосцы положили руки на мечи. Движения незнакомца казались неторопливыми и обыденными, но опытный взгляд Марка приметил очевидные признаки человека, отлично владеющего своим телом и чувствующего равновесие. Без сомнения, к ним пожаловал искушенный убийца. Он казался совершенно бесстрашным, а это значит, он или сумасшедший, или знает что-то такое, что не ведомо Марку.

— Кто ты? — спросил правитель, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал его волнения. — Я хороню сына, ты же непочтителен к похоронному обряду. В наших землях ценой за это может стать жизнь.

— Так же как за то, что кое-кто оказался не в том месте и не в то время, — заметил воин. — Отвечая на твой вопрос, скажу: меня зовут Халед аль-Мунтазир, но я уверен, что имя мое тебе незнакомо.

— Верно, я не слышал о тебе, — согласился Марк. — Теперь прочь отсюда, пока я тебя не убил.

Халед аль-Мунтазир рассмеялся, и в его смехе слышались густые переливы нечистого веселья. С улыбкой он откинул плащ, и на всеобщее обозрение показались узкие ножны из светлой древесины, инкрустированные гагатом и перламутром. Воин положил ладонь на оружие и забарабанил пальцами по блестящей черной рукояти.

— Ты глупец, если ищешь боя, — сказал Марк.

— Граф Марк, меня много кем можно назвать. Например, я человек с хорошими манерами, артист, весьма посредственный писатель и абсолютный дилетант в мистических науках. Мне известно о небесной механике, также я хороший портной, оружейник и ювелир. Но уж кем меня точно не назовешь, так это глупцом.

— Господин, позволь мне разделаться с ним, — попросил Веньян и со свистом трущегося о кожу металла выхватил меч.

Марк колебался. Он отлично знал, насколько искусен Веньян, но опасался, что этому противнику нет равных.

— Действительно, позволь. — Халед аль-Мунтазир обнажил собственный меч. Клинок отражал лучи Маннслиба, и казалось, будто сам он сияет серебристым лунным светом. — Слишком долго я томился в Ателе Тамаре, будет здорово снова вонзить меч в смертную плоть.

— Хвастливо говоришь, но ведь ты сам можешь пролить кровь, — сказал Веньян, который взмахнул мечом, разминая плечи.

— Что ж, думаю, ты узнаешь…

Веньян не дал ему закончить и бросился на пышно разодетого воина. Сполохом белого золота клинок Халеда аль-Мунтазира устремился вверх, вспыхнув подобно солнечному свету на льду. Атакуя, Веньян миновал воина, но не успел он обернуться, как упал на колени и завалился вбок. Голова слетела с его плеч, покатилась и замерла перед одним из огромных менгиров.

Марк ужаснулся. Веньян был одним из величайших мастеров-мечников, которых он знал, гораздо искуснее любого дрояшки[1] остготов и в два раза стремительнее любого дикого черузена. И все-таки этот изнеженный воин обезглавил его в мгновение ока.

Халед аль-Мунтазир склонился над обезглавленным трупом Веньяна и вытер об него свой меч. Взглянул на Марка хищно блеснувшими глазами, темными, словно смола, которая горела глубоко в смрадных каньонах Серых гор, и граф обнаружил, что оторваться от них непросто. Марку уже доводилось видеть похожий взгляд у волка, который намертво вцепился в жертву.

— Кто ты? — спросил граф.

Халед аль-Мунтазир выпрямился и улыбнулся:

— Я твой самый страшный кошмар. Или, по крайней мере, один из них.

— Убейте его, — приказал Марк, и отряд Кровавых копий двинулся вперед, окружая одинокого воина. Никому, даже самому искусному, не под силу выжить в схватке с таким многочисленным противником. Пятьдесят копейщиков направили железные наконечники своих пик в сердце мечнику.

— Вот как? — воскликнул будто бы разочарованный Халед аль-Мунтазир. — Ты ведь король, верно? И это все, на что ты способен? Ты думаешь, что я буду биться, как какой-то там обычный дебошир? Оскорбляешь. К счастью, с этим видом боя лучше всех справляется Крелл.

По вершине Моррдунна пронесся ужасный рев, эхо металось между менгиров и затопило каждое сердце всепоглощающим страхом, который на пороге смерти испытывают жертвы. В сумраке что-то двигалось, и вдруг по воздуху пролетело громадное красное существо, которое с грохотом дробящихся камней и железа приземлилось в центре кольца копьеносцев.

Это был воин, только не похожий ни на кого другого.

На голову выше любого из самых рослых мерогенов, закованный в древние бронзовые доспехи, Крелл был так густо залит кровью, что угадать изначальный цвет его брони не представлялось возможным. Та же самая руна, что и на громадной голове, была выжжена и на груди монстра. Из шлема устрашающего воина торчали здоровенные рога, его пустые глазницы пылали зловещим изумрудным огнем, и каждый, у кого хватало отваги в них заглянуть, видел там свою смерть.

Неимоверно огромный топор с лезвием из абсолютной тьмы одним взмахом унес жизни дюжины несчастных, их тела пролетели по воздуху, словно стебли кукурузы в страду. С неистовой лютостью воин в красных доспехах истреблял отряд Кровавых копий. Халед аль-Мунтазир спокойно наблюдал за расправой, словно вид безмерного насилия нагонял на него скуку.

За считанные секунды весь отряд был мертв, изрублен в кровавые ошметки. После такой бойни было невозможно отличить останки одного воина от другого. Марк бросился к жене и дочери, схватил их и загородил собою от смертоносного монстра, сгубившего воинов.

Отряду мечников досталось не меньше; они сгинули в беспощадной резне так быстро, что перепуганный Марк едва верил своим глазам. Вершина Моррдунна была залита кровью, земля вымокла от красной живоносной влаги, только что бежавшей по жилам сотни воинов, убитых быстрее, чем можно было бы их сосчитать. Сделав дело, палач подошел к Халеду аль-Мунтазиру.

Только теперь мастер клинка с интересом огляделся. На его виске пульсировала вена, зубы были сжаты, ноздри трепетали, вдыхая сильный горьковатый запах крови.

— Сохрани нас Ульрик, — прошептал Марк и попятился назад.

— Бог волков? — улыбнулся Халед аль-Мунтазир. — Он тебя не услышит. А если даже услышит, то ему нет до тебя дела. Разве его жрецы не учат последователей полагаться только на собственные силы?

— Вы — демоны, — сказал Марк, доставая меч из ножен и загораживая собой семью. — Сражайтесь со мной, только отпустите жену и дочь. Они невинны и не заслужили такого.

— Невинны? — протянул Халед аль-Мунтазир, будто наслаждаясь вкусом этого слова. — На земле нет места невинности, ибо страсти развращают человечество с рождения. С каждым шагом смертный разрушает крошечный кусочек мира. Нет, не стоит обращаться ко мне с просьбами о сострадании. Я позабыл об этом чувстве еще до того, как твое племя перешло через хребты восточных гор.

— Что ты такое? — содрогнувшись, спросил Марк.

Халед аль-Мунтазир подошел ближе, и Марк увидел, что не лунный свет является причиной бледности его лица. Халед аль-Мунтазир улыбнулся, обнажив два длинных клыка, торчащих из верхней челюсти.

— Ты пьешь кровь! — воскликнул Марк. — Ты мертвец.

— Не стану отрицать. И безумный страх твоей дочери настолько соблазнителен, что, думаю, стоит оставить ее напоследок. Мне доставило бы несказанное удовольствие заставить тебя смотреть на смерть жены и дочери, но еще больше будет наслаждение лицезреть ее ужас при виде родителей, гибнущих пред ее молодыми очами.

— Зачем тебе все это? — спросил Марк, пытаясь побороть дикую панику, которую вызывало у него это исчадие тьмы. Кровь стыла в его жилах, и единственное, на что он оказался способен, так это продолжать сжимать рукоять меча, только и всего.

— Это не мне, — сказал Халед аль-Мунтазир. — В данной драме я всего лишь покорный слуга господина.

В темноте за воином шелохнулась громадная тень — сгусток глубочайшей чернейшей ночи, которая обрела движение и форму. Точно так же, как Крелл возвышался над Халедом аль-Мунтазиром, так и эта громадина высилась над ними обоими. Она подобралась ближе и оказалась в освещенном факелами круге, но ничуть не просветлела.

На огромном существе были покров из ночи и доспехи, выкованные в самых мрачных кузнях проклятого мира, глаза его горели тем же зеленым огнем, который сверкал в пустом черепе Крелла. Одной рукой оно сжимало посох в виде двух длинных змей, а на другой играл тошнотворный металлический отсвет, словно она была железной с радужной побежалостью.

Леденящее душу видение было самой смертью, истинным кошмаром мужчин и женщин с самого рассвета мира. Жена Марка упала в обморок, да и сам он едва не тронулся рассудком, поняв неизбежность своей скорой гибели. Меч выпал у него из рук, из глаз полились слезы. Он отвернул лицо дочки от этого монстра.

Девушка неудержимо рыдала, и Марк знал, что перерезать ей сейчас горло было бы проявлением милосердия, ведь иначе ей придется вытерпеть нечто гораздо худшее. До этого времени Марк не боялся смерти, потому что знал: его храбрость в бою наверняка поможет ему попасть в Чертоги Ульрика. Но стоило заглянуть в светящиеся колодцы глаз вечного ужаса, как он понял: не будет следующей жизни и охоты в лесах вечной зимы. Ему отказано даже в могиле, где хладная земля облекла бы его гниющую плоть и черви жирели, насыщаясь его мясом. Такой конец показался ему благословением по сравнению с участью, которую уготовил им этот изувер.

Марк упал на колени перед беспощадным призраком, который потихоньку приближался к нему.

— Ты правильно делаешь, что оказываешь почтение новому господину этих земель, — проговорил Халед аль-Мунтазир.

Марк потянулся за кинжалом, собираясь умертвить близких и покончить со своей жизнью, но не успел он нашарить рукоятку, как кровопийца метнулся к нему и схватил так, что вырваться уже не представлялось возможным, а ненавистное лицо вампира оказалось всего в нескольких дюймах от графа.

— Нет, пока что не время умирать, — прошептал Халед аль-Мунтазир. — Впереди тебя ждут такие заманчивые зрелища.

Вскипающая в громадных очертаниях черного воина тьма застилала пространство неестественным мраком, скрывала луну и наполняла небо зловещими облаками и писком летучих мышей. Из темноты доносился вой волков — кровожадных зверюг безотрадных чащоб, а не благородных животных северных лесов, в венах которых струятся холодные ветра Ульрика. Над Херстдунном сгустилась непроглядная мгла, крепость пропала из виду, но Марк слышал крики и знал, что город его обречен.

— Я хочу, чтобы ты назвал его имя, — повелел Халед аль-Мунтазир.

— Мне оно неизвестно, — отказался Марк, желая, чтобы так было на самом деле.

— Да брось ты! — упрекнул его Халед аль-Мунтазир и воткнул холеный ноготь в горло графу. — Имя это живет в памяти людей кошмаром из дальних земель и забытых дней. Это имя смерти, что блуждает вместе с боязливыми сказителями и обжигает губы пугливых людей, что жмутся вокруг огней и неразумно считают, что ему до них не добраться. Назови же его, человек. Назови его прямо сейчас.

— Нет, — рыдал Марк. — Не могу.

— Само собой, можешь. Это же просто воздух, что проходит через твое горло.

— Он… Он…

— Да, правильно, продолжай, — понуждал его кровопийца.

— Нагаш! — Марк изрыгнул это имя, как проклятие.

Названное имя страшного некроманта из древних жутких былин словно придало монстру сил, он налился мощью и ударил нечестивой железной рукой по земле Моррдунна. Небеса расколол трескучий раскат грома, и в глазах Нагаша с невероятной силой засиял зеленый огонь, который струился по чахлому безобразному телу и погибельным тлением впитывался в землю Империи.

По трупу сына Марка порхали зеленые искры, похожие на болотные блуждающие огни. И хотя Вартан был хладен и мертв, он шевельнул негнущимся телом и сел — необоримая внешняя сила заставила двигаться его окоченевшие мышцы. Марк взвыл от горя, видя такое насилие творений тьмы над его почившим сыном.

Вартан обратил мертвый взгляд на Марка, в его запавших глазах мерцал пустой зеленый свет. Когда сын встал на ноги, которые прошлой ночью отец сам лично обмыл и смазал маслом, Марк содрогнулся от стылого ужаса. Лязгнули металлические сочленения доспехов Вартана, и он встал подле вампира.

Вздрогнул холм, и из самого его центра, прямо из-под ног Марка, донесся глухой протяжный стон. Трава закачалась, словно в ней ползла целая армия змей, и, пробив дыру в земле, из-под холма показалась рука. К костям присохли мертвая плоть и остатки истлевших доспехов — мертвый воин выбирался из-под земли.

И вот их больше и больше. Сотни мертвых меноготов очнулись от вечного сна, разбуженные черной магией древнего некроманта. Холм все содрогался, ибо благородные мертвецы распахивали мавзолеи, вставали из могил, вылезали из курганов и двигались к вершине Моррдунна.

Гнев Марка победил страх, но Халед аль-Мунтазир держал его так, что вырваться граф не мог.

— Знай, что пришел конец царству твоего императора, — заявил вампир. — Знай, что погибнет все то, что ты любил, но оно вновь очнется для службы армии тьмы. Знай это и страдай!

Клыки Халеда аль-Мунтазира впились ему в шею, и Марк почувствовал, как из него высасывают жизнь. Он скользил к черной пропасти смерти и думал о том, что вновь меноготы подвели своего императора.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Возвращение домой

Еще одно древко подрагивало в подвешенном к шесту соломенном муляже человека. Чучело закачалось, из груди у него торчал наконечник пронзившей его насквозь стрелы. Вольфгарт наблюдал за тем, как грохочущая черная с золотом колесница петляет между вбитых в утрамбованную землю колов. Умелой рукой Медба правила двумя лошадьми, а его дочь тщательно целилась и спускала одну за другой точные стрелы.

— Такая юная, а с луком управляется уже лучше, чем я, — пробурчал Вольфгарт.

В конце площадки колесница сделала разворот и вернулась к нему. Медба обняла дочь, а Ульрика взмахнула луком, чтобы отец видел ее оружие. Он помахал в ответ, хотя в глубине души ему было неприятно видеть свою крошку вооруженной. Она слишком мала, чтобы упражняться со стрелами, но в прошлом году, пока он воевал на Севере вместе с Зигмаром, Медба не теряла времени даром, и Ульрика из маленькой девочки превратилась в многообещающую молодую воительницу.

Медба натянула вожжи, и колесница остановилась возле сложенных штабелями бревен, на которых сидел Вольфгарт. Десятилетиями на этой большой площадке неподалеку от Трех Холмов молодые азоборны оттачивали навыки владения луком, копьем и управления колесницей. Бесчисленные колеса и копыта уже давно выбили из каменистой почвы огромного квадратного поля всякие потуги к плодородию. На его северном крае маршировали воины, которые обучались маневрировать отрядами. У азоборнов не было принято так воевать, но после сражения на перевале Черного Огня необходимость подобных приемов стала очевидна, и посему Зигмар повелел каждому племени обучить воинов вести организованные боевые действия.

Мужчины и женщины маршировали вместе. Вольфгарт улыбнулся. В некоторых племенах Империи думали, что в азоборнской армии воюют только женщины, хотя подобная мысль была абсолютной нелепицей. Ведь любое племя, которое бы вздумало посылать в бой только женщин, вскоре выродилось бы, потому что некому было бы рожать следующее поколение воинов и земледельцев.

— Папа, ты видел? — крикнула Ульрика, когда Медба подъехала к Вольфгарту и остановила колесницу. — Я ни разу не промазала! Даже Дэгал так не может!

— Да, душа моя, видел, — отозвался отец, задаваясь вопросом, кто такой Дэгал. — С таким умением тебе никакой зеленокожий не страшен.

— Знаю, — согласилась девочка, изображая, будто целится из лука и натягивает тетиву. — Всех их убью. Вот так! И еще! И еще!

— Наша дочь такая непосредственная, — заметила Медба, легко сошла с колесницы и сняла Ульрику.

Девочка подбежала к Вольфгарту, прыгнула к нему на руки и крепко обняла за шею. Она расцеловала отца в обе щеки, а он прижимал ее к себе — самое драгоценное существо на земле.

— Полегче, Ульрика, ты меня задушишь.

— Прости, — хихикнула девочка. — Только я бы все равно не смогла. Ты такой сильный.

— Верно, может, ты и права. — И так сжал ее в объятиях, что теперь дочь попросила пощады.

Ульрика опустила головку ему на плечо, и Вольфгарту сделалось ужасно больно оттого, что они долго не виделись. Войны требовали его присутствия то в одной области Империи, то в другой, а ведь в это время он бы мог наблюдать, как растет его дочь. Слишком часто Вольфгарт чувствовал, что его разрывают на части. Медба устала жить в Рейкдорфе и после месяцев яростных скандалов объявила, что вместе с дочерью уезжает в Азоборн, в родной город Три Холма.

Вольфгарт, один из щитоносцев Зигмара, остался в Рейкдорфе, но он часто курсировал между двумя столицами. В последнее время его поездки к семье постоянно заканчивались ссорами с Медбой, и потому навещал он их все реже и реже. Если бы не дочь, то, возможно, Вольфгарт вообще перестал бы видеться с супругой.

— Когда ты поедешь назад? — спросила Ульрика.

Вольфгарт терпеть не мог, что она вечно задает этот вопрос одним из первых.

— Ах, юная особа, давай пока не будем об этом, — сказал он, опуская дочь на землю. — Лучше собери-ка стрелы и покажи еще разок, как ты управляешься с луком.

Полная энтузиазма Ульрика с восторгом помчалась за стрелами к тихонько раскачивающимся соломенным чучелам. Вольфгарт распрямился и вздохнул, заметив в глазах жены знакомые огоньки.

— Итак? — произнесла Медба.

— Что «итак»? — переспросил он, хотя отлично понимал, о чем спрашивает жена.

— Ты не ответил дочери, — напомнила Медба. — Когда ты возвращаешься в Рейкдорф?

— Что, не терпится скорее избавиться от меня?

Медба посмотрела на него ледяным взглядом, но даже в таком скверном расположении духа она была прекрасна. Буйную рыжую шевелюру она завязала в два хвоста длиной по пояс, стройное гибкое тело было по-прежнему сильным и женственным. На Вольфгарта накатило желание, но тут же пропало, стоило заглянуть в ледяные глаза жены.

— Почему тебе всегда непременно надо затевать ссоры? — бросила Медба.

— Обычно ссору начинает некая азоборнка, — заметил Вольфгарт, хотя отлично знал, что не следует этого говорить. — Насколько я помню, именно ты предпочитаешь ударить первой.

Медба вздохнула, и Вольфгарту очень захотелось обнять ее, прижать к себе и сказать, что он любит ее и что она тоже все еще любит его, а эти их ссоры — такая глупость! Но ему не позволяла гордость. Жена была шаловлива и неугомонна как на войне, так и в постели, с ней никогда не соскучишься, но ее острый язык вечно подначивал его к неразумным словам.

— Я не желаю с тобой ссориться, Вольфгарт, но хочу, чтобы ты был здесь, когда понадобишься Ульрике. Она скучает по своему отцу. Ей нужен отец. И мне нужен отец для моей дочери.

— Я останусь, на сколько смогу, — пообещал Вольфгарт. — На юге опять неладно. И ходят слухи, что среди северных болот объединяются шайки лесных разбойников. Нужно разобраться с ними, пока они не стали слишком сильны. Не говоря уж о зеленокожих с гор и обнаглевших зверолюдях у Таалбека.

Медба отошла, потрепала лошадей по шеям и на время отдыха ослабила им подпруги. Вольфгарт заметил ее разочарование и встал с бревен.

— Послушай, что ты хочешь от меня услышать? Я связан с Зигмаром клятвой и не могу так просто взять и бросить его.

— Он император! — огрызнулась Медба. — Думаешь, ты его один-единственный воин? Что, Империя падет, если тебя рядом с ним не будет?

— Один раз это чуть было не произошло, — напомнил Вольфгарт. — Когда приключилась эта история с короной, о которой я тебе рассказывал.

— Знаю, что ты его самый давний и любимый друг, но со мной ты тоже связан клятвой, помнишь?

— Помню, — сказал Вольфгарт и взял жену за руку. — То был один из счастливейших дней моей жизни.

Она вырвалась, глядя, как Ульрика вытаскивает из соломенного чучела последнюю стрелу.

— Из нее получится отличный воин, — сказала Медба. — Она станет гордой азоборнской воительницей.

Вольфгарт не смог сдержаться и спросил:

— Неужели это необходимо?

— Ты о чем?

— О том, что она моя малышка, ей вовсе не обязательно держать оружие в руках. Совсем недавно она упрекала меня за то, что я собираюсь на войну. Говорила, что сражаться глупо, и была по-своему права. А ты делаешь из нее воина.

— Ратному делу обучаются все азоборнские дети, — напомнила Медба. — Или же ты можешь назвать мне какие-то причины, по которым ей не нужно учиться себя защищать?

— Она же девочка! — воскликнул Вольфгарт и тут же понял, что допустил ужасную оплошность.

— Девочка, — повторила Медба. — То есть такая же, как я, это ты имеешь в виду? Женщины унберогенов могут не воевать, но ты, Вольфгарт, сейчас находишься в землях племени азоборнов. И, если тебе не нравится, отправляйся обратно в Рейкдорф и сиди в своем продуваемом всеми ветрами доме без нас.

— Что ж, ты привнесла в мой дом столько тепла, что мне только это и остается.

Лицо Медбы превратилось в камень, и она отвернулась от него. Тут с полным колчаном стрел вернулась Ульрика. Вольфгарт и хотел бы забрать обратно резкие и необдуманные слова, только было уже поздно.

— Поехали, — скомандовала Медба, подсаживая дочь в колесницу. — Давай попробуем еще раз, только сейчас я усложню задачу.

Когда колесница отъезжала, Ульрика помахала отцу и крикнула:

— Папа! Погляди, как я снова их всех вздую!

Вольфгарт помахал ей в ответ, но сердце у него сжалось.


Склонившаяся над гномом Элсвит очищала рану на плече, охая и причитая над неразумным применением травяных припарок. Воспаленные суставы заставили старого целителя Крадока расстаться с лекарской практикой, но его преемница оказалась не менее способной, хотя и такой же резкой, как ее учитель.

— Он сказал, как его зовут? — спросил Кутвина Зигмар, вглядываясь в бледное лицо гнома.

На поле брани Зигмару довелось повидать немало увечий, и, хотя многие люди и гномы выздоравливали после подобных ранений, они обычно не таскались по диким лесам в течение шести дней без надлежащего лечения.

— Да, мой господин. Гриндан Диплок. Он сказал, что он из Жуфбара.

— Судя по всему, инженер, — добавила Элсвит, поднимая руку гнома. Она вся была в мозолях и шрамах, кончики пальцев почернели от пороха, в ногти въелись масла и угольная пыль.

— Да, он сказал, что такова его профессия, — кивнул Кутвин. — Трудится инженером цеха мастеров Варн Дража. Только не сказал, что это такое.

— Это большое высокогорное озеро, — объяснил Зигмар. — Давным-давно Аларик рассказывал мне о нем. Предположительно, с неба упала комета и взорвалась при столкновении с землей, на том месте образовался громадный кратер. Аларик говорил, что поблизости от озера много поселений гномов, потому что тамошние горы богаты железом и драгоценными металлами.

— Слушай, Кутвин, ты что, пытался помочь этому гному скорее умереть? — резко вклинилась Элсвит. — Рана такая грязная, что даже не знаю, поможет ли лечение. Ты бы еще пасленом ее заткнул.

От колких слов целительницы Кутвин сжался, а Зигмар тайком улыбнулся. Многие считали Элсвит привлекательной, но ухаживать за ней не спешили, потому что острый язык девушки среди мужчин унберогенов был известен всем.

— Мы спасались от зеленокожих, — оправдывался Кутвин.

— Всего лишь гоблинов, — заметила Элсвит.

Лицо Кутвина помрачнело, и он сказал:

— У меня не было времени перевязывать рану. Она выглядела нормально.

— Ты проверял? Или просто тащил его сюда через все грязные болота, которые только мог отыскать?

Казалось, Кутвин вот-вот выйдет из себя, и Зигмар, пока они не перешли к рукоприкладству, встал между целительницей и разведчиком.

— Важно, что Кутвин доставил гнома живым, — сказал Зигмар. — Теперь ты должна не дать ему умереть. Сможешь?

— Не могу ничего обещать даже тебе, Зигмар. Я обработала рану, каждый час буду менять повязки. Если он придет в сознание, дам ему выпить отвар барбариса и мелиссы. Это все, что я могу для него сделать. Возможно, этого недостаточно, поэтому лучше пошли Алессу в храм Шалльи, пусть помолится за него.

— Вы говорите обо мне так, словно я уже умер, — прохрипел гном, и собравшиеся даже подпрыгнули от неожиданности.

Зигмар подошел к гному и положил руку ему на грудь. Раненый проделал такое усилие, чтобы заговорить, что по избороздившим лицо морщинам потекли ручейки пота.

— Где я? — спросил Гриндан.

— Ты находишься в Рейкдорфе, — ответила Элсвит, — под защитой Зигмара Молотодержца.

— Ах, — вздохнул гном, — значит, парень меня все-таки дотащил…

— Верно, так и есть, — вступил в разговор Зигмар. — Наш Кутвин очень ловкий и отважный.

— Я у тебя в долгу, юноша. — Гном зажмурился от боли.

— Ерунда, — отмахнулся Кутвин.

— Не будь дураком, юнец, — огрызнулся Гриндан. — Думаешь, легко гному быть обязанным человеку жизнью? Поведай о моей судьбе членам клана Диплоков — и ты, и весь твой род станете для них умгилок.

— Ладно, раз ты велишь, — пообещал Кутвин.

— Умгилок — это тот, кто заслуживает похвалу, — объяснил Зигмар, заметив, что лазутчик не понял ни слова.

— Молодой Молотодержец, тебе известен кхазалидский язык.

— Мастер Аларик немного научил меня своему языку, — объяснил Зигмар.

Каждое слово вырывалось из груди гнома с хрипом, словно из прохудившихся кузнечных мехов, и Зигмар взглянул на Элсвит, которая удрученно покачала головой.

— А, Безумный, — проворчал Гриндан. — Он день и ночь в поте лица трудится для тебя, человече. Через год он выкует второй меч для твоих королей. А спешить в таком деле нельзя, потому что только так можно выковать оружие, которое переживет любого владеющего им человека.

Тут гном вспомнил о том, что произошло, и грудь его бурно всколыхнулась, а глаза расширились, он вцепился в руку Зигмара. Его взгляд в отчаянии метнулся от императора к Кутвину.

— Юноша! Они забрали его? Гроби, они его нашли? — допытывался несчастный гном.

— Что нашли? — удивился Кутвин. — Ты о чем?

— Бараг… громовик… — прохрипел Гриндан. — Мы… мы везли его домой. Триста семьдесят пять лет назад принц Ульдракк Жуфбарский… одолжил его третьему сыну Мордхаза, повелителю кланов Серых гор. Мы отправились за ним, но на обратном пути попались в засаду гроби… с пивом были слишком невоздержанны, недостаточно осторожны…

Когда гном говорил, изо рта у него брызгали капельки крови. Усилие, с которым он заставлял слова вырываться наружу, убивало его.

— А теперь помолчи, — сказала Элсвит. — Больше не говори ни слова. Это приказ.

Но Гриндан не обратил на слова целительницы никакого внимания и еще крепче сжал руку Зигмара.

— Обещай мне! — со свистом выдавил гном. — Вернись туда… найди. Мы зарыли его глубоко, так что гроби не должны… не должны были догадаться и отыскать… Бараг…

— О чем он? — спросил Кутвин.

— Не знаю. — Зигмар пожал плечами.

— Обещай мне! — требовал Гриндан. — Ты должен это сделать, или клан Диплоков будет опозорен! Молотодержец, ты связан клятвой с моим королем… Сделай это для умирающего сына Грюнгни, тогда я с гордостью встречусь с предками.

— Хорошо, — кивнул Зигмар. — Я, побратим короля Кургана, клянусь тебе отыскать… Бараг.

Гриндан опустил голову, удовлетворенный словами Зигмара. Грудь его порывисто вздымалась и опадала.

— Чертоги Грюнгни, — произнес Гриндан, глядя в царства, невидимые глазом живых. — Как они великолепны…

Из горла гнома вырвался последний вздох, и почерневшая от руды и огня ладонь выскользнула из руки Зигмара.

— Отправляйся же с честью в царства вечного покоя, друг Гриндан, — напутствовал отлетевшую душу Зигмар.


Вольфгарт оседлал своего скакуна — отличного, взращенного на зерне пегого жеребца мышино-гнедой масти и с длинной красновато-коричневой гривой. Это был лучший конь из пасущихся средь Пустых холмов табунов. В честь деда Зигмара Вольфгарт назвал его Дрегором. Зигмар оценил поступок друга.

Он подложил под седло чепрак, затянул подпруги и приладил стремена в стиле талеутенов. Вольфгарт был настоящий наездник и любил низко сидеть в седле, пригибаясь к шее лошади во время боя. Переметную суму, в которой лежали еда и смена одежды — все то, что понадобится на пути в Рейкдорф, — он повесил ближе к крупу. На тот случай, если удастся поохотиться, он брал с собой лук, но глаз у него уже был не такой верный, как прежде, а потому он надеялся, что пользоваться им не придется.

Вольфгарт похлопал Дрегора по крутому боку и сказал:

— Хоть ты не дерзишь мне, а, парень?

Конь, которого редко в столь ранний час выводили из конюшни, с любопытством смотрел на хозяина. Вольфгарт решил уехать до того, как Медба разбудит Ульрику, потому что слишком уж тяжело было бы ему тронуться в путь, когда его дочь бодрствует. Он глубоко вздохнул и прижался лбом к теплой, пропитанной маслом коже седла.

Ему не хотелось уезжать, но и оставаться здесь дольше он тоже не мог. Ульрика уже начинала обращать внимание на их ссоры, а Вольфгарту меньше всего хотелось, чтобы дочь видела, как грызутся родители. Детям это ни к чему.

Дрегор стоял в конюшне вместе с королевскими азоборнскими лошадьми: могучими, сильными и широкогрудыми скакунами. Их разводили с учетом специфики боя на колесницах, поэтому кони обладали выносливостью и силой, но быстроногими не были. В состязании на скорость даже самый захудалый конь из табуна Вольфгарта превзошел бы азоборнского скакуна. Но если запрячь одну из его лошадей в колесницу, она бы непременно заартачилась.

В подземной конюшне находились двести лошадей, сеновал и манеж, где берейторы тренировали скакунов. Вольфгарт наблюдал за их занятиями, но, хотя не сомневался в эффективности подхода азоборнов, в своем табуне предпочитал не ломать волю животных.

В спертом воздухе подземелья сильно пахло лошадьми и навозом, а запах земли напоминал Вольфгарту о доме. Несмотря на ранний час, грумы уже вовсю хлопотали вокруг своих подопечных. По туннелям лошадей выводили наверх, вниз по специальным желобам спускали кипы сена.

Перед тем как сесть верхом, Вольфгарт проверил амуницию и осмотрел Дрегора. Затем взялся за луку и устроился в седле, радуясь, что под ним такое великолепное животное. Потом дал коню шенкеля и медленно двинулся по туннелю, который вел на поверхность земли. Навстречу ему в конюшню спускались несколько мужчин и женщин — суровые азоборнские воины, вооруженные мечами и копьями. Чеканные черно-серебристые нагрудные доспехи и шлемы с золотыми крыльями говорили о том, что это Орлы королевы — элитное подразделение стражей семьи Фрейи.

Настроение Вольфгарта ухудшилось еще пуще, когда он увидел, что стража сопровождает двух светловолосых юношей тринадцати лет. У одного из них глаза были светло-голубые, а у другого — темно-зеленые. Оба высокие и широкоплечие, они уже превратились в молодых мужчин и три года назад приняли свое первое боевое крещение.

Зигульф и Фридлейфр, сыновья королевы Фрейи.

Вольфгарт отвернул коня и уступил встречным дорогу. Не желая смотреть на мальчиков, он отвел взгляд и склонил голову. Мало кому из посторонних доводилось видеть сыновей королевы, потому что они редко путешествовали по землям азоборнов, и непременно в сопровождении Орлов. Вольфгарт впервые увидел их на пиру в честь первого боя Зигульфа и Фридлейфра, когда мальчики в возрасте десяти лет отправились сражаться.

Как только он увидел их рядом с огненно-рыжей матерью, то застыл от изумления, словно в мгновение ока перенесся в пору своей юности. У него перехватило дыхание, а слова уже готовы были сорваться с языка.

Медба схватила его за руку и впилась в нее ногтями.

— Молчи, — предостерегающе прошептала жена.

— Но они же…

— Знаю, — перебила его она. — Запомни: ничего не говори! Приказ королевы.

Вольфгарт пораженно взирал на жену:

— Неужели ты знала?

— Все азоборны знают.

Вольфгарт посмотрел на двух юношей, которые смеялись и пили пиво, а гордая сыновьями мать мазала им на щеки боевую раскраску азоборнов. Фрейя — грозная и пылкая женщина в облегающих фигуру доспехах и мерцающей кольчуге. С тех пор, как Вольфгарт впервые повстречался с королевой, она совсем не изменилась. Мышцы ее были по-прежнему сильными и рельефными, кудри — длинными и буйными, а грудь — высокой и полной.

Вольфгарт оторвал взгляд от пьянящей красоты Фрейи и снова посмотрел на ее сыновей.

— Во имя Ульрика и Таала, да это же черты…

— Именно так, — согласилась Медба, — только ты ничего никому не скажешь. Ты меня понял, Вольфгарт?

— О боги, у него есть сыновья! Мужчина имеет право знать об этом.

— Может, так бы обстояло дело в землях унберогенов, только ты находишься здесь. За время правления у азоборнских королев бывает много любовников, у нас важна материнская линия, не отцовская. Дай мне слово, что ничего не скажешь. Сейчас же! Или же больше тебе в Трех Холмах не бывать.

— Ты что?!. Это шутка?

— Совсем нет, — угрожающе предупредила Медба.

У Вольфгарта не было выбора, он согласился с требованием жены и дал клятву молчать. Остаток вечера он пытался не смотреть на мальчиков и испытывал странное чувство, состоявшее из комбинации радости и печали при мысли о том, кем они могли бы стать и что бы значили для отца, который даже не подозревал об их существовании.

Орлы королевы и царственные близнецы прошли мимо, направляясь к стойлам своих лошадей. Вольфгарт не стал провожать их взглядом, а продолжил прерванный путь вверх по туннелю и выехал наружу, на утрамбованную землю среди Трех Холмов.

По периметру поселения горели факелы, над землей все еще стоял низкий утренний туман. Трава блестела от росы, на фиолетовом небе горели звезды. Тогда как Рейкдорф с его каменными стенами, богато украшенными домами, многочисленными школами и большой библиотекой был передовым городом и являл собой прогресс Империи, поселение Три Холма не имело ни стен, ни каких-то других укреплений. Безопасность азоборнской столицы обеспечивало ее совершеннейшее слияние с ландшафтом, ибо жилища так ловко прятались под землей, что враг нипочем бы не догадался, где их искать.

На расстоянии многих миль от Трех холмов территорию патрулировали лучники, среди диких земель на востоке рыскали колесницы. Столица могла показаться незащищенной, но на самом деле — совсем наоборот. Ведь лучники и возничие колесниц обнаружат врага далеко за ее пределами.

Эта дикая местность была царством жестоких и сильных воинов. Вольфгарт уезжал с сожалением, но верил, что вскоре вернется. Возможно, время и расстояние залечат старые раны, резкие слова забудутся, а разлука заново воспламенит охладевшие сердца.

Вольфгарт повернул Дрегора к дороге на Рейкдорф.

— Поехали, дружище, — сказал он коню. — Возвращаемся домой.

Зигмар собрал в Большой палате своих рыцарей — двадцать мужей, славящихся отвагой и выносливостью. Согревая большой зал теплом, ярко пылал огонь, ведь ночь выдалась холодной, луну заволокли низкие облака. Эофорт изучал развернутую карту и внимательно слушал рассказ Кутвина о спасении Гриндана Диплока.

Он сидел с краю и размышлял, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до места, где гномы угодили в засаду.

— Думаю, нам нужно четыре дня на то, чтобы добраться туда и вернуться обратно, — предположил Альвгейр.

— Если ничего не случится, — сказал Зигмар. — В эту часть леса теперь мало кто ходит. Зверолюди и зеленокожие слишком осмелели на Юге.

— Чтобы напасть на двадцать рыцарей, не считая меня и тебя, они должны совсем потерять разум.

— Напали же они на повозки с конвоем гномов, — заметил Зигмар.

— Было дело, — пожал плечами Альвгейр. — Но здесь собрались мои лучшие воины, они справятся с любой опасностью, которая встретится нам на пути.

Зигмара пробрала дрожь, несмотря на жар пылающего рядом очага. Он плотнее закутался в плащ из медвежьей шкуры. Эофорт встал и одной рукой принялся потирать поясницу, а другой — переносицу.

— Ну, Верховный ученый? — спросил его Зигмар. — Что ты можешь нам сказать?

Эофорт бросил хмурый взгляд на Альвгейра и проговорил:

— Я догадываюсь, где молодой Кутвин наткнулся на гоблинов: на старой горной дороге примерно в двух милях к северу от шахт Таалхейма.

Рыцари загомонили, потом заговорил Орвин. Зигмар не раз сражался рядом с ним и знал, что этот воин очень отважен и вспыльчив, а поведение у него бывает совершенно непредсказуемое.

— Места опасные, — заметил рыцарь. — Те зеленокожие, которых мы разбили, явились примерно оттуда. Держу пари: они по шахтам приходят из-под гор.

— Скорее всего, Орвин, — сказал Эофорт, и Зигмар заметил между ними некоторую натянутость.

Император знал, что сын Орвина огорчает Эофорта, и спрашивал себя, какая доля отцовского характера перешла к мальчику.

От размышлений на эту тему его отвлекла суматоха, поднявшаяся у дверей Большой палаты. В предчувствии опасности рука сама метнулась к висящему на поясе молоту Гхал-Мараз. Корона над бровями стала теплой: руны предупреждали о близости черной магии и сверхъестественных сил.

— К оружию! — крикнул он.

В ту же секунду распахнулись двери, и в Большую палату влетел порыв ледяного ветра. Ядовитым вихрем пронесся по залу стылый шквал, пахнущий смертью и дальними землями, которые испепеляет душное беспощадное солнце.

В дверном проеме вырисовывался одинокий силуэт — высокий воин в золоте и серебре верхом на черном коне с вздымающимися боками и горящими красными глазами. Из раздувающихся ноздрей зверя вырывался смрадный пар, зловонием напоминающий болотные газы. Всадник въехал в Большую палату на своем грозном скакуне, железные подковы с грохотом опускались на каменные плиты пола, высекая из них искры.

С непринужденным изяществом незнакомец спешился и сложил руки на мерцающем нагрудном доспехе. Всадник держался с холодной надменностью. Белый плащ снежной лавиной струился с плеч. Рыцари обнажили мечи и гневно зашумели, собираясь окружить нарядного воина, длинные темные волосы которого были зачесаны за уши, а смуглое лицо словно отлито из бронзы. Глаза его были абсолютно черными, а губы высокомерно кривились.

Альвгейр шагнул было к незваному гостю, но Зигмар его удержал:

— Нет. Он сама смерть.

— Ваш император мудр, — проговорил воин певучим и обольстительным голосом. — Мне доводилось слышать, что ему приписывают это качество. Слушай его, иначе я убью тебя прежде, чем ты успеешь взмахнуть этой чугунной дубиной, которую держишь в руках.

— Что-то ты не в меру хвастлив для человека, окруженного двадцатью воинами, — заметил Альвгейр.

— Готов представить доказательства того, насколько я хорош.

Зигмар шагнул по направлению к незнакомцу, крепко сжимая Гхал-Мараз. Само присутствие этого воина вызывало волны гнева и ненависти, исходившие от древнего молота гномов и передававшиеся ему в руку. Оружие рвалось в бой, но Зигмар держал стремление сражаться под контролем. Он понимал, что перед ним незаурядный противник.

— Я Зигмар Молотодержец, император здешних земель, — назвался он. — По какому праву ты явился в мою Большую палату?

Воин изысканно поклонился и представился:

— Меня зовут Халед аль-Мунтазир, и я принес тебе весть, Зигмар Молотодержец.

— От кого?

— От моего господина, владыки Нагаша.

— Лжешь! — воскликнул Альвгейр, тайно сделав знак рогов. — Нет такого! Просто старые сказки, чтобы детей пугать. Решил навести страху древними призраками?

— Ты так думаешь? — рассмеялся Халед аль-Мунтазир. — Позволю себе не согласиться.

Зигмар знал страшные сказки о Наташе. Мало кто в Империи их не слыхал. Все они повествовали о ходячих трупах, шевелящихся в могилах павших воинах и легионах оживших мертвецов, которые под вой кровожадных волков маршем идут по скрытой тьмой земле, где в ужасе съежились люди.

Но все истории сводились в одном: Нагаш был верховным повелителем нежити, злым властелином древних далеких южных земель, где средь песков пустыни когда-то возникла и погибла в незапамятные времена некая империя. С тех пор сохранились лишь полузабытые легенды.

На собственном горьком опыте Зигмар убедился в том, что мертвые в самом деле могут вставать из могил. Много лет назад они вместе с воинами уничтожили колдуна, который поднимал мертвецов, но если сказки о Нагаше верны хотя бы на половину, то со своими возможностями он затмит некроманта из Медной башни.

— Мы не рады тебе, Халед аль-Мунтазир, — вымолвил Зигмар. — Так что передавай сообщение и убирайся восвояси.

— И никаких угроз? — удивился Халед аль-Мунтазир. — Никаких посулов скорой и лютой смерти?

— Мне кажется, тебя угрозами не запугать.

— Твоя правда, только глупцов это не останавливает, — заметил Халед аль-Мунтазир. Изящно поклонившись, воин откинул плащ за плечи.

Рыцари напряглись, но даже не двинулись к воину, на боку которого темным могуществом мерцал страшный клинок.

— У тебя есть кое-что, что не является твоей собственностью, — сказал Халед аль-Мунтазир. — Корона, которую выковал мой господин тысячу лет назад. Ты знаешь, что она принадлежит другому, но все-таки держишь ее у себя. Нужно вернуть хозяину.

— Я знаю, что этой короне нельзя попадать в руки злодея.

— Я здесь не для того, чтобы предлагать тебе выбор.

— Корона останется там, где находится сейчас! — отрезал Зигмар. — Если твой господин попытается ее отнять, то против него ополчатся все армии Империи.

Белые зубы Халеда аль-Мунтазира сверкнули в обаятельнейшей из улыбок, и Зигмар не удивился, увидев в уголках рта два острых клыка. Сердце его забилось чуть быстрее, когда он понял, что перед ним стоит вампир — создание тьмы, которое промышляет убийством и питается кровью.

Зигмар заметил, что глаза монстра чуть расширились, и знал, что тот почувствовал убыстрение его кровотока. Чудище было голодно — более Зигмар не мог думать об этом существе как о человеке, — и очень реальной показалась опасность всем тут же умереть в течение нескольких мгновений.

— Ты не можешь противостоять моему властелину, — предостерег Халед аль-Мунтазир.

— Другие говорили то же самое, но Империя выстояла.

— С легионами мертвецов ей не справиться, — пообещал Халед аль-Мунтазир. — Твой друг Марк, король меноготов, уже мертв. И он, и его семья, и все племя вступили в ряды армии моего господина, в которую скоро вольются другие.

Зигмар почувствовал, как откровение Халеда аль-Мунтазира повергло рыцарей в шок, и их затопила жгучая ярость. Они страстно хотели разделаться с этим воином, убить его.

— Стоять! — приказал Альвгейр, тоже разглядев на лицах рыцарей неистовое желание атаковать.

Когда Зигмар встретился взглядом с вампиром, голос его был холоднее льда Норски.

— Убирайся, — сказал он. — И, ежели ты вернешься, будешь убит. Даю слово Зигмара.

Халед аль-Мунтазир повернулся и сел верхом на своего внушающего трепет скакуна. Ярко вспыхнули глаза коня, и он яростно вздыбился. Всадник выехал из Большой палаты, и рыцари Зигмара бросились за ним. Во главе с Альвгейром.

Как только вампир оказался за стенами зала, конь расправил громадные черные крылья, сотканные из непроглядной тьмы. Зверь прыгнул в воздух, и крылья его хлопнули, словно поймавшие штормовой ветер паруса. Мигом взлетел он в ночное небо и сгустком тьмы, наподобие летучей мыши мелькнул на фоне черного свода небес.

Бледным и испуганным было лицо Альвгейра, который смотрел, как конь и всадник исчезают над холмами и верхушками деревьев.

— Думаешь, он лжет? — спросил Верховный рыцарь. — Я имею в виду Марка.

— Боюсь, что нет, друг мой, — покачал головой Зигмар.

— Проклятье, — прошептал Альвгейр. — Меноготов больше нет…

Зигмар вернулся в Большую палату, по пути раздавая приказы:

— Позвать сюда всех писцов и скороходов, которые есть в Рейкдорфе. Нужно, чтобы до восхода солнца весть эта была на пути к каждому из графов Империи. Эофорт, просмотри каждый свиток в библиотеке, ищи любые упоминания о Нагаше. Узнай из легенд все что можно. Нам надо понять, чему мы противостоим. Составить проект приказа о том, чтобы в каждом городе и деревне от Серых гор до моря Когтей собрались мечники. Я хочу, чтобы мы подготовились к встрече этих чудовищ, когда они явятся.

— Сейчас же займусь этим, — кивнул Альвгейр. — Я так понимаю, что теперь мы не едем на Юг?

— Я не могу, но ты и Кутвин должны поехать с рыцарями и отыскать то, что зарыли гномы. Найдите и привезите сюда. Я дал клятву и собираюсь ее выполнить, даже если не могу сделать это лично.

— Я прослежу, чтобы данное тобой слово было нерушимо, мой император, — пообещал Альвгейр.

— И еще, Альвгейр, — сказал Зигмар. — Поторопись.

— Эта корона действительно так нужна Нагашу? — поинтересовался он.

— Ты даже не можешь представить себе, насколько, — подтвердил Зигмар.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Мертвецы

С необузданной энергией толпа безумцев что-то распевала хором и приплясывала в духе одурманенных листьями паслена дикарей-черузенов. Редван неловко поерзал в седле, пытаясь определить верный момент для того, чтобы покончить с этим. Он взглянул на другого всадника — могучего воина в красном нагрудном доспехе, толстой кольчуге и накинутом на плечи мокром плаще из волчьей кожи.

Леовульф, как все Белые волки, шлем не носил, буйная грива черных волос намокла от дождя и прилипла к голове. По-видимому, идя без шлема в бой, они демонстрировали этим свое презрение к врагу. Сам Редван не считал разумной идею сражаться без шлема, но, коль скоро Белые волки, которых он завербовал в Мидденхейме, во всем следовали примеру Леовульфа, он не мог противиться им.

Этот человек стал легендой во время бушевавшего на улицах северного города сражения, и хотя происхождения он был низкого, граф Мирза счел, что это не мешает ему стать членом отряда Белых волков. Решающую роль здесь сыграла его отвага.

— Зачем им это? — озадаченно спросил Леовульф, с отвращением глядя на странных безумцев.

— Понятия не имею, — пожал плечами Редван и вздрогнул, глядя, как мужчина с воплем всадил длинный железный гвоздь в собственную ладонь. — Мирза хочет, чтобы они угомонились.

— Граф Мирза, — поправил Леовульф.

— Само собой, — подтвердил Редван. Он давно знал Мирзу и все еще не мог привыкнуть к тому, что его надобно величать графом, хотя кто как не он заслужил этот титул во время осады Мидденхейма. — Привычка.

Он снова взглянул на развернувшееся в центре деревни действо и покачал головой.

Около двухсот людей в лохмотьях собрались на площади Крукена — унылой, обнесенной частоколом деревни на расстоянии двух дней пути к западу от Мидденхейма. Здесь жили шахтеры. Она выросла на развалинах древнего поселения гномов и ютилась среди холмистой гряды в самом сердце Драквальдского леса. Когда на возвышенности обнаружили олово, благосостояние деревни резко пошло вверх, но вскоре ему пришел конец — выяснилось, что нигде поблизости больше нет таких же богатых пластов, как найденный.

С воплями и стонами безумцы хлестали окровавленные голые спины длинными веревками с узлами, привязанными шипами и рыболовными крючками. Некоторые терзали кожу на груди ножами, а другие загоняли под ногти заостренные щепки.

Все они распевали на непонятном языке какие-то дурацкие песни с заунывной мелодией, которые казались то ли тарабарщиной, то ли каким-то заклинанием. Почти в центре площади возвышалось бревно, а под ним лежала куча щепок и веток, но Редван не знал наверняка, собираются ли они поджечь все это.

Зарядил моросящий дождь, из-за него и без того безрадостная деревня с перепачканными сажей домишками, горными выработками и общими бараками для ночлега казалась еще более убогой. Поглазеть на массовый разгул умопомешательства на площади собрались около ста человек, которые удивленно и мрачно взирали на происходящее. В поющих мужчин дети бросали камни, собаки с лаем вцеплялись в их окровавленные лодыжки.

После нашествия орды норсов народам Севера жилось очень тяжко. Вернулись и снова принялись совершать набеги лесные зверолюди, остатки войска Кормака Кровавый Топор. Разбойников стало больше. Урожай остался неубранным, начался голод. Как следствие войны в поселках вокруг западных предгорий Срединных гор вспыхнули эпидемии, которые окончательно доконали здешние земли.

На Севере жизнь всегда была непростой, но последний год выдался особенно скверным, а потому приветствовалось любое развлечение вне зависимости от того, сколь кровавым и нелепым оно было.

Земли Империи — странные и опасные, а потому сначала никто не обратил особого внимания на группы странствующих безумцев. Их терпели как некое уродство, которое скоро само себя изживет. Но сгущалась тьма, жить становилось все труднее, и стало очевидно, что безумные скитальцы вместо того, чтобы зачахнуть, наоборот, набирали силу.

Говорили, что самую многочисленную из этих групп вел некто по имени Торбрекан. Кто-то называл его воином, свихнувшимся от вечных кровопролитий. Кто-то говорил, что он раньше был жрецом Ульрика и слишком долго прожил в одиночестве в зимних лесах. Толпа с Торбреканом во главе кровавой процессией проходила через города и деревни к северу от гор и по дуге приближалась к Мидденхейму. Вместе с безумцами надвигалась эпидемия, а потому воины Мидденхейма перекрыли дороги. Чувствуя необходимость что-то предпринять, Мирза послал Редвана и Белых волков разогнать сумасшедших и взять Торбрекана под стражу.

Редван качал головой, наблюдая за одним из помешанных, который грязными ногтями расцарапал себе лицо, а потом упал на колени и макнул его в грязь. Это он Торбрекан? Кто знает? Все они казались ненормальными.

Леовульф покачал головой и сказал:

— Пора действовать, пока еще кто-то не свихнулся.

— Верно, — согласился Редван. — Только я хочу быть уверен в том, что слишком раннее наше вмешательство не послужит толчком к волнениям.

— Волнения уже начались. Мы их только ограничиваем.

Похоже Леовульф был недалек от правды. Он, как и большинство людей северных кланов, обладал весьма мрачным взглядом на жизнь, что неудивительно для детей негостеприимных и диких северных низин, суровых зим и вечной борьбы за выживание. Впрочем, северяне были выносливыми и сильными, словно дубы.

К центру площади пританцовывающей походкой двинулся высокий мужчина в забрызганной грязью одежде, которая когда-то была белой, а теперь сделалась грязно-коричневой. Плечи у него покраснели от крови. Он нес утыканный гвоздями хлыст, с которого капала кровь. Спутанные грязные волосы падали на плечи, бороду он завязал в косицы, напоминавшие корни дерева. В каждой тлел маленький уголек, и едкий дым попадал мужчине прямо в ноздри.

— Думаешь, он Торбрекан? — спросил Леовульф.

— Скорее всего, — подтвердил Редван. — Выглядит явно не в своем уме.

Безумец прошелся вокруг площади, дико выпучив глаза, он хлестал себя по плечам и при каждом ударе истерично хохотал. С каждым щелчком хлыста его последователи раздирали и увечили себя.

— Жители Крукена! — взвыл Торбрекан. — Слушайте меня, ибо я говорю о вашей судьбе! Злая участь уготована всем нам, ибо боги отвернулись от этого мира! Кто из вас еще не видел примет конца света? Кто не признал вестников смерти? Чума разоряет ваши города, зверолюди охотятся на детей, безбожники жаждут отнять то, что им не принадлежит! Мы обречены, и сами в том виноваты. Мы отвратились от ревностного служения богам, за это они отвернулись от нас. Сотрясающий землю ужас — творение рук наших, ибо мы — безбожный народ, осужденный на смерть, если не очнемся и не смоем грехи кровью и болью.

Собравшиеся насмехались над ним, но не так дружно, как ожидал Редван. Некоторые явно всерьез заинтересовались этим бредом, а кое-кто даже кивал, будто видел смысл в речах безумца.

— Боги от нас далеки, — продолжал Торбрекан, тыча в небо покрытым струпьями кулаком, — и с каждым днем все дальше и дальше. Только с помощью экстаза боли можем мы привлечь их внимание. Боги обратят на нас взоры лишь тогда, когда услышат наши громкие страдальческие вопли!

Редван покачал головой, не в силах понять, почему люди просто со смехом не изгонят этих безумцев прочь. Разве их жизнь еще не настолько тяжела, что хочется сделать ее еще хуже?

— Зашло слишком далеко, — бросил Редван и пришпорил коня.

— Твоя правда, — согласился Леовульф. — Нужно заставить проклятых безумцев замолчать навек.

Но Редван покачал головой и сказал:

— Никаких убийств! Мирза, граф Мирза особо оговаривал это.

Леовульф кивнул и отдал приказ воинам. Белые волки высвободили правое плечо, из-под плаща, чтобы он не мешал рукоятке молота. Устерн развернул знамя — славный отрез красного полотна с вышитым серебряной нитью волком. Хольстеф поднес к губам рог и подал двойной сигнал.

Редван повел всадников в деревню, толпа расступалась перед тяжелыми боевыми конями, двигавшимися по грязи прямо к центральной площади деревни. Торбрекан заметил воинов и ткнул хлыстом в их направлении. На мгновение Редвану даже показалось, что он собирается атаковать, но вместо этого безумец словно в хвале воздел руки к небесам:

— Заставить меня замолчать явились те, кто служит нечестивцам, которые замышляют нашу погибель! Им правда глаза колет, они страшатся того, что знаем мы: они слепцы, которые служат хозяину, не желающему замечать сплотившейся против него силы. Не могут они страдать так, как страдаем мы, истекать кровью так, как мы истекаем! Братья, явите им силу истинной веры!

От группы оборванцев отделилось с дюжину помешанных, которые ринулись к столбу. Взбираясь на груду хвороста, они боролись друг с другом, пихались и пинались, отчаянно стремясь первыми добраться до вертикально врытого бревна. Двоим особо рьяным это удалось, и они изо всех сил вцепились в дерево, прильнув к нему, словно к любимой. У кого-то в руках оказалась цепь с крючьями, которой он быстро обмотал этих двоих вокруг пояса, намертво привязав к бревну. Те, кому не посчастливилось добраться до столба, схватили зажженные факелы. Редван даже рот открыл от изумления, когда понял, что они собираются сделать.

— Милосердный Ульрик, нет! — крикнул он, но было уже поздно.

Факелы уже воткнули в груду веток и щепок, которые сразу вспыхнули, и тут же загудело буйное пламя. Редван почувствовал запах масла и понял, что взметнувшийся огонь не сможет потушить даже самый сильный ливень. Два безумца у столба цеплялись друг за друга, а пламя уже пожирало их лохмотья и облепило с ног до головы. Все произошло настолько быстро, что стало ясно: сами они предварительно тоже окунулись в нефть.

Объятые огнем несчастные вопили от боли, толпа в ужасе отпрянула от них. Вмиг исчезли их лохмотья. Редван с отвращением увидел, как в считанные секунды плоть почернела и запузырилась. Словно для того, чтобы их конец наступил быстрее, дождь прекратился, и в воздухе запахло горящими волосами и мясом. В смертных страданиях безумцы вскрикнули в последний раз, от костра повалил жирный дым.

Их товарищи приплясывали вокруг. Горящие тела осели, обвисли на цепях — нижние конечности превратились в обгорелые пеньки костей. Наверняка они уже были мертвы. По крайней мере, на это надеялся Редван.

Он пришпорил коня и проехал через толпу поющих полоумных. Они царапали его острыми ломаными ногтями, невнятно и бессмысленно вскрикивали и завывали. Они не нападали на него, скорее, требовали, чтобы их покарали. Одного безумца с перепачканным лицом Редван ударил рукоятью молота, и тот растянулся в грязи.

Конь протискивался сквозь толпу безумцев, которые все же расступались перед мощным животным, продвигавшимся по направлению к их главарю. Редван свободно держал повод в руке и направлял жеребца прямо к Торбрекану. Тот хохотал, хлестал себя по груди и буравил Редвана глазами, в которых светилось торжество.

— Отправляюсь к нашим богам! — возопил Торбрекан и бросился на землю прямо под ноги лошади.

Редван резко осадил коня, который вздыбился и заколотил воздух передними ногами. Его копыта опустились в грязь в каких-то дюймах от головы безумца. Редван бросил стремена и спрыгнул на землю. Схватив перемазанного грязью Торбрекана за шиворот, он поставил его на колени и ткнул торцом бойка прямо в лицо.

Кровь залила лицо Торбрекана, но он хохотал. Редван резко поднял его на ноги, вопящая толпа наседала. Подъехал Устерн, слабый луч солнца осветил красное знамя, полыхнувшее алой вспышкой.

Редван выпрямился во весь свой немалый рост и крикнул:

— Довольно! Прекратите, во имя Ульрика!

Голос его возвысился над завыванием безумных, и те со стонами и воплями повалились на землю. Редван понял: они ждут, что Белые волки их уничтожат, сокрушат черепа молотами или растопчут тяжелыми копытами боевых коней.

— Стойте! — закричал он. — Белые волки, стойте!

Воины, сдерживая коней, кружили вокруг безумцев, оттесняли от жителей деревни. Когда до помешанных дошло, что убивать их никто не собирается, многие вскочили на ноги и со всей мочи кинулись бежать в лес. Редван провожал их взглядом, зная, что большинство из них, скорее всего, не проживет в чаще и дня.

Жители Крукена, изумленные этим зрелищем ничуть не меньше, чем всем остальным, разразились радостными криками. В центре площади ярко пылал костер, но черный дым от влажных поленьев, к счастью, застилал останки человеческой плоти, которую все еще пожирал огонь. Шипел жир, от жара с треском раскалывались кости.

Редван опять дернул Торбрекана, поднял на ноги и толкнул к Леовульфу.

— Уведите его с глаз долой, — приказал он.


Над Крукеном сгустились сумерки. Вместе с Устерном и Хольстефом Редван сидел в деревенской таверне. Отправляться в путь через лес сейчас было слишком опасно. В ночное время властвовали чудовища и зверолюди, поэтому если бы отряд из тридцати вооруженных воинов решил ночными тропами возвращаться домой, его едва ли когда-нибудь увидели в живых.

Высоки были потолки в таверне, выстроенной из толстого бруса на фундаменте из квадратных каменных глыб, явно работы гномов. В камине с вырезанными по периметру угловатыми рунами пылал огонь. Обычно здесь собиралось мало народу, но сегодняшняя драма расшевелила местных. Несколько грубого вида мужчин потягивали темное пиво, собравшись по углам, и украдкой поглядывали в сторону воинов.

Ароматное пиво было вкусным, но, как показалось Редвану, слишком крепким. Хотя остальных Белых волков это, похоже, не заботило. Беседа не клеилась, потому что в Крукене пришлых не любили, даже если они служили графу Мирзе.

— Думаю, больше мы этих идиотов не увидим, — задумчиво произнес Устерн, попыхивая трубкой с длинным мундштуком в форме повернутого кверху рога. Знаменосец Белых волков всегда первым высказывал какую-нибудь мрачную точку зрения. — Зверолюди наверняка разделаются с ними.

— Я бы не стал заявлять столь безоговорочно, — проговорил Хольстеф. — Пока что они как-то справлялись, и с чего ты взял, что они пойдут на корм зверолюдям только потому, что мы взяли Торбрекана?

Хольстеф, один из самых юных в отряде Белых волков, был неисправимым оптимистом и лучшим другом знаменосца. Они вечно пререкались, будто старая супружеская чета, причем оба получали от этого удовольствие. Устерн подался вперед и ткнул трубкой в Хольстефа со словами:

— А почем ты знаешь, что мы взяли именно Торбрекана?

— Как, разве не он возглавлял этих безумцев? Ясно, как белый день!

— Думаешь, словом «ясно» все сказано?

— Тогда почему он болтал? Зачем главарю давать слово кому-то другому?

— Затем, чтобы такие, как мы, обманулись и пленили не его, — выдвинул предположение Устерн.

— Чушь, — отмахнулся Хольстеф. — Психи так не думают.

— Откуда ты знаешь? Ты тоже чуточку двинутый?

— Наверное, — согласился Хольстеф. — Иначе зачем бы мне сражаться плечом к плечу с таким, как ты?

Редван не мешал им препираться и наблюдал за посетителями корчмы, которые пили и спорили меж собой. Сборище было весьма разношерстное, но с виду в нем преобладали шахтеры и лесорубы. Создавалось впечатление, что в последние время все они не работали, что не мешало им приходить в таверну и тратить здесь монетку-другую. Из обрывков разговора Редван узнал, что преследовало здешний люд повсеместно.

Страх.

Боялись они много чего. Это был страх бедности, голода, одиночества, темноты, а больше всего они опасались того, что сегодняшние безумцы на площади могли оказаться правы.

За этот год Редван видел такое выражение на лицах многих жителей северных низин — отчаянное неверие в то, что жизнь станет лучше. Не мало хорошего обещало становление Империи Зигмара, только для большинства дальше обещаний дело не пошло.

Он посматривал на одну из служанок таверны — симпатичную девушку с еще свежим телом. Ожесточение уже пустило в ней корни, но пока не одержало верх. По черному банту на запястье Редван понял, что ее мужчина убит, скорее всего, на войне с норсами, хотя на Севере смерть может настичь где угодно. Девушка заметила его взгляд, в свою очередь рассмотрела воина, и ее полные губы тронула легкая улыбка. Она не смогла сдержаться и поморщилась, но кивнула и глазами показала на лестницу.

Редван вздохнул и тоже кивнул в ответ. Вот до чего дошло: ему приходилось довольствоваться купленным за несколько медяков соитием без любви в холодной комнатенке таверны. Раньше его обожали самые красивые девушки, и, при желании, он мог менять их каждую ночь. Но так продолжалось только до того памятного сражения на горе Фаушлаг, когда он размахнулся молотом и нанес удар владыке демонов. Казалось, он до сих пор чувствует жгучую боль, пронзившую его после того, как оружие, коснувшись адской брони, разлетелось на горячие красные осколки, впившиеся ему в лицо.

Теперь бесплатно ни одна женщина на него не взглянет.

В таверну ворвался холодный ветер, который чуть не потушил свечи и выстудил помещение, и местные недовольно заворчали. Но тут же примолкли при виде облаченного в доспехи Леовульфа с тяжелым плащом из волчьей шкуры на плечах. Помощник Редвана вытер ноги о потертый половик у входа и снял плащ. Сел рядом с Редваном и крикнул, чтобы ему принесли пива.

— Все устроились на ночлег? — спросил Редван.

— Да, — отвечал Леовульф. — Я велел им свести азартные игры и выпивку к минимуму, пригрозив, что накажу любого, кто не будет готов выступить на рассвете.

— Хорошо. Хотелось бы добраться до Фаушлага до темноты, — сказал Редван. — Сейчас в лесу мне не нравится.

— Разве когда-то нравилось? — встрял Устерн.

— Я хочу сказать, что сейчас хуже, чем обычно, — пояснил Редван.

— Тому виной чума, — сказал Леовульф. — Из-за нее обстановка такая нервная. С этим врагом как бороться? Когда я вижу зверочеловека или зеленокожего, то убиваю его молотом. Но чума… это действительно страшно.

— Ты говоришь совсем как Устерн, — ухмыльнулся Редван.

— Упаси меня Ульрик, коль так, значит, дело совсем плохо, — вздохнул Леовульф, достал из-за пояса тонкую трубку и зажег табак от свечи, горевшей в центре стола. Воинам принесли еще пива, и каждый взял по кружке.

— За Ульрика, — предложил Редван.

— За Ульрика, — отозвались Белые волки.

Воины обсуждали возвращение домой, но вниманием Редвана полностью завладела служанка. Она закончила дела и что-то сказала хозяину, который взглянул на собравшихся за столом воинов, что-то проворчал и махнул рукой. Девушка посмотрела на Редвана и пошла к лестнице. Он осушил кружку и сказал:

— Пожалуй, оставшееся пиво вы, северяне, допьете без меня.

— Видишь, — сказал Устерн, толкая локтем Хольстефа, — говорил я тебе, что южане такого пить не могут.

Редван стукнул по столу пустой кружкой:

— И это ты называешь пивом?! В Рейкдорфе с неба вода и то крепче льет. Наши свиньи пьют пойло повкусней.

— Негоже так говорить о ваших женщинах, — заявил Хольстеф, которому несколько выпитых кружек с пивом придали смелости.

— Полегче, солдат, — предостерег не в меру разговорчивого воина Леовульф. — Думай, что говоришь.

Редван оставил их и пошел к лестнице, поднялся на верхнюю площадку, где его ждала девушка. Она стояла в дверях коридора и улыбалась ему. Воин знал, что радость ее была неискренней, только ему было безразлично.

Девушка смотрела на него, пытаясь скрыть свои чувства, которые испытывала, глядя на его страшные шрамы. Она протянула руку, желая коснуться изувеченного лица, но Редван схватил ее за запястье.

— Не надо, — сказал он и отвернул лицо девушки. — Пожалуйста.

Она кивнула и провела его в комнату.


Волки пожирали трупы и выли на луну. Питающиеся мертвечиной птицы сидели на крышах и густыми крылатыми облаками кружили над городом. В Херстдунн пришла смерть, ни одного человека в живых не осталось. Погибший король перешел на сторону врага, и защитники города бились, зная о том, что победить не смогут.

Халед аль-Мунтазир шел темными улицами Херстдунна и наслаждался видом гибели города. Ему была знакома и мила музыка смерти, ведь он на протяжении многих веков насылал погибель на живых. Он ловил ухом лязг волчьих зубов, разрывающих человеческую плоть, и ритмичное «тюк-тюк-тюк», когда птичьи клювы долбили черепа, чтобы добраться до мозга. Еще слышались вопли последних жертв, которых вытаскивали из потайных подвалов и чердаков.

За вампиром вяло тащился король Марк. Он был бледен и мертв, глаза светились зелеными огоньками — вампир будет постепенно подчинять его себе. Вокруг раны на шее запеклась кровь. Хотя он все еще напоминал того, кем был прежде, его некогда смертное тело стало совсем другим. Халед аль-Мунтазир убил короля меноготов кровавым укусом, потому что знал, каково смертным будет увидеть, что их павший вождь сражается на стороне армии мертвых. Вскоре Марк очнется от своего заторможенного состояния, и по земле будет бродить еще один вампир. До стада смертных дошло, что спрятаться от смерти не получится ни у графа, ни у нищего, и Халед аль-Мунтазир с извращенным удовольствием упивался написанной на их физиономиях паникой.

Конечно же, наиболее изысканным из всей какофонии звуков был летящий на крыльях полночного ветра детский крик. Невинная кровь — самый чудодейственный нектар. Несмотря на то что он уже давно утолил голод кровью воинов, такого напитка всегда хотелось отведать вновь и вновь.

В архитектурном плане город оказался весьма жалок: беспорядочное нагромождение грязных деревянных домов, выстроенных на развалинах древнего поселения. В череде образцов скучного мужицкого зодчества было невозможно отыскать два похожих дома, и подобный примитивизм оскорблял его чувство прекрасного. Когда Халед аль-Мунтазир увидел нелепое жилище графа, выстроенное из грубо обтесанного камня, с соломенной крышей и дурацкими деревянными панелями с изображениями богов, он презрительно скривил губы.

— Какой абсурд! Ты, король, жил в такой дыре?! — с недоверием покачивая головой, воскликнул вампир. — В бытность человеком я значился всего лишь принцем, но вырос в солнечном дворце с мраморными башнями, сверкающими фонтанами и торжественными куполами средь таких чудесных садов, что у глядевших на их красоту даже слезы наворачивались на глаза. Вам, примитивным дикарям, никогда ничего подобного не возвести.

Марк, конечно же, ничего не ответил, а Халед аль-Мунтазир взмахом тонкой руки указал на провисшую кровлю и продолжал:

— Такие грубые постройки недостойны народа, который образовал величайшую империю. А то, что ваш народ в самом деле верит в это, настолько нелепо, что хочется смеяться. Или, может, плакать. Даже не знаю, что больше. О, как измельчала раса людей!

Он печально покачал головой и пошел вперед, придерживаясь самого центра мостовой — подальше от нечистот, скопившихся на краю улицы. Чтобы не испачкать белый плащ, он перебросил его через руку. Все в городе было грязным, повсюду, словно вспоротые мешки с зерном, лежали мертвые тела.

По улицам бегали стаи волков, которые дрались из-за человечины. Вороны поджидали, когда волки насытятся и настанет их черед пировать.

Халед аль-Мунтазир поднялся по ступеням, ведущим в королевскую Большую палату, откуда пахло свежей кровью. Разбитые двери покосились, возле них, словно безмолвные стражи могилы, застыли костлявые воины в ржавых бронзовых доспехах. Вампир обернулся, глядя на город, который разгромила армия Нагаша.

В лунном свете скелеты в броне бродили меж домов, собирали трупы и вытаскивали на улицы, где складывали на телеги, которые тащили неуклюжие ожившие мертвецы. Омерзительные вурдалаки шныряли по улицам и дрались с облезлыми волками, отбивая у них еще теплое мясо, отодранное от костей. Бледные, покрытые ранами, эти пожиратели мертвечины шипели и царапались ногтями, под которыми чернела могильная земля, и, несмотря на то что тощие тела их казались траченными тленом, они были ненасытными и цепкими.

Над драматической сценой погибели властвовал бог смерти.

Сам Нагаш шагал в окружении толпы призраков и воющих сгустков света и тьмы, клубящихся вокруг его чудовищных конечностей. Рядом с ним шествовал Крелл — громадное и страшное творение северных богов, физическое проявление ярости и агрессии своего властелина. С ними двигалась сама тьма — мрачный саван, который придавал сил Халеду аль-Мунтазиру, но отнимал их у живых и наполнял сердца страхом. Ибо ужасна не сама смерть, но одна только мысль о том, что придется целую вечность находиться в рабстве у жестокого властелина…

Вампир стоял в самой возвышенной точке города и с удовольствием взирал на то, как по ступеням к нему взбиралась личная свита. Каждый ходячий скелет тащил за собой по кричащему ребенку не старше шести-семи лет. Малыши плакали и пытались вырваться, но мертвецы-провожатые были непреклонны, а посему участь бедных детей неизбежна.

Когда первый мертвяк подтолкнул к вампиру упирающуюся девочку, клыки у него аж зудели в предвкушении жгучего наслаждения, а глаза загорелись красным смертоносным огнем. Вампир поднял голову малютки холеным ногтем и провел острым как бритва краем по ее подбородку.

— Тсс, дитя, — шикнул он. — Не плачь. Не нужно плакать, так ты впустую теряешь драгоценную влагу.

Девочка смотрела ему в глаза и видела в них голод.

Не успела она вскрикнуть, как в горло ей вонзились клыки, и вампир начал сосать кровь.


Халед аль-Мунтазир выпустил безжизненное тельце последнего ребенка. Вампир насытился кровью невинных и чувства его обрели прилив чистой жизненной энергии. Глаза четче видели расстилавшийся перед ним мир, все живое светилось собственным внутренним огнем. Вампиру казалось, что землю заливает серебристый свет.

Он улыбнулся, чувствуя, как ток чужой крови создает ощущение жизни в его собственных атрофированных венах и неиспользуемых органах. Чувственным, сладострастным и очаровательно-тягостным было это дивное скоротечное ощущение ясного знания всех мыслей живых существ, которые гасли навеки.

Но стоило перестать пить, как оно тут же пропадало. Вампиры никогда не могли достичь удовлетворения и вечно жаждали. Он вытер с подбородка капли крови, облизал пальцы, наслаждаясь последними отзвуками жизни так, как мог бы вечно голодный крестьянин смаковать крошки, которыми во время обеда пренебрег принц.

Зрение Халеда аль-Мунтазира стало вновь обычным, и он увидел, что по ступеням к нему поднимается великий властелин живых мертвецов. Нагаш возвышался над вампиром, и бурлящая в нем сила была столь велика, что ее с трудом сдерживало даже его бессмертное тело. Возможности глаз Халеда аль-Мунтазира значительно превосходили человеческие, но даже он видел колоссальную мощь некроманта лишь отчасти: огромная и неудержимая, энергия существующих за пределами понимания миров противодействовала бездне смерти и черпала могущество в темных ветрах, источник которых был неизвестен даже величайшим практикам того города, который когда-то поглотили пески.

Силой светилась металлическая длань некроманта — вместилище энергий, втянутых в нее массовым истреблением целого города со всеми жителями. Когда Халед аль-Мунтазир шел по улицам, он смеялся, потому что чувствовал под ногами движение и знал, что это место уже являлось могилой.

В Империи было полно позабытых гробниц и курганов давно погибших воинов. Эта крепость — не исключение. Здесь люди жили на вершине горы трупов, захороненных тысячи лет назад, и даже не догадывались об этом.

Халед аль-Мунтазир закрыл глаза и послал чувства на поиски живого, которое могло спрятаться и избежать смерти. Он ничего не нашел и посмотрел в горящие изумрудным огнем глаза некроманта.

Вампир покачал головой, и тогда некромант поднял свою длань в небо.

Сверкающий столб зеленого света залил небеса мертвым сиянием и безудержной яркостью пронзил облака и противоестественную тьму. Тело Нагаша порождало огонь, искрящийся поток скользил по его невидимой плоти, наполнял череп некроманта, вливался в иссохшие кости, образовывал фантомные органы и через истлевшее тело втекал в тяжелые пластины доспехов. Подул черный ветер и разрушил серебристый свет, что заливал землю. Земля содрогнулась от неизмеримо мощных энергий, которые Нагаш посылал в самую глубину горы.

Блуждавшие в городе волки подняли морды и завыли. Тьма вдруг осветилась тысячами крохотных зеленых огоньков — это мертвецы Херстдунна пробуждались от вечного сна для службы в армии убийц. Когда мертвая плоть окровавленных мужчин, наполовину съеденных женщин и их убитых отпрысков воскресала, они вскрикивали.

Мертвые меноготы вставали на ноги и брали в руки мечи, которые лежали рядом с их зверски истерзанными трупами. Те, кому оружия не досталось, отрывали от своих бывших домов острые деревяшки вместо колов, хватали крюки, топоры и ножи мясников.

Повинуясь беззвучной команде, они все как один шли к северным вратам города, движимые единой грозной целью. Мертвецы вливались в ряды страшной многотысячной армии. Теперь по всей этой выродившейся державе будут вставать из сырой земли трупы, разбуженные от вечного сна самым могущественным некромантом — выходцем из пропащего царства Неехара.

Высоко над Нагашем в небо впитывались черные миазмы, образуя свод тяжелого угольно-черного облака, которое все время расширялось. Ночная тьма была ничем по сравнению с ним, ибо было оно совершеннейшей пустотой и забвением света, а не просто его отсутствием.

Грозный мрак расползался по небу, подобно лоснящемуся масляному пятну на воде, и, насмешкой над приближающимся восходом солнца и жизнью вообще, полз по направлению к линии горизонта.

В Империю пришла смерть.

КНИГА ВТОРАЯ. Средь костлявых воинов

У кого-то головы не хватало,

Но он ровно стоял безголовым,

Кто-то остался без рук,

Кто-то был проткнут насквозь.

Кто-то в доспехах восседал верхом на коне,

Кого-то сожрали твари.

Одни утонули, другие сгорели,

Кто-то свихнулся, а кто-то помер.

От скорби у милосердной Шалльи

Льются из глаз сверкающие слезы,

Оплакивает она долю людскую:

«О, горе мне!» — но не слышны ее стенания.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Вестники смерти

С океана дул холодный соленый ветер. Гудел колокол на высокой башне Приливов. Над доками кружили чайки. Граф Марий Ютонский на миг застыл, смакуя запахи своего города. Здесь, в отличие от многих городов Империи, не воняло экскрементами, отбросами и навозом. Ютонсрик благоухал богатством, преуспеванием и благополучием.

Дома в городе строили из дерева и камня, наиболее старые из них примостились на скалах и утесах удобной природной бухты, словно самой природой задуманной как порт. Над городом доминировал Наматир — темный скалистый мыс в форме листа, на котором стоял замок Мария. Светлая каменная крепость графа ютонов со стройными башнями и блестящими крышами представляла собой изысканное смешение мощи и изящества. Со стороны земли город защищали высокие каменные стены, капитально отремонтированные гномами-каменотесами, которых за баснословную плату наняли после осады Зигмара.

Ютонсрик всегда был городом мореходов, поэтому большинство здешних зданий было оформлено в морском стиле, ведь именно морю столица ютонов была обязана своим процветанием. Над многими домами возвышались мачты с надутыми парусами и носовые украшения с потерпевших крушение кораблей. Часто встречались изображения Мананна в виде грузного мужчины с железной короной, также было много изображений морских волн и подводных тварей. Вдоль набережной тянулись склады и погрузочные пирсы для кораблей, которые каждый день бросали здесь якоря, — отличные сооружения, выстроенные на деньги богатых купцов, наживших благодаря Ютонсрику баснословные состояния.

Гавань была забита сотнями кораблей с несметным количеством разноцветных парусов из разных королевств. Рядом стояли суда удозов и эндалов, с ними соседствовали корабли с флагами таких государств, о которых большинству жителей Империи даже слышать не доводилось. У пристани теснились посудины всевозможных размеров и форм, безостановочно шел процесс разгрузки и погрузки.

Торговля была источником жизненной силы Ютонсрика и приносила городу несметное богатство.

И все же несколько лет назад все чуть было не погибло от руки того, кого ныне Марий почтительно называл императором. Граф усмехнулся. Он-то знал, что давно должен был заключить с Зигмаром союз, только по тем причинам, о которых лучше бы императору не знать.

Ютоны всегда были независимы, а потому стояли в стороне от формирующейся Империи. Хотя теперь, глядя на благоденствующий город, Марий знал, что от союза с Зигмаром они только выиграли. Вложение оказалось стоящим. Чтобы не допустить распространения эпидемии среди бедняков, лекари предложили содержать улицы в чистоте и построить новую богадельню для больных и нуждающихся. Все это претворили в жизнь на деньги, взимаемые как налог за швартовку

торговых судов. А после того как они с Зигмаром обменялись клятвой меча, объемы торговли возросли настолько, что каждый год граф получал больше золота, чем мог потратить.

Марий проезжал мимо Башни приливов на белом жеребце — подарке друга и соратника Зигмара, а сине-зеленая попона на прекрасном животном была соткана умелицами из племени тюрингов и подарена королем берсерков. Откинувшись в седле, он ехал извилистыми мощеными улицами, ведущими в старый город и доки. Жители Ютонсрика кланялись своему графу, а он одаривал их самой доброжелательной улыбкой.

Да, день для прогулки выдался великолепный, но темная пелена у горизонта предвещала шторм. Марий содрогнулся и плотнее закутался в плащ из медвежьей шкуры. Его изысканное одеяние из восточных шелков и практичной дубленой кожи безошибочно выдавало богача. Вместе с тем одного взгляда на графа ютонов было достаточно, чтобы понять: он прекрасно владеет висящим в ножнах на поясе мечом.

Мария сопровождал отряд всадников, голубые плащи воинов аккуратно ниспадали на крупы лошадей. Совершенную кавалькаду портил лишь неуклюжий Вергуззен — новый помощник графа, который ехал на толстом гнедом мерине и с виду напоминал тюк спрессованного сена.

После того как Бастиан в разгар мидденхеймского сражения ударил его ножом, Марий запретил советникам носить оружие. Вергуззен один конец меча не отличал от другого, зато в его голове замечательно складывались и перемножались числа, а также он отличался полным отсутствием самолюбия, а потому его нисколько не задевали частые злобные тирады и оскорбления Мария. Что делало Вергуззена замечательным помощником.

— Мой господин, — начал он, — если бы вы только изволили взглянуть на эти документы…

Марий догадался, что советник хочет ходатайствовать о ком-то, и его хорошее настроение тут же улетучилось.

— Тебе что-то кажется настолько важным, что не терпится испортить такой замечательный день?! — возмутился Марий.

Вергуззен протянул пачку бумаг со словами:

— Господин, это петиции от торговцев, и…

— Знаю-знаю, речь идет о Гюйстере и Меровеце.

— Среди прочих они тоже имеются, но, ваша правда, большая часть корреспонденции в самом деле от них.

— Чего же хочет эта парочка?

— Мастер Гюйстер желает заострить ваше внимание на последнем повышении швартовочных взносов и новом налогообложении ввозимых товаров, — сказал Вергуззен. — Мастер Меровец спрашивает, нашли ли вы время рассмотреть его просьбу о расширении складов на северном берегу.

Мария давно уже выводили из себя эти глупые, жадные торговцы. Сундуки у них ломились от золота, но им хотелось еще и еще. Впрочем, жажда золота свойственна не только горному народу. В откровенной алчности торгашей Марий видел отражение себя самого, и это злило его больше всего. Чтобы успокоиться, он глубоко вдохнул.

— Скажи Гюйстеру: швартовочные налоги пойдут на постройку дополнительных пирсов вдоль линии берега, что позволит ему за год удвоить доходы. Если он по-прежнему будет возмущаться по этому поводу, пусть обращается в гильдию портовых грузчиков. Уверен, они с радостью выслушают его претензии.

— В самом деле? — удивился Вергуззен, не поняв сарказма. — Я думал, что говорить об этом в гильдии — залог провала.

— Само собой! — рявкнул Марий. Когда дело касалось организации дел графа, Вергуззен действовал умело и расторопно, но понимать людей не умел. — Деньги грузчикам выплачивают из швартовочных налогов, и тот владелец корабля, который стремится на этом сэкономить, скоро обнаружит недостачу: товар или подевается неведомо куда, или начнет падать в воду чаще обычного.

— Но это же вымогательство, мой господин! — воскликнул Вергуззен.

— Торговля — это всегда вымогательство, в том или ином смысле, — заявил Марий. — Но урок по данному вопросу я преподам в другой день.

— А что мне сказать мастеру Меровецу?

— Скажи так: мне известно, что он владеет большим участком пристани, чем это позволено. Своими подставными лицами он может одурачить кого угодно, только не меня: ведь я уже тогда искал новые способы преумножить золото, когда он еще пеленки пачкал. Скажи, что если он в самом деле хочет, чтобы я отправил тебя разбираться с его имуществом и принимать решение относительно его собственности с тем, чтобы подумать о расширении на будущее, тогда я буду более чем счастлив ему угодить.

— Я все понял, господин. Этого он не захочет.

— Разумеется, — подтвердил Марий. — Ну что, есть ли у тебя еще дела, нуждающиеся в моей искусной дипломатии, или же ты считаешь, что теперь сам справишься?

— Еще один вопрос, мой господин, — сказал Вергуззен.

— Какой же?

— Моряки из земли Тилии отказываются платить швартовочный налог.

— Вечно проблемы с этими тильянцами, — покачал головой Марий. — Их кошельки запечатаны крепче, чем ноги бригундских девственниц. Почему они отказываются платить?

— Они говорят, что прибыли без груза, поэтому им непонятно, за что они должны платить швартовочный налог.

— У них нет груза? Тогда зачем они здесь?

— Говорят, будто на них напали, и, чтобы спастись, им пришлось выбросить груз за борт.

— Пираты?

Вергуззен сверился со своими записями, словно упорно не желая произносить вслух названную моряками причину.

— Ну, в некотором роде, мой господин, — промямлил Вергуззен.

— Говори как есть! — приказал Марий.

— Да, мой господин. Прошу меня простить. Они утверждают, что на них напали корабли, на борту которых были мертвецы.


— Здесь? — спросил Альвгейр. — Ты уверен?

Кутвин взглядом дал понять маршалу Рейка, что совершенно в этом уверен и рад, что им удалось отыскать это место. В диких лесах он жил одинокой и молчаливой жизнью, а потому даже в компании Кутвин непроизвольно предпочитал давать самые короткие ответы.

— Да, здесь, — сказал он.

— Но здесь ничего нет, — заявил Орвин, спешился и осмотрелся. — Ты же говорил, что было сражение.

— Говорил, — согласился Кутвин. — Если приглядишься, заметишь.

— Ты дерзишь мне, разведчик? — двинулся к нему Орвин.

— Прекрати, — остановил капитана Альвгейр.

Двадцать лучших рыцарей Империи стояли на бровке дороги, где Кутвин велел им остановиться и спешиться, пока они не затоптали все следы. Дорога из Рейкдорфа заняла два дня — гораздо меньше, чем понадобилось Кутвину, чтобы добраться отсюда до столицы, но он-то шел на своих двоих и тащил раненого гнома.

Он присел на корточки у края дороги, там, где они с гномами сражались с гоблинами и волками. Кутвин помнил, где вышел из леса и как с боем пробивался вперед. Теперь дорога была пуста, на ней не осталось ни знака, ни трупа, ни фургона, напоминающего о том, что недавно здесь шла борьба не на жизнь, а на смерть.

По крайней мере, именно так казалось неопытному глазу.

Альвгейр шагнул на дорогу и прошел от одной опаленной отметины к другому выгоревшему клочку земли и сломанной ветке. Для пожилого человека он двигался весьма проворно, когда опускался на колени, чтобы вглядеться в траву и проследить ход сражения по вехам, которые непременно остаются после боя.

— Здесь ты убил первого, — сказал Альвгейр, показывая, будто натягивает тетиву.

Кутвин кивнул. Прослеживая ход боя, Альвгейр двигался, воспроизводя его заново. Потом повернулся к следопыту, и его сдержанное лицо выражало уважение.

— Ты очень рисковал, когда шел на помощь этим гномам, парень, — оценил Альвгейр. — Для такого поступка нужно немалое мужество.

Кутвин смутился и пожал плечами:

— Мне показалось, что так будет правильно. Ведь Зигмар тоже некогда пришел на помощь гномам.

— Мы все хотим быть похожи на Зигмара, — рассмеялся Альвгейр. — Ты молодец. Итак, фургоны стояли здесь, да?

Кутвин подошел к Альвгейру, стараясь наступать на твердую землю и не топтать следов. За ним двинулись рыцари с лошадьми в поводу, которые вовсе не заботились о сохранности места происшествия.

Кутвин показал на испещренный следами участок дороги там, где она сворачивала.

— Фургоны были там.

— И где же они сейчас? — вопросил Орвин.

— Может, гоблины их увезли, — предположил Кутвин. — Или лесные зверолюди разломали на дрова или оружие.

— Не можешь сказать наверняка?

Кутвин покачал головой:

— Наверное, я бы смог, если бы ваши кони не затоптали все следы.

Альвгейр положил руку ему на плечо и сказал:

— Перестань ворчать, лазутчик.

— Скорее всего, фургоны утащили гоблины, — показал Кутвин на дорогу. — Вон там, в миле отсюда, есть каменистая тропа, которая ведет в горы. Возможно, они повезли их туда.

— Как ты думаешь, нашли они то, что зарыли гномы?

— Сложно сказать. Надо посмотреть.

Он сделал знак рыцарям отойти в сторону, опустился на четвереньки и принялся внимательно осматривать землю в поисках чего-то необычного. Кутвин двигался, как ищейка, которая вынюхивает добычу, он скользил над землей и словно прислушивался к ней. На хихиканье рыцарей он внимания не обращал: пусть себе смеются, потом подавятся, когда он что-нибудь найдет.

Он обследовал то место, которое во время сражения окружали фургоны, прощупывал землю, легко касаясь ее пальцами. Почва здесь была более рыхлой, не такой утрамбованной и как будто встревоженной. Под баррикадой из фургонов земля была плотной, а участок в середине — рыхлый.

Кутвин встал на ноги и обошел кругом этот пятачок в поисках еще каких-нибудь очевидных указаний на то, что здесь что-то зарыто. Он провел по земле ногой, закрыл глаза и положился на чувства, обострившиеся за многие годы жизни в глуши.

— Здесь, — сказал он, опускаясь на колени.

Он достал кинжал и начертил прямоугольник на том месте, где, как он знал, гномы зарыли нечто под названием Громовик.

Альвгейр тоже опустился на колени рядом с лазутчиком и проговорил:

— Я ничего не вижу.

— Здесь, поверь мне, — заверил маршала Рейка Кутвин. — Горный народ — прирожденные землекопы. Кому, как не им, мастерски прятать в земле то, что не должен обнаружить враг.

— Полагаю, ты прав, — согласился Альвгейр. И перевел взгляд на рыцарей. — Орвин, вы все разбирайте лопаты и начинайте отрабатывать свое жалованье.

— Копать? — воскликнул Орвин, словно это занятие оскорбляло его достоинство.

— Копать, — подтвердил Альвгейр. — Приступайте.

Орвин вздохнул и вместе с пятью рыцарями взялся выкапывать землю из начерченного Кутвином прямоугольника. Дело шло быстро, и скоро они перелопатили огромное количество земли. Глубина вырытой ямы достигла четырех футов, но пока что ничего не нашлось.

Кутвин уже усомнился в том, что гномы действительно зарыли Громовик именно там, но тут лопата Орвина лязгнула обо что-то металлическое. Черенком лопаты Орвин начал расчищать найденное от земли, потом продолжил руками. Затем распрямился, чтобы собравшиеся могли оценить находку.

Кутвин заглянул в яму. Там поблескивало что-то железное и цилиндрическое, вроде дымохода в кузнице Гованнона, и какой-то деревянный кругляк, похожий на колесо с железным ободом.

— Во имя Ульрика, что это? — вопросил Альвгейр, склонив голову набок.

— Громовик, — сказал Кутвин. — И нам предстоит доставить его в Рейкдорф.


Удлиненное вытянутое торговое судно было выкрашено в яркий сине-зеленый цвет, спереди красовались большие темные глаза. Искусно вырезанное носовое украшение дерзко выступало над полубаком и представляло собой слившихся в объятии Мирмидию и Мананна, упоминания о коем, как подумал Марий, храмовники Ютонсрика вряд ли отыщут в святых книгах. Развевавшийся на корабле флаг правитель уже когда-то видел, только не мог припомнить, какому именно государству он принадлежит. Каждую неделю сюда приплывало столько кораблей, где уж тут удержать все в голове.

Многолюдная толпа в порту сновала туда-сюда: моряки, сборщики налогов в синих мантиях, гномы-каменщики и корабельные плотники, поставщики канатов, рабочие, уличные торговцы, картографы, проститутки и продавцы мечей. В тавернах царило оживление — только что разгрузили несколько кораблей, и матросы спешили спустить заработанные деньги.

Пахло соленой морской водой и тяжелым трудом. Марий увидел, что команда задержанного судна напирает на кольцо его стражников, которые не позволяют ей покинуть причал, и грозно сдвинул брови. Моряки-южане со смуглой кожей оливкового цвета размахивали руками и тараторили на непонятном языке, совершенно не обращая внимания на то, что находились на территории Империи, соответственно, им следовало бы говорить на рейкском наречии, если они желали быть понятыми.

— Справедливости ради стоит сказать, что они в самом деле выглядят обеспокоенными, — отметил Вергуззен.

Марий отмахнулся от замечания помощника:

— Ерунда, эти иноземцы вечно нелепо жестикулируют во время беседы. Может, они сейчас обсуждают погоду, а тебе кажется, что они стремятся поведать о конце света.

— Но все же, — стоял на своем Вергуззен, — что, если они не лгут?

— Конечно же лгут, — напустился на помощника Марий. — Это старейшая уловка среди тех, кто нечист на руку. Слушай, Вергуззен, тут приключилось одно из двух. Или они украли товары хозяина и перенесли на другой корабль, который через несколько дней явится сюда с фальшивыми сопроводительными документами. Или же они просто придумали, что им пришлось утопить весь груз, удирая от каких-то пиратов, ради того, чтобы не платить швартовочных налогов. А потом чудненько найдут себе очень и очень прибыльное дело на берегу. В любом случае я этого не потерплю. И запру их в башне за то, что они попытались обмануть Мария Ютонского.

Решив проучить уклоняющихся от уплаты налогов, Марий двинулся к торговому судну. Отметил, как высоко оно сидит в воде. Трюмы наверняка пусты, и правитель готов был поспорить, что они опустели задолго до того, как оказались неподалеку от Ютонсрика.

Сержант услышал их шаги и обернулся. Он официально отсалютовал Марию и, прижав к груди сжатый кулак, коротко поклонился.

— Мой господин. Сержант Алвин. Этих моряков мы задержали после того, как начальник сборщиков налогов сообщил, что они отказываются платить швартовочный взнос.

Марий внимательно рассмотрел иноземцев — чумазых и всех как один смуглых и черноволосых. На пристани и у поручней корабля толпились около ста человек. Им явно не терпелось сойти на землю, многие украдкой поглядывали через плечо на море.

— Они все здесь? — спросил Марий.

Алвин кивнул и добавил:

— Может, человека два улизнули в город до того, как мы подоспели, но, думаю, тут собралась практически вся команда.

Похоже на то. Марий окинул взглядом чернявых матросов, стараясь выбрать одного наименее неряшливо одетого моряка, который должен был быть капитаном корабля. Тут же он выделил среди них одного загорелого, с копной шелковистых черных волос. Он тоже казался возбужденным и взволнованным, но по взглядам, которые бросали на него остальные члены команды, становилось ясно, что капитан именно этот человек.

— Ты, — кивнул он мужчине и жестом приказал подойти. — Говоришь на рейкском?

Моряк кивнул и поспешно протолкался к Марию через отряд стражников. Два телохранителя графа быстро обыскали его и забрали два кинжала, торчавшие из-за пояса, и крюк с планшира.

— Я граф Марий Ютонский, властелин этого города. Кто ты такой? — спросил Марий, тщательно артикулируя каждое слово.

— Меня зовут капитан Леотас Рауль, и я хорошо говорю по-рейкски.

— Значит, в этом случае у нас не будет никаких недоразумений, — заявил Марий. — Это твое судно?

— Да. — Голос Рауля был гордым и одновременно унылым. — Корабль «Копье Мирмидии» один уцелел из всего флота магистра Фьоренто.

— Каково же магистру будет услышать, что его последний корабль конфискован, — изобразил сочувствие Марий.

Не успел Рауль отозваться на страшные слова Мария, как граф спросил:

— Ответь же, капитан Рауль, как тебе нравится моя гавань? Удобно ли в ней твоему славному кораблю?

Рауль растерялся, а Марий продолжал напирать:

— Нужно ли мне повторить вопрос?

— Нет. — Глаза капитана потемнели. — Не нужно.

— Ну, так что? Как ты находишь здешний причал? Достоин ли он того, чтобы твой корабль здесь швартовался?

— Пристань твоя очень хороша, граф Марий, — холодно отвечал Рауль.

— Вот и славно. Так отчего бы тебе не рассказать мне, почему ты берешь на себя смелость встать на якорь в моей отличной гавани и отказываешься платить швартовочный налог?

— Мы пришли в твой порт без груза, — отвечал Рауль. — Если нет груза, значит, облагать налогом нечего.

— Капитан Рауль, всегда найдется то, что можно обложить налогом, — заверил моряка Марий. — Но если на корабле нет груза, значит, вы зря проделали столь долгий путь. Должно быть, магистр Фьоренто чрезвычайно богат, если может позволить себе посылать в такую даль порожние корабли.

— Господин, мы плыли сюда с полными трюмами, — ответил Рауль. — Но были вынуждены выбросить груз за борт.

— И что же вы везли?

— Тысячу тюков вышитой ткани. Краски и масла с южных островов.

— Понятно. И вы швырнули все это за борт, потому что…

— Нас атаковали черные корабли с красными драными парусами и с мертвецами на борту. Эти моряки поднялись со дна моря, чтобы охотиться на живых.

— Донельзя поэтично, — заметил Марий. — Ты, конечно же, должен понимать, что я не верю ни единому твоему слову о мертвецах?

— Я не лгу, — оскорбился Рауль, и Марий улыбнулся.

— Тогда, пожалуйста, подробно расскажи о случившемся, — сказал Марий. Он знал, что даже самый искусный врун часто путается в перегруженной ненужными подробностями лжи.

— Когда мы огибали южный мыс Рейка, с моря наполз гиблый туман, оттуда вынырнула целая уйма судов под алыми парусами, которые пошли нам наперерез. В их парусах не свистел ветер, но они плыли на большой скорости, словно все злые духи глубин гнали гнилые корабли по волнам. У северного мыса появились еще корабли. Нас хотели окружить. Их было по крайней мере двести.

— Двести? — рассмеялся Марий. — Теперь ясно, что ты лжешь. Действительно, несколько корсаров совершают налеты в том районе Рейка, только ни у одного из них нет такого количества кораблей.

— Это не корсары, — возразил Рауль. — Когда они подошли ближе, мы почувствовали зловоние прогнившей, пропитанной водой древесины и увидели разложившуюся плоть костлявой команды на борту каждого корабля. Мы пытались оторваться от них, только они летели, словно на крыльях, и нагнали одно из наших судов, «Щит славы». Сотни мертвецов перепрыгнули на борт несчастного корабля, они набрасывались на живых, рвали их на куски и пожирали. Хотя наших братьев истребляли, и они гибли страшной смертью, ни один корабль из нашего каравана не отважился развернуться и пойти на помощь. «Золотая богиня» пыталась спастись бегством, но помешал тяжелый груз, проклятые корабли бросились ей наперерез. Пропали все, кто на ней был.

— Но вам удалось уйти, — заметил Марий.

— Как только я увидел, сколько вражеских кораблей вышло против нас, тут же понял, что мое судно слишком тяжело нагружено, чтобы спастись. Я приказал выбросить все за борт, но даже налегке мы едва смогли пробиться сквозь строй трухлявых утопленников.

— Что, корабли мертвецов не гнались за вами? Повезло.

— Не гнались, — сказал Рауль. — Но они все еще там, клянусь жизнью матушки. Они там, и теперь в твой город не сможет прийти ни один корабль. И, пока мертвецы караулят в тумане, ни один отсюда не выйдет.

Марий решил, что наслушался вдоволь. Он покачал головой и сказал:

— Сказка весьма затейливая, капитан Рауль, но верить тебе у меня нет желания.

Затем он обратился к сержанту Алвину:

— Конфискуйте судно и заключите всех моряков в Старогородскую тюрьму. Вергуззен, нужно написать письмо магистру Фьоренто и сообщить, что если он желает вернуть свой корабль и освободить команду, то ему придется заплатить за них штраф и налог. Не забудь уведомить его о том, что чем дольше они остаются здесь, тем больше придется платить.

— Как прикажете, мой господин, — сказал Вергуззен.

Марий развернулся и пошел прочь, а стражники окружили протестующих моряков.

— Мертвые корсары, как бы не так, — пробурчал Марий. — Просто смешно.


Пять колесниц с грохотом катилось по равнине к югу от Трех Холмов. Медба дала лошадям возможность размяться на славу, и они бежали боевым аллюром. На тренировочных полях молодежь училась чувствовать коней и колесницу, но ведь совсем другое дело, выпрямившись во весь рост, нестись вихрем, когда громко стучит сердце и быстро гонит кровь по жилам.

Слева и справа от Медбы мчались колесницы, которыми правили молодые азоборны. Все они были не старше тринадцати лет, но управлялись с вожжами не хуже ветеранов. В здешних местах попадались маленькие рощицы, неожиданные косогоры и камни, но пока что им удавалось объезжать препятствия с совсем незначительной потерей скорости. Впереди вздымались в небо Краесветные горы, над которыми клубились черные грозовые тучи — словно на далекие южные пики обрушился исполинский вал черной воды.

Глядя на эти грозные тучи, Медба ощутила безотчетный страх, хотя знала, что они наверняка поспеют домой задолго до того, как разразится буря. Воительница снова переключила внимание на то, куда правит, потому что они мчались по неровному участку, и одно колесо на миг повисло в воздухе. Колесница качнулась, но Медба легко выровняла ее.

— Осторожней, мама! — взвизгнула Ульрика, одновременно восхищенная и напуганная.

— Ты цела? — крикнула Медба, быстро бросив взгляд через плечо.

— Да, мама! Ну конечно!

Ульрика упиралась правой ногой в борт колесницы, а левой — в деревянную стойку, которую Вольфгарт специально соорудил, чтобы компенсировать маленький рост дочери. Медба улыбнулась, заметив в юных чертах ту же самую буйную решимость, что обуревала ее саму. И, если честно, это же выражение лица ей так нравилось у Вольфгарта.

При мысли о муже в горле у Медбы застрял комок. Она скучала по нему и ненавидела себя за это. Для счастья азоборнке мужчина не нужен, ведь она пылкая воительница-принцесса, в жилах которой струится зимний огонь Ульрика. Медба знала, что все это правда, но также осознавала, что нет ничего постыдного в желании быть частью семьи, породившей столь прекрасную новую жизнь — их дочь.

Они с Вольфгартом были на редкость похожи, что ей очень нравилось, но также создавало проблемы. Словно два быка в загоне, они ежедневно сцеплялись рогами и стремились доказать свое превосходство, хотя кому это надо? Медба жалела о своей резкости, только назад слов не воротишь, и они, словно горящие стрелы, угодили в самое больное место. Она хорошо знала себя и понимала, что гордость — всего лишь одна из граней упрямства, которым они с Вольфгартом обладали сполна.

Не в ее правилах отступать, и все же Ульрике нужен отец. Девочка заплакала, когда Медба сказала ей, что папа вернулся в Рейкдорф. Она отчасти ненавидела мужа за то, что он уехал, не сказав ни слова, но вместе с тем понимала, что любое прощание повлекло бы за собой ожесточенные споры.

— Мама! — крикнула Ульрика, и Медба вдруг заметила, что съехала в пересохшее русло реки. Опасно не следить за тем, что делаешь. Много небрежных возничих из-за невнимательности налетали на камни и деревья, и такая бесславная участь считалась среди азоборнов самой позорной.

Она выкинула мысли о Вольфгарте из головы и, переключив внимание на бешеную скачку, ловко петляла меж редких деревьев, растущих в тени длинного горного хребта, протянувшегося с востока на запад. Колесницы ехали вслед за ней, быстро перестроившись в соответствии с маневрами наставницы, и Медба улыбнулась, радуясь ловкости, с которой правили юные воины.

Взмыленные лошади тяжело дышали, и Медба натянула вожжи, постепенно замедляя их бег. Вскоре колесницы остановились, и она намотала поводья на железную скобу, вделанную в борт колесницы. Она вспотела, тело приятно ломило от бешеной скачки.

— Почему мы остановились? — спросила Ульрика. — Мне так нравится мчаться во весь опор!

— Милая, лошадям надо отдохнуть, — сказала мать. — Утро у них выдалось непростое. Представь, как ты устаешь после того, как пробежишь пять раз вокруг тренировочного поля. А лошади проскакали больше.

— Тогда им действительно нужно отдохнуть.

— Верно, милая. Причем перевести дух не помешает всем нам. Позаботься о лошадях, а когда закончишь, мы перекусим.

— Может, лучше сначала поесть?

— Нет, когда останавливаешься, необходимо первым делом заняться лошадьми, — объяснила дочери Медба. — Ты вполне способна немного потерпеть без еды, но лошадям, возможно, придется в любой момент мчаться во весь опор, поэтому сначала оботри их и напои, а потом уже ешь сама.

Ульрика кивнула и начала старательно обтирать взмыленные конские бока пучком травы. Четыре другие колесницы остановились рядом, расположившись кругом — так легче обороняться в случае чего, а кроме того, начинать скачку так тоже удобнее, потому что возничие не станут опасаться задеть друг друга. Медба проследила, чтобы все остальные последовали примеру Ульрики: сначала обтерли лошадей, а потом повели их напиться чистой воды из ручья.

Медба сошла с колесницы и развязала узелок с хлебом и сыром, которые поделила между собой и Ульрикой. Каждой азоборнской воительнице милей видеть открытый горизонт и чувствовать, как в ушах свистит ветер, чем сидеть средь стен и камней. Хотя азоборнская столица была совсем не похожа на другие унылые города, все же Медба никогда не упускала случая побывать в дальних уголках принадлежащих королеве Фрейе земель, прокатиться по диким лесам или промчаться по равнинам за холмами.

— Отлично, молодцы, — похвалила Медба, когда все привели лошадей обратно к колесницам.

Они не стали стреноживать своих скакунов, а просто отпустили пастись, потому что умные животные всегда немедленно подходили, стоило лишь свистнуть. Юные азоборнки просияли от гордости, ибо непросто заслужить похвалу самой возничей королевы Фрейи.

Когда все собрались вокруг нее, Медба разобрала с юными воинами только что пройденный путь и дала всем полезные советы. Они действовали достойно, но ведь результат всегда можно улучшить, а потому никто не может позволить себе почивать на лаврах.

— Осгуд, ты отклоняешься влево, когда щелкаешь вожжами, — сказала она, сопровождая слова жестом. — Из-за этого лошади немного уходят с намеченной линии, а когда приближаешься к врагу, особенно нужна точность. А ты, Дэгал, когда наносишь удар копьем, не забывай в конце поворачивать его, иначе у тебя вырвут оружие из рук. Ульрика, тебе нужно последить за равновесием; всегда напрягай ту ногу, которая отставлена назад, потому что в противном случае рискуешь вылететь из колесницы, если колесо наедет на камень или угодит в яму.

Медбу внимательно слушали, и она радовалась успехам молодых. Покончив с едой, они стали упражняться с копьями. Ульрика побежала к друзьям, и Медба с материнской заботой смотрела на юных воинов. Ведь не только дочь, а все они были ее детьми.

Воительница прислонила голову к борту колесницы и прислушалась к звукам дикой природы: журчанию воды, вздохам ветра в кронах деревьев и карканью ворона где-то вдали. День выдался длинным, и Медба ненадолго закрыла глаза, позволив себе чуточку вздремнуть.

Снова подал голос ворон, и Медба раскрыла глаза.

Каркал он уже ближе, громче и пронзительнее, что было довольно странно, ведь воронья пища обычно не двигается. Воительница пока не стала ничего предпринимать, но сосредоточилась. Ветер дул с севера, ворон приближался с юга.

Ветер переменился. Медба встала на ноги. Лошади подняли головы и навострили уши. Они нервно принюхивались и трясли гривами, потом подошли ближе к колесницам. На юге завыл волк, и Медба еще больше насторожилась. Обычно волчий вой не предвещал ничего дурного, но на сей раз с ним явно было что-то не то. Голос зверя был глухим и настолько изголодавшимся, что просто не мог принадлежать ни одному из подвластных Ульрику благородных волков. Первому ответил второй, на сей раз вой донесся с запада. Стая их окружала, и Медба усилием воли подавила нарастающий страх.

— Запрягайте лошадей в колесницы, — крикнула она, и голос ее прозвучал вовсе не испуганно, а повелительно.

Молодые азоборны повиновались, но слишком медленно.

— Шевелитесь! — приказала Медба. — Если бы на вас напали, вы бы так действовали?

Медба схватила под уздцы своих двух коней и быстро запрягла, торопливо щелкая бронзовыми пряжками. Пронеслась быстрая тень, и она увидела в небе стаю кружащихся черных птиц. Тех, что питаются мертвечиной.

— Быстрей, ради Ульрика! — подгоняла своих подопечных Медба. Схватила и подсадила дочь в колесницу. Сняла прикрепленный к борту лук и быстро натянула на него тетиву.

— Ты тоже держи свой лук наготове, — велела она Ульрике. — И внимательно смотри по сторонам.

— Мама, что случилось? — спросила та, чувствуя тревогу матери.

— Пока ничего, милая. Только делай, что я говорю. Торопись.

Увидев, что все почти готовы тронуться в обратный путь, Медба взошла на колесницу. Снова закаркали птицы, по бесплодной пустыне вновь прокатился волчий вой. На сей раз он точно доносился с севера. Ветер снова переменился, и воительница почувствовала зловоние мертвечины, паршивой, изъеденной червями шкуры и затхлой кровавой слюны.

Кто-то вскрикнул, и Медба взглянула вверх — там, с хребта горного кряжа, на них смотрели крупные волки. Шкура у них прогнила, кое-где торчали желтые кости и разодранные мускулы. Пустые глазницы горели зеленым огнем, зубы обнажились в страшном оскале, с морд капали кровавые слюни.

Похоже на то, что кое-какая мертвечина все же порой может двигаться.

— Вперед! Скачите во весь дух! — крикнула Медба.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Первые жертвы

Несмотря на то что Зигмару уже довелось столкнуться с мертвяками, при виде представшего перед глазами зрелища у него все равно перевернулась душа. Совсем недавно Остенгард был большой процветающей деревней, в которой жили двести лесорубов с семьями. Теперь же это был утопающий в крови склеп, здесь хозяйничала смерть.

— Ульриковы кости, — выругался граф Алойзис. Лицо его так побледнело, что даже завитки татуировок поблекли. Бритая голова черузена была испещрена шрамами, в длинном чубе, стянутом железными кольцами, седых волос стало больше, чем черных. — Это же мой народ.

Алый плащ Алойзиса развевался на холодном ветру, рука подергивалась на рукояти кривого меча.

— Теперь уже нет, — пробормотал граф Кругар, пытавшийся скрыть собственный ужас. — Ныне они трупы, которые придется еще раз умертвить.

На могучем графе талеутенов мерцала серебристая кольчуга. Из руки в руку он нервно перекладывал Утенсъярл. Тонок был древний клинок Таленбора, но Зигмар видел, как Кругар рубил этим смертоносным оружием норсов, словно молодые деревца. Кругар хорохорился, но Зигмар знал, что оба графа боятся. И не осуждал их за это.

— Кругар говорит дело, — обратился к Алойзису Зигмар. — Они уже не твой народ. Запомни это.

— Да, я понимаю, — сказал Алойзис. — Но от этого рубить их мечом мне будет не легче.

Зигмар знал, насколько это верно, потому что уже сражался с мертвецами, которые некогда были жителями его Империи в Срединных горах. Алойзису сейчас придется хуже всех, но вскоре каждому из них предстоит встретиться с подобным кошмаром, в этом Зигмар не сомневался.

На склоне холма над Остенгардом выстроились тысяча воинов: вооруженные топорами черузены, отряд таулетенских Красных косарей и унберогенские мечники. Хотя черузены и талеутены несколько лет назад чуть было не развязали меж собой войну, их вожди всегда были верными союзниками, а близость смерти от руки Зигмара, которого отравила злом корона Мората, еще сильнее упрочила узы братства.

Вслед за появлением Халеда аль-Мунтазира в Рейкдорфе Зигмар собрал отряд мечников в количестве пятисот человек и помчался в Таалахим — великую лесную твердыню талеутенов. Если ходячие трупы уже идут войной, то первым делом они обрушатся на Север. Оба графа слали отчаянные письма императору с просьбой помочь уничтожить восставших мертвецов, и Зигмар со своими воинами выступил им на помощь.

Унберогены очень спешили и встретились с союзниками у южных склонов Стенающих холмов. Жителей Остенгарда они спасти не успели, но хотя бы отомстят за них.

Остенгард был выстроен в форме подковы. В самом центре помещались амбар и лесопилка, к реке вела главная улица, вокруг ютилось множество домов. На берегу возвышался искусно построенный храм Таала. Деревню окружали поля, где слабый ветерок колыхал золотистые колосья пшеницы и ячменя.

В Остенгарде кипела бурная деятельность. Бледнокожие существа с тонкими проволочными конечностями и раздутыми головами угощались мертвечиной, скакали от трупа к трупу и дрались за лучшие куски мяса. Неуклюжие мертвецы в грязных лохмотьях собирались группами гниющей плоти и, спотыкаясь, тащились к склону холма, откуда за страшным представлением наблюдали воины Империи.

Вставшие из земли мертвецы уничтожили Остенгард, а наползающая тьма поглотила дневной свет, хотя солнце совсем недавно начало клониться к горизонту. Чувствуя теплое мясо живых, орда ходячих трупов, обуреваемых ненасытным голодом, с мрачной настойчивостью приближалась к войску людей.

Зигмар прикинул, что им придется противостоять минимум пяти сотням живых мертвецов. Обычно такое количество врага можно легко победить, но этот противник в качестве мощнейшего своего оружия использует страх.

— Алойзис, ты с вооруженными топорами воинами пойдешь со мной. Кругар, раздели всадников и с двух сторон обойди врага, чтобы ударить сзади, — сказал Зигмар. — Скачи за деревню и возвращайся по главной улице.

— Они не бросятся врассыпную и не побегут, — заметил Кругар, садясь верхом на коня — могучего, кормленного зерном жеребца вороной масти. — Мертвецы ничего не боятся.

— Зато страшатся вот этого, — заявил Зигмар и отстегнул с пояса молот Гхал-Мараз. Гномьи руны мерцали серебряным светом. Император чувствовал исконную ненависть славного оружия к живым мертвецам. — Где-то там есть тот, который управляет этой ордой. Гхал-Мараз отыщет его, и я уничтожу чудовище. Когда злой воле придет конец, рассыплется полчище мертвяков.

— Тогда позволь мне стать тем, кто отыщет этого злодея, — взмолился Алойзис. — Мой народ вопиет к своему графу об отмщении.

Зигмар кивнул:

— Пусть будет так. Но довольно говорить, пора биться.

Кругар послал коня вперед со словами:

— Пусть Ульрик дарует силу вашим рукам, братья!

Граф талеутенов развернул скакуна и подъехал к отряду Красных косарей. По команде всадники с легкостью бывалых воинов разделились на две группы и поскакали окружать мертвецов, низко пригнувшись к конским головам.

Алойзис протянул Зигмару руку, император ответил пожатием и почувствовал, что ладонь черузена стала липкой от пота. Воин боялся, но с неколебимой храбростью шел навстречу страху. Зигмар всегда уважал Алойзиса, но сейчас видел в нем то мужество, что выше простой смелости.

— Готов? — спросил он черузена.

— Нет, — честно признался Алойзис. — Давай же биться вместе, мой император.

Зигмар взял Гхал-Мараз двумя руками и возвысил голос так, чтобы его услышал каждый воин на склоне холма:

— Воины Империи, сегодня вы сражаетесь со страшным врагом. Помните: даже мертвые могут умереть. Бейтесь с ними так, как с любым другим противником. Они падут от меча и топора не хуже живого человека. Воюйте во славу Ульрика, и мы победим! За Ульрика!

Воины приветствовали слова предводителя громкими криками, и Зигмар повел их в бой. Одним отрядом, левым, командовал он сам, а правым — Алойзис. Они приближались к врагу, и Зигмар чувствовал, как ряды его войска трепещут перед мертвецами.

Он взмахнул молотом Гхал-Мараз, а знаменосец высоко поднял штандарт Империи — гордо реял трехцветный стяг: красный, синий и белый. Золотом сверкнул славный легендарный зверь с серебряной короной на груди, и при виде нового знамени Зигмара сердца защитников Империи наполнились отвагой.

Мертвецы приближались. Глазам воинов предстало воистину ужасающее зрелище. С костей тех, кто выбрался из могилы, клочьями свисала разлагающаяся плоть. Абсурдными украшениями на расколотых черепах красовались свернутые набок челюсти. Совсем недавно погибшие мертвецы были измазаны в крови, у них не хватало кусков мышц там, где их ободрали с костей цепкие руки, грязные от могильной земли, и переломанные зубы.

И, что еще хуже, сам жуткий факт их существования хладными зубьями вгрызался в души тех, кто им противостоял. Безбоязненно может сойтись в бою один человек с другим и знать, что победит с помощью искусного владения мечом и силы. Совсем другое дело — сражаться с мертвым, ибо смотреть ему в глаза значит видеть свою смерть и понимать, насколько мимолетна жизнь на земле. Столкнуться с мертвецом — все равно что встретиться с самой смертью.

Приладив Гхал-Мараз на плечо и испустив громкий и грозный боевой клич унберогенов, Зигмар перешел на бег. Воины вторили предводителю и поминали Ульрика, следуя за ним по пятам. Черузены вопили и улюлюкали, их разрисованные физиономии напоминали о тех временах, когда они сражались почти голыми и жевали для куража листья паслена и дикий корень.

Унберогены продвигались вперед плотными рядами, а черузены предпочитали сражаться каждый по отдельности, чтобы случайно не покалечить стоящего рядом товарища, — ведь нужно немало места, чтобы размахнуться громадным топором. Алойзис уже обнажил свой меч, который можно было назвать длинной кавалерийской саблей, скорее годной для боя верхом. Но и для пешего боя с мертвецами она была довольно-таки хороша.

Между живыми и мертвыми оставалось меньше двадцати ярдов.

— За Ульрика! — вскричал Зигмар и бросился в атаку.

Унберогены и черузены не отставали от него ни на шаг и ударили по мертвецам со всей силой и энергией, на которую способны живые.


Когда когтистые лапы дикого зверя с кроваво-красными глазами заскребли по борту колесницы, Медба резко рванула вожжи влево. Страшный волк пытался зацепиться когтями за деревянный борт. Ульрика в ужасе завопила, и Медба рискнула бросить взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дочь цела.

Практически не целясь, Ульрика спустила стрелу. Наконечник зарылся в волчью шерсть и отскочил от черепа. Зверь взвыл и упал с колесницы.

— Не подпускай их! — крикнула Медба.

Лишь трем колесницам удалось умчаться со стоянки у ручья, прорвавшись через кольцо волков. Не успели пуститься вскачь кони, запряженные в колесницу Юстина и Крео, как страшные хищники их задрали, через миг та же участь ожидала подростков. Громадный черный зверь сомкнул челюсти на голове Юстина и убил его, два других волка своими когтистыми лапами оторвали у Крео руку.

Гения и Торка успели тронуться, но прямо на них с утеса спрыгнули два зверя. Первого Торка пронзила копьем, но второй перекусил девочку надвое и одним ударом когтистой лапы перешиб Гении позвоночник.

Остальные вырвались из кольца волков и во весь опор помчались к северу.

Медба оглянулась по сторонам. Звери неслись вровень с колесницами. Их траченные тленом тела оказались сильны и неутомимы. Шестеро волков бежали следом, по два с каждого фланга, они явно гнали людей в засаду, где затаились другие хищники.

С колесниц летел непрекращающийся поток стрел. Глаз Ульрики был самый верный, она чаще других попадала в цель и уже подстрелила двух волков. Даже в пылу отчаянной гонки Медба гордилась дочерью.

Волки взвыли и приблизились к колесницам. Справа, впившись глазами в горло Медбы, размашисто скакал слюнявый зверь. Воительница сильно дернула вожжи, колесница закачалась, и вертящееся с большой скоростью колесо оторвалось от земли. Волк наскочил на это колесо, и его движущая сила увлекла хищника под колесницу. Зверь жалобно взвизгнул, кости его смяло, и угасла та сила, которая заставляла его двигаться.

Ульрика спустила стрелу в бегущего за колесницей волка и угодила прямо в глазницу страшилища, тело которого жутко скорчилось, — это угасли противоестественные энергии, связующие мертвое тело, и хищник беззвучно упал наземь. Остальные волки не обращали внимания на погибших братьев по стае, они продолжали гнать колесницы намеченным курсом. Медба заметила, что три волка окружили колесницу Осгуда, направляя ее к нагромождению камней.

— Вечно этот олух не может держать строй, — процедила воительница.

Звери слишком поздно заметили ее приближение, и колесница переехала бегущего последним волка. Второй волк отскочил в сторону, а третий был настолько увлечен погоней, что ни на что не обращал внимания.

— Осгуд! Резко прими вправо!

Перепуганный юноша мгновенно подчинился — благодаря тренировкам движения у него дошли до автоматизма. Две колесницы со стуком швырнуло друг о друга, раздавив волка меж деревянных бортов. Ульрика отчаянно закричала, когда ее подбросило от удара и почти вышибло из колесницы. Медба откинулась назад и поймала соскальзывающую с колесницы дочь за руку.

Ульрика тянулась свободной рукой, пытаясь схватиться за что-нибудь и забраться обратно на колесницу. Заметив внезапно обнаружившуюся добычу, разлагающийся хищник с призрачно светящимися глазами и проломленным черепом бросился к Ульрике, брызгая слюной и распространяя вокруг себя смрад могильного зловония. Вытянув когтистые лапы, он прыгнул к девочке.

И тут в бок ему вонзилось тяжелое копье, удар подкинул зверя в воздух. Наконечник крутанулся в теле, и волк упал на землю, кости его рассыпались, а превратившуюся в прах шкуру ветер разметал по воздуху. Дэгал приготовился нанести копьем еще один удар — за колесницей Медбы гнался еще один волк. Наконечник вонзился прямо в череп, зверь взвыл и тут же умер.

Медба втащила Ульрику на колесницу, радуясь тому, что хотя бы для одного ученика ее уроки не прошли даром. Она хлестнула коней и приблизилась к колеснице Осгуда, и при этом следила, чтобы Дэгал не отставал.

Осталось восемь волков. Одного из них сразили две стрелы, пронзившие грудь и голову. Второй, неосторожно приблизившись к колеснице Дэгала, погиб под колесами. Преследование продолжали шесть хищников. Азоборны неслись к холмам, где надеялись обрести долгожданное укрытие. Но тут Медба услышала впереди волчий вой и поняла, что как раз туда, в засаду, их гонят волки.

— Встаем в круг! — крикнула воительница, и послушные приказу колесницы покатили по мягкой дуге и встали рядом друг с другом так, чтобы образовать подобие укрепления.

Их тут же окружили волки, которые весьма настороженно восприняли изменения в стратегии добычи. Стрела Ульрики вонзилась одному зверю в голову, Дэгал метнул копье в бок другому. Оба зверя взвизгнули, и тела их превратились в зловонный прах.

До оставшихся волков дошло, что выжидать нечего, и они бросились на азоборнов. Теперь, когда не нужно было управлять колесницей, руки у Медбы освободились, и она быстро спустила стрелу, пронзившую горло уже взвившегося в прыжке хищника. Отбросив лук, она выхватила меч, ибо атаковали уже все оставшиеся в живых волки.

Осгуд копьем убил одного. Через борт колесницы Медбы с рыком перелезал другой оскалившийся зверь, Ульрика метнула копье ему в бок, но оно только скользнуло по ребрам. Тогда за дело взялась Медба и отсекла его страшную голову.

Последний волк попятился от азоборнов, оскалив клыки. Глаза его горели смертоносным огнем. Нормальный живой волк на его месте непременно бы убежал, но этот принялся быстро кружить вокруг колесниц. Вот он прыгнул на Осгуда и сбил его с ног. Щелкнули жуткие челюсти, и тело юноши отверзлось в брызгах красной крови.

Волка пронзили четыре стрелы, с силой брошенное копье сокрушило ему позвоночник. Распались прогнившие кости, и останки Осгуда шлепнулись на колесницу грудой растерзанной плоти.

Медба подозрительно глянула на север. Волков она не увидела и тихонько вздохнула.

— Соберите стрелы! — приказала она. — Быстрей, видимо, эти твари прячутся где-то поблизости.

Ульрика вместе с остальными послушно бросилась собирать стрелы. Медба гордилась этими детьми. Сама она снова взяла в руки лук и зорко высматривала врага. Ее пуще прежнего волновали померкшие небеса на юге. Какое-то зло надвигалось на земли азоборнов, воительница всем нутром чувствовала это.

Подростки прибежали назад и запрыгнули на колесницы.

— Едем на запад! — скомандовала Медба.

— Нет! — крикнула Ульрика. — Зачем нам на запад? Наш дом на севере.

— Так же как и волки, — напомнила она, наклоняясь к дочери. — Если мы поедем на запад меж холмов, никакие волки нас не найдут. Когда нам ничто не будет угрожать, свернем на север.

Мне было так страшно, — сказала Ульрика и взяла мать за руку.

Медба увидела ужас в глазах дочери, ведь боялась она не только за свою жизнь, но и за маму. Лишь сейчас, когда непосредственная опасность миновала, Медба поняла, что чуть не потеряла Ульрику. Мысль ужаснула ее, в желудке шевельнулся противный клубок, посылая в горло тошноту.

— Знаю, милая. — Медба изо всех сил старалась сдержать дрожь в голосе. — Я тоже испугалась, но ты, моя девочка, вела себя очень, очень храбро. Несмотря на страх, ты не сдалась и сражалась как истинная азоборнка. Я очень горжусь тобой.

Ульрика улыбнулась, но Медба видела, что страх не до конца отпустил дочь. У нее самой ноги тряслись. Когда она взялась за вожжи, руки тоже дрожали, поэтому пришлось изо всех сил вцепиться в кожаные поводья, чтобы никто этого не заметил.

— Может, Вольфгарт был прав, — прошептала Медба, пытаясь сдержать слезы.


Зигмар саданул молотом прямо в череп давно почившего мертвеца в ветхих лохмотьях. Кость проломилась с сырым чавкающим звуком. Затем молот сокрушил ключицу и истлевшую грудину другого. Удар обуха пришелся в горло мертвецу, сражавшемуся рядом, а затем следующему, который, даже упав, хватал Зигмара за ноги переломанными пальцами. Вокруг него кипел бой. Покойники вцеплялись и вгрызались в живых, но двигаться их понуждала злая воля, что наполняла их мертвые тела. Сами они были лишены той искры, что заставляет живых воинов рисковать жизнью во имя чего-то большего, чем собственная шкура.

Однако, несмотря на мертвенное оцепенение трупов, их удары все равно несли смерть. Ведь плоть живых была для них самым лучшим лакомством, и голод этот вовек было не утолить.

Доспехи Зигмара пестрели бесчисленными вмятинами и рубцами от дубинок и тесаков, из глубокого пореза текла кровь — топор мертвого лесоруба снес ему оплечье, пробил кольчугу и вонзился в плечо. Император бился бок о бок с ветеранами сражения при Мидденхейме, которые приглядывали, чтобы никто не мог напасть на Зигмара сзади.

Увернувшись от топора, молотом Гхал-Мараз Зигмар нанес удар скелету в древнем проржавевшем бронзовом панцире. Боек сокрушил позвоночник старинного воина, который развалился надвое. Дождем пыльных костей он осыпался на землю, а император снова взмахнул молотом и, крутанувшись вокруг своей оси, сразил еще трех нежитей. Со склона холма послышались хриплые возгласы, величавшие Ульрика, — это черузены прорубали себе дорогу в рядах мертвецов и валили их топорами, словно сухостой.

Воины Зигмара сражались как один, каждый пробивался вперед при поддержке стоящего рядом бойца. Железная дисциплина унберогенских войск обеспечивала возможность такого ближнего боя, и преимущества его были очевидны, ибо так бойцов гибло меньше.

Сражавшиеся поодиночке черузены бились до тех пор, пока их уставшие руки могли держать топор. Потом мертвецы их одолевали, валили с ног и раздирали на части.

Трусливыми стаями мертвенно-бледные каннибалы метались среди деревьев, крались сбоку от поля боя и неожиданно нападали на людей. Зигмар не обращал на них внимания и пробивался к Остенгарду, где по улицам поселка в форме подковы уже скакали воины из отряда Красных косарей. Демонстрируя великолепное искусство верховой езды, конница перестраивалась в смертоносный клин.

— Туда! — приказал Зигмар, показывая на воина в черном плаще в самом сердце вражеской орды, под бронзовым шлемом которого скрывалась голая кость черепа. Глазницы призрака горели зеленым огнем, и Зигмар чувствовал таящуюся в них силу, черную магию отвратительной тьмы, удерживающую вместе толпу мертвецов.

Одним ударом молота он снес пару скелетов и стал пробиваться к черузенам.

— Алойзис! — крикнул он, отыскав взглядом сухопарого графа черузенов, который в этот момент ловко обезглавил прогнивший труп. — Нужна твоя помощь!

Граф черузенов услышал призыв императора и двинулся к Зигмару. Когда они встретились, оба тяжело дышали и были измазаны кровью, но, несмотря на окружавший их кошмар, широко ухмылялись, разгоряченные яростным боем.

— Ты ранен, — заметил Алойзис.

— Не сильно, — отвечал Зигмар, указывая молотом в направлении воина в бронзовом шлеме и черном плаще. — Вон там тот, кто объединяет мертвяков, он — источник их силы. Если его уничтожить, толпа рассыплется подобно пеплу.

Алойзис кивнул и с диким воплем бросился вниз по склону к повелителю мертвых. Зигмар следовал за ним, пробивая брешь в рядах мертвецов, торопясь за графом. Их снова окружили выходцы с того света, и на сей раз численный перевес был на их стороне.

Но вот клин всадников Кругара с грохотом копыт врезался сзади в ряды мертвецов, топча трупы и раскалывая кости. Длинные пики пронзали гнилые тела. Смрадное войско распалось. Кругар махал Утенсъярлом с такой скоростью, словно меч вообще ничего не весил. Клинок каждый раз надвое разрубал врага. Если бы воины Империи сражались с обычным смертным противником, враг бы уже дрогнул и побежал. Но мертвецы словно не замечали напавшего на них с тыла нового врага и продолжали сражаться, как и раньше.

Зигмар вместе с Алойзисом с боем прокладывали дорогу к воину в черном плаще, но с каждым шагом на их пути вставало все больше мертвяков. В ужасной пародии на исцеление срастались переломанные кости и проломленные черепа. Со всех сторон на Зигмара напирали ходячие трупы, тянулись к нему разложившимися руками.

— Зигмар! — крикнул Кругар. — Пригнись!

Зная о том, что нельзя пренебрегать поданной в бою командой, Зигмар нагнулся, и над ним сверкнул вертящийся серебристый предмет. Император выпрямился и быстрыми ударами молота сразил двух мертвецов. Взглянул вправо и влево в поисках новых противников. Никто не нападал. А почему, Зигмар понял только тогда, когда нашел взглядом их предводителя в черном плаще.

Умирала тварь, чья воля объединяла и наделяла силой страшное войско выходцев с того света.

Из груди монстра торчал меч Утенсъярл, который после великой победы в Мидденхейме омыли в Пламени Ульрика. Из мертвеца вырывались зловещие сполохи энергии, зеленый огонь струился из глаз, он еще силился удержать неминуемое разрушение. Тут к нему подскочил облаченный в доспехи воин и занес над костлявой шеей кавалерийскую саблю с узким лезвием. Клинок Алойзиса отыскал брешь над нагрудником мертвого воина и со всей силы обрушился на его шею.

Череп вместе с бронзовым шлемом, отделившись от тела, упал наземь и покатился вниз по склону холма. Из обезглавленного трупа взметнулся ввысь поток ледяной энергии, кости рассыпались, и по лесу пронесся призрачный злобный вопль.

Едва стихли отголоски жуткого крика, мертвое войско распалось. Недавно умершие попадали, как запойные пьяницы, а вставшие из могил воины-скелеты развалились, словно худо сделанные марионетки. Зигмар моргнул, когда рассеялся отвратительный полумрак и на смену сумраку, в котором они вели бой, пришел солнечный свет.

Император вдохнул полной грудью, чувствуя, как в легкие вливается чистый воздух, а не тот спертый и наполненный миазмами, которым приходилось дышать во время боя. Унберогены, черузены и талеутены удивленно взирали на то, как к земле возвращается жизненная сила. Победных криков было не слышно, ибо бились они просто во имя жизни.

Кругар подъехал к Зигмару, спешился и из груды ржавых доспехов и гнилого тряпья достал Утенсъярл.

Клинок сиял, словно новый, но граф все равно тщательно его осмотрел с двух сторон, чтобы убедиться, что на нем не осталось ни пятнышка мертвечины.

К ним подошел Алойзис.

— Как-то раз мои воины очень меня ругали, когда я метнул оружие в разгар боя, — вспомнил Зигмар.

— И правильно. Но я еще ни разу не промазал, — пожал плечами Кругар.

— Ты и раньше так делал? — поинтересовался Алойзис.

— Было дело, — признался Кругар. — Военачальнику не мешает иметь про запас один-два решающих трюка.

Алойзис кивнул и оглядел царящую в деревне мрачную разруху. Зигмар чувствовал боль своего графа как свою собственную. Здесь жили черузены, но ведь они тоже были народом Зигмара, народом Империи.

— Люди вернутся, — проговорил Зигмар. — Именно этого не дано понять тем, кто заключает договор с мертвыми.

— Надеюсь, что ты прав, мой господин, — сказал Алойзис. — Только боюсь, что скоро вера в это подвергнется серьезному испытанию.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Тьма наступает

Гованнон провел ладонью по холодному металлическому цилиндру, дивясь чудесной обработке: поверхность была совершенно гладкой. Даже самые лучшие и тщательно отполированные изделия, выкованные человеком, имеют недостатки и грубоваты на ощупь, причем не помогает ни бесчисленная шлифовка, ни полировка. Этот непонятный предмет был идеально гладким и, если Гованнон прав, вовсе не представлял собой декоративное украшение королевского дворца, а являлся чем-то поинтереснее.

— Что это, па? — допытывался Бизен. — Это что, кузнечные мехи, да, пап?

— Нет, — покачал головой Гованнон. — Сынок, это не мехи.

— Тогда что же это, во имя Ульрика? — вопросил мастер Холтвин, глядя на непонятный механизм широко раскрытыми глазами. — И зачем ты меня позвал?

Как только Гованнон бегло ощупал то, что отрыли из земли и привезли в Рейкдорф рыцари Альвгейра, он понял, что нужна помощь Холтвина. Он отправил за ним Кутвина, ибо знал, что тот не вытерпит и придет. Холтвин был лысеющим крепышом среднего роста с хмурым лицом и светлыми волосами. В молодости он славился мастерством в изготовлении луков и стрелял метко, но ратный путь воина оборвался в тот миг, когда копье зеленокожего пробило ему грудь и повредило левое легкое.

Воевать он больше не мог, а потому нашел применение ловким рукам в столярном ремесле и вскоре обнаружил такой природный дар, что вскоре превзошел опытных умельцев с многолетним стажем. Он оказался истинным мастером своего дела, из-под его резца выходили настоящие произведения искусства, казавшиеся чем-то нереальным. Гованнон видел самые удивительные из его творений: изысканные столы и стулья, узорные буфеты и кровати. А кухонную мебель он делал настолько изящной, что ее даже было как-то неловко использовать для столь прозаических целей.

— Тот гном назвал это Громовиком, — сказал Гованнон.

— Его звали Гриндан Диплок, — напомнил Кутвин.

Гованнон отметил сквозящую в голосе молодого человека печаль. Потеряв зрение, кузнец научился мастерски распознавать правду по голосам. От Элсвит он знал, что разведчик спас и притащил в Рейкдорф гнома, который вскоре умер от тяжелой раны.

— Верно, так его звали, мастер Кутвин, — сказал Гованнон. — Приношу свои извинения. Ты спас его, и благодаря тебе он сохранил честь даже в смерти. Я знаю, каково это — потерять человека, которого с трудом спас.

— Нет, извиняться нужно мне, — возразил Кутвин. — Я же понимаю, что ты не имел в виду проявлять неуважение. Я просто хотел сказать, что пообещал доставить эту машину в родной клан Гриндана.

— Ты так и сделаешь, мальчик мой, — заверил Гованнон.

Затем слепец обошел вокруг машины и еще раз ощупал ее, пытаясь разобраться в конструкции устройства. Пять длинных металлических цилиндров крепились на деревянной опоре, которая, в свою очередь, была установлена на сломанном двухколесном лафете. Гованнон определил, что все они были абсолютно одинакового размера, чего добиться очень и очень непросто.

Четыре из пяти цилиндров были отлиты превосходно и не имели ни дефектов, ни воздушных пузырей, это Гованнон определил, простучав железо молоточком для отделочных работ. Пятый же был на одном конце смят, словно его защемили меж громадных клещей, и Гованнон даже содрогнулся, пытаясь вообразить себе силу, способную сплющить такое великолепное литье.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — заметил мастер Холтвин.

— Разве ты не понял? — изумился Гованнон. — Даже Бизен может догадаться.

Холтвин раздраженно вздохнул и сказал:

— Гованнон, я не любитель загадок, а обыкновенный мастер, так почему бы тебе просто не сказать мне, что это? Мне нужно закончить оружейную стойку для графа Альдреда, также я должен скруглить углы на панелях из орехового дерева перед тем, как закончить их.

— Я не сомневаюсь в том, что граф Альдред понял бы, будь он сейчас здесь, — сказал Гованнон и на миг умолк. — Перед тобой, мой добрый друг, находится то, что на гномьем языке зовется «бараг».

— И что же это такое? — спросил Кутвин, наклоняясь, чтобы осмотреть механизм.

— Вот именно, что? — выпалил Холтвин, теряя терпение.

— Громовик? — предположил Кутвин. — Так перед смертью назвал эту штуку Гриндан.

Гованнон улыбнулся и сказал:

— Я не слыву знатоком языка горного народа, но Вольфгарт рассказывал мне, как во время сражения

в туннелях под Мидденхеймом у гномов в ходу было оружие под названием «барагдракк» — механизм наподобие мехов, который изрыгает огонь. Думаю, что барагом гномы зовут военную машину, напоминающую наши громадные катапульты.

Холтвин склонился над устройством и опытным взглядом оценил искусную обработку древесины, поразительную резьбу и инкрустации. Потом заметил:

— Правда? Что-то машинка маловата.

— Не думаю, что она изобретена, чтобы пробивать стены, — сказал Гованнон. — Скорее всего, она для того, чтобы одним махом убивать много живых существ. Если я не ошибаюсь.

— И как она это делает, па? — спросил Бизен, заглядывая в один из цилиндров.

Гованнон провел рукой по торцу боевого механизма, где у конца каждого цилиндра крепилась сложная система кремней и приспособлений для засыпки пороха в форме железных молотков и медных резервуаров. Он взвел каждый молот, а затем потянул за кожаный шнур, свисавший с платформы орудия. Первый из них с громким стуком ударил по пустому резервуару. Один за другим сработали все пусковые механизмы, каждый щелкнул по своему резервуару. От соударения кремня и железа летели искры.

Все подпрыгнули. Первым заговорил Кутвин. Он коснулся пальцем железного молота и сказал:

— Ведь это спусковой механизм, верно? Нечто вроде спускового рычага арбалета.

Холтвин подался вперед, и на Гованнона пахнуло воском, полировкой и древесным духом. Слепец улыбнулся, ибо понял: наконец-то гномья машина заинтриговала мастера.

— Спусковой механизм, говоришь? — задумчиво изрек Холтвин. — Тогда в маленькие резервуары насыпают порох? О дух Ульрика, это что же, огромный громовой лук?

— Думаю, именно так, — подтвердил Гованнон.

— И что же ты намереваешься с ним делать?

— Вернуть гномам, — отвечал Гованнон. — Только сначала починю. Для этого мне нужна твоя помощь.


Редван затянулся трубкой и не спешил выдыхать, наслаждаясь ароматным дымом, а потом выдул несколько колечек изумительно правильной формы. Светило солнце, но день выдался унылый и холодный. Над Срединными горами нависли черные грозные тучи, да и на юге небо выглядело не лучше. Со стороны было не догадаться, что Редван постоянно настороже, но рука его никогда надолго не отпускала рукоять боевого молота.

На узких каменистых улочках Мидденхейма собрались военачальники Севера, которые устроили свой совет прямо на воздухе — таков был обычай Мирзы. Он не выносил закрытых помещений и любил небо над головой, когда северный ветер треплет волосы. Рядом с Мирзой шагали предводители районов северных низменностей Орса, Бордан, Вульф и Ренвирд, которые также пребывали в мрачном расположении духа.

Когда Редван впервые обратил внимание на темные тучи, громоздящиеся над Срединными горами, то подумал, что это дурное предзнаменование. Теперь же он точно знал: так и есть.

На рассвете от Зигмара прибыл гонец и принес скверные вести о грядущей войне с ожившими мертвецами. Граф Мирза с непроницаемым видом выслушал новость о возвращении властелина нежити и тут же созвал военачальников Севера на совет.

Они шли по расположенной в восточной части города улице Графзен, слева от них вдалеке вздымались Срединные горы, а справа высились стены и башни величественного храма Ульрика. Редван отвел взгляд от грандиозного сооружения, ибо не мог спокойно взирать на него — слишком свежа была память о сражении с громадным демоном и полученном страшном увечье. Он по-прежнему часто вспоминал тот жуткий бой и размышлял, мог ли он по-другому направить удар, была ли возможность избежать уродства. Послышался скорбный звон колокола с башни храма Морра, этот печальный звук невозможно было спутать ни с каким другим. Кто-то умер, и Редван прошептал молитву о легком переходе души в мир иной.

Редван взглянул на могучий меч Мирзы — руническое творение гнома Аларика Безумного. Этот клинок разрушил чары громадного демона, что дало возможность Зигмару уничтожить его с помощью силы чудесного боевого молота.

После сражения Зигмар окрестил меч Блодамбаном, что в переводе с древнего языка унберогенов означает «несущий погибель», и не прошло и дня, чтобы Редван не пожалел, что Мирза поздновато вступил в бой.

Воин прогнал мрачные думы: что было, того уж не изменишь, теперь надо беспокоиться о настоящем. Ведь он старший дружинник графа Мирзы, а в последние дни мысли его частенько блуждают где-то далеко. Нельзя сказать, что сейчас он опасался за безопасность графа. Военный совет кольцом окружили Белые волки — двенадцать воинов в плащах из меха и с молотами на плечах. Чувствуя, как воинственно настроены телохранители Мирзы, жители Мидденхейма обходили их стороной.

— Из местностей, прилегающих к подножью Срединных гор, жители деревень устремились на Юг, — рассказывал Вульф, худощавый и жилистый правитель. Его воины стояли на страже высокогорных долин и глубоких ущелий Срединных гор. — Люди утверждают, что мертвецы оживают сотнями, и я склонен им верить. Я говорил с ними и смотрел им в глаза. Они не лгут.

— Мертвецы откуда? Из Медной башни? — спросил Мирза, не в силах сдержать отвращения. — А я-то надеялся, что мы сломили силу Мората.

— Так и есть, мой господин, сломили, — уверенно сообщил Вульф. — В Медной башне нынче прячутся лишь несколько тварей-норсов, которым удалось в прошлом году улизнуть от расправы. Блуждающие в горах мертвецы не с пиков спускаются. Воскресают главным образом покойники, похороненные на деревенских кладбищах, и происходит это повсеместно. Отряды мечников пока что сдерживают нападения, но долго так продолжаться не может. Слишком много мертвецов оживает, они собираются вместе, словно их гонит в стаи какой-то проклятый инстинкт.

— Чушь, — заключил Бордан. — Зря ты так безоговорочно веришь этим крестьянам. Да и мертвецам тоже слишком много чести. Голод гонит их собираться вместе, ничто больше.

Бордана называли владыкой леса, вместе со своими следопытами, лесниками и охотниками он отвечал за безопасность многочисленных лесных деревень и дорог через лес. Неблагодарное занятие измотало Бордана и испортило его характер. Наверное, его не любят, подумал Редван.

— Ты, Бордан, в Медной башне не бывал, — напомнил Мирза. — Чего не скажешь обо мне, Вульфе и Редване, а потому лично я донесению правителя гор верю. Я понимаю, сколь опасно колдовство, которое управляет живыми мертвецами, поэтому мы не можем просто отмахнуться от слухов о злонамеренном разуме.

— Я понял, мой господин, — склонил голову несколько пристыженный Бордан.

— Скажи, Бордан, как обстоят дела в лесу? — спросил Мирза, который всегда знал, когда побранить, а когда ободрить. — Знаю, в лесу Теней много курганов и брошенных поселений. Потревожены ли какие-нибудь из них?

— Западные деревни страдают от возросшего числа набегов, мой господин, — отвечал Бордан. — С начала зимы зверолюди и шайки разбойников осмелели и совсем распоясались. У нас было несколько вспышек эпидемии, но об атаках ходячих мертвецов мне слышать не доводилось.

— Удивительно, — более не в силах сдерживаться, проворчал Редван.

— Что ты сказал? — рявкнул Бордан.

— Ты прекрасно слышал. Твой дедушка может вылезти из могилы и укусить тебя за зад, а ты и не заметишь.

Рука Бордана метнулась к рукояти охотничьего ножа, но одного взгляда на обезображенное шрамами лицо Редвана было достаточно, чтобы остудить его пыл.

— Ты оскорбляешь меня, Белый волк, — прошипел Бордан. — Кое-кто умирал и за меньшую провинность.

Услышав угрозу, Редван рассмеялся и погладил рукоять висевшего на поясе боевого молота:

— Попробуй, напади на меня с этой своей зубочисткой, и твоя глупая башка полетит с плеч долой. Твоя боевая готовность настолько хороша, что ты беспрепятственно пропускаешь через лес Торбрекана вместе с целой оравой психов. Теперь у нас в городе сотни чокнутых, которые требуют его освобождения, и Ульрик знает, сколько их еще бродит за пределами города.

От слов Редвана Бордан съежился. С тех пор как Белые волки привезли Торбрекана в тюрьму Мидденхейма, атмосфера в городе сделалась скверной. Вопреки мрачным предсказаниям Устерна, его приверженцы не погибли в лесу, а следовали за плененным вождем до самой горы Фаушлаг, причем чем дальше, тем больше их становилось.

До того, как Ренвирд приказал закрыть ворота, в городе их собралось несколько сотен. У подножия горы расположилась лагерем постепенно разрастающаяся толпа вопящих, пляшущих и распевающих безумцев, которые исступленно истязали себя. Несколько оборванцев подожгли себя и бросились с горы, полетели навстречу року и земле, подобно падающим звездам. Такие безумные поступки действовали жителям на нервы, и напряжение распространялось, подобно чуме, проникая во все укромные уголки облепленного облаками города.

— Коль скоро они расположились у горы, то, значит, в обязанность хранителя пути вменяется уничтожить лагерь и разогнать их, — заявил Бордан.

— Ах вот как?! — вскинулся Орса, великодушный человек, который стремился видеть в людях только хорошее. Редвану он был очень симпатичен. Всем было известно, что Орса и Бордан друг друга терпеть не могут. — Указываешь мне, как выполнять обязанности? Хочешь сам стать хранителем пути?

— Нет. Просто высказал предложение.

— Запомним, владыка леса, непременно запомним, — заверил Бордана Орса и обратился к Мирзе с отчетом. — У нас участились нападения на рабочих, которые строят большую дорогу, и я распорядился построить две сторожки, но оказалось, что даже это разбойникам не помеха. На прошлой неделе лесные зверолюди спалили одну дотла. Если бы не своевременно подоспевшая помощь воинов короля берсерков, то вторую ожидала бы та же участь.

Пока шел отчет обо всех этих неприятностях, Мирза в основном сам спрашивал и вел совет, а теперь обратился к последнему из собравшихся воинов — молодому человеку в отполированных до блеска белых доспехах по имени Ренвирд. Управление городом именем Зигмара слишком тяжелой ношей легло на плечи Мирзы, чтобы продолжать совмещать должность градоначальника с обязанностями Вечного Воителя, и хотя он с великим сожалением расстался со службой, длившейся более двух десятилетий, но все же отдал преемнику свои доспехи вместе с титулом.

Тут как нельзя кстати пришелся молодой и храбрый Ренвирд. Редван пока не углядел в нем недостатков, хотя кто знает, как их распознавать, к тому же молодой человек был беззаветно предан Ульрику. Это наверняка подтвердил бы даже сам Ульрик, если бы вышел из холодных диких лесов.

— Итак, Вечный Воитель, — начал Мирза, — что же происходит у нас за стенами города?

— Правду говорят, мой господин, что к Мидденхейму стекается все больше и больше людей, — формально начал доклад Ренвирд. — Правитель гор верно сообщил, что очень много народа спасается от мертвецов. Что касается последователей Торбрекана, то, думаю, мы скоро от них избавимся.

— Каким образом?

— Кажется, они вскоре отправятся в Рейкдорф.

— В Рейкдорф? — удивился Редван. — Зачем?

Ренвирд пожал плечами, громыхнули светлые латы.

— Трудно знать наверняка, Белый волк, но вроде они считают, что там произойдет великое побоище между жизнью и смертью. Когда Торбрекана наконец-то отпустят, они собираются в великом множестве устремиться к городу Зигмара.

— Может, имеет смысл разрешить им это сделать, — проговорил Редван и с удивлением понял, что шутит лишь отчасти.


Ей снился всегда один и тот же сон: коварные злые корни прорастают из-под земли и простирают ядовитые отростки во все уголки мира. Она, конечно же, знала, что это означает и чем вызвано, но, сколько ни молилась Шаллье, так и не смогла обуздать кошмары. Верховная жрица Алесса встала с постели и налила себе воды из медного кувшина.

Осушив целую чашку, она потерла глаза и бросила взгляд на занавешенное окно в дальнем конце комнаты. Было еще темно, огонь в очаге догорел, только угольки тлели. Алесса подбросила полено, понимая, что больше ей не уснуть.

Вот бы разбудить кого-нибудь просто ради того, чтобы поговорить с живым человеком. Только это эгоистично, к тому же ей вовсе не хотелось сеять среди послушников страх перед тем, что спрятано под храмом. С тех самых пор, как этот предмет здесь появился, верховная жрица больше не знала покоя.

Зигмар и Вольфгарт принесли ей проклятую корону Мората, запертую в железный ларец, запечатанный святыми словами, которые прочел над ним каждый жрец Рейкдорфа. Корону они поместили в расположенное под храмом подземелье, уходящее на сто футов в глубину, укрепленное железными подпорками и наполненное святой землей. Вместилище зла изъяли из мира живых и спрятали так далеко, как могли.

Тогда отчего у нее такое чувство, что все меры предосторожности не помогают ни капли?

— Она чувствует близость того, кто ее породил, — прошептала верховная жрица, глядя на туманное дыхание, вырывающееся изо рта.

Содрогнувшись, она вернулась к кровати, взяла шерстяное одеяло и накинула на плечи. Алесса стиснула в кулаке висевшую на шее подвеску в форме голубки и прошептала молитву Шаллье.

И усмехнулась собственной слабости. Шаллья откликается на молитвы воистину нуждающихся, тех, кто действительно не в силах себе помочь. Алессу не назовешь ни беспомощной жертвой, ни горемыкой, которая не может более переносить страдания. Она — верховная жрица и служит богине исцеления и милосердия, является проводницей ее доброй воли в этот мир. Алесса поблагодарила ее за все то, что имеет, и за то, что ей было дозволено сделать за свою жизнь.

Она служила людям Рейкдорфа более двадцати лет. Сначала послушницей маленького святилища Шалльи на берегу реки, потом храмовой девой и, наконец, верховной жрицей этого храма, который Зигмар построил десять лет назад. Ей выпала достойная жизнь, и Алесса была довольна. Скольких детей она благословила, когда они с криком рождались в этот мир, скольким облегчила переход в мир иной, когда приходило их время. Алесса лечила больных, ходила за ранеными и утешала умирающих.

Верховная жрица закрыла дверь в келью и пошла по холодным храмовым коридорам. Она направлялась к молельне и, когда проходила мимо лазарета, где лечили заболевших жителей Рейкдорфа, увидела в окне слабый свет звезд. Это ее несколько успокоило. Последние отзвуки кошмара все еще крутились в голове. Нужно найти утешение и успокоение, преклонить колени перед алтарем Шалльи. А потом взглянуть в лицо самому великому своему страху.

В храме было покойно. В стеклянных подсвечниках тускло горели оплывшие свечи, на стенах висели шитые золотом белые флаги с изображением Шалльи во многих ее ипостасях: это и дева у ключа, и парящая в вышине голубка, обливающееся кровью сердце и великодушная мать всего сущего.

Мимо длинных рядов скамей Алесса прошла в конец нефа. В алтарной части святилища стояла мраморная скульптура, изображающая коленопреклоненную божественную женскую фигуру в белых одеяниях, врачующую раненого воина. Несмотря на то что большинство воинов славословили Ульрика, Шаллье они тоже не забывали молиться.

Алесса опустилась на колени перед изображением богини, закрыла глаза и сложила руки на сердце. Она прочла молитвы об исцелении, перечислила десять священных добродетелей самопожертвования и почувствовала, как к ней возвращается спокойствие, а видение вгрызающихся в мир черных корней теряет силу.

— Я не стану бояться тебя, ибо даже смерть является частью жизненного цикла, — прошептала Алесса. — Я смело встречусь с тобой, не поддамся тебе и вновь обрету покой.

Верховная жрица встала, обошла скульптуру и оказалась у деревянного стола, покрытого кисеей. На нем стояли зажженный светильник, чаша и набор целебных масел. Алесса отодвинула стол, на месте которого в каменных плитах пола оказалась тяжелая железная крышка люка. Жрица сняла с шеи серебряный ключик и вставила в скважину замка, сделанного из того же самого благословенного металла. Замок щелкнул, и женщина открыла люк, крышка которого была оснащена системой противовесов и блоков, сконструированной кузнецом Гованноном. Из недр земли ей в лицо ударил холодный воздух, словно желая ее остановить, но она взяла светильник и начала спускаться по винтовой лестнице, что терялась во тьме.

Ступени привели жрицу в длинный коридор со стенами из черного камня. На них были начертаны стихи, отвращающие зло, и одного взгляда на эти стихи было достаточно, чтобы обрести силы дойти до самого конца коридора. Дальше путь преграждала дверь из тиса и рябины, и вновь серебряный ключ отомкнул замок.

За дверью располагалась палата в форме ромба. Стены, отделанные деревом, пропитанным экстрактами валерианы и жасмина для привлечения благотворных солнечных энергий, образовывали линию, протянувшуюся с востока на запад. По периметру зала стояли сосуды, которые наполняли помещение запахами зерна, молодой зеленой поросли и распускающихся почек зарождающейся жизни. Под ногами был плотно утрамбованный слой плодородной почвы из устья Рейка, и хотя без света здесь все равно ничего не могло вырасти, в богатую землю посеяли зерно, точно так же, как сеяли в полях наверху.

Алесса мерзла, но при этом понимала, что дрожит не от холода подземелья. Она вышла на середину зала и упала на колени, снова прижав руки к груди. Закрыв глаза, жрица разрешила духу заполнить пустоту сознания.

Тут же она почувствовала злую пульсацию короны. Черная сила смогла пробиться к ней даже через железный ларец, наложенные чары и оградительные заклятья. Алесса чувствовала, как корона взывает к ней, обещая жизнь вечную, возвращение молодости и беспечное существование, лишенное страхов болезни, физического уродства или немощи.

— Тебе меня не соблазнить, — сквозь зубы проговорила жрица. — Все то, что ты обещаешь, — ложь!

В голове мелькали образы один чудеснее другого. Вот она видит себя помолодевшей, и кожа ее безупречна, будто прохладный мрамор статуи Шалльи. То, что предлагала корона, было весьма заманчиво, этого Алесса не могла отрицать, но одного взгляда на свое бессмертное лицо было достаточно, чтобы понять: обессмертить себя — значит нанести оскорбление природе и заполучить гнусное подобие существования, где нет места духовному росту, где в результате получаешь лишь безвременье.

Она отмела коварные обещания и почувствовала, как хватка короны стала ослабевать, зато собственная воля к противлению злу становилась все сильнее. Именно за этим пришла она сюда, зная, что, только открыто столкнувшись со страхом искушения, она сможет его побороть.

— Храбрость ведома лишь тем, кто отведал страха, — прошептала Алесса. — Вера бессмысленна, если ее не испытать. Я знаю, что она сильнее всего того, что ты можешь мне предложить.

Ощутив ответную ярость короны, жрица судорожно вздохнула, чувствуя себя слабой, словно новорожденное дитя, зато обновленной в сердце своем. Она поднялась с коленей, вышла из зала, заперла за собой дверь и с легкостью духа, которую не испытывала уже долгие месяцы, стала подниматься по винтовой лестнице в храм.

Когда она закрывала крышку люка, от погребенной далеко в толще земли короны до нее долетел последний ядовитый злорадный удар. Внезапное видение обожгло ее, словно огнем, от страха руки и ноги свело так, что Алесса выронила светильник.

Она моргнула, но ужасное видение не исчезло.

Через ворота Рейкдорфа ехал Зигмар Молотодержец, и на его челе вновь сверкала проклятая корона.


В Большой библиотеке было, как всегда, тихо, только на сей раз кажущееся спокойствие означало нечто большее, чем отсутствие приглушенных голосов и шелест пергамента. Тишина говорила Эофорту о том, что он находится в здании один, и так будет всегда. Конечно же, смешно, но он ощущал такую пустоту, что запросто мог поверить в то, что никто никогда больше сюда не войдет.

Он любил свою Большую библиотеку и среди собранного здесь богатства знаний и достижений человечества чувствовал себя дома, как нигде в другом месте. Здесь царила отрада, в которую он мог окунуться и на время забыть о жестоком мире, погрузившись в бригундские трактаты по математике, колоритные саги остготов или сложные описания перипетий кровной мести среди кланов удозов. Да, это его убежище. Но сегодня он чувствовал себя здесь будто в могиле, в холодном и пустом склепе, куда никто никогда не войдет.

Он с упреком взглянул на окружавшие его стопки книг и груды скрученных свитков, ибо кто по доброй воле захочет находиться в одном месте с таким злом, заключенным в буквах? На протяжении нескольких недель Эофорт детально изучил каждый манускрипт на предмет хотя бы косвенных упоминаний о Нагаше. Весьма значительная их часть оказалась полнейшей ерундой, но Зигмар дал ему задание перерыть все, что касается господина мертвых, и Эофорт не хотел его подвести.

Большинство самых дельных томов попало сюда из пыльной библиотеки Мората, некроманта из Медной башни, но копии переведенных манускриптов Дальнего Юга оказались в Большой библиотеке Рейкдорфа при содействии южных королей Империи. Также писцы библиотеки кропотливо собирали устные предания, рассказанные купцами, вернувшимися из южных выжженных солнцем пустынь или земель, расположенных далеко за Краесветными горами.

В недостатке материала проблемы не было; труднее всего было отделить фантазии и преувеличения от правды.

Попытка Эофорта найти соответствия и подтверждения частностей оказалась безуспешной, потому как ни одну стоящую деталь не получалось удостоверить хотя бы двумя манускриптами или сказаниями. Эофорт распрямился на стуле — ужасно болела поясница. Ныли все суставы, и ему казалось, что под веки ему засыпали целую пустыню песка. Он зевнул и положил голову на руки.

Его называли мудрецом. Как будто этого достаточно для того, чтобы углубиться в прошлое и выдернуть из груды противоречивых сведений истину. Верно, знания его обширны и превосходят то, что известно большинству людей. Но перед лицом того, что ему предстояло обнаружить, они казались ничтожными. Эофорт потер глаза и вновь впился взглядом в лежащий перед ним манускрипт.

Края у него покоробились и почернели, словно его вытащили из огня, а написан он был на древнерейкском наречии, которое могли разобрать лишь самые старые жители Империи. И Верховный ученый, как ни печально, как раз был одним из них.

Возвращаясь в Марбург из экспедиции по составлению карт на Дальнем Севере более века назад, мореходы-эндалы обнаружили рукопись на борту тлеющей галеры, которая дрейфовала в устье Рейка. Следа судна, которое могло атаковать галеру, отыскать не удалось, экипаж тоже исчез весь до единого матроса.

Таинственное происшествие так никогда и не разрешилось. На борту моряки нашли множество украшений и книг неизвестного происхождения, они забрали все и отвезли в свою столицу, где передали в дар королю Альдредбаду, прапрадеду ныне здравствующего графа Альдреда. Много лет назад Эофорт ездил в Марбург, чтобы изучить эти удивительные предметы: золотые статуэтки, изображающие чудовищ с головой шакала, странных, похожих на жуков существ и тщательно выполненные посмертные маски из золота и гагата.

Тогда же Эофорт прочел изрядное количество рукописей. Во многих из них упоминались божества с аналогичными обликами, именовавшиеся забытыми королями затерянной земли Неехара. Там говорилось, что эти короли покоятся в великолепных гробницах и городах-усыпальницах, которые ныне поглотили пески пустыни. Во многих рукописях сообщалось о том, что Наташ в одну ночь умертвил этих королей и их народы, хотя Эофорт никак не мог понять, как мог кто-либо, пусть даже Нагаш, так быстро погубить целую цивилизацию.

Если подобные источники принимать за истину, Нагаш ходил по земле более двух тысячелетий — слишком большой временной промежуток, Эофорт даже не мог его себе представить. Такое долголетие казалось ему абсурдным, но ведь конечной целью некроманта было обмануть смерть и жить вечно, так что, может, в это имело смысл поверить.

Кое-что из прочитанного казалось полной чушью: все эти сказочки о прекрасных мертвых королевах, которые сделались его женами и произвели на свет расу вампиров; о союзе с живущими в норах хищными тварями, которыми кишат тайные закоулки мира; и, самое невероятное, о постройке громадной пирамиды из обсидиана, предохраняющей некроманта от истинной смерти.

Все источники сходились в одном: Нагаш — великое несчастье всего сущего, он колдун, превратившийся в нечто еще более чудовищное и злое, чем все то, что когда-либо ходило по земле. Мощь его вообразить невозможно, безграничны ее пределы, а армии его бесконечно велики.

Со сказанием о Нагаше неразрывно была связана история о короне, которую он выковал и в которую вложил суть своей пропащей души. Все древние сказители сходились в том, что она является источником величайшей власти Нагаша и его самым уязвимым местом. А еще в рукописи с горящей галеры говорилось о древнем воине Аль-Хадижааре, который зарубил господина мертвых страшным смертоносным мечом и выбросил его кости вместе с короной в великую реку.

К сожалению, в этом манускрипте о короне больше не говорилось ни слова, но зато в воспоминаниях давно почившего торговца о путешествиях по проклятым землям к югу от Черных гор Эофорт обнаружил упоминание о развалинах древнего города, который будто бы погубило вторжение зеленокожих. Когда Зигмар рассказывал ему о бое с некромантом Медной башни, он описал призрачный город подо льдом. Это видение Морат насылал для того, чтобы восстановить былую славу своего погибшего города Моркейна. Как и города Неехары, тот тоже был некогда велик, но его погубила корона Нагаша.

Моркейн разрушили зеленокожие, но корона ли тому виной? Везде, где в истории появлялась корона, вскоре следовали колоссальные катаклизмы: ужасные нашествия, страшные силы в действии, упадок некогда великих цивилизаций и возвращение к варварству. Всплывая на свет, корона, символ горестей и невзгод, всегда несла с собой разрушения, страдания и смерть.

А теперь она была спрятана в самом сердце Рейкдорфа.

Мимо Эофорта слабым дуновением пронесся воздушный поток, он услышал сухой смешок, эхом отразившийся от застывшей меж каменных колонн тьмы. Он плыл в неподвижном воздухе, и Эофорт знал, что в этот миг он здесь не один. К нему были прикованы мертвые глаза, которые насмехались над его вялыми потугами разгадать естество существа, которое бродило тропами мирозданья с самого рассвета эры людей. Эофорта прошиб холодный пот, он захлопнул книги, дыхание туманом повисло перед ним в дрожащем свете померкших свечей. И тени подползли ближе.

Схватив свои записи, Эофорт выбежал из библиотеки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Надвигающаяся смерть

Дюжина всадников во весь опор неслась на север, в ужасе и отчаянии нахлестывая своих скакунов. Халед аль-Мунтазир смотрел им вслед, и ухмылка кривила его губы. Вампир забавлялся. В городе жили около восьми тысяч человек, а выжили лишь двенадцать. Он взирал на них с высокого балкона графского дворца — величественной башни, битком набитой драгоценностями со всех уголков Империи и даже из-за ее пределов.

— Ты был просвещенным человеком, — сказал Халед аль-Мунтазир и взял в руки вазу тонкой работы из бледной молочно-белой керамики с изящным узором, выполненным синей тушью.

Художник искусно изобразил мужчину и женщину, пьющих чай за низеньким столиком в доме из бамбука. Манера живописи казалась безупречной, детализация — невероятной. В любом краю за такую красоту можно было бы выручить немалые деньги. Халед аль-Мунтазир бросил вазу с балкона и смотрел, как она летит вниз с утеса и разбивается вдребезги. Но владелец сокровища даже глазом не моргнул.

— Да, — проговорил вампир, возвращаясь в Большой зал, где стены были расписаны цветными фресками с изображением сцен охоты и сражений, — вещицы у тебя тут подобрались замечательные. Вот этот ковер, например, соткан умельцами с берегов Инда, а на этот настенный гобелен пошли нити шелкопрядов Драконьего императора, верно?

Вампир остановился у дубового пьедестала, на котором красовались два огромных клыка. Он был поражен их размерами и попытался представить величину животного, которому принадлежали эти зубы. Вампир перевел взгляд на воина в золотых доспехах и короне из того же металла на голове, который недвижим стоял посреди Большого зала. Его белые волосы струились по плечам, подобно замерзшему водопаду.

— Я бы сказал, что эти клыки некогда принадлежали дракону, но мне известно, что в здешних землях их больше нет. Скажи мне, Сигурд, что за зверь мог когда-то похвастаться такими зубищами?

Воин повернул к вампиру безжизненное лицо. На шее у него зияла рана — месиво порванных жил и мышц. Кровь залила грудь, глаза ввалились и горели страшным красным огнем. Рот беззвучно открывался и закрывался, из разодранного горла вырывалось мертвое шипение.

— Ах да, ну конечно, — спохватился Халед аль-Мунтазир, пробормотал коротенькое заклинание из великого арсенала черной магии, и порванные мышцы горла Сигурда начали срастаться, омертвевшая плоть затянула страшную рану. — Так что там ты говоришь?..

Граф племени бригундов открыл рот, и оттуда вырвался дребезжащий хрип — звук из бездны преисподней, столь мучительно-прекрасный, что Халед аль-Мунтазир не смог сдержаться и широко осклабился.

— Скаранорак… — с трудом выговорил Сигурд. — Драконоогр…

Глаза Халеда аль-Мунтазира расширились, и он провел по тяжелым костяным громадинам аккуратно подстриженными холеными ногтями. Во взгляде его мертвых глаз читалось уважение.

— Ты сам его убил? — спросил вампир.

— Нет, — отвечал Сигурд. К нему постепенно возвращался голос. — Это сделал Зигмар.

— Ах да, Зигмар. Как же я сам не догадался.

Сигурд вышел на балкон. Когда-то отсюда он обозревал свои владения — плодородные земли, на которых процветала торговля. Эти земли приносили богатство его городу. Теперь на них властвовали тьма и страх. Пополненная мертвыми меноготами армия Нагаша в считаные дни взяла Сигурдхейм. Сотни отвратительных мертвых воинов взобрались по уступам на вершину скалы, где стоял город, тысячи мертвых воинов маршировали по крутым извилистым дорогам, чтобы пробить себе путь через тяжелые врата. Город пал ночью, которая все еще господствовала на этих землях, и многочисленные окна Большого зала не давали света, в них лилась одна только тьма.

— Ты не остановишь их? — спросил Сигурд.

Кровавый укус уничтожил его как человека, перерождение в бессмертного убийцу живых завершилось.

— Зачем утруждаться? — спросил голос, обремененный тысячелетиями убийств и крови. Подобно скрежету крошащихся надгробных плит, это был звук рушащихся цивилизаций, пропавших культур и целых царств, вычеркнутых из жизни.

В Большой зал вошел Нагаш, и Сигурд с Халедом аль-Мунтазиром склонились в поклоне. Мрачное присутствие главного некроманта сгустило тьму за окнами — густые миазмы черной энергии, наполнявшие его слуг неимоверной силой. Посох в виде свернувшихся кольцами змей потрескивал от клокочущей в нем энергии, с металлических пальцев на каменный пол зала стекали капли темной магии.

По правую руку от Наташа с топором за спиной шагал Крелл — олицетворение зверского насилия. Павший воин Темных богов с необузданной яростью носился по городу и убивал с таким исступленным бешенством, что, без сомнения, прежний хозяин остался бы им весьма доволен. По левую руку от Нагаша шел похожий на поджарого волка граф Марк, воодушевленный расправой над людьми. Подбородок и клинок у него были вымазаны кровью, глаза горели.

— Они расскажут о том, что здесь произошло, — сказал Сигурд, жадно пожирая взглядом кровь на подбородке Марка. — У них будет время подготовиться к обороне.

— Не имеет значения, — сказал Нагаш. — Мои вассалы уже навели страху на дальние уголки земли. Человек — это животное. Хорошо, когда он трясется от страха.

— Ужас истощит человечьи сердца и лишит их мужества, — развил тему Халед аль-Мунтазир, снова направляясь к балкону. — Я вам больше того скажу: на вкус он так хорош…

Он проводил взглядом бегущих из опустошенного Сигурдхейма всадников, которые исчезали за горизонтом. Их жизни сияли яркими звездами. Он спросил:

— Куда они скачут?

— На север, в земли азоборнов, — отвечал Сигурд, который то и дело облизывал губы, вышагивая по залу, словно беспокойный жеребец. — Они помчатся к Трем Холмам, к королеве Фрейе. Она живет ради войны и вмиг соберет войско, как только узнает о том, что здесь произошло.

— Значит, ты, Халед аль-Мунтазир, отправишься туда, — решил Нагаш. — Выследи эту королеву и уничтожь.

Халед аль-Мунтазир поклонился и уселся на трон, который совсем недавно принадлежал графу бригундов.

— Я опустошу ее земли, и они превратятся в пустыню, как сам Бель Алаид.

— Что с мерогенами? — спросил Сигурд, сжимая кулаки. — Генрот мертв?

— Народ Генрота сгрудился вокруг трепетных свечей в своих каменных замках, окруженных мертвецами. Они не представляют собой ни малейшей угрозы, — ответил Нагаш.

Бывший граф меноготов Марк подошел к Сигурду и, взяв его за подбородок, обратился к Халеду аль-Мунтазиру со словами:

— На него напала жажда новорожденного.

— Что верно, то верно, — согласился вампир.

— Ему надо поесть, иначе он с ума сойдет.

— Пока что в этом городе мертвы не все, — сказал Халед аль-Мунтазир, лениво вращая перстом в воздухе, словно помешивая запахи. — Юному Сигурду нужно научиться охотиться самому, как это сделал ты.

Сигурд оттолкнул руку Марка, не спуская с него недоброго взгляда, и оба они начали кружить по залу, подобно двум самцам-волкам среди стаи. Халед аль-Мунтазир ухмылялся, глядя на двух новоиспеченных вампиров.

— Только дай смертному вкусить истинной власти, как она тут же оглушает его, — заметил Нагаш.

— Если они выживут и научатся использовать эту власть, то превратятся в отменных убийц, — сказал Халед аль-Мунтазир.

— Меня не интересует судьба вампиров, — прошипел Нагаш, нагибаясь, чтобы пройти в арку ведущей на балкон двери. Там он осмотрел раскинувшийся перед ним угрюмый пейзаж. Мрак его доспехов и лохмотьев плаща вихрился вокруг него подобно черному как смоль огню, слабо светящиеся кости походили на последнюю вечернюю зарю мира. — Важна только корона.

— Тогда почему бы мне не отправиться на Север? — спросил Халед аль-Мунтазир. — Нужно идти прямо на Рейкдорф.

Крелл угрожающе двинулся на вампира, в долю секунды выхватив топор.

— Ты что, вознамерился теперь сам решать, куда тебе ехать и что делать? — сурово спросил Нагаш.

— Нет, мой господин, — отчеканил Халед аль-Мунтазир, мигом вскочил с подлокотника трона и отвесил галантный поклон. — Я во всем твой покорный слуга.

Глаза Нагаша буравили его, и Халед аль-Мунтазир пожалел о своем легкомысленном тоне. Он ощутил прикосновение крупицы мощи некроманта, единственной потребностью которого было истребление всего живого. Даже живые мертвецы были уязвимы перед некромантом. С помощью чудовищных запасов энергии уничтожить нежить ему было не сложнее, чем смертному задуть свечу.

Халед аль-Мунтазир уже давно ничего не боялся. Жить вечно, охотиться на теплокровных и потворствовать каждому своему желанию — вот то, что ему было нужно, и он содрогался при мысли, что этому может прийти конец.

Нагашу покорность вассала понравилась, при виде обуявшего его страха глазницы монстра ярко вспыхнули. Властелин живых трупов остановил на нем суровый взгляд и распорядился:

— Сей ужас и смерть, а тех, кого не убьешь, гони к моей короне. Разоряй эти жалкие королевства и сделай так, чтобы и следа человека на этих землях не осталось.

— Будет исполнено с превеликим удовольствием, — заверил повелителя Халед аль-Мунтазир.


По гавани Старого города плыл густой низкий звук — это звенел колокол, и Алвин, сержант отряда стражников Ютонсрика, остановился посмотреть, как на Башне приливов зажигается маяк — символ окончания еще одного дня.

— Как всегда, вовремя, — подумал он вслух. — Приятно знать, что кое-что неизменно во веки веков.

Неторопливым шагом он двинулся дальше. На боку у сержанта висел в ножнах меч, налетавший с моря порывистый ветер трепал голубой плащ. Вечер, как ни странно, выдался спокойный, выпивохи не дебоширили ни на улицах, ни в пивных.

В доках тоже было тихо, слышались лишь плеск волн о причал, скрип кораблей да вздохи ветра в снастях. За ним шли четыре проверенных бойца, на которых сержант в случае чего вполне мог положиться. Не то чтобы он ожидал вечером каких-то неприятностей; день прошел спокойно, без происшествий, словно тысячи моряков, торговцев и жителей города решили сегодня вести себя особенно мирно. Странно, конечно, хотя хорошо все то, что помогает соблюдать в Ютонсрике спокойствие, — так считал Алвин.

Он остановился у последнего причала на западной оконечности пирса и уперся ногой в одну из железных швартовочных тумб. Здесь стояло удозское судно «Ормен Ланге», которое часто приплывало в Ютонсрик, и сержант махнул несшему вахту бородатому северянину.

— Все цветет! — выкрикнул моряк. — Никаких чисток огнем на сегодня, а?

— Само собой, — согласился Алвин, хотя понятия не имел, о чем идет речь.

Он пошел дальше, взглянул на Наматир и замок графа Мария с многочисленными ярко освещенными окнами. Сложно любить такого властелина, как Марий, но граф хорошо управлял оживленным портом и понимал, что торговля будет процветать в городе, где на улицах безопасно. Туда, где приходится опасаться за свою жизнь и товар, купцы не поедут.

Конечно же, Ютонсрик не назовешь образцово безопасным городом, но Марий строго наказывал преступников — смертью. Правосудие в Ютонсрике было суровым и окончательным. Что шло на пользу городу, в котором все, даже самые безмозглые пьяницы и самые отчаянные дебоширы, соблюдали закон.

Алвин вместе со своим отрядом шел вдоль пирса по направлению к маяку в самой южной точке гавани под названием Пламя Таала. Голубой огонь манил прибывающие суда, словно магнит. На противоположной, северной, стороне бухты дрожал зеленый маяк Пламя Ульрика. Такой цвет маяков достигался добавлением в пламя различных трав, и благодаря этим двум и третьему наверху Башни приливов ни одно судно не плутало, продвигаясь извилистыми каналами в устье Рейка.

Пока Алвин смотрел на север, Пламя Ульрика на миг затмилось, словно перед ним натянули занавес. Сержант нахмурился, вглядываясь в темноту, и тут огонь вспыхнул и погас.

— Видели? — спросил он, оборачиваясь к стражникам.

Они кивнули и вместе с Алвином перевели взгляды на юг, к Пламени Таала. Которое тоже потухло.

— Вот ведь напасть, — посетовал Алвин. — Не нравится мне это, совсем не нравится.

Желая удостовериться в том, что хотя бы один маяк цел, он обернулся к Башне приливов. К ней ползли низкие облака, причем что-то не похоже, чтобы эти завихрения тумана гнал ветер. Алвин взглянул на море и буквально онемел при виде надвигающегося на берег клубящегося серого тумана, порожденного тьмой. Как каждый, кто живет на берегу океана, сержант привык к туманам, к тому же на юге от Ютонсрика лежали болотистые низменности. Но сейчас происходило явление совершенно необычное. На город надвигалось нечто, похожее на скользящую по воде стену грязной морской пены.

Туман был густым и вонял хуже раздувшегося трупа утопленника. Касаясь бортов и снастей нечистым духом, он уже окутал сотни стоящих на якоре кораблей. Потом скользнул на пристань и медленно и зловеще пополз дальше; Алвин знал, что за всю свою жизнь не видел ничего более омерзительного.

— Всего-навсего туман, будь он неладен, — упрекнул он сам себя, раздраженный тем, что испугался столь банального явления природы. Но все равно не мог отделаться от ощущения, что туман сулит нечто ужасное. Едва он успел подумать это, как услышал скорбный звон медного корабельного колокола — так сообщают суда о своем местоположении в тумане, но даже этот знакомый звук не успокоил его.

На безжизненный звон не отозвалось эхо, в нем не было того земного налета, который отличает выкованный человеком инструмент. Колоколу ответил другой, потом третий. Вскоре пристань дрожала от неживого звона сотен колоколов, который скользил по темным улицам, подобно полночному убийце. Услышав страшный звон, из таверн выскакивали моряки и торговцы. Они инстинктивно чувствовали, что такие звуки могут нести только зло.

Сержанту хотелось велеть этим людям бежать, спасаться от надвигающегося на город рока, но он никак не мог придумать, как сказать так, чтобы не звучало смешно. Он снова посмотрел на море в поисках страшных непонятных колоколов и услышал неспешное журчание воды в прогнивших корабельных корпусах. В тумане замигали огни — движущиеся трупные огоньки, которые вздымались вверх-вниз на волнах, их было больше сотни.

Казалось, они мостом связывают живых и трупы. Или ведут мертвых к живым…

— Рейнен, бегом в казармы, — приказал Алвин. — Собери всех, пусть вооружатся и скорее на пристань.

— Что происходит?

— Без разговоров, выполняй!

Рейнен кивнул и поспешил прочь, радуясь случаю убраться подальше от воды. Через миг Алвин услышал за спиной лязг доспехов — это удирал весь отряд, бросив его одного. Сержант знал, что поблизости находятся сотни людей, но никого не видел, так сильно сгустился туман.

В окутанном туманом мире он остался один-одинёшенек; видел лишь приближающиеся огни и слышал мрачный звон колоколов, биение собственного сердца, плеск воды, перестук сухих костей да лязг цепей и ржавого железа.

Из тумана вынырнул окруженный призрачным сиянием черный корабль. Вообще-то он настолько прогнил, что никак не мог держаться на плаву. Древесина разбухла и разложилась, к тому же не хватало целого участка борта. Из него лились потоки воды, словно корабль только что поднялся со дна морского. Мгновенно рассеялся туман, и Алвин увидел сотни проклятых кораблей, входящих в бухту Ютонсрика. На каждом болтались темно-красные лохмотья драных парусов, и шли они быстро безо всякого ветра, снастей и команды.

Капитан Рауль утверждал, что видел около двухсот парусников мертвецов. Теперь Алвин смог убедиться, что капитан-южанин явно поскупился в оценке их численности. Черные корабли шли против ветра, непреклонно и неумолимо приближаясь к причалу. Со скрытого в густом тумане неба к городу злобно устремились какие-то черные твари. За ними поспешали стаи пищащих летучих мышей. До окутанного туманом города донесся отдаленный пронзительный крик неизвестного чудовища. С кораблей у причала неслись тревожные крики, приглушенные туманом. На судах и по всему городу забили в набатные колокола, но сержант понимал, что Ютонсрик обречен и уже ничто его не спасет. Послышался тошнотворный хруст древесины, и сержант, обернувшись через плечо, увидел, как восточная боевая галера столетней давности расколола надвое «Ормен Ланге», а потом с оглушительным треском крушащегося дерева врезалась в причал. Тут Алвин впервые увидел команду ужасного судна.

Вдоль планшира выстроились жуткие твари с горящими пронзительным зеленым светом глазами, которые смотрели на него недобрым голодным взором. Бледные трупы, гнилые скелеты в ржавых доспехах и согбенные тела сжимали в руках копья, топоры и короткие мечи.

На берег, движимые местью живущим, хлынули мертвые моряки. С причала послышались крики, они словно пробудили парализованного ужасом Алвина и заставили действовать. Решив бороться с морскими захватчиками со всем мужеством, которое удастся собрать, Алвин выхватил меч.

Он бросился к шхуне «Ормен Ланге» и увидел, как из-под обломков потерпевшего крушение корабля вылезает тот самый моряк, с которым он недавно разговаривал. На него с острыми абордажными саблями двинулись раздутые серые мертвецы. Но стоило им увидеть Алвина, как они с прежней жертвы переключились на новую и, пожирая сержанта голодными запавшими глазами, пошатываясь, направились к нему.

Ему хотелось удрать, спастись, но он был воином и ютоном, а потому поднял меч.

— Идите сюда, мертвые ублюдки! — крикнул он и бросился на мертвецов.

Первым же ударом он надвое рассек разложившийся труп, который оказался дряблым и мягким, так что меч легко разрезал размокшую гниль. Второму утопленнику Алвин отрубил голову, из раны хлынула затхлая вода. Следующим подоспел ухмыляющийся скелет, которому сержант прошиб череп, после чего тот рассыпался громыхающей грудой костей. Мертвецы наседали и гибли дюжинами, но с сотен шхун на пристань сходили все новые и новые трупы.

Меч завяз в брюхе очередного утопленника, и пока Алвин выдергивал клинок, труп впился зубами ему в руку и прокусил ее. Алвин вскрикнул и ударил его по голове. Брызнули студенистые глаза и на миг его ослепили, но этого мгновения мертвякам оказалось достаточно.

Когтистые пальцы впились ему в горло, переломанные конечности вцепились в руки, и сержанта повалили наземь. В плоть ему впивались острые зубы, меч вырвали из рук. Он отчаянно сопротивлялся, но мертвецов было слишком много. Сержант закричал, когда они начали пожирать его живьем, отрывая зубами куски мяса с ног, рук, живота, словно воины, обгладывающие кости жирного кабана. У него изо рта хлынула кровь, запах которой только усилил аппетит убийц.

Теряя сознание, Алвин увидел, как гаснет огонь маяка на Башне приливов. Мир погрузился во тьму, которую ему не суждено было пережить.


На поле у Трех Холмов яблоку негде было упасть среди гомонящих всадников. Сквозь строй тысяч собравшихся осторожно пробиралась Медба, которая кивала знакомым и по татуировкам различала отряды мечников, делившиеся по принципу племенной принадлежности. Даже среди азоборнов возникали иногда свары между кланами, и хотя всех их объединил призыв к оружию, некоторые расхаживали с важным видом и пытались кому-то что-то доказать.

В эпицентре вихря лошадей и людей королева Фрейя руководила своей армией с помощью энергичных взмахов копья и громогласных команд. Ее сыновья удрученно стояли подле матери. Медба догадывалась, что их печалит. Она теперь понимала, почему Вольфгарт был так недоволен тем, что Ульрика учится воинскому искусству.

Пятьсот колесниц, выстроившихся в ряд у края поля, поочередно катились к разъезженной дороге, ведущей к реке, где занимали позицию. Под загоны для лошадей пришлось свести два акра леса. На дальней стороне от холмов выстраивалась бесконечная череда фургонов с фуражом. По полю кружили сотни отрядов мечников, воины со всех концов азоборнских земель приветствовали друг друга, как давно потерянные друзья. Некоторые из них не встречались много лет, и Медба горько сожалела о том, что свидеться им пришлось в мрачные времена надвигающейся тьмы.

Ульрика шла рядом и крепко держалась за руку матери. После схватки с волками девочка каждую ночь с криками просыпалась и рыдала взахлеб. Медба крепко обнимала дочь, ей было бесконечно больно, что малышка так страдает. Воительница вспоминала свое собственное первое боевое крещение — отчаянную скачку на колесницах, когда за ними по пятам гналась орава зеленокожих, бесчинствовавших в восточных азоборнских землях. Мать Фрейи, королева Зигрид, прорвалась через орду врага, но Медбе вовек не забыть пьянящего ужаса бешеной скачки, когда орки были настолько близко, что чувствовался смрад их жутких тел, зловонное тухлое дыхание, а колесница трещала от ударов их топоров.

— Королева едет сражаться с волками? — спросила Ульрика.

— Да, милая, — отвечала Медба. — Она как раз собирает войско. Все эти мужчины и женщины выступят на юг и затравят их. Они убьют всех до единого, чтобы монстры больше никого не могли погубить. Слышишь? Королева не потерпит скверных волков в своих землях.

— Хорошо, — кивнула Ульрика. — Надеюсь, они действительно всех убьют. Ненавижу волков.

— То были не живые волки, — проговорила Медба. Она остановилась и присела на корточки. Глядя дочери прямо в глаза, она сказала: — Настоящие волки служат Ульрику, богу, в честь которого назвали тебя, их нельзя ненавидеть. Те твари, что напали на нас, когда-то были благородными зверьми, но злой человек с помощью черной магии превратил их в чудовищ.

Ульрика кивнула, но Медба видела, что та пока еще не до конца разобралась, что к чему. Медба вела дочь через скопление мечников, защищенных кольчугами западных бойцов, конных лучников с холмов с голыми торсами, разукрашенных разноцветными татуировками воительниц из сект Мирмидии и дюжих всадников из северных лесов, вооруженных длинными пиками с железными наконечниками. Всюду слышались хвастливые речи о том, кто скольких монстров убьет, и байки о воинской доблести.

Среди азоборнов затесалась пара сотен бригундов и одна — меноготов. Остальные воины двух племен погибли при нашествии мертвецов. В Трех Холмах нашли приют сотни беженцев, но эти люди с перекошенными от горя лицами и ввалившимися глазами жаждали лишь мести. Медба их не винила; их земли разорили, дома разрушили, родственников убили. Терять им уже было нечего, потому они с радостью присоединились к азоборнскому войску.

Можно себе представить, каково было бы ей, если бы та же участь постигла Три Холма, и эта мысль сделала ее поступь еще решительнее, когда воительница шагала к королеве, минуя призванных со всех концов азоборнские воинов.

Фрейя стояла около своей смертоносной бронзовой с золотом колесницы. Борта были укреплены железными скобами и многослойной древесиной. В тонкую резьбу колес был вложен золотой огонь. Фрейю окружила дюжина Орлов королевы на высоких широкогрудых меринах, их шлемы с золотыми крыльями сияли, подобно солнечному свету на серебре. Зигульф и Фридлейфр запрягали в колесницу двух коней, которые, как признала Медба, некогда паслись в табунах Вольфгарта. Мальчики были явно недовольны матерью.

Сама Фрейя облачилась в лучшую броню из бронзы и железа и, как всегда, не менее, чем о безопасности, позаботилась о своей внешности. Бронзовая кольчуга защищала грудь и живот, причем доспехи подчеркивали формы королевы. Серебряные брошки в виде оскалившихся волков на плечах скрепляли алый плащ.

— Медба! — крикнула королева, увидев воительницу. — Отличное войско, верно?

— Да, моя королева, так и есть, — согласилась Медба, окинув взглядом поле. — И сколько же воинов откликнулись на призыв встать под твое знамя?

— Похоже на то, что все, — рассмеялась Фрейя. — Около пяти сотен колесниц, две тысячи пеших воинов и полтысячи верховых. Хватит, чтобы загнать мертвяков обратно в могилы, как думаешь?

— Действительно, войско могучее, — отвечала Медба. — Правда, теперь наши земли беззащитны.

Лицо королевы омрачилось.

— Знаю, ты считаешь, что я поступаю опрометчиво. Да, войска двинутся на юг, и на некоторое время наши земли станут уязвимы. Но ведь территория брата Сигурда объята пламенем, и какая из меня будет королева, если я не отомщу за его убийство? Ты же слышала, что сказал посланец Зигмара: мертвяки встают повсеместно, уже сгинули меноготы. Теперь пал город Сигурда. Наши лазутчики из самых южных пределов говорят, что армия тьмы движется к Трем Холмам. Никому не позволю вторгаться в мои земли, слышишь, Медба, никому!

— Я понимаю, моя королева, — кивнула воительница. — Но мне довелось сталкиваться с этим врагом, и я знаю, что их ничем не запугать. Они существуют ради того, чтобы убивать и множить таких, как они.

— Ты все же могла бы поехать, Медба. Ты нужна мне, — понизила голос Фрейя. — Конечно, я найду другого возничего, когда придет пора мчаться в бой, но разве кто-то сравнится с тобой в искусстве управления колесницей? Такого пыла и мужества больше ни у кого нет.

Медба разрывалась между желанием ехать с королевой и необходимостью защищать дочь. Она правила колесницей Фрейи с тех пор, как та вступила на престол, и ей было мучительно думать, что на сей раз королева пойдет в бой без нее. Но стоило взглянуть на дочь, как все сомнения отпали. Сейчас ей нельзя воевать. В этот миг она поняла, как Вольфгарт разрывался между своим долгом и обязательствами перед семьей, но для Медбы выбор был очевиден. Она не может покинуть Ульрику.

— Благодарю тебя, моя королева, за добрые слова, — сказала Медба, — но я не могу. Я должна позаботиться об Ульрике.

— Твое дитя уже прошло боевое крещение и тоже может ехать с нами, — пожала плечами Фрейя.

— Так же как Зигульф и Фридлейфр, — парировала Медба.

Лицо королевы потемнело, и она взошла на колесницу.

— Ты знаешь, почему они не едут со мной, — сквозь зубы проговорила Фрейя, как всегда молниеносно меняющая милость на гнев. — Ежели не желаешь ехать со мной, тогда я поручаю тебе защищать детей. Сбереги моих мальчиков, Медба, поклянись, что будешь их охранять, тогда я, может, забуду твою дерзость.

— Я стану заботиться о них так, словно они мои собственные дети, — обещала Медба.

Фрейя улыбнулась, уже позабыв о гневе.

— Знаю, так и будет, — сказала королева. — Еще я оставлю при них отряд Орлов, и это большая честь для тебя, Медба.

— Моя королева, я понимаю, — поклонилась Медба, а Фрейя крепко обняла сыновей.

Она прижала их к груди и каждому что-то шепнула на ухо, потом подтолкнула детей к Медбе. Они встали рядом с Ульрикой, больно задетые тем, что мать не берет их на войну, и возмущенные, что их оставляют под крылом другой женщины.

Фрейя взмахнула копьем, устремив бронзовый наконечник высоко в небо. По сигналу королевы ближайшие к ней азоборны издали улюлюкающий боевой клич, который подхватило все собравшееся на поле войско. Правительница азоборнов хлестнула коней вожжами, и колесница с грохотом покатила вперед. Фрейя вела свою армию на юг.

Медба проводила ее взглядом. С тяжелым сердцем смотрела она, как огромное войско идет в бой без нее, но все же тайком вздохнула с облегчением — ведь ей не пришлось оставлять Ульрику одну. Она взглянула на трех детей, которых теперь должна была защищать, и ее затопил материнский порыв оберегать чад.

Она скорее умрет, чем позволит причинить им вред.

— Теперь ты наша опекунша? — спросил Зигульф.

— Да, — подтвердила Медба. — Так и есть.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Непрошеные гости

Из Вороновых палат открывался захватывающий вид. Принцесса Марика никогда не уставала любоваться землями эндалов. День выдался серым и сумрачным, впрочем, солнце пряталось уже целых две недели, но в ясный день отсюда были видны Большая дорога и болота. Девушка невольно вздрогнула при мысли о трясинах, вспомнив то несчастное время, когда Альдред чуть было не принес ее в жертву туманным демонам во имя спасения погибающего от болезней королевства.

Марика при всех помирилась с братом, но не смогла забыть о том, что едва не лишилась жизни. Альдред, граф Марбурга, тогда делал все возможное, чтобы снять проклятие со своего народа, но его добрые намерения извратил Идрис Гвилт — мастерски манипулировавший людьми жрец древнего культа, ныне запрещенного в Империи. Только от этого ей было не легче простить брата.

Гвилт уже мертв. Его казнили страшной тройной смертью, но почти каждую ночь Марика все равно в ужасе просыпалась — ей мерещилось отвратительное зловоние королевы демонов.

Болотный запах заставил девушку заново пережить те мрачные времена, но она — эндальская принцесса, ей судьбой предназначены великие свершения. Когда она была маленькой, прорицатель нагадал, что ей суждено родить первого короля огромного союзного города, богатого и процветающего, который однажды возвысится над всеми остальными. Детская фантазия. Но она заставляла принцессу улыбаться в такой день, как, например, сегодня, когда даже девичьи мечты становились желанным утешением.

— Их так много, — сказала фрейлина Элоиза, в немой мольбе к Шаллье прижав руки к сердцу. — Бедный народ.

Марика покачала головой, ведь по прибрежной дороге тащились, с трудом передвигая ноги, полторы-две тысячи человек.

— Много? Нет, их должно бы быть гораздо больше, — проговорила принцесса. — Ютонсрик — громадный город. А по дороге бредет меньше трети населения.

— Где же остальные? — спросила Элоиза, и Марика закатила глаза. Порой прислуга будто умышленно желает казаться непонятливой.

— Мертвы, — сказала Марика. Отвернулась и пошла в покои брата.


Альдреда она нашла в тронном зале Вороновых палат вместе с Ларедом. Брат облачался в доспехи, готовясь к встрече с графом ютонов. Ларед помогал ему скрепить пряжки бронзового нагрудника, отлитого в форме мускулистого торса. Мускулы, как знала Марика, у ее брата вовсе не были такими рельефными. На пояс Альдред надел ножны и поместил рукоятку Ульфшарда так, чтобы он находился под рукой.

Два луча слабого солнечного света падали из глаз резной головы ворона, венчающей вершину башни, в очаге горело пламя, наполняя зал переливчатыми отсветами огня. Здесь всегда было холодно, ибо строилось помещение неразумно. Принцесса поклялась, что впредь будет присматривать за всем, чтобы больше не случалось столь досадных оплошностей.

Брат носил длинный черный плащ из перьев, и, глядя на то, как Ларед застегивает доспехи Альдреда, Марика приметила на лице брата так хорошо знакомое ей выражение уныния. Ларед взял с подставки у трона, в спинке которого было вырезано специальное гнездо для древка знамени Ворона, высокий шлем, украшенный черными крыльями.

Марика взяла брата за руки и заглянула в его грустное лицо. На долю Альдреда выпали трудные годы. Смерть отца на перевале Черного Огня тяжелым грузом легла ему на плечи, затем от чумы туманных демонов скончался их брат Эгиль, и облик Альдреда сделался мрачным.

— Поторопись, — сказала Марика, оправляя на брате плащ. — Он скоро будет у ворот.

— Они уже здесь? — спросил Альдред, не глядя на сестру. — Быстро.

— Ты бы тоже торопился, если бы за тобой по пятам гналась смерть.

— Наверное.

Ларед передал Альдреду шлем, и он, держа его на согнутой в локте руке, спросил:

— Как я выгляжу?

— Великолепно, — отвечал Ларед. Капитан отряда Вороновых шлемов был прирожденным воином, который на службе эндальским королям успел отлично себя проявить. — Ты окажешь брату-графу честь, встречая его.

— Ему вообще чертовски повезло, что я пущу его на порог, — заявил Альдред. — Он невыносим. Сначала отказывается сражаться вместе с нами на перевале Черного Огня, потом приходится осаждать его город, чтобы вынудить его дать клятву меча. А теперь он герой Империи? По-моему, у меня вполне достаточно причин захлопнуть ворота прямо у него перед носом. А заодно у всего народа ютонов.

— Ну что ты такое говоришь. — Марика подошла поближе к брату и поправила перевязь с мечом. — Представляешь, что из этого выйдет? Ты должен вести себя милостиво и гостеприимно.

— Этот народ изгнал нас из исконно принадлежавших эндалам земель, — напомнил Альдред.

— Это случилось тридцать лет назад. К тому же причиной послужило то, что тевтогены их самих согнали с насиженного места, — подчеркнула Марика.

— Чушь.

— Нет, это история.

— История! — хмыкнул Альдред. — Придуманная теми, кто сейчас живет в отобранных силой землях.

— Нет, она написана теми, которые поумнее нас с тобой, — возразила Марика. — А теперь поторопись, ты же не хочешь заставить Мария ждать.

Альдред подозрительно уставился на сестру и сказал:

— Если бы я не знал тебя так хорошо с самого детства, то непременно бы подумал, что тебе не терпится встретиться с этим торгашом.

Марика с улыбкой сказала:

— Марий, может, и торгаш, но еще он граф Империи. Тебе следует помнить об этом.

— Забудешь тут… когда ты вечно напоминаешь, — пробормотал Альдред.


Распахнулись врата Марбурга, и в них на усталых лошадях въехал отряд всадников в голубых плащах. В большинстве своем воины, они были в покореженной и грязной броне. Среди них затесался один молодой человек явно не из числа солдат. Может, книжник? Взмыленные кони еле переводили дух, и Марика видела, что они совершенно выбились из сил. Только глупец может довести отличных скакунов до такого состояния, но разве был у ютонов иной выбор, когда им угрожала страшная смерть?

В мощеном внутреннем дворе выстроились копьеносцы, на них были черные и коричневые одеяния как у всех эндалов, воздух наполняла жалобная музыка одинокого волынщика. Воины держались настороженно — и имели на это полное право, ибо ютоны с эндалами долго враждовали. Образование Империи сделало их союзниками, но искоренить память о столетиях беспощадной борьбы не под силу никаким клятвам меча.

Во главе кавалеристов ехал граф Марий, который среди изрядно потрепанных всадников смотрелся неуместно нарядным, словно только что вышел из гардеробной, собираясь на пышный пир. Серебряный обруч прихватил светлые волосы, открывая классически-прекрасное лицо графа, взгляд голубых глаз удивленно и свысока скользнул по рядам собравшихся во дворе воинов. Люди Мария были грязными и усталыми, а одежда предводителя, искусно сшитая, дабы выгодно подчеркнуть красоту его худощавого телосложения, казалась безупречной. В прошлом году Марика разговаривала с Марием на вершине горы Фаушлаг и была очарована острым умом графа, непринужденной улыбкой и лукавым обаянием. Хотя девушка, как и любой другой эндал, испытывала к ютонам врожденную неприязнь, она обнаружила, что к самому Марию и его космополитичному городу относится с симпатией.

Теперь Ютонсрика нет, флот захватчиков-мертвяков изгнал оттуда все живое, превратив город в гниющий склеп. По крайней мере, так рассказывали беженцы. Глядя на потрепанную колонну перепуганных людей, следующих за повелителем, Марика была склонна поверить в это.

Марий подъехал к Альдреду и спешился. Вороновы шлемы напряглись, хотя никакой угрозы не было и в помине. Лишенный владений граф ютонов смиренно упал на одно колено и склонил голову.

— Граф Альдред Марбургский, — произнес Марий. — Я пришел к тебе просить помощи, хотя, Ульрик знает, у тебя достаточно причин прогнать меня прочь.

— Верно, ютон, причины имеются, — сказал Альдред ледяным тоном и обнажил меч Ульфшард. В тусклом свете проникавшего сквозь дымку послеполуденного солнца выкованный эльфами клинок сиял сапфировым светом, и Марика ахнула, когда брат шагнул к Марию. — Из-за твоего племени мы живем на краю болот и страдаем от болезней, отрезанные от земель, принадлежавших нам испокон веков. Духи моих предков вопиют об отмщении, так назови же хоть одну весомую причину, отчего бы мне не убить тебя прямо здесь и сейчас?

Марика ужаснулась поведению брата, но Марий, нужно отдать ему должное, спокойно воспринял обрушившийся на него гнев. Он словно ожидал подобного всплеска эмоций.

— Наши племена никогда не были дружны, это верно, — сказал Марий, — но я прошу тебя не вспоминать нашу вражду и приютить моих людей. Они лишились всего и прошли много миль, спасаясь от гибели. Ютонсрика больше нет, армия мертвяков сровняла его с землей. С моря на нас налетели тысячи живых трупов и убили большинство жителей города. Начался пожар. Мне не оставалось ничего другого, кроме как вывести уцелевших через пылающие ворота. Мой замок разрушен, стены города обвалились, и теперь мертвяки бродят там по туннелям и катакомбам. Если хочешь, то откажи мне в защите твоих стен, но не карай тех, кто пред тобой не виновен.

Граф ютонов встал на ноги, и Марика увидела в его глазах искреннее горе, которое никак не ожидала узреть. Непоколебимый в ненависти, Альдред все еще держал обнаженный и мягко светящийся клинок перед собой. Ярость ослепила его, и Марика решила вмешаться.

— Марика! Что ты делаешь? — прошипел Альдред, когда сестра пошла к Марию.

— То, что должен был сделать ты, брат, — сказала девушка, не спуская глаз с графа ютонов.

Она протянула ему руки, и Марий взял их в свои, нагнулся и поцеловал ладони. Губы его были мягкими, и, когда он выпрямился, он улыбался.

— Ты великодушна, моя госпожа, — сказал он. — И блистательна, как солнце.

— Знаю, — отвечала Марика.

Альдред вскипел, но не успел и слова молвить, как она сама на него напустилась.

— Молчи, Альдред, — строго проговорила девушка. — Я дочь Марбада, и этот город настолько же мой, как и твой. К тому же ты передо мной в долгу, помнишь?

— Неужели ты никогда не дашь мне забыть об этом?

— Разве что когда сама забуду, — отрезала сестра.

— Но он же ютон! — возмутился Альдред.

— Он граф Империи, — заявила Марика. — Так же как и ты. Кем ты останешься в истории: убийцей или благодетелем? Милосердным и великодушным правителем или нечестивцем, пославшим на смерть тысячи невинных?

— Чтоб тебя, Марика! — воскликнул Альдред, хотя в его голосе сквозило облегчение. — Какая ты разумная. Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы Марбургом правила ты.

Альдред глубоко вздохнул и вложил меч в ножны. Снял шлем и встретился с Марием взглядом. Хотя его безрассудная ярость утихла, враждебное отношение к ютону осталось. Даже убедительными словами сестры привычную ненависть так просто не потушить.

Он протянул Марию руку со словами:

— Добро пожаловать в Марбург, граф Марий. Перед лицом общего противника мы все один народ. Твой враг — это мой враг.

Марика заметила, что Марий изрядно удивлен. Он с трудом скрывал свою радость.

— Спасибо тебе, брат мой, — сказал он. — Все-таки начало положено.

— Ларед проследит за тем, чтобы твоих людей приютили и накормили.

— Благодарю тебя от себя лично и от всего моего народа.

Альдред натянуто кивнул и пошел прочь. Отряд Вороновых шлемов двинулся следом за ним. С Марием остались Ларед и Марика.

Ютон одарил свою спасительницу благодарной улыбкой.

— Ты необыкновенная женщина, принцесса Марика, — сказал он.

— Причем во всех отношениях, — улыбнулась она в ответ.


Зигмар сидел у костра, смотрел в огонь и чувствовал, что устал как никогда. Его стреноженный скакун пасся вместе с другими лошадьми. Три сотни унберогенских мечников расположились вокруг костров, держа оружие под рукой. Они отворачивались от огня и усталыми глазами высматривали врагов в темноте, хотя надеялись их не увидеть. Ночь не несла с собой передышки, ибо мертвяки не знали усталости, шли и шли вперед с нечеловеческой энергией и не нуждались ни во сне, ни в пище, ни в отдыхе.

У костра вместе с Зигмаром сидел граф Кругар и время от времени отпивал из потрепанной фляги. Вождь талеутенов всегда был могучим мужчиной, широкоплечим, с квадратной челюстью, но последние недели доконали даже его. Левая рука у него висела на перевязи, грудь была забинтована там, куда, пробив серебряную кольчугу, угодило ржавое копье. Поперек бедер у графа лежал Утенсъярл в обшарпанных ножнах, но сам клинок был по-прежнему смертоносным.

После сражения при Остенгарде объединенные силы талеутенов, черузенов и унберогенов разбили еще пять полчищ врага, но война казалась нескончаемой. Каждое сражение уносило жизни воинов, и сколько бы мертвяков они не уничтожили, всегда находились новые трупы, которые принимались охотиться на живых.

Лагерь они разбили в естественном котловане у подножия Стенающих холмов на территории черузенов, но на отдых вместе с унберогенами расположились только две сотни всадников из отряда Красных косарей графа Кругара. Алойзис повел своих воинов на север, к старой лесной дороге, где холмы в восточных предгорьях Срединных гор извергали тысячи воинов-скелетов. Они уже уничтожили десятки деревень вместе со всеми жителями, которые после смерти оживали для службы в армии Нагаша.

— Ты уверен, что не хочешь вместе со мной поехать в Таалхим? — спросил Кругар.

— Не могу, — отвечал Зигмар. — Но я благодарен тебе за приглашение.

— Мой город ближе, чем Рейкдорф, — продолжал уговаривать его талеутен. — Так будет безопаснее.

— Если бы ситуация изменилась с точностью до наоборот, скажи, ты на моем месте взамен отчизны выбрал бы местечко поспокойнее? — спросил Зигмар.

— Нет, — признался Кругар, — но я ведь не император.

— Тем более мне надо скорее возвращаться в Рейкдорф.

— Что ж, я честно пытался спасти твою жизнь, — сказал Кругар и передал Зигмару флягу.

— Тебе это зачтется, уж будь уверен. — Зигмар сделал глоток и не удивился, хлебнув крепкой зерновой водки.

— Ох, борода Ульрика, — крякнул Зигмар, вытирая рот рукой. — Удивительно, как талеутены способны сидеть верхом после того, как выпьют это.

— Когда слегка расслаблен, в седле сидится легче, — улыбнулся Кругар, забирая флягу. — По-твоему, почему наши всадники изобрели стремена?

Они погрузились в задумчивое молчание, и ни один из них не желал прерывать этот мирный миг среди столь темной поры. Граф Кругар собирался ехать в Таалхим и собирать народ на защиту талеутенов. Стратегия армии мертвецов стала ясна: они окружали изолированные небольшие поселения и истребляли живых. Деревни по одной не могли противостоять мертвякам, но если население Империи соберется вместе большими отрядами, то, может, и выстоит пред страшной угрозой.

— Что-нибудь слышно от наших? — спросил Кругар.

Зигмар покачал головой:

— Нет, друг мой. Предполагаю, южные короли тоже подверглись нападению. Марка уже нет, следующими с Нагашем столкнутся Генрот и Сигурд.

— Если он еще на них не обрушился, — заметил Кругар. — А что на Западе? Марий и Альдред?

— Не знаю. С Севера тоже пока нет вестей. Мертвяки отрезают нас друг от друга и лишают основной нашей силы.

— В чем же она заключается?

— В нашем единстве, — отвечал Зигмар. — Мы черпаем силу в сознании того, что мы один народ и можем положиться на братьев, которые чтут клятвы меча. Наташ это знает; поэтому вынуждает нас биться разобщенными, как тогда, когда не было Империи. Он втягивает нас в войну повсеместно и пытается уничтожить одного за другим, пока мы не успели объединиться.

— Тогда тебе определенно нужно скакать в Рейкдорф, — заключил Кругар, опустил флягу и достал из ножен Утенсъярл. В свете пламени клинок сиял, подобно золоту. — Клянусь моим мечом, что буду сражаться и умру за Империю, можешь на меня положиться.

— Вот еще одна причина, по которой мне нужно домой: я не желаю напрасных смертей. Я император, но не знаю, что происходит в моих землях. Если Нагаш вполовину настолько хитер, как утверждают древние легенды, он не станет атаковать только на одном фронте, а начнет наседать отовсюду. Мы тут потрудились на славу, но теперь мне действительно пора.

— Тебе предстоит опасное путешествие, — заметил Кругар. — Возьми с собой сотню Красных косарей.

— Благодарю тебя, друг мой, но в этом нет необходимости, — поблагодарил Зигмар.

— Ерунда. Мои воины знают здешние земли даже лучше черузенов, ведь они не раз совершали сюда набеги.

— Кажется, я тебя тогда порицал за разбой, помнишь?

— Ах да, я забыл. Что было, то было. Слушай, я не просто предлагаю тебе, а говорю, что они поедут с тобой, и все.

— Отлично, — уступил Зигмар, понимая, что спорить бесполезно. — Я с радостью воспользуюсь их клинками.

— Вот это правильно, — улыбнулся Кругар, снова прикладываясь к фляге. — Наверное, пройдет некоторое время перед тем, как мы свидимся снова.

— Это уж точно, — кивнул Зигмар.

— Тогда давай выпьем с тобой, как водится между друзьями, собравшимися у костра. Давай вспомним счастливые времена, когда солнце было золотым, женщины — девами, а зрелость — уделом других.

— За это я выпью. — И Зигмар еще раз отхлебнул из фляги.


Когда Вольфгарт вступил со своим отрядом из двухсот отборных воинов на Суденрейкский мост, врата, ведущие в Рейкдорф, распахнулись. Он глянул на панели, украшавшие парапеты моста с внутренней стороны, где резец мастера увековечил в дереве подвиги великих унберогенских героев. Холтвин совсем недавно завершил работу над последними творениями, изображавшими героическую оборону ведущего к Мидденхейму виадука и разгром армии норсов у подножия горы Фаушлаг. Хорошо, что никому не пришло в голову увековечить сражения в туннелях горы, ибо Вольфгарт старался не вспоминать о том кромешном кошмаре.

Высокие стены родного города неизменно воодушевляли его. Символом надежды среди долгой ночи развевались на башнях и высоких домах сине-красные флаги. Глядя на Рейкдорф, было невозможно предположить, что тьма сумеет когда-нибудь победить и властвовать над миром.

Увидев Рейкдорф, Вольфгарт очень обрадовался, но потом вспомнил, что тут его никто не ждет, и погрустнел. Без Медбы и Ульрики дом лишился жизни и стал лишь пустой оболочкой из камня и дерева. Он очень скучал по семье и прятался от одиночества в военных походах. Мертвецы вставали повсеместно, так что на недостаток сражений жаловаться не приходилось.

В последний раз они бились на границе Скаагских холмов, где мертвяки напирали, стремясь пробраться к северу от реки Боген. Живущие там рудокопы забили тревогу, ибо из курганов стали вставать покойники, поэтому Вольфгарту пришлось ехать туда во главе отряда воинов.

Мертвяков они уничтожили, только с каждой новой вылазкой создавалось впечатление, что враги подбираются к Рейкдорфу все ближе и ближе. Может, настанет тот час, когда они начнут взбираться на стены города Зигмара? Император сражался на Севере, и хотя Альвгейр отлично справлялся с защитой земель племени, Зигмара все равно очень не хватало.

Особенно Вольфгарту, ведь он уехал из Трех Холмов для того, чтобы сражаться бок о бок с другом.

Отряд воинов въехал в ворота. Копыта лошадей зацокали по ведущим к площади Клятвенного Камня улицам. Вольфгарт не переставал удивляться тому, как за последние годы вырос город. Ведь он помнил Рейкдорф небольшим поселком с одно- и двухэтажными деревянными домами, хижинами-мазанками и обращенными к реке лачугами с односкатными крышами.

Нынче большая часть домов была выстроена из известняка и гранита. Мастерство каменщиков постоянно совершенствовалось, они учились обработке материала у странствующих умельцев, которые приходили из укрепленных горных царств гномов.

Рядом с Вольфгартом ехал один из капитанов по имени Венильд.

— Разве мы не едем прямо в конюшни? — удивился он.

— Нет, — отвечал Вольфгарт. — Мне нужно остановиться у Клятвенного камня.

— Зачем? Кони устали, воинам тоже нужно отдохнуть.

Вольфгарт задумался, нужно ли пытаться объяснить капитану, зачем ему именно сейчас понадобился Клятвенный камень. Венильд был семью годами моложе, но война уже успела обезобразить его лицо. На левой щеке, там, куда пришелся удар топора-зеленокожего, проломивший щит, у него был шрам, на одном глазу была грубая повязка. В последней вылазке вампир своим когтем поцарапал ему лицо, и рана загноилась. Элсвит сделала все возможное, но Венильд все-таки лишился глаза.

— Мне хочется прикоснуться к прошлому, — наконец проговорил Вольфгарт.

— Что?

Вольфгарт вздохнул, понимая, что всякие объяснения покажутся глупыми тому, кто настолько его моложе. По правде говоря, он сам не понимал, зачем ему понадобился Клятвенный камень. Но знал, что просто обязан ехать к нему.

— Поезжай вместе со всеми в конюшни. Скоро я нагоню вас.

Венильд кивнул и отдал приказ всадникам, которые с радостью повернули лошадей к конюшням. Вольфгарт знал, что они устали после двух тяжелых битв и долгой дороги домой. С его стороны было нехорошо ставить собственные желания выше потребностей воинов.

Он повернул коня и поехал по направлению к площади, где лежал Клятвенный камень, но тут же обернулся, услышав за спиной стук железных подков.

— Ты же хотел ехать в конюшни вместе со всеми, — сказал он, когда с ним поравнялся Венильд.

— Хороший капитан никогда не оставляет своего командира до тех пор, пока поход не окончен.

Вообще-то Вольфгарт не нуждался в компании, но у него не осталось сил спорить с младшим по возрасту воином.

— Что верно, то верно, только так ты до постели доберешься нескоро, — заметил он.

Венильд пожал плечами, и несколько оторванных звеньев кольчуги упало наземь.

— Когда я туда попаду, значения не имеет. Поэтому я еду с тобой, — заявил он.

— Как хочешь, — сказал Вольфгарт и молча поехал вперед.

На улицах было безлюдно. Необычная мгла заставляла жителей города сидеть по домам. Весть об угрозе вторжения тьмы уже облетела народ, и хотя в храмы приходило много людей, едва ли что-либо еще могло заставить их выйти из дома. На каждой входной двери висел талисман Морра, каждую замочную скважину заткнули фенхелем, а случайные прохожие избегали встречаться взглядами с проезжающими вооруженными всадниками и торопились свернуть в переулки или шмыгнуть в двери.

— Вот так радушный прием, нечего сказать! — удивлялся Венильд. — Разве они не знают, что мы рискуем ради них жизнью?

— Знают, можешь не сомневаться, — заверил его Вольфгарт. — Только никому не хочется вспоминать о том, с чем мы воюем. Слишком много думать о мертвецах — не к добру, а в столь темные дни только глупцам охота нарваться на еще большие неприятности.

— Да, пожалуй, — отвечал Венильд.

Вольфгарт свернул на площадь Клятвенного камня. Почва здесь была так сильно утоптана, что стала очень твердой. Некоторые считали, что хорошо бы ее замостить, но Зигмар не согласился.

— Мы обречены, если потеряем связь с землей. Клятвенный камень не должен делить ложе ни с одним другим камнем, — сказал император, и никто не стал возражать.

На площади никого не было, только несколько бродячих собак дрались из-за ошметков мяса, найденных в отбросах мясника, да из кузницы Беортина доносился сиплый рев мехов. Вольфгарт улыбнулся. Старый кузнец умер больше двадцати лет назад, но кузницу до сих пор называли его именем. Нынче в ней творил ученик Беортина, мастер Гованнон, и многие считали, что в работе с металлом он превзошел своего учителя.

— Интересно, что они там делают? — спросил Венильд, когда из железной дымовой трубы вылетело черное облако сажи и громыхнул сильный удар, который все равно не смог заглушить ругательств Гованнона.

— Кто знает? Наверное, что-то с тем гигантским громовым луком, который откопали Альвгейр с Кутвином.

— Кутвин все еще в городе?

— Не знаю, может быть, — пожал плечами Вольфгарт. — А что?

— В детстве мы дружили, — ответил Венильд. — Годы развели нас разными путями, но я бы с удовольствием повидался с ним.

— Смутно припоминаю, как вы пытались подглядывать за воинами в Кровавую ночь. Тогда, когда Зигмар впервые отправлялся в поход к Астофену.

— Неужто и правда помнишь? Я думал, что тогда ты слишком набрался.

— Не так сильно, чтобы забыть о том, как вы облажались и грохнулись на пятую точку, а потом помчались, словно за вами по пятам гнались ульфхеднары.

— Что ж, не каждый день попадаешься под руку сыну короля в его Кровавую ночь.

— Мы с Зигмаром один раз тоже пытались подглядывать, за что нас выпороли так, что вовек не забуду.

— А все потому, что ты не поспешил удрать так же быстро, как я.

— Возможно, ты прав, парень, — улыбнулся Вольфгарт.

Он натянул повод и спешился у Клятвенного камня. Землю вокруг него ежедневно трамбовали тысячи ног. Вольфгарт опустился на колени возле теплой красной глыбы, шершавая поверхность которой была испещрена золотистыми прожилками. Ему бросилось в глаза, что золотые жилы стали тоньше, чем в тот день, когда они с Пендрагом поклялись помогать Зигмару ковать Империю. Хорошо бы, это не оказалось дурным знаком.

— Мне так вас не хватает, — прошептал Вольфгарт, вспоминая Медбу и Ульрику.

Едва слова сорвались с языка, как Клятвенный камень стал горячим на ощупь. Вольфгарт хотел отдернуть руку, но не смог. Жар впитывался в него, зрение помутилось, и воин попал во власть неведомых сил.

— Что за?.. — только и успел сказать он, и вот уже перед его внутренним взором возникло множество черных с золотом колесниц, которые катили по зеленым просторам меж холмов. За ними ехали сотни всадников, шли облаченные в кольчуги воины с боевой раскраской. Над войском реяли красно-золотистые знамена.

Вольфгарт признал окружавший Три Холма пейзаж и колесницу королевы Фрейи во главе армии. Но правила ею не Медба, а какая-то другая женщина. Вокруг азоборнов собиралось зло, но они не видели рока, который медленно надвигался на них стеной тьмы.

Картина армии Фрейи сменилась видением Медбы и Ульрики, которые бок о бок стояли на лесистом склоне холма. Они спускали стрелы в надвигающихся на них мертвецов, но было ясно, что в спасение они не верят. При виде их испуганных лиц у Вольфгарта сжалось сердце.

На земли азоборнов надвигалась смерть, но он никак не мог предупредить родных о приближающейся погибели, не мог сказать, что знает о грозящем им роке. Он услышал волков — благородных белоснежных вестников Ульрика — и осознал, что они взывают к нему и требуют действовать.

Внезапно закружилась голова. Вольфгарт понял, что падает, и взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Видение исчезло, перед ним снова высились каменные стены Рейкдорфа. Живот крутило, внутренности сводило от страха.

— Во имя Ульрика, что с тобой? — допытывался Венильд.

Вольфгарт поднял голову и увидел, что тот держит его за плечи.

В золотистых прожилках Клятвенного камня пульсировала жизнь, они еще больше истончились, словно камень лишился сил, даруя Вольфгарту видение.

— Мне нужно ехать, — сказал Вольфгарт.

Он, пошатываясь, встал на ноги, бросился к коню и вскочил в седло.

— Ты о чем? Мы же только что вернулись!

— Моей семье грозит опасность, — отвечал Вольфгарт. — Мне нужно спешить к ним.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Три удара сердца

Армия Фрейи уходила из Трех Холмов. Провожали свою королеву на войну старики и раненые, которые по причине немощи и болезней не могли встать под ее знамя. Три тысячи воинов быстро продвигались на юго-восток по направлению к реке Авер, которая служила границей между азоборнами и бригундами.

За три дня армия покрыла расстояние между Тремя Холмами и полноводной рекой, которая брала начало в Краесветных горах, бежала по землям Империи и впадала в море у города Марбурга.

В здешних землях уже давала о себе знать надвигающаяся зима. Земля стала твердой, идеальной для кавалерии и колесниц, и армия походной колонной двигалась вниз по течению реки к переправе у Аверструна.

Несмотря на зловещие небеса, которые нависли над миром и покрыли все пеленой полумрака, боевой дух армии был высок. Фрейя вдохновляла своих воинов и по пути встречалась со многими любовниками, а также заботилась о том, чтобы непомерно преувеличенные эротические сказания распространялись по лагерю быстрее быстрого. Как всегда, королева командовала армией с передовых позиций, ее черную с золотом колесницу невозможно было спутать ни с одной из других азоборнских колесниц.

Армия продвигалась вперед берегом реки. Широко растянулись азоборнские лучники, кавалеристы ехали ближе к главным силам пехоты и колесницам. К полудню четвертого дня марша Фрейя сообщила войску о том, что враг находится прямо по курсу.

Путь к переправе преграждала тысяча мертвых воинов в древних доспехах, которые стояли недвижимо, словно обсидиановые статуи пред мавзолеем. Все они были в старой бронзовой броне. Тусклый дневной свет мерцал на истлевших звеньях кольчуг. Пустые глазницы каждого воина светились сверхъестественным зеленым огнем. По сотне верховых рыцарей замерли с каждого фланга мертвого войска. Поблизости уже собирались ожидающие скорый пир многочисленные стаи птиц-падальщиков, деревья облепило множество пищащих летучих мышей.

В центре страшного войска верхом на скакуне с черными крыльями сидел воин в мерцающей серебряной броне. Среди армии тьмы Халед аль-Мунтазир выглядел неуместно, его удивительный облик притягивал к себе свет, так что он сиял, подобно легендарному герою древности.

Фрейя, не теряя времени, перестроила свои войска перед боем. Королева выкрикивала приказы, как всегда, со страстью и жаром. Азоборнская пехота выстроилась четырьмя отрядами по пятьсот человек каждый. Воины сжимали в руках мечи и копья и рвались в бой, чтобы отмстить за павших бригундов и меноготов. Перед основными силами растянулись колесницы, с флангов выстроились всадники на тяжелых скакунах, готовые смять ряды мертвяков.

Конные лучники с обнаженными торсами с воплями и улюлюканьем обогнули вражескую армию и спустили на костлявых воинов ливень стрел.

Хотя у мертвяков не осталось плоти, которую можно пронзить, а также внутренних органов, которые можно проткнуть, все же железные наконечники стрел валили их с тем же успехом, что и живых людей. Впрочем, лучники скорее пытались подначить врага на необдуманную атаку, чем нанести серьезный ущерб, но все же часть мертвецов упала.

Боевой рог протрубил наступление, и пехота бодрой рысцой двинулась вперед, стремясь скорее сократить расстояние между двумя армиями. Фрейя вела воинов в бой, ее колесница с грохотом неслась к плотным рядам мертвецов, за ней мчались остальные колесницы. Твердая земля совсем не пылила, и вся азоборнская армия видела ужас того, что произошло.

Не успел рог подать сигнал к повороту колесниц, как Халед аль-Муназир нацелил меч в землю прямо перед ними. Твердая почва треснула и отверзлась, из нее стали вылезать сотни сотен иссушенных бесплотных трупов, из пустых черепов и раскрытых челюстей которых сыпалась земля и летела пыль. Колесницы были уже не в силах ни остановиться, ни свернуть и со всего маха врезались в поднявшихся из земли мертвецов со страшным треском столкнувшегося с костями дерева.

Азоборнские колесницы никогда не предназначались для прямого боя с врагом, обычно они мчались вдоль линии фронта, лучники спускали с них стрелы в упор, а воины с копьями пронзали железными наконечниками тех, кто напирал сзади. Врезаться на колесницах во врага означало перебить его во множестве, но заодно погубить лошадей и наездников.

От столкновения с мертвецами колесницы или разбились вдребезги, или опрокинулись, раздавив наездников и переломав ноги коням. Королевская колесница после сильнейшего удара просто развалилась. Следующие также были разрушены, люди гибли под колесами несущихся сзади колесниц и копытами коней. Только тем, кто сумел резко сбросить скорость, удалось избежать катастрофы.

Скелеты шустро кидались к колесницам и нападали, размахивая ломаными клинками или любым другим подручным материалом, тут же найденным среди обломков. Халед аль-Мунтазир взмахнул мечом, и сотни волков с прогнившей плотью выскочили из-за рядов выстроившихся у реки мертвых воинов. Изголодавшиеся хищники бросились на азоборнов, они вцеплялись им зубами в горло и когтями сдирали с костей теплую плоть.

Преграждавшие путь к переправе мертвяки двинулись вперед все как один, каждая костлявая нога с грохотом опускалась на землю точно в такт с остальными, и они добивали тех, кого не загрызли волки. С механической точностью разили мечи и копья. Попавших в ловушку азоборнов беспощадно уничтожали.

Щитоносцы Фрейи вытащили ее окровавленное тело из-под обломков и словно берсерки сражались с напиравшим врагом. Вся армия устремилась на помощь раненой королеве. Тем временем черные скелеты крушили остатки колесниц и убивали все живое.

Азоборнская кавалерия пыталась атаковать вражескую армию с флангов, но рыцари-мертвяки верхом на костлявых скакунах помчались им навстречу, а с деревьев взлетела туча летучих мышей на кожистых крыльях. Вокруг восставших из мертвых рыцарей дрожал зеленый огонь, их клинки мерцали призрачным светом, и силы двух армий сошлись с грозным лязгом железа. Копья азоборнов пронзали древнюю броню и ломались под весом мертвецов. Летучие мыши с пронзительным писком пикировали на всадников, когтями царапали лица, вонючими тельцами и крыльями сбивали клинки с намеченного удара. Конники двух армий сошлись в жестокой схватке, крушили друг друга мечами и топорами, но сразу стало ясно, что азоборны обречены.

Средь битвы в танце смерти кружил Халед аль-Мунтазир, его сверкающий меч разил без устали. Никто не мог причинить ему вреда, он призраком скользил меж людей и оставлял за собой гору трупов. Неистовым вопящим кольцом его окружили разукрашенные татуировками воительницы из сект Мирмидии, но в скором времени все были убиты: со вспоротыми животами, обезглавленные или же смертельно раненные быстрым серебряным мечом Халеда аль-Мунтазира. Вокруг вампира клубились злые облака тьмы — миазмы черной магии, высасывающие жизнь из всякого, кто приближался к нему, и оживляющие только что павших от его клинка воинов.

Ряды сражавшихся мертвецов каждый миг пополнялись убитыми, которые тут же вставали и нападали на своих бывших товарищей; окровавленные и покалеченные возничие, восставшие из мертвых, вцеплялись в тех, с кем еще утром вместе вкушали у костров хлеб. Армия мертвецов начала окружать азоборнов, но даже в этот отчаянный миг исход сражения все еще был неясен.

В этот переломный момент, когда одна-единственная искра героизма или трусости могла изменить ход битвы, юноша двенадцати лет по имени Дэгал, который постигал искусство боя с Медбой, развернулся, бросив щит и меч, поддавшись слепому страху, и со всех ног помчался прочь. Среди воинов немедленно началась паника.

В считанные мгновения с поля боя побежали сотни азоборнов, объятые жаждой избежать мучительной участи и остаться в живых. Храбрость армии смертных сломилась перед лицом жуткой орды, и вслед за тем исчезла линия фронта.

Но спастись оказалось непросто.

Мертвые рыцари преследовали бегущих азоборнов и топтали своими скакунами, рубили точными ударами. Армия мертвецов окружала обреченного врага, намереваясь истребить всех до единого.

Избежать гибели удалось лишь немногим из смертных: щитоносцам королевы и сотне воинов, которые первыми бросились бежать. Они были живы, но позор жег их будто огнем. Закончился страшный день, стемнело. Средь холмов спаслось меньше десятой части армии королевы Фрейи.

Халед аль-Мунтазир торжествовал, его армия безмолвствовала на поле боя, а воронье клевало убитых. Кровопийца не прогонял падальщиков, ибо что может быть страшнее для смертного воина, чем впоследствии столкнуться с таким же человеком, как он сам, но с выклеванными глазами, поеденной плотью и вывалившимся на подгнившем сухожилии языком?

Когда Моррслиб показался из-за облаков и окатил кровавое поле брани ярким изумрудным светом, Халед аль-Мунтазир произнес слова, которым научил его Нагаш, и долго раздавался в ночи его довольный смех — погибшие азоборны вновь вставали на ноги.

Армия мертвецов не нуждалась в командах, она сама выстроилась для марша и в грозном молчании двинулась размеренным шагом тем же путем, которым бежали остатки разбитого войска королевы Фрейи.

Вперед, к Трем Холмам.


Целый град стрел летел над головами вдоль виадука и вонзался в серую безжизненную плоть. Охотники Бордана выпустили тучу стрел и сразили очередную партию трупов. Внизу кишмя кишели мертвые воины, разлагающиеся мужчины и женщины, которые, пошатываясь, стремились к Мидденхейму с омерзительной решимостью и всепоглощающим голодом. Разинув рты, они ужасно стенали.

— Нужно оставить мертвяков людям Бордана, — сказал Хольстеф, крепко сжимая в руке рог. — Они убивают всех, в кого попадают.

Устерн крякнул:

— Просто они не могут промахнуться. Даже я могу спустить стрелу, которая кого-нибудь да убьет.

— Желательно не одного из нас, — добавил Леовульф, перевязывая кожаный ремешок, который схватывал черные волосы.

— Обижаешь, ох как обижаешь, — заявил Устерн, вытряхивая из трубки тлеющий пепел.

Редван не мешал воинам болтать, пусть их, коль так им легче перед атакой. Белые волки не боялись никого из живых, но сегодня им предстояло биться с воистину жутким противником. Самому Редвану уже довелось сражаться с живыми мертвецами, только сейчас он боялся ничуть не меньше, чем в первый раз, во рту даже появился противный привкус кислой желчи. Снова в голове крутились те же мысли, что одолевали его на пути к Медной башне; его пугали одинокая смерть и то, что лучшие годы уже позади, а он потихоньку движется к старческой немощи и слабоумию.

Редван глубоко вздохнул и поднял взгляд к небу в надежде развеять мрачные мысли, только не нашел там желанного успокоения. Черные небеса над горой Фаушлаг были под стать его настроению.

А началось это с тех пор, как мертвяки отрезали Мидденхейм от Империи.

Петля вокруг города затягивалась потихоньку. Деревни уничтожались по одной, иссякал ранее не прекращавшийся поток торговцев и пилигримов. И уже невозможно было не замечать того, что в окружавших город лесах творится что-то ужасное.

Хотя Бордан не нравился Редвану, нужно отдать ему должное: следопыты быстро отыскали те дороги, где таились в засадах отряды мертвяков и стаи волков с огненно-красными глазами. Тогда спешно пытались спасти расположенные вокруг города, деревни и селения, люди спрятались за стенами Мидденхейма. Даже группа полоумных последователей Торбрекана вошла в город, что крайне удивляло Редвана, но потом он вспомнил, что эти ребята заранее предсказывали, что погибнут у стен Рейкдорфа. Несмотря на стремление собрать всех людей в городе, Редван подозревал, что Мирза уже пожалел о решении пустить в Мидденхейм этих сумасшедших. Они расхаживали по улицам с проповедями умерщвления плоти и в маниакальном буйстве истязали себя. Все воины были заняты, поэтому никто не мог остановить безумцев, и настроение в городе делалось все мрачнее, все больше жителей вливались в их ряды.

— Ежели последователям Торбрекана так хочется умереть, можно им помочь. Давайте дадим им мечи и пошлем на стены, — проворчал на одном военном совете у Мирзы Редван, и все с ним согласились.

Но, несмотря на очевидное стремление к смерти, сумасшедшие отказались взять в руки оружие и встать на защиту Мидденхейма. Они явно были не настолько безумны, чтобы вот так умирать.

Через день после того, как захлопнулись ворота, орда живых мертвецов уже сновала вокруг Мидденхейма, бросалась на окружавшие город форты и цепи подъемников. Пока что бастионы держались, но вскоре жуткие трупы придумали иной путь. Вооруженные копьями, топорами и мечами, костлявые воины взбирались на ведущий к городу большой виадук под предводительством призрачных всадников в черных плащах верхом на вороных конях. Изголодавшиеся мертвяки карабкались по скалистым уступам и добирались до вершины, где защитники города сбрасывали их вниз.

Горные следопыты Вульфа оказались за стенами города и попытались пробиться к виадуку, но на полпути враг их одолел. Редван видел, как правителя гор сбили с ног и сожрали безволосые тонкие твари с цепкими когтями и неестественно большими челюстями. Отряд вооруженных топорами воинов под предводительством Орсы попытался пробиться к павшим товарищам и спасти хотя бы их тела, но мертвяки отразили атаку и оттеснили живых обратно.

Теперь Вульф сражался на стороне армии тьмы, и с костей у него лохмотьями свисала плоть. Рядом с ним бились его воины, такие же верные предводителю в смерти, как при жизни. Гибель Вульфа — большая утрата. Все его любили, весть о его кончине передавалась из уст в уста и с каждым пересказом делалась все страшнее.

— Они скоро нас позовут, — сказал Леовульф.

— Надеюсь, ты прав, — проговорил Устерн.

Редван взглянул на бушующий у основания виадука бой. После войны с норсами там построили прочное оборонительное заграждение — стену с двумя круглыми башнями по бокам и тяжелыми воротами из драквальдского дуба и отличного северного железа. На стенах защитниками командовал граф Мирза, который без устали разил мертвецов выкованным гномами клинком. Меч рассекал прогнившие кости, изъеденные ржавчиной доспехи и разлагающуюся плоть. При виде столь могучего оружия в руках героя воодушевлялись те, что сражались рядом с ним. Рядом с Мирзой бился его знаменосец, но сине-кремовое полотнище стяга безвольно обмякло. Ветра не было, и поникшее полотнище скорее не ободряло, а напоминало воинам Мидденхейма о том, насколько плохи их дела.

Мертвяки карабкались на стену и взбирались вверх, цепляясь когтями за кладку, — живые воины так не смогли бы. Сражались они с уже знакомой Редвану жестокостью и быстротой, стаскивали людей с зубчатых стен и влезали в малейшую брешь в строю.

Мирза и Ренвирд командовали защитниками на виадуке, Бордан вместе со своими людьми занимал возвышенности за стенами. Расположившись на крышах домов, башнях с часами и наблюдательных постах, охотники изо всех сил старались проредить толпу мертвяков. Люди Орсы патрулировали город и выслеживали врагов, которые пробрались через сквозные пещеры или успешно добрались до вершины по крутому склону горы.

Редван однажды уже защищал этот город от армии захватчиков, но на сей раз обстоятельства были другими. Тогда он сражался рядом с Зигмаром. Ныне же он защитник Мидденхейма — не родного ему города. Хотя Зигмар провозгласил, что народ Империи един, но Редван никак не мог отделаться от чувства, что его место на Юге, где он должен защищать земли унберогенов. Этот город ему чужой, и не важно, какие клятвы он дал Мирзе и Белым волкам.

— Редван, — свистящим шепотом произнес Леовульф, наклоняясь к нему.

— Что? — рассеянно пробормотал он.

— Ты наш предводитель, так командуй же, разрази тебя гром!

Редван отбросил мрачные мысли и устыдился того, что позволил себе задуматься, когда нужно было быть предельно сосредоточенным.

— Ты прав, прошу прощения, — сказал он, обращая взор в сторону стен, с которых они ждали сигнала от Мирзы.

— Не знаю, что у тебя на уме, но у тебя будет время поразмыслить об этом потом, — проворчал Леовульф. — Скоро нас позовут. Сейчас ты должен быть с нами.

— Верно. — Редван выпрямился в седле, отцепил боевой молот с пояса и надел на запястье кожаную петлю. Глядя на него, Белые волки проделали то же самое. Каждый воин расправил плечи. Наконец Леовульф заметил ожидаемый ими сигнал. Силы защитников уже подходили к концу, мертвецы находили все больше лазеек и во множестве стаскивали людей со стен. Мирза высоко поднял рунный клинок, а знаменосец взмахнул флагом. На сей раз полотнище развевалось на ветру и ярким пятном выделялось на фоне мрачного неба.

— Пора, — сказал Леовульф, оборачиваясь к Хольстефу.

Хольстеф поднес к губам боевой рог, прозвучал троекратный сигнал.

Редван приготовился дать шпоры коню и крикнул:

— Белые волки! Вперед, во имя Ульрика!

Конь рванулся вперед, за ним по мощеной дороге к воротам города помчались двести рыцарей колонной в двадцать рядов по десять человек. Устерн высоко держал стяг отряда Белых волков, и, чтобы прогнать страх, каждый воин испустил дикий волчий вой. Группа крепких воинов начала открывать ворота, но не успели мертвяки воспользоваться новой возможностью просочиться в город, как Белые волки Редвана ударили по врагу, подобно сокрушительному удару молота.


Марий застонал от наслаждения, а Марика скатилась с него и раскинулась на кровати с удовлетворенным вздохом. Она лежала с закрытыми глазами и мурлыкала, словно довольная кошка, растрепанные светлые волосы грешными прядями падали ей на лицо. Граф смотрел на нее, наслаждаясь редким мигом бегства из мира военных планов, оборонительных сооружений и солдат. В Марбурге готовились к нашествию армии тьмы, и средь бешеной подготовки к борьбе так хорошо было урвать хоть немного времени для себя.

— Опять ты на меня смотришь, — сказала Марика.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулся граф.

— Я же принцесса, — сказала она так, словно это все объясняло. — Принцессы вообще очень чувствительны, а уж взгляд самодовольного мужчины непременно заметят.

— «Самодовольного»? — притворно оскорбился он. — У тебя беспощадный язык, Марика.

— Вчера ты не сетовал на мой язык, — проговорила женщина, открыла глаза и облокотилась на предплечье.

Марий улыбнулся и провел кончиками пальцев по ее длинной шее, маленьким грудям, скользнул к плоскому животу.

— Конечно не сетовал, — согласился он. — И все же я невольно задумываюсь о том, что Альдред не одобрит твой выбор любовника.

Марика рассмеялась, встала с кровати и пошла за серебряным кувшином с водой. Марий смотрел на соблазнительное обнаженное женское тело. При виде покачивающихся бедер и бусинок пота, которые в ложбинке позвоночника собирались в тонюсенький ручеек, по телу прокатилась теплая волна. Марика остановилась вполоборота и кивнула.

— Он никого не одобрит, — сказала она. — Альдред был бы доволен только в том случае, если бы я всю жизнь прожила старой девой.

И рассмеялась:

— Ох! Если бы брат узнал хотя бы о половине тех мужчин, с которыми я побывала в постели, то запер бы меня в Башне Ворона, и не видать мне больше белого света!

— Это было бы преступлением против плотских радостей.

Марика вернулась с кувшином и двумя кубками, в которые налила воды. Марий взял предложенный кубок и тут же осушил. Во время бегства через болота из Ютонсрика в Марбург графа мучила ужасная жажда, и, казалось, ее уже никогда будет не утолить.

Он поставил кубок на пол и наклонился поцеловать Марику.

— Почему я? — вдруг спросил он.

— Ты о чем?

— Ты прекрасно знаешь, о чем, — сказал граф. — Зачем тебе понадобился в качестве любовника именно я, тот, которому твой братец охотно выпустил бы кишки? Оттого ль, что я такой неутомимый и чуткий, или же просто потому, что я граф Империи?

— И то и другое вместе, — созналась Марика. — С тобой хорошо проводить время в постели, но одного этого мне мало. Мне нужен целеустремленный мужчина. Тот, который сможет воплощать мои мечты в реальность и делать этот мир таким, каким он должен быть.

Подобная откровенность из уст любой другой удивила бы Мария, но принцесса Марика оказалась гораздо интереснее, чем все те женщины, которые прежде встречались графу. Ему нравилось, что она не скрывает своих честолюбивых замыслов, что в ней нет места кокетству и пустым отговоркам, которые обычно так любят женщины. В эти мрачные времена ему доставляло удовольствие общество прекрасной особы, свободной от свойственных ее полу мелочных игр.

А времена выдались воистину тяжелые.

Ютоны появились у ворот Марбурга неделю назад. Все это время Марий и Альдред спорили, обсуждая, как лучше защитить город. Графу ютонов уже начинало казаться, что эндал хочет, чтобы город пал, настолько упорно он отвергал все военные хитрости и меры по обороне, предложенные Марием.

Поэтому встречи с Марикой стали для графа желанным отвлечением. Невозможно ведь все время разговаривать о войне и мертвецах. Марий называл их торжеством жизнелюбия. В конце концов, разве любовь и смерть не являются двумя сторонами одной монеты? Не зря миг наивысшего наслаждения некоторые поэты называют Малым Морром!

Марика перевернулась на бок, тем самым прервав ход его размышлений. Ее лицо было совсем рядом, и Марий проследил направление ее взгляда.

— Мне известно, что ты сделал с Ютонсриком, — сказала она. — Маленькую рыбачью деревушку ты превратил в самый процветающий город Империи. В твой порт приходили корабли со всего света.

— Это верно, — согласился Марий. Хотя он знал, что этой лестью Марика просто хотела потешить его самолюбие, ему все равно было приятно. — Если я в чем-то понимаю, так это в том, как использовать данное богами для получения звонких монет.

— Мне бы хотелось, чтобы ты проделал то же самое с Марбургом, — сказала Марика. — Альдред, по-своему, неплохой граф, но предел его желаний — это сохранить созданное нашим отцом. Местоположение Марбурга идеально для того, чтобы сделать его таким же процветающим городом, как Ютонсрик, если не лучше, но это произойдет только в том случае, если дальновидный правитель поставит перед собой такую цель. Альдреду не дано сделать Марбург великой столицей. А ты сможешь воплотить мою мечту в жизнь.

— Ты, может, права, только граф эндалов Альдред, а не я.

— Все может измениться, — сказала Марика.

— Каким образом?

— Если мы с тобой поженимся, — отвечала она, нагибаясь, чтобы поцеловать Мария.

Теперь настал черед хохотать графу ютонов. Он перевернулся на спину и положил голову на сложенные в замок руки.

— Что ты задумала? Твой брат никогда этого не позволит. Мананнов гром! Да он отсечет мое мужское достоинство, если решит, что я тебя целовал, не говоря о том, что любил!

— Никто не правит вечно, — заметила Марика. — Если верно то, что ты говорил на военных советах, тогда на нас скоро нападут эти ожившие корсары. Альдред — сносный воин, но в бою всякое может случиться, верно?

Марий повернулся и поглядел на Марику. Глаза его сузились, когда он понял, куда клонит честолюбивая дама.

Ее намерения соответствовали его собственным, и он взволнованно почувствовал приближение удобного случая.

— Что ты предлагаешь? — поинтересовался он.

— Что я предлагаю? — переспросила она, сдергивая простыню. Марика помедлила с ответом, давая графу возможность насладиться видом обольстительных округлостей женского тела. — Я ничего не предлагаю, я просто говорю, что если что-то случится с Альдредом, тогда ничто не помешает тебе жениться на мне и стать властелином всех земель отсюда до Зуба Мананна.

Марий скользнул руками по ее бокам и с улыбкой накрыл груди ладонями.

— Ты хитрая лиса, верно? — спросил Марий.

— Рыбак рыбака видит издалека, — отвечала Марика.


Редван конем смял ходячий скелет древнего воина в насквозь проржавевших доспехах, могучей рукой направляя удары боевого молота, который вдребезги ломал кости и сносил черепа. Лошадь топтала мертвецов тяжелыми копытами. Рядом с ним дрались Леовульф, Устерн и Хольстеф. Они стремились пробиться к виадуку и дать Мирзе и Ренвирду время сменить утомившихся воинов.

— Хольстеф, клин! — взревел Редван, и боевой рог издал долгий нарастающий звук.

Белые волки быстро перестроились, образовав клин с Редваном во главе, и изо всех сил ударили по удушающе-зловонной стене врага. Редван весь отдался бою и молотом громил мертвяков, а его конь с дикой яростью лягался и тоже крушил противников. Повсюду слышались крики — это костлявые руки тянулись к воинам и стаскивали их с седел, или же истошно визжащие твари с вытянутыми зубастыми мордами и красными глазами раздирали лошадям горла и валили всадников на землю.

Атака начала задыхаться. Огромное количество мертвяков напирало с такой силой, что даже могучие Белые волки не могли прорваться сквозь их строй. Продвижение вперед замедлилось, все больше воинов Редвана гибло от мечей врага. На него бросился волк с горящими огненно-красными глазами, и Редван отклонился в седле, ударив хищника молотом. Голова монстра раздробилась, и труп зверя упал на него, на глазах распадаясь на части. Петли прогнивших внутренностей вывалились на колени, застойная жижа шипела, въедаясь в доспехи.

— Пора уходить! — крикнул Леовульф.

Редван кивнул и обернулся сказать Хольстефу, что пора трубить отступление, но седло ближайшего к нему коня оказалось пусто, а Хольстефа прижимал к земле бородавчатый вурдалак с пеной у рта и острыми словно гвозди когтями. Несчастный страшно закричал, когда монстр окровавленными по локоть лапами распорол ему живот и вырвал внутренности. Редван рванул повод, конь встал на дыбы, замолотил передними копытами в воздухе и сокрушил упыря своим весом, когда опускался на четыре ноги, но Хольстефа уже было не спасти.

Белые волки продолжали бороться, но мертвяки напирали со всех сторон, и численное превосходство врага наконец сделало свое дело. Атака задохнулась окончательно. На виадуке громоздились груды костей, ржавого железа и зловещих черепов.

Рискуя жизнью, Редван спрыгнул с коня и опустился на колени возле Хольстефа. Он был мертв, в холодном воздухе над вспоротым животом поднимался пар. Редван нашел боевой рог и протрубил отступление, но Белые волки уже были считай что мертвы.

По рогу ударила облаченная в доспехи нога, он раскололся, а Редван едва успел увернуться от черного меча, который чуть не прикончил его. Он вскочил и отразил молотом нисходящий удар клинка. От соударения железа посыпались зеленые искры, а руки у него на миг онемели. Редван судорожно проглотил подступающий к горлу комок желчи и отступил назад, чтобы разглядеть противника.

Сердце Редвана екнуло, когда он увидел перед собой мертвого рыцаря в черных доспехах и плаще, сотканном из кошмаров и горя. Древними были доспехи и меч воина, их покрывали ржавчина и могильная грязь, но тем не менее он светился так, что Редван сразу понял: перед ним предводитель армии мертвецов. На черепе у него был шлем с поднятым забралом, и зеленое пламя в страшных глазницах обещало смерть быструю и лютую.

Удар черного меча был нацелен в горло, но Редван успел увернуться, хотя противник атаковал с невозможной для живого человека ловкостью и скоростью. Щита у Редвана не было, а потому оставалось только блокировать и отражать удары. Независимо от того, сколь умелым воином он был, его оружия для победы было явно недостаточно. Лезвие меча, соскользнув с поставленного молотом блока, пробило броню, удар пришелся по ребрам. Редван вскрикнул, когда черный клинок обжег его, словно льдом. От раны разошлось холодное оцепенение, а когда меч повернулся в ране, сердце Редвана замерло. Он отшатнулся от грозного противника. Только когда меч перестал касаться тела Белого волка, сердце его мучительно и тяжело вновь застучало в груди.

Мертвый предводитель снова бросился на Редвана, но не успел нанести удар, потому что на него налетел чей-то конь и повалил на парапет виадука. Леовульф нагнулся и протянул руку Редвану, а черный рыцарь тем временем поднимался на ноги, его переломанные кости срастались опять, а череп ухмылялся, радуясь появлению еще одного живого человека, которого можно убить.

— Нам с ним не справиться… — задыхаясь, выдавил Редван.

— Знаю! — воскликнул Леовульф. — Вставай!

Редван схватил протянутую руку и, несмотря на мучительную боль, все же забрался на круп коня. Мертвяки приближались, и Редван опасался, что лошадь Леовульфа не выдержит двух тяжеловооруженных воинов.

Вражеский предводитель двинулся к ним, но через несколько шагов замер, словно почуял приближающуюся из-за спины двух воинов страшную опасность. От полученной раны плоть Редвана сделалась ледяной и посерела, но, услышав в лесу вой зимней бури, он содрогнулся уже от другого холода. С неба посыпались снежинки, когда по виадуку пронесся вверх студеный ветер, в котором слышался волчий вой. Мертвяки в нерешительности замялись и ослабили натиск.

Хор волчьей ярости не сулил врагам ничего хорошего, и Редван в изумлении наблюдал за тем, как порыв студеного ветра налетел на черного военачальника, который едва его не убил. Этот ветер пригвоздил мертвяка к месту, сковав древние доспехи и разлагающуюся плоть льдом. Резкий шквал впился в чудовище миллионом острых льдинок, и зимняя буря с оглушительным воем разметала давно почившие останки и кости.

Мертвяки раздвинулись, словно какая-то неведомая сила прокладывала себе путь меж их сплоченных рядов, и тут появился некто громадный в облачении из волчьего меха, в плаще из вьюги. В руках у него был большой заиндевелый посох с сияющим ледяным наконечником. Лицо великана скрывала изображающая череп волка маска, а мускулистые руки и ноги были голыми, но лютый холод, похоже, не беспокоил его. Мертвяки замерли, когда он еще только приблизился к ним; справа и слева от него вприпрыжку скакали два волка: один — белый как лунный свет, другой — черный как смоль. Бой на виадуке прекратился, и Белые волки встали плечом к плечу, когда перед ними остановился воин в волчьем облачении.

— Пламя Ульрика призвало меня, — сказал он голосом, который шел будто из дальних просторов стылого Севера.

Редван узнал этого воина: он видел его один раз на коронации Зигмара в Рейкдорфе, и его омыла волна ледяной боли.

— Ар-Ульрик! — вскричал Леовульф. — Ар-Ульрик пришел!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Смерть заберет их следующими

Услышав тревожные крики часовых, Медба бегом бросилась в центр Трех Холмов. От страха сжималось сердце. Воительница бросила взгляд через плечо, дабы удостовериться в том, что Ульрика и мальчики находятся под защитой Гарра, предводителя отряда Орлов королевы. Из ловко спрятанных домов, увитых зеленью, выскакивали вооруженные луками и копьями азоборны. Непросто отыскать эти дома, неужели врагу это все-таки удалось?

За плечо она закинула лук, а в руках держала длинное копье с наконечником в форме листа, которое обычно хранилось на колеснице королевы. Это оружие благословил жрец Таала, и острие всегда попадало в цель. В мозгу Медбы промелькнула тысяча возможных напастей: мертвяки каким-то образом умудрились обнаружить Три Холма, зеленокожие напали на них с гор, лесные зверолюди по следам нашли столицу азоборнов… Только все это казалось маловероятным. От вражеской армии город отделяло войско королевы Фрейи, и, хотя в последнее время зеленокожие проявляли повышенную активность, разведчики с гор не сообщали, что те собираются в большие группы. Значит, остаются только зверолюди…

Фрейя поручила Медбе заботиться о своих сыновьях и оберегать их. Довольно того, что королева отправилась на войну без нее, но если она к тому же проворонит врага и Три Холма подвергнутся нападению, это будет уже в высшей степени непростительно! Медба обогнула зеленый пригорок, поросший кустарником, и увидела вооруженных луками азоборнок, которые стояли к ней спиной. Хотя они натянули тетиву, но стрел не спускали. Вокруг материнских ног носились дети, страха не чувствовалось, и вообще не было признаков чего-то ужасного.

— Что здесь, во имя Таала, происходит? — спросил Гарр, который догнал Медбу вместе с детьми. Ульрику он держал за руку.

Зигульф с Фридлейфром обнажили охотничьи ножи. Гарра защищали доспехи из вареной кожи и килт со вставками из бронзы, он был силен и черноволос. Один из самых молодых воинов отряда Орлов королевы, красавец Гарр, славился неисчерпаемой выносливостью и удалью, так что слыл истинным азоборном, отвечающим всем требованиям своей повелительницы Фрейи. Гарр хорошо ладил с детьми, которые обожали его, и благодаря этому вынужденное заключение в Трех Холмах казалось им чуточку менее ужасным.

— Никак не пойму, — отвечала Медба.

Она положила копье на плечо и подошла к линии лучниц. Оттуда доносились грубые голоса и лязг металла, а потому тревога ее сменилась любопытством, которое возрастало с каждым шагом. Азоборны расступились перед ней, и воительница оказалась перед сотней вооруженных гномов, с ног до головы облаченных в доспехи из серебра, золота и бронзы, сильно запылившиеся за долгий путь. Казалось, их совершенно не беспокоили нацеленные в них тугие луки и подъехавшие грозные колесницы.

Ими предводительствовал коренастый гном в броне из мерцающего серебра и золота. Забрало шлема изображало сурового бородатого бога. Руки в кольчужных перчатках он сложил на рукояти громадного топора. Воин поднял забрало, из-под которого появилось лицо с резкими чертами, напоминающее скалистый утес, и глаза, мерцающие, словно два обсидиана. Бороду он заплетал в косы, закрепленные железными кольцами. Гном сплюнул набившуюся в рот пыль.

— Кто тут у вас, человечки, за главного? — спросил он.

Медба шагнула вперед и воткнула в землю копье.

— Я, — сказала она, — Медба из Трех Холмов. А кто вы такие, и как вам удалось пройти мимо часовых незамеченными? Заходить без разрешения в земли королевы Фрейи запрещается.

— Меня звать мастер Аларик, я рунный кузнец короля Кургана Железнобородого из Караз-а-Карака, а что касается твоей королевы — она, скорее всего, мертва, — заявил гном.

Азоборны с недоверием и ужасом уставились на него. Словно хладные пальцы вцепились в сердце Медбы, но воительница попыталась сохранить самообладание перед лицом страшных новостей.

— Теперь о том, как мы тут оказались, — продолжал гном, совершенно не обращая внимания на то впечатление, которое произвели его слова. — Я вас вот о чем спрошу: неужели вы в самом деле считаете, что не существует других дорог, кроме наземных? Корни вашего человечьего города уходят так далеко вглубь, что даже скрати их не пропустят. Здесь повсюду можно выбраться наверх. Удивлен, что вы до сих пор не обнаружили ходов и не позаботились о своей безопасности, но что с вас возьмешь, вы же всего-навсего человечки…

Медба оскорбилась, но изо всех сил попыталась сдержать раздражение.

— О чем ты говоришь? — наконец спросила она. — Королева Фрейя выступила из Трех Холмов всего неделю назад.

— Фрейя? Такая высокая рыжеволосая женщина в доспехах, которые даже дитя малое не прикроют? Ездит на черной с золотом колеснице?

— Так, — подтвердила Медба.

— Верно, значит, это она, — заявил Аларик. — Порой вас, людишек, сложно различать. Так вот, мертвые разбили ее армию при переправе. Неприятная вышла история, мало кто спасся. Мертвяками командует вампир, выдающийся мастер клинка, и те, кого он убил, нынче маршируют с армией тьмы на север.

Медба потрясенно молчала. Слишком неожиданно было это обрушившееся на них горе. Ее познания о гномах не были обширными, но ей было известно, что этот народ никогда не лжет и не присочиняет подробности ради красного словца, а еще император считает их верными союзниками.

Для горного народа правда была словно твердый камень, неуступчивая и нерушимая.

— Сколько их? — спросила воительница. — И как много у нас времени в запасе?

— Сейчас его армия насчитывает около четырех тысяч, — сказал Аларик. — Здесь они будут самое позднее через день, причем они даже не думают хорониться. Они разнюхали о местонахождении вашего убежища так же верно, как то, что золото блестит.

— Значит, нужно уходить, — подытожила Медба. — Пойдем на запад, в Рейкдорф.

— Правильно, — согласился Аларик. — Так и сделайте. И поторопитесь.


Мертвецы обрушились на Марбург в глухую полночь. Призрачный туман стал собираться над болотами вокруг устья Рейка, там, где река изобиловала предательскими песчаными отмелями и узкими каналами гавани. Географическое положение Марбурга не было по природе столь идеально, как у Ютонсрика, зато город стоял на Рейке, а значит, мог контролировать судоходство в Рейкдорф.

При одной мысли об этом у Мария слюнки текли.

— Золотой город, — прошептал он. — Таким он может стать.

Всадники переглянулись, услыхав это, но никто не проронил ни слова. В отличие от прочих графов, Марий всегда соблюдал дистанцию между собой и простыми смертными.

Граф Марий вместе с сотней воинов-ютонов расположился на южном берегу основного канала, который вел к изогнутому кольцу причалов, где приготовился к встрече врага отряд Вороновых шлемов во главе с Альдредом. Пристань опустела: все корабли ушли отсюда в более безопасные южные города. Порт без судов выглядел очень странно.

Несмотря на настойчивые просьбы брата остаться в городе, Марика взяла на себя командование отрядом лучников, расположившихся на крышах и башнях за стенами крепости. Оттуда было удобно и относительно безопасно осыпать мертвяков стрелами.

За спинами лучников возвышались Вороновы палаты. Над городом господствовала по-своему впечатляющая высокая башня. Марию она казалась довольно-таки вульгарной, словно тотем, воздвигнутый давным-давно позабытым вождем древнего племени. На выступах резной птицы сидели живые вороны, от этого создавалось впечатление, что громадная башня шевелится.

Эндальские воины заняли позиции вдоль всей линии берега и пирсов, наконечники их копий и щиты вспыхивали в темноте крохотными пятнышками звездного света. Альдред был довольно упрям, но Марию с помощью Марики все же удалось уговорить его отправить детей и стариков берегом реки в Рейкдорф. Теперь Марбург стал городом воинов. Ночь за ночью проходила без происшествий. Храбрость каждого воина подтачивал страх.

По правде говоря, все даже вздохнули с облегчением, когда наконец показались мертвяки.

За береговыми подступами к Марбургу присматривали охотники. Марий убедил Альдреда отправить сторожевые суда в море, чтобы не пропустить приближения мертвых корсаров. Одно из этих судов теперь входило в темные воды гавани с порванными парусами, кренясь на тот борт, где костлявые пальцы оторвали от корпуса доски. Команда по-прежнему стояла на палубе, рулевой — у румпеля, а капитан — у штурвала, но каждому, кто их видел, сразу было ясно, что все они мертвы.

С моря наползал желтоватый туман, и Марий услышал, как глухо и невыразительно загудели корабельные колокола, что совсем недавно похоронным звоном возвестили о гибели его города. Граф понял, что боится, и даже чуть улыбнулся. Когда в Мидденхейме Бастиан ударил его ножом, Марий скорее рассвирепел, чем испугался. Вслед за монотонным звуком показались костлявые мертвецы из загробного мира, откуда нет возврата ни единой живой душе. Отзвуки породили дрожащие трупные огоньки, и Марий увидел, как в гавань входят корабли мертвецов — более двухсот, все с рваными парусами, расщепленными веслами и корпусами, сплошь покрытыми ракушками. Жутким кораблям проклятых и пропащих не нужны ни ветер, ни весла.

— Ну же, — прошипел Марий так, чтобы выстроившиеся вдоль линии причалов защитники услышали его недовольство, — давай, Альдред, нельзя же всю жизнь делать одни только глупости!

Корабли продолжали приближаться до тех пор, пока в ночное небо не взмыла одна-единственная горящая стрела.

Яркий огонь вспыхнул на всей дуге причалов — зажглись наполненные горючим резервуары, и из-за плетеных щитов появились все военные машины города. Заскрипели баллисты, засвистели в полете зажженные метательные снаряды. Десять таких боевых приспособлений сняли с восточных стен и снесли вниз, в гавань, где установили на земляных укреплениях из чудной рейкской глины.

Навстречу вражеским кораблям полетели тяжелые чугунные ядра и пылающие снаряды, которые пробивали и поджигали гнилую древесину. Продырявленные суда черная магия уже поддерживать не могла, они уходили под воду, и до позиций ютонов донеслись отдаленные радостные возгласы.

— Рано радуетесь, — сказал Марий. — Мертвяки не боятся немного промокнуть.

Военные машины снова изрыгнули снаряды, которые крушили борта и мачты. Теперь, когда обслуживающие их воины приноровились к стрельбе по кораблям, каждое ядро попадало в цель. Вражеские суда продолжали спешить к берегу. С крыш города летели стрелы, которые застревали в древесине кораблей или попадали в мертвецов.

Среди лучников Марий видел Марику. С тетивы тугого лука, явно изготовленного эльфами, она спускала стрелы с белым оперением. Похожий лук перед боем на перевале Черного Огня он подарил Зигмару, но говорили, будто император переломил его через колено. Очень обидно. Это оружие стоило столько золота, сколько Зигмару и не снилось.

После их с Марикой вчерашнего разговора более не было сказано ни слова, но Марий и так прекрасно ее понял. Пока что ему не представился случай начать действовать по ее невысказанному плану, но вполне возможно, что бездействие было как раз тем, что нужно.

— Мой господин, разве нам не пора выступать? — Из темноты вынырнул трясущийся, несмотря на толстый шерстяной плащ, Вергуззен. — Мне вовсе не по душе эти схватки, но разве мы не должны занять южную оконечность пирса при появлении мертвецов?

— Именно так предполагалось вначале, — подтвердил Марий, глядя на завязавшееся сражение.

Как только моряки-утопленники попрыгали с кораблей, Марика спустила зажженную стрелу, которая воспламенила нефть в установленных на набережной широких корытах. Ввысь взметнулась стена огня и пламенеющей змеей помчалась по всей пристани, поджигая мертвяков и быстро перекидываясь на их корабли.

— Теперь наши планы изменились? — спросил Вергуззен. — Не могу припомнить, чтобы граф Альдред вносил в них поправки.

— Ты их, Вергуззен, ни за что не вспомнишь, — сказал Марий и снизошел до объяснений, — потому что данный приказ исходит от принцессы Марики. У них с братом весьма… любопытные взаимоотношения.

— Понятно, мой господин.

— Ничего тебе не понятно, — отрезал Марий. — Но это неважно. Смотри и учись, Вергуззен. Смотри и учись. Ибо так меняется все в этом мире: не с помощью слов и дипломатии, а мечом, золотом и честолюбием.

Ветер принес смрад горящего гнилого мяса, и Марий приблизил к носу футлярчик с ароматическим шариком, пахнущим экзотическими фруктами и лепестками роз. Полыхавший на пристани пожар уже затухал, новые мертвяки соскакивали с причаливающих кораблей и вылезали из прибрежных мутных вод. Вороновы шлемы обрушились на них с палашами, крушили прогнившие кости безжалостными ударами. Они теснили врага, стараясь загнать обратно в воду, а воины-эндалы бились у них по бокам, защищая фланги.

— Да, теперь стало действительно интересно, — проговорил Марий, когда сотни оживших мертвецов высадились на берегу пониже того места, где стояли ютоны. Из вспоротых животов и пустых грудных клеток потоками лилась вода. Пустые глазницы горели зеленым огнем. Не обращая на выстроившихся поодаль на высоте ютонов никакого внимания, мертвяки брели навстречу отряду Вороновых шлемов.

— Разве Вороновых шлемов не атакуют с фланга, если мы так и останемся стоять? — взволнованно спросил Вергуззен.

— Само собой, — отвечал Марий, обнажая меч. — Будет страшное кровопролитие, но в последний момент явится отважный Марий и спасет положение. Многие годы менестрели будут воспевать мою храбрость.

— Надеюсь, что вы правы, мой господин, — с сомнением в голосе произнес Вергуззен.

— Само собой, прав, — изрек Марий.


Марика выпустила очередную стрелу, изо всех сил стараясь сдержать страх при виде кошмарных выходцев с того света, которые неуклюже высаживались на берег со своих пылающих прогнивших посудин. Множество мертвяков уже превратились в горящие факелы и рассеивали ночной мрак яростными вспышками своей последней смерти. Когда Марика увидела нападающих тварей, она заново пережила то, что старательно пыталась забыть, — удушливый ужас той страшной ночи на болотах. Терзающие ее мучительные сомнения относительно негласного договора с Марием исчезли.

— Еще колчан! — крикнула Марика, и Элоиза передала ей новые стрелы.

Фрейлина отказалась уйти вместе с беженцами, устремившимися в Рейкдорф, но уже успела об этом пожалеть.

Марика натянула тетиву и прицелилась в костлявого воина с ржавой абордажной саблей и дырой в груди там, где когда-то билось сердце. Потом выдохнула, выстрелила и тут же взяла следующую. Пущенная верной рукой стрела летела прямо в цель и вонзилась в грудь мертвого воина, который грудой костей рухнул на землю. Выстрел был отличный, но бессмысленный. Марий велел искать колдунов — злых нечестивцев, которые оживляли армию мертвецов.

Без этих жестоких чародеев мертвые не смогут поддерживать подобие жизни и вернутся в могилу. Марика не знала, откуда Марию это известно, но подозревала, что за золото можно купить какую угодно информацию.

Принцесса внимательно осмотрела гавань и обнаружила согбенную фигуру, затаившуюся у планшира причалившего к молу корабля. Она натянула тетиву и не торопясь прицелилась, учла легкий ветер и небольшую качку на море. Тут темная личность повернулась к ней, и Марика увидела лицо человека, на которое наложила отпечаток какая-то страшная болезнь или голод.

Стрела вонзилась ему в правый глаз и пробила череп насквозь, пригвоздив к планширу. Мертвяки, которые выбирались с корабля темного мага, зашатались: их наконец настигла последняя смерть. Закованные в броню костлявые разлагающиеся воины упали там, где стояли, а раздутые трупы утопленников обвисли и попадали обратно в море. Со смертью черного колдуна около пятидесяти врагов рассыпались в прах, и сердце Марики восторжествовало и радостно забилось в нежданной надежде.

Оказаться лицом к лицу с мертвяками — страх ни с чем не сравнимый, но сражаться с ними… небывалое удовольствие. Марика даже вскрикнула от вновь обретенного мужества. И напомнила всем остальным лучникам о том, кого они должны отыскать и обезвредить, а жажда жизни клокотала в ее сердце.

— Моя госпожа! — захныкала Элоиза. — Что это?

Померк лунный свет — это с карнизов и чердаков Вороновых палат в воздух поднялась громадная стая птиц. Марике и прежде доводилось видеть подобное поведение пернатых — ими двигала жажда полета, а не стремление найти пропитание. Она взглянула туда, куда указывала Элоиза, — со стороны моря с писком надвигались сотни летучих мышей. Шелест хлопающих кожистых крыльев напоминал шум идущей по морю флотилии кораблей под парусами, но следом за ними надвигалось нечто гораздо более отвратительное и жуткое, чем все те кошмары, которые могли привидеться в самых страшных снах.


Альдред взирал на потемневшие от сотен мерзких тварей небеса. Летучие мыши, появление которых считалось дурным предзнаменованием, связывались в умах людей с жаждущими крови хищниками, а кроме того, они переносили на коготках всевозможную заразу. Со стен крепости им навстречу полетели стрелы. Альдред с крайним неудовольствием признал, что Марий был прав, когда дислоцировал лучников поодаль.

Бушующий в мечущихся тенях затухавших костров бой на пристани был безумной борьбой за жизнь с противником, который не боится боли. Воины Альдреда отбили первое нападение, а сам он вонзил меч Ульфшард в грудь одного из колдунов в черной хламиде, которых велел искать Марий. Вместе со смертью чародея выбыло из строя два корабля мертвяков, и Альдреда обуяла неистовая радость оттого, что столько душ освободилось от рабства злу.

Эндалы бились за пристань, не желая уступать ее врагу, но численное превосходство противника заставляло их понемногу отходить назад. Над водой плыли пронзительные звуки одинокой волынки, которые наполняли сердца сражавшихся отвагой. Пока звучали древние мелодии, воины чувствовали, что прародители взирают на них.

Но вот над водой пронесся ужасный вопль, и Альдред вздрогнул, когда над его головой пролетело нечто чудовищное. Послышались крики, и граф увидел, как на город спикировала крылатая тень — настоящее исчадие тьмы, на длинной костлявой шее которого сидел верхом некто в черных доспехах.

Альдред едва не задохнулся от ужаса, глядя на то, как лунный свет играет на обнаженных костях и мертвой чешуе чудовища. Драные, скованные смертным окоченением крылья колыхались с тяжеловесной медлительностью, широко отверзлась гнилая пасть, обнажив выдающиеся вперед желтые ломаные клыки.

— Дракон… мертвый… — пролепетал Альдред, не в силах поверить собственным глазам, и при виде столь устрашающего монстра вся его храбрость куда-то исчезла. Тело чудовища светилось, будто в действительности было не совсем материальным, отчего возрыдала душа Альдреда, ибо невыносимо печально было видеть древнее существо в таком жалком и странном обличье.

К костям тысячелетней давности присохла омертвелая плоть, клочья кожи колыхались там, где давным-давно дракона ранили старинные копья. Горбоносая голова была увенчана рогами, а утыканная костяными отростками и зубами морда длиной равнялась килю военного корабля. На костистой шее монстра восседал колдун в черной хламиде с капюшоном, вокруг которого клубились пагубные энергии, оживлявшие мертвецов. Всадника окружали вспышки волн мрака, и куда бы ни направлялся его взгляд, всюду воины падали замертво, и плоть на их костях превращалась в пепел.

Могучий дракон спикировал к крепостным стенам, из его пасти вырвалось облако зловонного дыхания и затопило бастион. Ужасная вонь долетела даже до Мария, и горло графа ютонов перехватило от затхлого могильного духа. Он слышал, как гибли люди, которые задыхались и кашляли, потому что внутренние органы у них разжижались, а с костей сходила плоть.

На пристани началась паника. Воины с криками ужаса побросали оружие и помчались прочь, пытаясь спастись от мертвого дракона. Из всех эндалов пока что держались только Вороновы шлемы, но одного взгляда на их лица было достаточно, чтобы понять: скоро сломятся даже они. Альдред воздел руку с зажатым мечом Ульфшардом вверх, и бледно-голубое сияние вплетенных в загадочный металл волшебных эльфийских чар вселило смелость в сердца воинов.

При виде дракона живые содрогались и трепетали, но мертвяки его не боялись, а потому они снова бросились на отряд Вороновых шлемов. Зазубренные мечи рассекали броню, когти и зубы вгрызались в плоть. Альдред отбил удар мясницкого ножа и обезглавил нападающего. Тут он заметил, что из всех эндалов продолжали сражаться только воины отряда Вороновых шлемов. Вокруг гибли его люди, которых мертвяки валили на землю или насаживали на ржавые копья.

Защита гавани закончилась поражением, сотни воинов бежали к нижним стенам крепости. Ворота были раскрыты, и люди спешили добраться до них и спастись. Через строй напиравших мертвяков к Альдреду пробивался Ларед.

— Нужно уходить, мой господин! — крикнул он. — Постараемся удержать позицию за стенами.

Альдред кивнул, ибо устал так, что не мог даже отвечать. Правая рука словно налилась свинцом, изнеможение от длительного боя сковало мускулы. Одного сражения хватило на то, чтобы почти полностью исчерпать его силы.

— Дать сигнал к отступлению, — задыхаясь, выдавил он.

— Нет нужды. Остались только мы. Вороновы шлемы! За графом!

Альдред и Ларед развернулись и бросились к воротам цитадели, но едва они покрыли половину расстояния, как под ногами задрожала земля. Множеством миниатюрных смерчей завертелись пыльные вихри, они крутились и извивались, словно оживший призрачный свет, обретали форму и плотность, и вот между эндалами и крепостью выстроились сотни прозрачных фигур — светящийся сонм древних мужчин и женщин с бледными белыми глазами и отверстыми в беззвучном крике ртами.

У Альдреда душа ушла в пятки.

За спиной — армия мертвецов, впереди — множество голодных призраков.

Они попали в ловушку.


Марика смотрела на возникших из ничего мерцающих духов и ужасалась при виде этих окаянных душ, коим отказано в вечном покое. Она чувствовала, как им больно, и слезы выступили у нее на глазах, когда она увидела их печальную участь. Что за злодей посмел вырвать их из царства Морра и поработить, отказав в законном месте в следующем мире?

Жуткие привидения мерцали в воздухе, словно колышущееся пламя свечей, и против ветра плыли к Альдреду и остаткам отряда Вороновых шлемов. Их окружило кольцо нежити, и никто ничего поделать не мог. Страшась дракона и кошмарных призраков, воины не осмеливались выйти из крепости.

Вокруг раздавались крики и стоны. По крепостному валу пронеслось дуновение зловонного дыхания дракона, и пагубные испарения душили тех, кого угораздило вдохнуть гадкие миазмы. Молодые люди в расцвете сил падали наземь и превращались в дряхлых стариков с увядшей кожей, ломкими костями и ссохшейся плотью. Кто-то харкал кровью, у других с костей отваливалась разлагающаяся плоть.

В мертвое чудовище летели стрелы, но все они отскакивали от его прочной шкуры. Расчеты военных машин тоже палили по зверю, но какая-то сила ограждала его от их выстрелов. Не в силах даже ранить дракона, выжившие после его атаки обратили луки против мертвых духов и посылали стрелы в их светящиеся очертания. Железные наконечники пронзали бесплотных и падали на мощеные улицы, разлетаясь вдребезги, будто заморозились во время полета.

С тем же успехом можно было стрелять по облакам.

Несмотря на неудачу лучников, Марика натянула тетиву и выстрелила из лука, который отец подарил ей в день пятнадцатилетия. Ни один мастер из числа эндалов не знал дерева, из которого тот был сделан. По всей длине древесные волокна пронзали серебряные нити и образовывали замысловатый узор, причем со сменой сезонов рисунок менялся.

Стрела Марики слетела с тетивы, описала плавную дугу и врезалась в ряды духов. Те несчастные призраки, кого пронзал наконечник, исчезали во вспышке света.

— Их можно убить! — изумленно глядя на свой лук, воскликнула Марика.

Металлические нити ожили, переливаясь, а дерево стало теплым на ощупь. Отец говорил, что лук изготовили заморские эльфы, но она до сих пор не до конца верила в это. Марика снова и снова натягивала тетиву и спускала стрелы, освобождая из бесчеловечного рабства все больше проклятых духов, которые исчезали во вспышках света.

Но скольких бы духов она не отправила на покой, все равно ей было не под силу спасти Альдреда и воинов отряда Вороновых шлемов.


Альдред и Ларед встали спиной друг к другу, ожидая приближения мертвецов, которые подбирались все ближе. Ульфшард сиял голубым светом, и Альдред впервые видел клинок таким ярким. В гвалт сражения вплетались стоны мертвяков, рев дракона и визг летучих мышей. Вороновы шлемы отчаянно рубились с налетевшими с моря мертвяками и рассекали ничем не вооруженные ходячие трупы, которые тянулись к ним когтистыми лапами и норовили выцарапать глаза.

Со всех сторон их окружили страдальчески стенавшие мертвые души. Они впивались в эндалов иллюзорными когтями, которые проникали даже сквозь самые толстые доспехи. Нанесенные ими раны не кровоточили вовсе, но одно лишь прикосновение проклятых духов высасывало из воинов силы, подобно тому, как вампир высасывает из человека кровь. Только к Альдреду никто не приближался, опасаясь сияющего Ульфшарда. Граф пронзал мечом туманную сущность духов и радовался оттого, что разрушал злое колдовство заставившего их вернуться в этот мир.

Но все же этого было недостаточно. Духи с воплями исчезали под клинком Альдреда, но мертвяков во плоти было слишком много, их не победить. Под их натиском все сильнее сжималось кольцо вокруг Вороновых шлемов. В береговую линию с треском врезались очередные корабли мертвецов, из них высаживались новые страшные воины.

Со стен цитадели вдруг послышались неистовые крики и шум, и Альдред увидел среди бушующего боя яркое знамя — флаг, который ни один эндал не взял бы в руки. Это был стяг ютонов, а под ним скакал целый отряд всадников в доспехах и голубых плащах, вооруженных кривыми саблями. Среди воинов сражался Марий, который ловкими движениями прирожденного фехтовальщика прорубался через ряды мертвяков. Его клинок сверкал, будто золотой солнечный луч, и мертвые боялись его не меньше Ульфшарда.

Конница ютонов пробивалась сквозь строй окруживших эндалов мертвецов. Марий нанес по черепу ходячего трупа удар, который практически снес тому верхушку головы. Ютонский граф бился с изяществом, выдававшим в нем не только отличного воина, но и любителя работать на публику. Мастерство его не подлежало сомнению, но Альдред отметил, что он отдает предпочтение правосторонним ударам.

Всадники свирепо громили мертвецов. Эндалы всегда полагали, что ютоны жизни воинов предпочитают роскошь, которую можно купить за золото. Но Альдред явно недооценил Мария, и эта мысль его скорее встревожила, нежели успокоила.

Пока Вороновы шлемы и ютоны вместе наседали на мертвяков, Марий остановил коня рядом с Альдредом. Лицо его раскраснелось от возбуждения.

— Кажется, пора убираться отсюда, как ты думаешь? — спросил Марий.

— Откуда, во имя Мананна, ты взялся? — сердито спросил Альдред. — Разве ты не должен был защищать южный берег?

— Именно так. Но там высадилось столько тварей, что нам с ними было не справиться, пришлось отступать к крепости, чтобы спасти воинов, — объяснил Марий. — Как только мы увидели грозящую вам опасность, сразу ринулись на помощь.

— Ты позволил нас окружить!

— Прими мои глубочайшие сожаления по этому поводу, но я послал к тебе посыльного с донесением об отводе моего войска, — без запинки выдал Марий. — Наверное, его по дороге убили. Жаль.

— Жаль?! — бушевал Альдред. — Нас чуть было не разгромили!

— Причем ты все еще в опасности, которая может обернуться смертью, поэтому лучше не настаивай на продолжении дискуссии, — заявил Марий. — Если хочешь живым встретить рассвет, садись позади меня.

Марий подал Альдреду руку; тот удержался от дальнейших препирательств и забрался на ютонского коня. И протянул свой меч Марию, хотя это шло вразрез со всем тем, что он испокон веков считал правильным.

— Духи боятся чар Ульфшарда, — сказал он. — С его помощью ты проложишь нам путь.

— Нет нужды, ибо моего меча они страшатся не меньше, — осклабился Марий. — А теперь пора убираться отсюда.

Марий с пронзительным воплем дал шпоры коню, и лошадь рванула к крепости. Ютоны сражались бок о бок с отрядом Вороновых шлемов, Марий волшебным клинком теснил завывающих духов. Когда воины на стенах увидели Альдреда и разразились приветственными криками, он радостно рассмеялся и нашел взглядом сестру, которая стреляла в мертвецов. Его облегчение тут же испарилось при виде выражения ее лица: Марика явно была чем-то раздосадована.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Север, Восток и Запад

Редван мерил шагами освещенный Пламенем Ульрика храм. Он слушал Мирзу, и на виске у него пульсировала жилка. Сбоку от графа стоял Ренвирд и держал на плече меч Вечного Воителя, а у стены храма на темной каменной глыбе сидел Бордан. В центре вымощенного камнем пола горел дивный огонь, белый и строгий на фоне стен, которые ежедневно чуть подрастали по мере того, как строительные работы в храме близились к завершению.

Ар-Ульрик вместе с волками стоял у огня, который отражался в их черных глазах. Они смотрели на Редвана, как лисы на раненую курицу. Храм очень изменился с тех пор, как Зигмар разгромил здесь властелина демонов. С камней стерли следы сражения, пол вымостили полированным гранитом из каменоломен в Срединных горах. Да, бой был воистину грандиозный, но никто не хотел вспоминать, что святыня Ульрика была осквернена жутким аватаром северных богов.

— Не могу поверить своим ушам, — сказал Редван. — Ты что, в самом деле не собираешься выступать?

— Я сделал свой выбор, Редван, — проговорил Мирза. — Это мое окончательное решение.

— Но мы нужны Зигмару. Ты же слышал, что говорил Ар-Ульрик; войска Нагаша стягиваются к Рейкдорфу. Надо идти на юг.

— Главное — уберечь Мидденхейм, — заявил Мирза, крепко сжимая рукоять рунного меча. Граф северных земель подошел к Редвану и положил ему на плечо руку. — Знаю, вы с Зигмаром близки, но император вверил безопасность Мидденхейма мне. Я не могу подвести его. Ежели я вместе с армией выступлю на юг, этот город обречен. Верно, ты этого хочешь?

— Мне ясно то, что мы бросаем императора на произвол судьбы именно тогда, когда нужны ему больше всего.

— Друг мой, ты не можешь мыслить здраво, — с беспокойством сказал Мирза. — Рана, которую на виадуке тебе нанес военачальник мертвяков, оказалась тяжелее, чем ты думаешь.

Редван стряхнул руку Мирзы, рассердившись, что тот осмелился его пожалеть. Со времени боя прошло уже два дня, но его сила только начала возвращаться. Ледяное оцепенение и холод, сковавший его сердце, все еще не отпускали посеревшую плоть. Теперь Редвана не мог согреть никакой жар, хотя тело его жило, жизни он не чувствовал. Еда казалась безвкусной, красота — бессмысленной, и единственное, что ощущал Редван, — это боль от многочисленных шрамов.

Он повернулся к Ар-Ульрику и спросил обвиняющим тоном:

— Ты согласен с этим? Ты помнишь, что короновал Зигмара? И теперь хочешь укрыться в этом городе на горе и оставить его на произвол судьбы? Разве таков путь Ульрика? Но если он все-таки именно такой, то я не желаю иметь с ним ничего общего!

Пристроившиеся по бокам от Ар-Ульрика волки зарычали и обнажили клыки изо льда и обсидиана, их пожелтевшие глаза буравили Редвана с не свойственным хищникам коварством. Воин неустрашимо встретил их взгляды, чувствуя в себе силы противиться им. Ар-Ульрик подошел к Редвану, но его стылая зимняя аура не тронула воина. Из-за громадного шлема в форме волчьей морды на Редвана глядели пронзительные и очень волчьи глаза, один — светлый, будто зимнее небо, а другой — черней безлунной ночи.

— Твоя душа в смятении, Редван Унберогенский, констатировал Ар-Ульрик, держа в руке свой блестящий топор. Вокруг рукояти и лезвия клубился ледяной воздух, но Редвану холод был нипочем, он даже его не чувствовал. — Тебе не дано увидеть течение времени так, как вижу его я. Я брожу дикими пустошами этого мира, следуя дыханию Ульрика, ведущего к позабытым местам первобытной силы. Я стремлюсь идти тропой бога волков и наставляю людей в чести и храбрости.

— Правда? — спросил Редван. — Тогда отчего же мы никогда тебя не видим? Прошло уже десять лет с тех пор, как ты показался племенам. Не похоже, чтобы ты наставлял нас. Скорее норовишь спрятаться от людей.

— Редван! — рявкнул Мирза. — Думай, что говоришь!

Ар-Ульрик поднял руку, призывая Мирзу к молчанию.

— Закончились дни моих скитаний. С этого дня и до пришествия Красного Глаза, знаменующего конец света, моим пристанищем станет Мидденхейм. А Молотодержец должен сразиться с грозным некромантом без помощи воинов Севера, иначе он не достоин быть императором.

— Почему? — потребовал ответа Редван. — Скажи, почему?

— Потому что, если погаснет Пламя Ульрика, Империю ждет конец. Понимаешь ли ты это, Редван Унберогенский?

— Понимаю, но не принимаю, — отвечал Редван. — И если таков приказ Ульрика, то я плюю на него и буду проклинать его имя до последнего вздоха!

После такого страшного богохульства по храму пронесся вздох ужаса, кое-кто потянулся к оружию. Ренвирд взмахнул мечом Вечного Воителя, а лицо Мирзы гневно вспыхнуло.

— И ты осмеливаешься произносить такие слова в святом месте? — вскричал Мирза.

— Осмеливаюсь, — возвысил голос Редван. — Ты бросаешь в беде своего императора и друга только потому, что тебе велит поступать так этот безумец, который в одиночку бродит по диким лесам. Да он ничуть не лучше сумасшедших последователей Торбрекана! Что ж, если ты готов предать Зигмара, я отправляюсь в Рейкдорф один.

— Тогда ты умрешь, — сказал Мирза.

— Значит, умру, — пожал плечами Редван. — Ведь богам, кажется, все равно.

Он развернулся на каблуках и пошел к арке, ведущей в город. Он чувствовал себя так, словно внутри у него что-то умерло, но зато теперь перед ним была цель, и его переполняла решимость.

— Редван, я запрещаю тебе уходить! — вскричал Мирза. — Ты один из Белых волков! И поклялся защищать Мидденхейм.

Редван сорвал с плеч волчий плащ. Мех упал к его ногам, а он тем временем отцепил с пояса боевой молот. Потом разжал пальцы, и оружие с грохотом безвозвратности упало на каменные плиты пола.

— Нет. Теперь — нет, — проговорил он.


На улицах Мидденхейма еще никогда не было так холодно, но мороз не пугал Редвана. Он видел, как в дверях спешно исчезают завернутые в старые одеяла мужчины и женщины, у них изо рта белыми облачками вырывается дыхание. Солнечный свет никак не мог разогнать тягостный мрак, и с каждым днем из мира пропадала частичка тепла. Снова в городе было полно беженцев, и Редван спрашивал себя: за что боги попускают своему народу вечные страдания?

Придерживаясь теней, Редван наугад шел по улицам и вскоре затерялся в каменном лабиринте. Иногда ему навстречу попадались мужи в доспехах или лохмотьях. Он уже не понимал, куда идет, впрочем, это нисколько его не заботило. Те, кому он верил, кого называл друзьями, повернулись спиной к Зигмару — герою, который дал им все. Сейчас императору грозила смертельная опасность, но они ничем не хотят помочь. Рушились незыблемые принципы верности и чести, на которых Редван строил свою жизнь, и обледеневшее опустошенное сердце подсказывало ему, что сейчас для него открыт лишь один путь.

В оцепенении, словно призрак, бродил он по улицам города. Рана на груди пульсировала вторым сердцем, которое вместо крови гнало по телу ледяной холод. Прохожие странно поглядывали на него, но на встречных он не обращал никакого внимания и шел вперед и вперед. По пути он расстегивал доспехи и ронял их на землю, чувствуя себя змеей, которая сбрасывает кожу и обновляется.

С каждым доспехом, с грохотом упавшим наземь, он все четче видел перед собой новый путь, и шаг его постепенно становился увереннее и определеннее. Он поднял голову и увидел вокруг себя мир, бесцветный и безжизненный, и понял, что таково его истинное лицо. Любовь есть ложь, а борьба со страданиями и болью, кои насылает жизнь, бессмысленна.

На плечо ему легла чья-то рука, и Редван, обернувшись, увидел знакомое лицо человека, имя которого он никак не мог припомнить.

— Что, во имя Ульрика, ты делаешь, а, странный ты человек? — спросил черноволосый воин в красных доспехах и плаще из волчьих шкур.

Рядом с ним стоял еще один, с таким кислым лицом, будто он только что ненароком хлебнул уксуса.

— Я тебя знаю, — сказал Редван.

— Конечно, и причем неплохо, — хмыкнул тот. — Это же я, Леовульф.

— Леовульф, верно, — кивнул Редван.

— Мы слышали, что случилось в храме Ульрика. Но ведь это не правда, а? Ты же по-прежнему Белый волк, да?

— Похоже на то, что нет, — сказал тот, другой, поднимая с земли наручи.

— Заткнись, Устерн, — прервал его Леовульф.

Точно, Устерн, вот кто этот второй воин. Редван отвернулся от них и побрел дальше по улице.

— Эй, — снова окрикнул его Леовульф и придержал за руку. — Правду они говорили, что ты собираешься в Рейкдорф? Сражаться вместе с императором?

— Да, я отправляюсь в Рейкдорф, — отвечал Редван. — Как я сказал Мирзе, так и сделаю. Мы нужны императору, и будь я проклят, если не приду к нему на помощь.

— И будь проклят я, если отпущу тебя на верную смерть.

— Даже не пытайся меня остановить. — Редван сжал кулаки.

— В мыслях не было тебя удержать, но я думаю именно то, что сказал. Я не позволю тебе идти на верную смерть, а потому коль скоро ты собираешься в Рейкдорф, то я с тобой.

— И я, — вставил Устерн. Редван и Леовульф удивленно воззрились на него. — Капитану нужен знаменосец, верно? Иначе он получается не совсем капитан.

— Что ж, парень, замечание дельное, — согласился Леовульф. — Ну, так что?

— Ты о чем? — спросил Редван.

— Как ты собираешься добраться до Рейкдорфа? — На тот случай, если ты сам не заметил, спешу сообщить: город окружила громадная орда мертвяков. Чтобы пробиться через нее, нужна изрядная армия, а мне почему-то кажется, что граф Мирза не готов одолжить тебе свое войско.

— Твоя правда, — согласился Редван, — но я знаю, как заполучить другое.


Через час должен был наступить рассвет, но Медба знала, что восход солнца не принесет им спасения. Она встала на колени возле валуна на берегу реки и опустила сложенные ладони в текучие воды. Умывание холодной водой помогло взбодриться, только это ненадолго. Все тело саднило, и Медба потерла глаза.

Еще ни разу ей не доводилось так уставать. Даже во время военных походов, когда сон считался непозволительной роскошью. На войне сражаешься рядом с мужчинами и женщинами, которые могут сами позаботиться о себе. На сей раз все по-другому.

Сейчас она должна защищать беспомощных.

Все население Трех Холмов и окрестных деревень сбилось в одну длинную колонну. Напуганные люди брели на запад с пожитками, которые несли на себе или везли на телегах. В тени низкой гряды холмов отдыхали около шестисот стариков, детей и тех, чьи раны и болезни не позволили им присоединиться к армии королевы. На часах стояли воины отряда Орлов королевы под предводительством Гарра, и воительница возблагодарила судьбу за то, что Фрейя оставила этих бесстрашных мужей в Трех Холмах. Хотя с колонной беженцев шли всего тридцать воинов, народ воодушевляло одно их присутствие.

Медба перестала думать о королеве. Она чувствовала себя виноватой, что не поехала на войну, но утешалась тем, что может защищать дочь и сыновей Фрейи. Она надеялась, что королева жива. Мастер Аларик сказал, что кое-кому удалось спастись. А если кто-то мог выжить в страшном бою, то это, конечно же, Фрейя.

На пятый день пути они прошли только половину расстояния до слияния двух рек. Самые дряхлые и маленькие ехали на нескольких телегах, которые не понадобились армии, но все остальные шагали пешком. Вперед они продвигались слишком медленно. В отличие от них, преследователям не нужно было останавливаться, чтобы поесть и отдохнуть. Гномы, несмотря на малый рост, запросто шли вровень с азоборнами и защищали колонну спереди, сбоку и сзади. Они совсем не отдыхали, казалось, даже не ели и не спали, и были неутомимы так же, как их враг.

Стаи мертвых волков преследовали людей по пятам. Порой они пожирали неосторожно отбившуюся от колонны семью или убивали ребенка, который отошел от своих. Медба чувствовала, как гномы недоумевают, почему азоборны идут так медленно. Мертвецы нагоняли колонну и каждый раз, когда люди останавливались передохнуть, подбирались еще ближе.

Ульрика, Зигульф и Фридлейфр спали возле нее на траве, и Медба погладила волосы дочки. Ей было жаль будить детей, но разведчики-гномы доложили, что заметили отблески солнца на наконечниках копий всего лишь в нескольких милях позади. Надо трогаться в путь.

Как бы ей хотелось, чтобы с ней был Вольфгарт! Она представила себе, как он скачет к ней на помощь верхом на прекрасном скакуне и могучим мечом рубит мертвяков, словно колосья в страду.

— Чего бы я ни отдала, чтобы увидеть тебя, — прошептала она. — Я скучаю по тебе, мой возлюбленный…

Увидев в водах реки отражение коренастого воина в тяжелых блестящих доспехах и отличной кольчуге, Медба повернулась к нему. Она даже не слышала, как он подошел.

— Мастер Аларик, — поклонилась она гному.

— Твоего мужчину зовут Вольфгарт? — спросил Аларик.

Медба кивнула и подивилась скорее вопросу, чем тому, что гному известно имя ее мужа.

— Так и есть, — отвечала она. — Ты его знаешь?

— Знаю, — подтвердил гном. — Мы с ним сражались на перевале Черного Огня, а потом неоднократно спасали друг другу жизнь в туннелях под городом Ульрика.

— Ты говоришь о Мидденхейме? Вольфгарт никогда не рассказывает об этом бое.

— Ничего удивительного, потому что был он кровавым и страшным, — сказал Аларик. — Я тоже не люблю о нем вспоминать, но раз ты его женщина, то придется.

— Не понимаю тебя.

— Гном никогда не прощает оскорбления, но и о долге помнит всегда.

Медба безрадостно рассмеялась:

— Вольфгарт тебе задолжал? Вечно он проигрывает в кости.

— Нет, речь не о деньгах. В туннелях под Мидденхеймом мы с Вольфгартом сражались с мерзкими тварями. Кругом было полно крыс. В тусклом гаснущем свете факелов мы бились в тесных переходах. У нас были топоры, копья, кинжалы и все то, что попадалось под руку. Я выручил его из зубов гигантского огра с железными лапами, а Вольфгарт коротким копьем убил главаря крыс в доспехах. Много дней мы там бились и в конце концов победили. Я помню каждый миг этой войны. Вольфгарт семь раз избавил меня от смерти, я же спас его шесть раз.

— Я уверена, что Вольфгарт не считал, — сказала Медба.

— Не важно, — отмахнулся Аларик. — Я считаю, и за мной числится родовой долг.

— Что это значит?

— То, что я обязан ему и его семье.

— Поэтому ты пришел в Три Холма? Чтобы рассчитаться с Вольфгартом?

— Не совсем, но отчасти. Мы появились в Империи для того, чтобы забрать боевую машину, которую воины вашего императора отыскали после смерти одного гнома из клана Диплоков. Это первая причина. Вторая — мы слышали о том, что вернулся великий некромант. Но за машиной — в первую очередь. Ваше поселение лежит как раз по пути, потому мы там и вышли, чтобы опередить армию вампира.

— Значит, я у тебя в долгу, ибо ты нас предупредил, — заключила Медба.

Аларик покачал головой:

— Между нами с тобой, Медба из Трех Холмов, речь о долге идти не может. Но, доставив тебя в Рейкдорф, я рассчитаюсь с Вольфгартом.

— Справедливо, — согласилась Медба.

— Но чтобы исполнить свой долг, я вынужден попросить тебя кое о чем.

— Да, знаю, — кивнула воительница и утомленно встала на ноги. — Сейчас подниму народ, хотя им так нужен отдых.

Аларик посмотрел на восток, откуда они пришли, словно мог сквозь холмы разглядеть армию мертвых. Насколько Медба знала о способностях горного народа, вполне вероятно, он и правда мог их увидеть. Гном понюхал воздух и топнул ногой по твердой почве, словно прислушивался к разносящемуся по земле эху.

— Я не о том, — сказал он.

— Тогда о чем?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я в долгу перед тобой, а не перед всеми этими людьми. Придется оставить тех, кто не поспеет за нами. Ваша жизнь так коротка, что раса людей даже не заметит небольшую потерю. Старики и так скоро помрут, потом ваши женщины выносят в животах следующее поколение. А те вообще еще не доросли, чтобы сражаться или работать. Какой тебе с них прок?

Медбе пришлось приложить все силы, чтобы сдержаться, услыхав заявление Аларика.

— Ты хочешь, чтобы мы оставили наших людей? — спросила она как можно спокойнее.

— Только так смогут выжить некоторые из вас, — сказал гном. — Спаси тех, кто сможет опередить мертвецов, остальных придется оставить позади. Лучше уберечь нескольких, чем погибнуть всем.

— Нет, мастер Аларик, — твердо проговорила Медба. — Этому не бывать. Мы никого не оставим врагу.

— Тогда вы все умрете.

— Значит, так суждено, — прошептала Медба. — Лучше погибнуть прямо здесь, чем продолжать жить и знать, что я бросила свой народ перед лицом смерти.

Воительница не смогла понять выражение лица гнома, но ей показалось, что Аларик скорее удивлен ее решением, чем рассержен или разочарован. Наконец он вздохнул.

— Ну что ж, раз ты не хочешь оставить их, тогда ни я, ни мои воины тоже не сможем уйти.

— Что? Нет! Я не хочу стать причиной вашей смерти.

— Таков наш обычай, Медба из Трех Холмов, — сказал Аларик. — Долг платежом красен.

Их прервало появление Гарра. Воин прибежал с мечом в руках, забрало украшенного орлиными крыльями шлема было опущено и скрывало привлекательное лицо командира стражей королевы.

— Моя госпожа, — спешно доложил он, — горный народ говорит, что авангард мертвецов уже близко. Нужно уходить прямо сейчас. Мы задержим их как можно дольше, а ты скорее спасай сыновей королевы.

Медба помолчала, пытаясь понять, как ей лучше поступить.

— Нет, — сказала она. — Мы не уйдем.

— Госпожа! — воскликнул пораженный Гарр. — Пора в путь. Королева Фрейя…

— Королевы Фрейи здесь нет, — отрезала Медба. — Ты подчиняешься мне, Гарр. Ясно?

— Так точно, моя госпожа, — подтвердил воин. — Каковы будут ваши распоряжения?

Медба огляделась по сторонам в поисках подходящего места, где они смогут организовать оборону. Наконец она остановила свой выбор на лесистом холме, расположенном на севере. Река лениво несла воды вдоль восточного склона возвышенности, толстые деревья на откосе преградят путь врагу с запада. Чтобы добраться до них, мертвецам придется забираться вверх по южному склону.

— Вместе с гномами Аларика займите позицию вон там. — Медба указала на лесистый склон. — Опередить мертвяков мы не можем, придется с ними драться. Будем биться и сделаем так, чтобы они пожалели, что вторглись в земли азоборнов.

Гарр быстро осмотрелся, и Медба увидела, что воин понял: этот бой станет не чем иным, как их последним рубежом. Она схватила его за плечо и указала на колонну азоборнов:

— Поставь в оборону каждого, кто в состоянии держать оружие в руках. Неважно, стар ли он, млад или болен. Биться будут все.

Гарр кивнул и сказал:

— Будет сделано, моя госпожа.

Орел королевы бросился выполнять приказ, а Медба повернулась к мастеру Аларику, обнажила меч и сказала:

— Будем ли мы живы, или умрем, но, когда закончится сегодняшний день, ты рассчитаешься с долгом. Ты удовлетворен?

— Несомненно, моя госпожа, — с глубоким поклоном отвечал мастер Аларик. — Для меня будет большой честью умереть рядом с тобой, Медба из Трех Холмов.

— Не хорони меня раньше времени, — так сказала Медба, когда над восточными горами встало солнце и залило землю своим благостным светом. Она улыбнулась, ибо сердце ее вновь наполнилось надеждой, и закрыла глаза, подставляя лицо солнцу. — Это Империя, а здесь случались события более странные, чем то, что мы сможем увидеть завтрашний рассвет.

Аларик услышал перемену в голосе воительницы и покачал головой:

— Проживи я хоть сотню жизней, никогда не научусь понимать вас, людишек, — пробормотал он.


С рассветом закончилась третья ночь обороны крепости Марбурга, мертвяки убрались под навесы в гавани и доках. У основания стен громоздились горы костей и разлагающихся трупов — жертв ночного сражения, которые с заходом солнца оживут и вновь полезут вверх по выщербленному камню. Жаль было сдать врагу нижний город, но благополучное спасение Альдреда графом ютонов вселило в защитников новую надежду. Из уст в уста передавался рассказ о впечатляющем возвращении в город двух правителей верхом на могучем скакуне Мария, и рассказ этот, как водится, постепенно обрастал все более пышными подробностями. Каждый день защитники Марбурга восстанавливали разрушенные оборонительные позиции, укрепляли подпорченные колдовством ворота, бинтовали раны и молились богам с просьбой даровать им спасение.

Марий стряхнул с меча прах только что убитого им ухмылявшегося мертвеца с голым черепом и убрал клинок в ножны. Рядом радовались окончанию боя воины, и граф сдержанно улыбнулся юноше, который подал ему полотенце, чтобы вытереть лоб.

— Мы можем сражаться ночью, но работка все равно еще та, — сказал он довольно-таки громко, чтобы его услышали на этом участке стены.

Несколько человек согласно кивнули, но большинство из них так измотали бой и страх, что они не обратили внимания на слова графа. С тех пор как началась война, времени выспаться катастрофически не хватало. Да и во сне было не отдохнуть — всех изводили жуткие видения, на улицах мерещились призрачные процессии давно почивших боевых товарищей.

Марий повесил полотенце на шею и оперся локтями на зубцы, высматривая в нижнем городе признаки готовящейся атаки. Над заброшенным районом висели влажный густой дым и туман, из-за которого все казалось смутным и размытым. Дальше, в районе гавани, город выглядел почти что нормальным; на улицах кишели, перемещаясь от одной тени к другой, сотни неясных личностей, двигавшихся будто бы сознательно, но на самом деле бесцельно круживших, словно насекомые из разрушенного муравейника. Большинство кораблей, на которых мертвые корсары прибыли в Марбург, было разрушено: пробито длинными железными снарядами из боевых машин или сожжено огненными стрелами.

Марий бросил взгляд вверх в поисках дракона, который атаковал стены в первую ночь войны. Он парил над сражавшимися и наполнял воздух гонимыми ветром миазмами разложения, от которых многие заболевали.

Марий почувствовал благоухание диких цветов — так пахло ароматическое масло, которое Марика любила втирать в кожу, — и обернулся. Принцесса не разговаривала с ним с тех пор, как Марий спас Альдреда, и его очень занимало то, что же она сейчас ему скажет. Марика была одета в изящные, но удобные и практичные облегающие лосины и приталенную кожаную безрукавку. При себе у нее были лук и тонкая шпага на боку в ножнах. Светлые волосы Марика убрала в строгий хвост, но весь ее облик все равно оставался невероятно женственным.

В крепости, битком набитой грубыми воинами-мореходами, явление прекрасной дамы оказалось чрезвычайно приятным.

— Принцесса, — чуть поклонился ей Марий. — Мне радостно видеть вас в добром здравии.

— Граф Марий, — сказала Марика, — не пройдетесь ли вы со мной?

— Большая честь для меня, — отвечал Марий, не показывая, что вид сквозящего за прикрытием вежливости гнева забавляет его.

Он предложил принцессе руку, которую та приняла, и вдвоем они пошли вдоль крепостной стены, словно пара влюбленных, прогуливающихся в погожий денек по набережной. За ними следовали двое ютонских воинов и четверо из отряда Вороновых шлемов — одновременно провожатые и телохранители.

Когда они отошли от сопровождавших их воинов на достаточное расстояние, Марика повернулась к Марию и спросила:

— Чем, во имя Мананна, ты тогда думал?

— Полагаю, речь идет о спасении Альдреда?

— О чем же еще? — огрызнулась Марика. — Так все удачно складывалось. Он угодил в западню, и тебе оставалось лишь подождать, пока он погибнет. Зачем ты пришел к нему на помощь?

Марий улыбнулся. Они как раз проходили мимо отряда эндалов, собравшихся вокруг пылающей жаровни. Граф кивнул бойцам, которые в знак приветствия ударили себя кулаком в грудь. Принцесса была по-своему хитра, но он-то манипулировал людьми многие годы и изрядно поднаторел в этом деле.

— Что тут смешного? — спросила она, глядя на играющую на губах Мария улыбку.

— Ты, дорогая моя, — отвечал граф, — считаешь себя коварной интриганкой, но мыслить масштабно не способна.

Заметив, что принцесса вот-вот не на шутку разбушуется, он успокаивающе поднял руку:

— Давай на миг предположим, что было бы, если бы Альдред погиб. Ты считаешь, что именно такой конец был бы тебе на руку. Только это не так.

— Почему?

— Если бы Альдреда тогда настигла смерть, то отношение твоего племени ко мне осталось бы прежним. Эндалы все так же ненавидели бы меня и никогда бы не согласились на наш брак. Посмотри, что происходит сейчас. Ютоны сражаются и гибнут вместе с эндалами, я спас от смерти горячо любимого ими графа. Теперь они не питают ко мне ненависти и почитают побратимом Альдреда. Война еще не окончена, чего только не случится до ее завершения, включая безвременную кончину твоего брата. Если сыграть достойно, мы с тобой под конец сделаемся героями. Тогда уже можно будет пожениться и превратить Марбург в величайший морской порт Империи. А теперь скажи, разве я не прав?

Марика с растущим восхищением выслушала Мария, который в душе потешался над тем, как просто оказалось ее убедить. Он потрепал принцессу по руке, а она обратила к нему лицо и одарила самой обаятельной улыбкой. Марий видел свою спутницу насквозь, но все равно наслаждался прекрасной чаровницей.

— Я начинаю подозревать, что недооценивала тебя, Марий, — сказала она.

— Это свойственно многим, — с самодовольной ухмылкой заметил ютон. — Вероятно, виной тому моя деликатность и воспитанность вкупе с лоском богатства. Хотя каждый, наделенный крупицей здравого смысла, должен понимать, что добиться могущества и богатства можно лишь с помощью изворотливого ума и готовности шагать по головам.

— Итак, что же будет дальше? — спросила Марика, увлекая графа к одной из защищающих ворота башен.

Там возле двух боевых машин на поднятых деревянных платформах, которые можно было поворачивать куда угодно, собрались эндальские лучники.

Марий пожал плечами и облокотился на деревянную лестницу, ведущую к машине.

— Нужно продолжать сражаться с мертвецами, и, как я уже сказал, война кончится еще не скоро. Мало ли что еще может произойти.

— Враг! — крикнул кто-то с крепостной стены, и Марий в поисках угрозы впился взглядом в нижний город.

В серые небеса полетели стрелы. Сквозь туман к ним приближался громадный монстр. Марий гордился тем, что ничего не боится, но, когда из мглы появился дракон, граф в ужасе прирос к месту.

С хрустом размахивая траченными тленом крыльями, махина из прогнившей плоти и клочковатой драконьей кожи перелетела через стены крепости. Загремели цепи, заскрежетал механизм — это разворачивали боевые машины и в бронзовые стволы загружали восьмифутовые снаряды-шипы.

Неуклюже размахивая крыльями, дракон облетел вокруг башни Вороновых палат. В воздухе он явно держался с помощью черной магии. Оседлавший шею чудовища колдун в развевающихся черных одеждах изливал на Вороновы палаты поток страшных злых энергий, которые алыми дугами потрескивали вокруг башни от основания до верхушки.

Марий схватил принцессу и потащил за боевую машину, кладка Вороновых палат трещала и кряхтела, в считанные секунды башня состарилась лет на тысячу.

Крошащиеся камни песком посыпались вниз, из глаз ворона слезами хлынул поток толченого обсидиана, и грандиозное сооружение завалилось набок. По городу прокатился оглушительный рокот, и башня раскололась, будто под молотом гиганта-каменотеса.

Кружащий дракон взревел жутким голосом, в котором слышались предсмертные вопли его многочисленных жертв, взмахнул крыльями и бросился на башню. Он ударил когтистыми лапами по Вороновым палатам, и огромный вес монстра завершил то, что начали заклинания колдуна. Дождем почерневшего камня осыпалась вершина великой башни Марбурга, нижняя часть опрокинулась, подобно срубленному под корень дубу. Вниз покатились громадные каменные глыбы размером с груженную сеном повозку, уничтожая дома горожан.

А затем началась настоящая пыльная буря. Марий прикрыл голову и лицо плащом, обошел платформу, скинул плащ и закашлялся от удушливой пыли, в глаза тут же набился песок. Подтянув колени к груди, закрыв лицо руками, позади боевой машины скрючилась Марика.

— Марика! — вскрикнул граф. — Ты ранена?

Она посмотрела вверх и онемела, пораженная видом полного разрушения, постигшего родовое гнездо эндальских королей. Потом покачала головой и протерла глаза от пыли. Марий поднял ее на ноги. Принцесса была в шоке, но времени на любезности не осталось.

Поэтому пришлось дать ей пощечину.

— Очнись, принцесса! Мертвецы нападут в любую секунду. Если хочешь править этим городом, очнись! Ты меня слышишь?

— Да, — отвечала Марика, и в ее глазах сверкнул гнев. — Если вздумаешь ударить меня еще раз, я тебя убью!

Марий улыбнулся и сказал:

— Умница! Разве мы не парочка голубков?

Снизу донеслись лязг мечей и стук костей — это к крепости вновь шла армия мертвых. Сержанты и эндальские полководцы зычными криками отдавали воинам приказы готовиться к бою. В воздухе захлопало множество кожистых крыльев. Море эхом повторило вой проклятых волков, а надо всем плыл гибельный рев мертвого дракона.

— Что ж, начнем? — сказала Марика, прилаживая к луку стрелу.

— Начнем, — отвечал ей Марий. И обнажил меч.

КНИГА ТРЕТЬЯ. Прах к праху

Глухие шаги, прикрытые саваном ночи тоски и терзаний;

Плакучая ива льет горестные слезы, и

Филин полночный стенает в мерцании лун-близнецов.

В листах склоненной ивы шепчет ветер, и

Сова в вышине бесконечно тоскует.

Ворон погибших воинов Зигмара пьет кровь,

Но скоро улетит под свой скрытый кров.

Утомившись черным колдовством смерти,

Мертвецы изведали боль, которую ничем не утолить.

Проклятые биться с теми, кого прежде любили,

Навеки пропащие, каким бы путем ни пошли;

Наказание страшное, бодрствовать все ночи напролет.

Тревожные видения, мысли о днях вчерашних,

Кажутся маяками, во тьме угасающими.

Ничто не облегчит их души,

Ибо знание — тоски исполненный резец

Тому, кто страдает с каждым вздохом,

Кто, раз почивши в мире, очнулся в смерти.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Воссоединения

Хотя солнце уже почти взошло, небо померкло. На бровке холма вырисовывалась линия азоборнской обороны: триста мужчин и почти сотня женщин и детей. Шестилетние мальчишки сжимали длинные кинжалы, семидесятилетние старики вооружились топорами. Все ждали наступления мертвецов.

Ульрика и мальчики Фрейи не отходили от Медбы, которая пыталась не подавать вида, что боится. В каждом сердце тлело желание спастись бегством, и достаточно одной искры страха, чтобы побежали все. В центре линии обороны расположились Орлы королевы — тридцать воинов в доспехах из кожи и золотых крылатых шлемах. Каждый был вооружен длинным копьем и коротким острым мечом. Лишь благодаря этому отряду Медба питала слабую надежду, что они, может, переживут хотя бы одну атаку.

Аларик поделил своих воинов на две группы по пятьдесят гномов и поставил с каждого фланга армии азоборнов. Из-за спин этих грозных жителей гор торчали топоры с широкими лезвиями, а в руках каждый держал тяжелый арбалет со стрелами толщиной с большой палец Медбы.

Пятьсот против четырех тысяч; о таких неравных битвах слагаются саги.

После пяти дней форсированного марша казалось странным просто стоять и ждать врага. Обычно азоборны стремглав налетали на противника грозным ударом, наносили максимальный урон при первом столкновении, а потом отходили, предоставляя сражаться копейщикам. Казалось в корне неправильным ожидать нападения врага, но разве можно было предпринять что-то еще?

Медба почувствовала, как за рукав ее тянет маленькая ручка, — на мать широко раскрытыми глазами смотрела Ульрика. При виде страха дочери материнское сердце разрывалось от боли, но такова жизнь азоборнов. Нужно биться. Нужно, чтобы храбрость победила страх. Медба очень не хотела, чтобы дочь сражалась именно с этим врагом, но ничего не поделаешь.

— Опять плохие волки на нас нападают? — спросила Ульрика.

— Да, милая, — кивнула Медба.

— Но мы же их победим? Как тогда?

— Да, как тогда, и на сей раз удостоверимся, что они не вернутся.

Ульрика кивнула, крепко сжимая свой лук.

— Хорошо, — сказала она, прилаживая к тетиве стрелу. — Вот бы папа был здесь. Он бы выехал против них на своем коне и прикончил бы их, правда?

— Мне бы тоже этого хотелось, — согласилась Медба, — но боги и так уже благословили нас сегодня, и мы должны им быть благодарны за это.

— С чего ты это взяла? — спросил Зигульф, который так волновался, что даже побледнел. — Нет, боги не благословили, а оставили нас.

Медба опустилась на колени рядом с юношей, вспотевшие волосы которого прилипли к голове. Он широко распахнул испуганные зеленые глаза. Зигульф — прирожденный поэт и хотя оказался довольно-таки способным воином, но она-то знала, что действительно счастлив он лишь тогда, когда сочиняет музыку и стихи.

Брат-близнец ответил Зигульфу:

— Медба говорит так потому, что боги послали нам врага, чтобы испытать нашу храбрость и силу рук, сжимающих меч. — В отличие от обладавшего нежной душой Зигульфа его брат был воином до мозга костей. Фридлейфр обожал сражения. Среди азоборнов он заслужил славу доброго бойца. Он отлично управлялся с мечом и топором, а лучше всего чувствовал себя тогда, когда рекой лилась кровь и каждый миг угрожала смерть.

«Совсем как его отец», — подумала Медба.

— Они благословили нас, ибо послали прекрасное утро и могучих друзей, — объяснила Медба. — Ульрик знает, что трудно воину сражаться одному, а потому направил к нам доблестных воинов из горных царств.

— Но мы же умрем. — Голос Зигульфа дрожал. — Мертвяки убьют нас.

— Они попытаются нас убить, но я сегодня не погибну, и ты тоже, мой младший братец, — заявил Фридлейфр. — Это ведь земли азоборнов, а мы сыновья королевы-воительницы.

— Но железный воин сказал, что мама мертва, — напомнил Зигульф.

— Сказал, только я не поверю этому до тех пор, пока не увижу ее на погребальном костре, — отвечал Фридлейфр, и в голосе мальчика Медба услышала силу и решительность его отца. Качествами родителя обладали оба сына, но лишь одному человеку в этом возрасте было дано объединять их в себе одном. — Держу пари на пригоршню золота, что она появится из-за холма и прогонит ублюдков за Краесветные горы!

Мальчик с каждым словом возвышал голос, и Медба видела: всем выстроившимся на линии фронта людям передалось его убеждение в том, что они выживут в этом бою. Даже Орлы королевы воспряли духом, и сама Медба с удивлением обнаружила, что смеет надеяться на то, что юноша прав.

Гномы в конце линии обороны протрубили в рог, и Медба в первый раз увидела армию вампира. Подобно омертвевшей плоти вокруг воспаленной раны, потемнело небо над страшным войском — это взмыли вверх стаи птиц-падалыциков, летучих мышей и кровососущих насекомых.

Безупречным строем по двести воинов в ширину и двадцать в длину скелеты маршировали навстречу азоборнам, их костлявые тела защищали доспехи из ржавого железа и бронзы. Все как один они опустили копья, нацелив наконечники прямо в сердца смертных. В центре строя всадников в черных доспехах ехал верхом сам вампир. За ним в холодных ветрах, что обдували роковую армию, струился его ярко-белый плащ.

Вокруг орды мертвецов отвратительной насмешкой над благородными вестниками Ульрика с воем скакали мерзкие волки. С костей у них свисали драные мышцы и усохшее мясо, из страшных пастей текла гнилая зловонная слюна. Но хуже всего было то, что многие мертвые воины прежде явно были азоборнами. А ведь у каждого из собравшихся на бровке холма людей были отцы и братья, которые встали под стяг королевы и ушли на войну. Нестерпима была мысль о том, что, возможно, придется лицом к лицу столкнуться с кем-то дорогим и любимым.

Медба почувствовала, как при виде врага из ее войска улетучивается надежда. Вид столь противоестественной орды, которую вполне можно назвать противником самой жизни, подмывал самую основу того, что давало людям силы. Такой враг испытывал храбрость даже самых могучих воинов, а на вершине одинокого холма собрались старые или совсем маленькие азоборны.

Все эти люди либо в последний раз держали в руках оружие много лет назад, либо вовсе еще не прошли обряд посвящения кровью, но ни один не дрогнул и не послушался голоса страха, который понуждал их скорее удирать отсюда прочь и ценой бегства купить себе несколько драгоценных часов жизни. Никогда еще Медба так не гордилась тем, что она из воинственного племени азоборнов.

Мертвяки маршем дошли до подножия холма и стали взбираться на него.


— Хочешь, я его убью? — спросил Ларед, который водил точильным камнем по лезвию меча. — Потому что я сделаю так, если нужно.

Граф Альдред покачал головой:

— Нет. Хотя не думай, что подобная мысль не приходила мне в голову.

— Можно сделать вид, что его убили мертвяки, — настаивал Ларед. — Или будто он заболел.

— Довольно, — сказал Альдред, наливая себе воды из глиняного кувшина.

Они сидели в обращенной к морю казарме, некогда предназначенной для офицеров крепости. Вороновых палат более не существовало. Всех слуг отправили в Рейкдорф. И вот до чего дошло дело! Теперь граф сидит в продуваемой сквозняками комнате для младших офицеров и сам себе наливает питье! Хотя многие эндалы терпели лишения похлеще. В бараках было холодно и сыро, из-за влажного морского воздуха древесина вокруг окон давно покорежилась и пропускала влажный холод океанских туманов.

— Знаю, они что-то замышляют, — сказал Альдред, — но не желаю его убивать. Представь себе, что о нас подумают, если Марий умрет, находясь под моей защитой.

— Я же говорю тебе, мой господин, можно сделать так, что все подумают, будто его убили враги.

— Никто не поверит. Особенно Марика.

— Разве это имеет значение? Ты граф Марбурга. В любом случае кто узнает, что могло на самом деле произойти в разгар сражения?

— Что же ты предлагаешь сделать с остальными ютонами? Тоже их всех порешить?

При мысли о таком массовом убийстве Лареду сделалось неловко, но он выпрямился и расправил плечи:

— Если это спасет твою жизнь и обеспечит безопасность Марбурга, да будет так.

— Здесь триста воинов-ютонов, не считая всадников Мария, — напомнил Альдред, — а справиться с ними будет непросто даже Вороновым шлемам. Мое мнение таково: пусть лучше они помогают защищать город.

Ларед кивнул, хотя ему совсем не нравилось полагаться на ютонов, с которыми прежде не раз доводилось драться. Да и вообще, эндалы с ютонами не питали друг к другу симпатии. Хотя как раз сейчас отношение менялось. С тех пор как Марий пришел к нему на помощь, Альдред начал замечать зарождение духа товарищества между двумя племенами. Неплохо, вообще-то, но граф эндалов чувствовал, что все это обернется похоронным звоном по его городу и привычному укладу жизни его народа.

Альдред смотрел в огонь. Там потрескивали жалкие остатки дерева, которое не пошло на изготовление новых стрел и укрепительных сооружений для стен. Хотя солнце взошло лишь несколько часов назад, уже смеркалось. С нападением мертвецов суточный цикл в Марбурге изменился: в дневное время город безмолвствовал, зато ночью тут шли яростные бои. Альдред плотнее закутался в плащ. Холод, не имевший никакого отношения к температуре в помещении, пробирал его до костей.

— Ты бы лучше распахнул свой плащ, господин, — сказал Ларед. — Тогда бы согрелся у огня.

— Знаю. Но мне в сердце впивается когтями могильный холод. Понимаешь меня?

— Да, мой господин, — отвечал Ларед. — С тех пор, как армия мертвецов приплыла к Марбургу, это ощущает каждый. Думаю, пройдет, как только мы победим их.

Альдред грустно улыбнулся и покачал головой:

— Сначала нас изгнали из родных мест, и мы поселились на клочке земли средь болот, потом погиб наш король, затем на город напал насланный туманными демонами мор, и вот теперь это… Ну почему нам так не везет, как ты думаешь?

— Мы эндалы, — отвечал Ларед. — Невзгоды закаляют нас.

— Значит, к концу этой войны мы станем самым могучим племенем Империи.

Ларед приветствовал замечание графа, гулко стукнув себя в защищенную доспехом грудь, и оба они погрузились в молчание, наслаждаясь редким моментом спокойствия. Альдред был бы рад закрыть глаза, но во сне являлись мучительные кошмары о том, как его пожирают извивающиеся подземные твари. Когда Альдреда все-таки одолевал сон, он вскоре пробуждался оттого, что тер глаза — страшно боялся, что черви их выедят.

— Ты так и не сказал, что нам делать с Марием, — напомнил Ларед.

— Мы ничего сделать не можем, — отвечал Альдред. — Если убить его, то и всех ютонов тоже придется прикончить, а это ускорит наш собственный конец. Мне все же не верится, что Марика с ним сговорилась. Она ведь моя сестра.

— Я рассказал тебе о том, что сам слышал, — сказал Ларед.

— Только не своими ушами, а следовательно, этого недостаточно.

— Лично для меня — вполне довольно, ибо слышал об этом один из моих людей.

— Кто?

— Дэриан, один из моих лазутчиков. Я назначил его телохранителем принцессы, а уши и глаза у него — что надо. Более острых и чутких я не встречал. Он видит ястреба на расстоянии мили и слышит шепот с другого конца прибрежной таверны. Если он говорит, что они обсуждали твою смерть, то я готов поставить целое судно золота на то, что это правда. Она все еще не простила тебя за ту историю с туманными демонами, — продолжал Ларед. — Хотя ты совсем не виноват. Тебя Идрис Гвилт попутал. Она же должна понимать.

— Я очень надеялся, что поймет, — согласился Альдред. — Но другую такую злопамятную не найдешь. Сестра постоянно мне напоминает об этом, словно отдать ее на заклание предложил именно я.

— У тебя не было выбора, — заметил Ларед.

— Верно, не было, — подтвердил Альдред. — Я делал то, что считал лучшим для народа.

— И люди знают об этом, даже если она понять не хочет, — заверил графа Ларед.

Альдред почувствовал в его словах некую недосказанность, нечто ужасное.

— О чем ты? — сказал Альдред. — Можешь говорить откровенно.

— Я хочу сказать, что, возможно, мы не того хотим убить.

Альдред вгляделся в глаза Лареда и понял, что тот искренен и лишь одного желает — защитить своего графа.

— Марика?

Ларед кивнул:

— Это ужасно, совершенно невероятно, согласен. Но я пытаюсь спасти твою жизнь.

— Убив мою сестру?

— Она пытается тебя погубить.

— Ты не можешь быть в этом совершенно уверен, — возразил Альдред.

— Ты хочешь умереть, чтобы доказать мою правоту?

Альдред ничего не сказал, но мысль уже пустила корни.


Вампир обнажил меч, который сверкнул призрачным светом средь надвигающейся тьмы. Над азоборнами раздался раскат грома, небо ярко прочертила потрескивающая молния, которая скользнула вниз и влилась в его меч. Клинок описал дугу, и волки помчались к выстроившейся на вершине холма смертной добыче. Следом за ними двинулись костлявые воины.

Медба следила за ними глазами, во рту у нее пересохло, она так крепко сжимала лук, что даже рука вспотела, и воительница расслабила пальцы. Она взяла стрелу и натянула тетиву, целясь в бегущих вверх по склону волков. Азоборны последовали ее примеру и согнули луки, готовясь встретить волков первым залпом.

— Помните: целиться надо выше! — крикнула предводительница, ибо знала, что многие лучники посылают стрелы в землю, когда стреляют вниз.

Медба прицелилась в волка с драной, разлагающейся шкурой и наполовину голым черепом. В глазах чудовища горел зеленый трупный огонь. Она спустила стрелу между двумя вздохами и попала прямо в разинутую пасть. По инерции зверь пробежал еще несколько шагов и грудой костей и тухлого мяса грохнулся наземь.

Азоборны спустили двести стрел, которые, несмотря на напоминание Медбы, в большинстве своем воткнулись в землю перед волками. Но все-таки около пятидесяти тварей были убиты до того, как добрались до людей. Марширующих за волками мертвецов косил град арбалетных стрел гномов, каждая из которых попадала в цель, но неупокоенные все равно шагали вперед.

Первая стрела Ульрики вонзилась в мертвяка-волка, вторая тоже, третья же улетела мимо. Медба успела выстрелить трижды до того, как хищники добрались до вершины. Тогда воительница выхватила меч. Скалясь и рыча, страшные звери бросались на людей, готовые всех растерзать. Одному Медба вспорола брюхо, откуда вывалились на землю разлагающиеся внутренности. Он взвизгнул, и тело его распалось.

На Ульрику тоже напал волк, но девочка увернулась и вонзила ему в шею кинжал. Следующего нападавшего зверя сразила и прикончила Медба. В тусклом сумраке поблескивали мечи и копья, волки гибли, но и азоборны тоже. Вспоров когтями животы, волки пожирали своих жертв. Медба билась бок о бок с Ульрикой, мать и дочь защищали друг друга, словно многие годы упражнялись сражаться как сестры по мечу.

Зигульф и Фридлейфр не стреляли из луков, они крушили врага мечами искусной работы, которые королева получила в дар от гномов Краесветных гор. Восточные королевы считали горный народ своими союзниками еще задолго до того, как Зигмар обменялся с королем Курганом клятвами братства. Разные по характеру, юноши одинаково умело владели мечом, только Зигульф бился бесстрастно и аккуратно, а Фридлейфр — пылко и яростно.

Орлы королевы защищали наследников азоборнской короны с великим умением, которое дало им возможность из рядов простых воинов выбиться в стражи королевской семьи. Впереди бился Гарр. Он размахивал копьем направо и налево и каждым ударом убивал волков.

Хищники нападали по всей линии обороны азоборнов, наседали на самых слабых. Гномы Аларика защищали фланги и не давали волкам обойти их. Они беспощадно рубили разлагающуюся плоть, рубили так, как мясник разделывает тушу быка. Ни клыки, ни когти не могли пробить их броню, ни один волк не мог их обойти. Стойко и несокрушимо защищали гномы людей.

Скоро с волками было покончено, линия обороны восстановлена. Тягостная тьма каким-то образом заглушала стоны раненых, которых младшие дети оттаскивали подальше. Едва ли им можно было помочь, но и в рядах сражавшихся они больше не могли принести пользы.

Медба вытерла меч о траву и слабо улыбнулась дочери. Лицо Ульрики раскраснелось от страха и волнения.

Ряды скелетов в древних доспехах уже приближались, времени на разговоры не было. Волки оказались лишь ширмой от стрел для следующих за ними воинов. И вот мертвецы уже в пятидесяти шагах от азоборнов. За ними ехали вампир и всадники на костлявых конях, готовые броситься в погоню за любым смертным, если он побежит с поля боя.

Медбу сковал жуткий удушающий страх в один миг потерять все то, что она любила. Глядя в глаза вампира, она видела бесконечное торжество зла и жестокости. Он жаждал крови, его армия шагала вперед, и вот земля задрожала от грозного грохота приближавшейся грозы.

Из-за спины азоборнов с другого склона холма дико взвыли боевые рога. Что за новая напасть? Медба ни секунды не сомневалась в том, что мертвяки всем скопом пойдут на них оттуда, откуда она ожидала, а потому даже не рассмотрела возможность обходного маневра.

Вновь загудели рога, и сердце Медбы радостно подпрыгнуло в груди: она узнала звук боевых рогов унберогенов. Меж деревьями мелькали тени — это мчались галопом сотни всадников, самых настоящих живых воинов верхом на широкогрудых мощных конях в толстых кольчужных попонах.

В грохоте копыт всадники перевалили через бровку холма, и Медба испустила дикий боевой клич азоборнов, когда узнала воинов, скачущих во главе отряда унберогенской конницы. Одного она звала императором, другого — мужем.

С оружием на изготовку Зигмар с Вольфгартом помчались вниз. Они защищали тех, кем дорожили. Мимо Медбы промчались сотни унберогенских всадников и много облаченных в доспехи и кроваво-красные плащи конников. Она признала в них отряд талеутенов — Красных косарей, которые разом опустили украшенные густо-красными флажками копья.

Гхал-Мараз взмыл вверх, и неестественную тьму пронзил яркий солнечный луч, который разогнал мрак и заиграл на славном боевом молоте императора. Ветер трепал длинные волосы Зигмара, сияли его доспехи. Велико было умение его всадников, которые, проносясь мимо азоборнов, не задели ни одного из тех, кого хотели спасти.

Яростная атака унберогенской и талеутенской кавалерии с неудержимой мощью обрушилась на ряды мертвецов. Опираясь на стремена, Красные косари разили врага копьями. Когда от столкновения расщеплялись древки, всадники брались за тяжелые булавы и кистени и продолжали крушить воинство тьмы.

Вольфгарт выхватил из заплечных ножен длинный меч, который Гованнон выковал для него меньше года назад. Едва обнажив клинок, он тут же пронзил грудь ожившего мертвеца в ржавой кольчуге. Топоры и мечи сокрушали кости и ветхие доспехи из железа и бронзы. Воинство тьмы дрогнуло от нежданной атаки, но не сломилось. Несмотря на то что сотни погибли в самые первые мгновения схватки, оставались еще многие, которые продолжали сражаться. Кавалерия Зигмара вгрызалась в самое сердце страшного войска, стремясь разделить его надвое.

Ожившим трупам не было дела до внезапности нападения, они просто встали лицом к всадникам, атака которых замедлилась из-за огромного количества неупокоенных мертвецов. В самом центре сражался Зигмар, молот Череполом снова оправдал свое прозвище, ибо с каждым ударом сокрушал кости и броню.

Медба взмахнула мечом и поспешила за всадниками, увлекая за собой азоборнов.

Гномы Аларика тоже теснили мертвецов и прорубались сквозь их ряды, словно лесорубы среди молодой поросли. Они не так боялись оживших трупов, как люди, и рубили их налево и направо. Несмотря на то что армия тьмы численностью в два раза превосходила войско живых, мертвые не могли тягаться с боевым умением людей.

Зигмар направил коня к вампиру в белом плаще, только тот явно не собирался с ним биться. Предчувствуя поражение своей армии, он развернулся и поскакал прочь, за ним следом на юг помчались галопом черные всадники. Союзники продолжали сражаться с мертвяками.

Атакованные с фронта и тыла, брошенные теми, кто их создал, ожившие трупы в нерешительности дрогнули и начали распадаться перед лицом отваги и жизненной силы смертных. Битва еще была далека от окончания, но без энергии вампира, который поддерживал мертвых силами тьмы, они таяли, будто лед под летним солнцем.

Всадники скакали меж рядов мертвецов и валили их безжалостными ударами мечей, азоборны теснили их, а гномы рубили и упорно продвигались вперед, расчищая путь топорами. Зигмар и Вольфгарт очертя голову носились средь убывающего на глазах войска тьмы и наносили ему ужасающий урон своим добрым оружием.

Бой длился еще час, но вот мертвякам пришел конец, и, когда с небес исчез последний отблеск замогильного сумрака, на поле остались только живые. Зигмар развернул коня, который вздыбился и, торжествуя победу, бил передними копытами в воздухе. Но Медба не замечала его.

Вместе с дочерью она побежала навстречу мужу.

Вольфгарт увидел их, спрыгнул с коня и так сильно сжал жену и дитя в объятиях, что у них кости затрещали. Он снова и снова целовал свою супругу. Проливая слезы облегчения и задним числом страшась того, что они могли потерять, Вольфгарт, Медба и Ульрика смехом и слезами приветствовали воссоединение семьи. В порыве охватившей их радости позабылись вся горечь и озлобление, что на время их развели.

— Ты пришел спасти нас, — всхлипывала Медба. — Мне так этого хотелось, и вот ты пришел!

— Конечно же, я прискакал к вам, — говорил Вольфгарт, ничуть не стыдясь текущих по лицу слез. — Ты моя женщина, и я тебя люблю. А ты моя малышка, — добавил он, опускаясь на колени и прижимая к себе Ульрику.

— Я боялась, что никогда больше тебя не увижу, — рыдала дочь.

— Никогда не думай так, моя красавица, — увещевал ее Вольфгарт. — Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

Долго они стояли обнявшись, наслаждаясь своим счастьем, а потом к ним подъехал всадник верхом на коне, и Медба даже с закрытыми глазами знала, кто это.

— Зигмар, — сказала она, неохотно отпуская Вольфгарта и сдержанно кланяясь императору, — ты поспел как раз вовремя, чтобы нас спасти, и я тебе навек благодарна.

Зигмар улыбнулся и отвечал ей:

— Ты должна благодарить своего мужа. Я как раз ехал в Рейкдорф, когда мои верховые заметили наших воинов, скачущих на восток. Я пожелал узнать, куда это Вольфгарт ведет шесть сотен моих лучших всадников, и он сказал, что вам грозит опасность.

— Клятвенный камень предупредил меня и показал это сражение, — объяснил Вольфгарт. — Уж не знаю как, Медба, но он дал мне увидеть тебя и Ульрику. Мы с тобой скрепили наши руки над этим камнем, так что, быть может, с тех пор в нем сохранились какие-то чары, нечто такое, что привело меня к тебе тогда, когда ты нуждалась во мне больше всего. И я собрал всех, кого смог, чтобы скакать на восток. Помочь мне захотели многие.

— Знаю, — сказал Зигмар, заметив замешательство Медбы. — Я тоже ему не поверил, но Вольфгарт готов был скакать на восток даже один, и я решил, что будет лучше, если я сберегу его для тебя.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Медба.

Зигмар собирался еще что-то сказать, но вдруг окаменел, пораженный до глубины души. Он смотрел мимо Медбы, и она, еще не обернувшись, поняла, что так потрясло императора. На вершине холма хохотали и радовались Зигульф с Фридлейфром, а Гарр вместе с Орлами королевы мазали кровью их щеки.

— Кто эти мальчики? — потребовал ответа Зигмар.


Вольфгарт догнал Зигмара у реки. Скрестив на груди руки, император смотрел вдаль. Вольфгарт глубоко вздохнул и подошел. Здесь и сейчас Зигмар не был императором и правителем земель от Серых гор до моря Когтей, он просто был его другом.

Зигмар повернул к Вольфгарту голову, но ничего не сказал.

Они стояли у быстрой реки и наслаждались звуками и запахами возродившейся после соприкосновения с воинством тьмы земли. Вода плескалась о камни и журчала в заводях у берега. В мир вернулись песни птиц, и на сей раз здесь звучали дивные трели певчих, а не хриплое карканье воронов и ворон. Вольфгарт даже не подозревал о том, как ему не хватало этого гомона пернатых. Над головой голубым куполом раскинулось небо, по которому летели белые нежные облака.

День выдался прекрасный, вот только если бы Зигмар не…

— Они сыновья Фрейи?

— Да.

— И я их отец, — констатировал Зигмар.

Вольфгарт кивнул, хотя нужды в том не было. Ибо Зигмар не спрашивал, а утверждал.

— Ты знал о них? — спросил Зигмар.

Вольфгарт понимал, что лгать нельзя, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Знал, но Медба заставила меня поклясться, что я ничего тебе не скажу.

— И ты не нарушил клятву, данную азоборнской женщине, — подытожил Зигмар.

— Не нарушил, ибо только так можно сохранить мужскую честь, — согласился Вольфгарт.

— Я могу понять, отчего она не хотела говорить мне. Фрейя не создана для семейной жизни. Ей не нужен муж и любящий отец.

— Верно, — подтвердил Вольфгарт. — Верной и преданной женой ей тоже стать не дано.

— Но ведь они мои сыновья, — проговорил Зигмар и наконец повернулся и посмотрел на Вольфгарта. — Я имел право видеть их, смотреть, как они растут и становятся мужчинами! Они те сыновья, которых у нас с Равенной никогда не было. Кто продолжит мой род, когда я умру, Вольфгарт? Кто?

— Еще не поздно, друг мой, — сказал Вольфгарт. — Ты еще не стар и можешь стать отцом, многие сильные женщины сочтут за честь выносить твоих детей.

Зигмар покачал головой, нагнулся, взял плоский гладкий камень, бросил вдоль поверхности воды и смотрел, как тот подпрыгнул несколько раз перед тем, как затонуть.

— Помню, как ребенком любил так развлекаться.

Вольфгарт нашел такой же камень и тоже пустил его по воде. Бросок Вольфгарта оказался лучше, и гладкий камушек дольше скакал по поверхности реки.

— У тебя всегда неважно получалось, — сказал Вольфгарт и поднял еще один подходящий камень. — Видишь ли, все дело в движении запястья. Вот, смотри.

И снова камень запрыгал по воде, но Зигмар покачал головой.

— Я тот, кто я есть, Вольфгарт, и мне поздно меняться. Равенна была моей любовью, и я поклялся, что другой не будет.

— Зигмар, тебе следует спокойно все обдумать, — негромко сказал Вольфгарт. — Познакомься поближе с этими мальчуганами. Они хорошие парни, сильные, смелые и отважные, в них пылает тот же самый огонь, что заставил тебя построить Империю. Кто знает, какие великие деяния ожидают их, ежели отец станет их направлять?

— Как мне хотелось бы, чтобы все было так просто, друг мой, — отвечал Зигмар, — только на моем пути меняться не дозволено. Этой роскошью могут пользоваться другие, но не я. Я нужен Империи такой, какой я есть, — император-воин.

— Ну а как быть с тем, что нужно не Империи, а тебе самому? Любовь, дружба, семья?

— Если я буду привязан к дому и очагу, то не смогу быть тем, кто нужен этой земле, — ответил Зигмар, глядя через плечо на азоборнов, которые готовились выступать на запад, в Рейкдорф.

Мальчики Фрейи и Ульрика окружили Медбу, как цыплята курицу.

— Я не нужен этим юношам, они азоборны, — сказал Зигмар. — Фрейя никогда не позволит мне забрать их. Именно этого она боится — что я возьму их в Рейкдорф и сделаю наследниками.

— Так и нужно поступить, — заверил друга Вольфгарт. — В конце концов, они твои сыновья. Разве не нужны Империи наследники, сильные правители, которые понесут в будущее твое имя? Ты же сам так сказал.

Зигмар повернулся, оглядывая расстилавшийся перед ним пейзаж, и Вольфгарт заметил, что лицо его морщится от предвестья улыбки.

— Верно, Империи нужны наследники, — сказал Зигмар, хлопнул Вольфгарта по плечу, и друзья вместе пошли обратно, к строящейся колонне азоборнов. — Все вы — мои продолжатели. Каждый живущий на этой земле человек — мой преемник. Всякий, кто сражается и истекает кровью, защищая Империю…

Тут император улыбнулся:

— Все они будут наследниками Зигмара.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Подлое убийство

Мертвецы раз за разом атаковали Марбург. Они цеплялись за камни тонкими костлявыми пальцами и ползли вверх. Нижний город весь кишел гнилыми трупами, неуклюжими и костлявыми мертвяками, которые еженощно бросались на крепостные стены. Марий вместе со своими воинами держал свой участок между главными воротами и восточным берегом, а Альдред оборонял западные стены и башни у ворот.

Марий хватил мечом по шее стонущего трупа, глаза которого светились зеленым огнем, и скинул гниющее тело вниз со стены. Мертвяки боялись его клинка как огня, и граф мысленно поблагодарил восточного короля, который преподнес ему такой бесценный дар. Меч спас Марию жизнь в Мидденхейме, и сейчас тоже. Его воины сражались рядом со своим графом: сталкивали мертвяков со стены, пронзали копьями, рубили топорами и били тяжелыми булавами.

На Мария бросился вооруженный зазубренным мечом скелет, которого он саданул в челюсть. Давно почившего воина покинуло заставлявшее его двигаться оживление, и он рухнул с каменного парапета. Через его останки перелез другой мертвяк и замахнулся топором. Марий блокировал удар мечом, но сила удара откинула его в сторону, и топор задел графа по плечу.

Граф крякнул от боли и обратным ударом сокрушил чудище. Клинок легко прошел сквозь кости, и мертвец осел наземь. Марий отошел от стены и крикнул:

— Встаньте на мое место!

Тут же брешь закрыли, Марий вонзил меч в землю у ног, пошевелил плечом и ощупал его, стараясь понять, насколько серьезно он ранен. Под доспехом, похоже, крови не было, и он постоял, глядя на поля брани.

На всей протяженности стен кипел отчаянный бой, эндальские и югонские воины изо всех сил пытались не допустить мертвяков в город. Мобильный резерв отряда Вороновых шлемов ожидал своего часа у крепостных валов, готовый в любой миг усилить оборону там, где потребуется, только Марий заметил, что они слишком растянулись. Если между защитниками стен возникнут неохраняемые участки, уже ничто не сможет остановить мертвяков, и они пойдут напролом.

Дальше находилась позиция лучников Марики, они спускали тучи стрел, которые пролетали над защищавшими крепостные валы воинами. Над головой сновали стаи летучих мышей. Они кружили над развалинами Вороновых палат и садились на них. Окутывавший нижний город и пристань туман теперь просочился в крепость, он проникал в легкие воинов и вызывал мучительный сухой кашель.

При одной мысли о нем у Мария першило в горле, хотя ему как раз повезло: граф спал в хорошо отапливаемом сухом помещении, куда не забиралась мерзкая дымка. Да, из интрижки с принцессой Марикой удалось извлечь весьма ощутимые преимущества, с улыбкой подумал граф.

Мария окружили несколько его бойцов, и он им признательно кивнул. Словами в подобных случаях он предпочитал не сорить, ибо воины выполняли свой долг, а если кому-то за это требуется благодарность или поощрение, то стоит ли вообще иметь такого воина?

Послышался вопль ужаса, и Марий увидел огромного дракона, который на широко раскинутых гнилых крыльях парил над башнями-близнецами, возвышавшимися по обе стороны от ворот. В него стреляли из луков, но только Марикины стрелы с белым оперением причиняли ему вред. Две боевые машины выпустили по жуткой громадине залпы чугунных снарядов, только все они отскочили от омертвевшей шкуры монстра.

Барбакан накрыло волной ядовитых миазмов, вырывавшихся из пасти дракона. Воины зашатались, на них напало удушье и рвота — тлетворное дыхание монстра делало свое дело. Ведущая в нижний город дорога начиналась от ворот, и со своего наблюдательного пункта за стенами Марий видел, как ворота ветшали на глазах, древесина гнила и ломалась. Сгрудившиеся по другую их сторону мертвяки поднажали посильнее, и разложившиеся за считанные секунды деревянные части ворот разлетелись во все стороны.

В образовавшуюся брешь хлынул поток стенающих мертвяков. Когда Марий увидел это, то понял, что неправильно думать, будто они сражаются без всякой стратегии и военных хитростей. На стены лезли отбросы армии мертвых: неуклюжие трупы, единственным желанием коих было пожирать плоть живых. Новые же атакующие были настоящими бойцами и их чистая ненависть подчинила себе даже смерть.

Доспехи их были древними и ржавыми. Ворвавшись в крепость, они принялись размахивать алебардами и громадными топорами, стремясь поскорее расправиться с защитниками города. Марий оглянулся в поисках Вороновых шлемов, но Ларед уже повел их закрыть пробоину дальше на западной стене.

— Чтоб тебя, Альдред, ведь ты сам отдаешь мне свой город! — процедил сквозь зубы Марий, вытаскивая меч из земли.

Он повел своих бойцов навстречу мертвым ратникам, валом валившим в ворота. В них ливнем полетели стрелы, и с дюжину мертвяков свалились наземь, но тут же вновь встали на ноги, словно торчащие из тел двухфутовые стрелы им были нипочем.

Ютоны оказались отрезаны головным отрядом мертвецов от западной части крепостных валов. Воины со стен заметили грозящую им опасность, и капитаны отправили к ним на выручку солдат, чтобы остановить напиравшего врага. Марий увернулся от тяжеленного топора и сам ударил мечом в зазор между доспехами мертвого воина. Меч прошел сквозь тело противника безо всякого сопротивления, наделенный волшебной силой клинок сиял так, будто его только что разогрели в кузнице. Мертвый воин забился в конвульсиях, разрушались чары, что поддерживали его. Марий отшатнулся и вздрогнул, ибо старую рану в боку внезапно пронзила острая боль.

Граф со свойственным ему изяществом и стремительностью ринулся на мертвецов и рубил головы с легкостью, которая в равной мере проистекала от его воинского искусства и чудного клинка. Воины под предводительством своего графа бились клином, теснили мертвяков и останавливали их стремительное продвижение через ворота.

Сильный удар алебарды пришелся ему в живот, хорошо еще, что древнее оружие мертвяка затупилось, и Марий лишь на миг задохнулся. Он согнулся, но успел садануть мечом нападавшего в пах, не дожидаясь, когда тот снова взмахнет алебардой. Побежденный мертвец с лязгом доспехов грохнулся наземь, а Марий вскочил на ноги. У него возникло ощущение, будто схватка со смертью вливает в него новые силы.

— Тебе меня не убить! — крикнул он, снова стремглав набрасываясь на врага.

Страх исчез, Марий вообще забыл о существовании такого чувства. Он слышал, как за стенами громко хлопает крыльями дракон, но и его не боялся. Ему даже пришла в голову шальная мысль сразиться с чудовищем один на один, как делали герои древних легенд, которые постоянно бились с подобными монстрами. Но все же победу одержал здравый смысл, стоило Марию только увидеть Альдреда и отряд Вороновых шлемов, которые сражались с мертвяками, старавшимися забраться на западные стены.

Эндалы справлялись хуже ютонов. Черные клинки мертвяков безостановочно крушили воинов Альдреда.

— Десять со мной! Остальные — держать ворота! — крикнул Марий.

Даже не взглянув на то, как исполняется его приказ, Марий бросился на помощь эндалам. Над крепостными валами летели звуки волынки, и Марий поражался подобной глупости. Разве, будучи в здравом уме, можно играть во время боя? Полыхнул светом его славный меч и вонзился в поясницу мертвяка, практически разрезав его надвое. Ютоны громили врага мечами и булавами и пробивались к эндалам.

Марий блокировал сокрушительный удар по голове и рубанул по ногам другого мертвяка, обернулся отразить выпад и уничтожил еще двух мертвяков. Может, они были лучшими воинами вражеской армии, но Марий — граф Империи, его меч ненавидел прихвостней тьмы, он жаждал им отомстить, и энергия славного оружия эликсиром вливалась в его жилы, силой растекаясь по телу. Хотя Марий был великолепным мастером клинка, но даже сам не подозревал, что настолько.

Еще один клинок силы сиял совсем рядом в руках у Альдреда, который сражался с гигантским чудовищем — целой горой костей и железа. Словно громадная статуя из базальта, железа и тухлого мяса, монстр размахивал тяжелым топором, сделанным из зубастой челюсти какого-то невообразимо огромного существа.

Альдред бросился с мечом на это чудовище, которое в свою очередь обрушило на него свой страшный топор. Эндальский граф отпрыгнул назад, предоставив Марию шанс атаковать монстра и нанести удар в спину, и клинок сердито вспыхнул, наткнувшись на силу, враждебную вплетенному в металл волшебству.

Когда его клинок ужалил врага, Марий вздрогнул. Он почувствовал, как перед лицом этого монстра испаряются внезапно охватившая его эйфория и дерзкая смелость. Чудище повернулось к нему. В жутком бычьем черепе скалились клыки целой дюжины разных смертельно опасных тварей. Монстр с рыком бросился на него, страшные зубы зацепили звенья кольчуги, и Марий потерял равновесие. Вот взлетел ввысь костяной топор, но на пути смертоносного оружия возник сияющий голубым клинок Альдреда, который остановил его резкое движение вниз и направил в землю.

Пока чудовище пыталось освободить увязший в земле топор, эндальские и ютонские воины окружили его и стали терзать копьями и алебардами. Марий вскочил и, уклонившись от резкого удара топора, направил собственный меч в брюхо врага. Альдред атаковал монстра с другой стороны и всадил Ульфшард ему в бок.

Даже столь могучему существу было не под силу тягаться с таким количеством клинков, и под градом неослабевающих атак кадавр начал разваливаться на части. Мечи Альдреда и Мария крушили тело врага. От него отлетали осколки костей и доспехов. Сражаясь бок о бок, графы Империи рубили гиганта на куски.

Хотя Марий первым заметил удобный миг провести смертельный удар, но нанес его Альдред. Даже в пылу отчаянной борьбы ютон не забыл, что должно оставить славу тому, кто правил в этом городе. Когда чудище грудой костей и ржавого железа повалилось навзничь, Марий услышал неожиданный шум — защитникам наконец-то удалось вновь забаррикадировать разбитые ворота. Чтобы перекрыть вход, по склону скатили повозки, обломки и камни. Завал в бреши выглядел весьма безобразно и вряд ли выдержал бы следующую атаку, но пока что сойдет.

Марий повертел головой, расслабляя мышцы, а потом подошел к Альдреду.

— Вот так схватка, — лаконично произнес он. — Проклятая тварь чуть меня не порешила.

Альдред кивнул — отвечать у него сил не осталось, и Марий взмахнул мечом, отсалютовал эндальскому графу и учтиво ему поклонился. Послышались тревожные возгласы, и не успел Марий определить причину переполоха, как полетел на землю. На него со всей силы обрушился кто-то в тяжелых доспехах.

Марий попытался откатиться прочь, но получил такой удар в голову, что у него искры посыпались из глаз. Тревожные возгласы сменились гневными, но Марий был настолько ошеломлен, что даже не понимал, что происходит. Потом его потащили куда-то, и он изо всех сил пытался нащупать почву под ногами. Он слышал, как ютоны и эндалы кричат друг на друга, но слов понять не мог.

Наконец его зрение прояснилось, и он увидел, как его тащит один из Вороновых шлемов, кажется, командир отряда, хотя имя этого воина он припомнить не мог. Марий перевернулся и выхватил меч. Воин отпрыгнул, Марий вскочил на ноги, и тут к ним подоспел Альдред, который закричал:

— Ларед, что такое ты делаешь, скажи, во имя Мананна?

— Я спасаю тебя от этого вероломного ублюдка! — вскричал Воронов шлем.

— Ты что, с ума сошел?! — спросил Марий. — Я бился вместе с твоим драгоценным графом, ты, дубина стоеросовая! Да, я выпорю тебя за это — получишь сто ударов плетью от самого сильного моего воина!

— Довольно! Вы, оба! — вскричал Альдред. — Вложите мечи в ножны, и никаких порок! Ларед, я же сказал: убери меч.

Воронов шлем взирал на Мария со смертельной ненавистью, и ютон осознал, что Ларед видит его насквозь. Этот человек догадался, что перед тем как подстроить смерть Альдреда, он вознамерился завоевать сердца и умы эндальских воинов. Ларед опасен, и Марий понимал, что необходимо избавиться от него, прежде чем воплощать в жизнь их с Марикой план сделать Марбург своим.

Никто не успел ответить Альдреду, как на крепостные валы упала черная тень. С неба спикировал громадный дракон с оседлавшим его колдуном и, оглушительно хлопая крыльями, приземлился на башни барбакана. Крепость сотряслась до самого основания. Дракон разинул пасть и взревел.

Огромная тварь наводила на Мария ужас, но он тем не менее улыбнулся, ибо сообразил: вот удобный случай избавиться от Лареда.

Если, конечно, чудище и его заодно не прикончит…


— С этого места попадешь? — спросил Гованнон, щурясь на расплывчатые очертания пустых бочек под мешковиной у стен Рейкдорфа, которых отсюда разглядеть не мог. Также не мог сказать, на каком расстоянии они находятся, но Кутвин заверил его, что шагов сто, не меньше.

Снедаемый нетерпением увидеть результаты их трудов, Бизен вцепился в плечо отца.

Хотя Гованнон практически лишился зрения, он все равно почувствовал взгляд Кутвина.

— Хочешь, прибавим еще пятьдесят шагов, я все равно попаду, — сказал лазутчик.

— Прости, — извинился Гованнон.

— У нас получится, пап? — сказал Бизен. — Что, будет большой взрыв?

— Хотелось бы надеяться, сынок. Но не очень большой.

На протяжении недель Гованнон занимался боевой машиной гномов. Он расплавил чуть ли не все запасные части доспехов для того, чтобы выковать прочный цилиндр взамен сломанного. Только каждый раз то не получалось создать нужный центр тяжести, то металл выходил некачественным, с воздушными пузырями, то вес был неправильным. Из-за изъянов смещалось равновесие деревянной подставки мастера Холтвина. А инженерное дело гномов не терпит неточностей.

Но вот наконец-то они создали абсолютного близнеца остальных цилиндров, который полностью соответствовал им по балансу, не имел воздушных пузырей и плотностью точно равнялся исходному творению. Хотя Гованнон вслух никогда не говорил об этом, но в душе тайно мечтал отправиться в горные владения, чтобы услышать возгласы изумленных его мастерством гномов, ибо ему удалось выполнить труднейшую работу.

Деревянная тележка у Холтвина вышла на славу и была изящной копией сломанной, которую вырыли из земли. Сбоку ее украшали резные изображения спасения Гриндана Диплока Кутвином и его битвы с волками. Машина гномов хранилась в кузнице Гованнона, но при всем ее совершенстве и великолепии пока что бездействовала.

Без пороха она была лишь драгоценной скульптурой.

Для своего детища Гованнон выковал множество снарядов, но понятия не имел, как сделать гномий порох, необходимый для функционирования устройства. В отчаянии он заставил Кутвина прочесть отрывки из хранящихся в Большой библиотеке рассказов путешественников, которые во время войн видели подобное оружие в действии. Из них Гованнон почерпнул сведения о том, как действуют эти машины, искусством изготовления коих владели только гномы. Но знать, как работает устройство, и заставить его стрелять — не одно и то же.

С помощью Эофорта они отыскали любопытный ютонский текст. В нем описывалось путешествие торговца по имени Эрлик Войст по землям обширной восточной империи за Краесветными горами, где в день похорон великого короля память о нем почтили громом стрельбы в небо с помощью отличного черного пороха. Войст безуспешно пытался выведать секрет его производства. Разглашать тайну состава черного порошка никто не желал. В конце концов торговец украл порох и попытался опробовать его по пути домой, в результате чего потерял три корабля и ногу.

Процесс познания проходил весьма мучительно: Кут-вин читал медленно, а Эофорт был поглощен собственными исследованиями и не мог им помогать. Пока они занимались каждый своими изысканиями, Гованнон обратил внимание на то, что почтенный Верховный ученый всегда старался находиться в пределах видимости, будто боялся оставаться один в своей собственной библиотеке.

Вооружившись различными вариациями рецепта восточного пороха Войста, они перепробовали уйму пропорций угля, селитры и серы, иногда пробуя добавлять смесь ртути и мышьяка для усиления эффекта. В большинстве своем их поделки сгорали слишком медленно, тогда как другие пробивали дымящиеся дыры в стенах кузницы и устраивали пожары, грозящие сжечь Рейкдорф. После этих инцидентов Альвгейр пригрозил запретить их эксперименты, но Гованнону пока что удавалось убедить маршала в важности своих исследований.

— Ты считаешь, мы достаточно далеко, кузнец? — спросил Кутвин, прерывая ход мыслей Гованнона.

— Да, — отвечал он. — Кажется.

— Кажется?

Гованнон кивнул:

— Я почти что уверен. В эту новую смесь добавлен экстракт смолы, который должен замедлить взрывную реакцию. Теперь сила удара должна получиться достаточной для того, чтобы мы могли контролировать стрельбу из боевой машины и не опасаться того, что ее разорвет на части.

— Или нас, — добавил Бизен. — Мы же не хотим тоже разлететься на части, а, пап?

— Нет, сынок, мы не разлетимся, — заверил его отец.

— Что ж, если ты в этом уверен, — сказал Кутвин.

— Уверен. Зажигай стрелу.

Кутвин сунул намоченный в масле наконечник стрелы в огонь, и Гованнон услышал, как он натянул тетиву.

— Лучше заткните уши, пока летит стрела, — предупредил Гованнон, когда лук разогнулся.

Горящее древко пролетело по воздуху и вонзилось в мешковину. Почти что в тот же миг раздался взрыв, а из мешка вырвался оранжевый столб. Вверх взметнулся едкий дым, и оттуда, где стояли бочки, вылетело черное облако.

Кутвин и Бизен повели вперед Гованнона, у которого в ушах все еще звенело от оглушительного взрыва. От бочек остались лишь щепки не больше мизинца ребенка. Участок стены почернел, и сверху на них раскричались рассерженные воины.

— Извините! — махнул им рукой Кутвин.

— Сработало, пап? — спросил Бизен, переворачивая палкой тлеющие щепки.

— Как сказать… — Несмотря на затуманенное зрение, Гованнон смог оценить размеры черной обожженной отметины на стене.

Даже с добавлением смолы взрыв оказался слишком силен. Боевую машину разорвет. Их новая смесь оказалась непригодной, а потому Гованнон достал счетные палочки и занялся вычислениями. Он выкрикивал цифры, которые записывал Кутвин, и сыпал новыми идеями относительно того, как замедлить скорость и взрывную силу.

Пока кузнец занимался расчетами, из-за угла показался отряд всадников. Не успел Гованнон услышать рокочущий голос их предводителя, как уже догадался, кто к нему пожаловал, и приготовился встретить ярость маршала Рейка.

— Что б тебя, кузнец! Чем ты тут, во имя Ульрика, занимаешься? Я уже предупреждал тебя об испытаниях огненного порошка! — бушевал Альвгейр, спешиваясь и размашисто шагая к Гованнону, который чувствовал запах пота и ярости, волнами накатывающий от главного воина Рейкдорфа.

— Ах, это ты, Альвгейр, — сказал Гованнон. — Верно, ты меня предупреждал, я отлично это помню.

— Тогда почему ты пытаешься обрушить стены города с его помощью?

— Ты говорил, чтобы я не сжег город, — напомнил Гованнон. — Поэтому мы вышли из Рейкдорфа и пришли сюда. Может, стена и правда немного закоптилась, но осталась цела.

— «Немного закоптилась»?! — взвился Альвгейр, ударив по обуглившейся древесине. — Да ты чуть дыру в ней не пробил.

— К научному открытию ведут… пробы и ошибки.

Альвгейр двинулся вдоль стены, сверкая глазами и пытаясь сдержать гнев. Гованнон хотел напомнить ему о том, что может получиться в результате, но знал: сперва Альвгейру нужно выпустить пар, а потом уже он будет способен прислушаться к голосу разума.

— Чтоб вас всех! Мы обречены, если для нашего прогресса требуются эксперименты слепца, простофили и охотника, — раздраженно заявил Альвгейр. — И скажи, разве ты не обещал сделать мне меч? Я же поручил тебе выковать самый лучший клинок в этих землях, и ты собирался сковать мне его к первому снегу!

— Пока что снега нет, — заметил Гованнон, поднимая лицо к небу.

— Нет, но пойдет самое большее через неделю, а я еще не видел никакого намека на меч.

— Будет тебе меч, маршал, — пообещал Гованнон. — И еще кое-что куда более впечатляющее, насколько я могу судить.

— О чем это ты? — спросил Альвгейр, и Гованнон услышал в его голосе интерес: а вдруг неведомое оружие гномов действительно может заработать. — Что, получилось?

— Нет, — устало ответил Гованнон. — Пока что нет, но мы уже близки.

— Этого недостаточно, Гованнон, — предупредил Альвгейр. — Или сделай так, чтобы машина начала действовать в ближайшие несколько дней, или же я погружу ее на телегу и отправлю на Восток, к гномам. Ясно я выразился?

— Вполне, — отвечал Гованнон.


Дракон затрубил, и его громогласный суховатый рев пронесся над крепостными валами. Марий бросился наземь, спасаясь от едкого дыма дыхания монстра. Когда его окатило жаром, граф ютонов понял, что на сей раз это был просто жгучий выдох давным-давно мертвых легких, а не губительные пары, от которых у людей от костей отваливалось мясо.

Воины с криками разбегались прочь от страшной твари. Крепко вцепившись в меч, словно можно совладать со страхом, просто сжимая клинок с вплетенным в металл оградительным волшебством, Марий перекатился на бок. Невероятно, но, похоже, это помогло, потому что перед лицом самого страшного из всего, что ему довелось повидать за свою жизнь, он стал бояться меньше.

Пустые глазницы монстра горели изумрудным огнем. Восседая верхом на громыхавшей костями шее, надо всеми возвышался всадник. Его латные рукавицы потрескивали энергиями тьмы, которые вливались в мертвого дракона и наполняли неживое тело подобием существования. Вокруг роились зловонные тучи жирных мух-кровососов и плотоядных тварей, готовых поживиться останками павших от дракона.

Из-под капюшона всадника на застывших в страхе смертных взирали горящие огнем глаза черного колдуна, будто он понимая, что где-то здесь, в пределах досягаемости, находятся правители города.

— Альдред! — крикнул Ларед и бросился к эндальскому графу. — Назад!

Марий почувствовал на себе пустой взор абсолютного зла, но рукоять меча у него в руках стала горячей, и чары всадника миновали его, не причинив вреда.

Когда на Мария вновь нахлынуло чувство неуязвимости, он улыбнулся и расслабил пальцы, сжимавшие обвитую медью рукоять. Дракон качнулся и двинулся вперед неуклюжей походкой. Он напомнил Марию выброшенную на берег рыбину или живущих на утесах над Ютонсриком ширококрылых птиц, которые прекрасно летали, но по суше еле передвигались.

Дракон махнул когтистой лапой, и с полдюжины воинов из отряда Вороновых шлемов повалились наземь, обливаясь кровью. Голова монстра резко нырнула вниз, и он схватил с земли еще одного. Человек закричал, но вопль тут же оборвался, когда дракон перекусил его надвое. Ларед пытался оттащить Альдреда назад, но, к чести графа Марбурга, надо сказать, что тот не двинулся с места. Меч Ульфшард сверкал волшебным огнем, ясный свет отражался от тусклых чешуек, присохших к драконьим костям. Ютоны и Вороновы шлемы пытались поразить чудище длинными пиками, но острия скользили по шкуре или отскакивали от твердых как железо костей. Вокруг дракона кружили десятки воинов, бросали копья и наносили удары алебардами. Марий держался за спинами бойцов, стараясь не приближаться к страшным когтям и зубам монстра.

Всадник с огненным взором подался назад, и по крепостным валам пронесся порыв жаркого ветра южных пустынь. Эндальские воины с воплями попадали на колени — их тела поразила черная магия. Плоть несчастных на глазах сморщилась и разложилась, кости сделались ломкими и рассыпались. Марий чувствовал бурлящие вокруг него энергии, но оставался цел. Злое колдовство не тронуло и Альдреда. Все-таки здорово иметь меч, на который наложили чары эльфы или чужеземные короли.

Мощная магия ошеломила Лареда, кожа у него сделалась мертвенно-бледной. Шея дракона качнулась вниз, он разинул пасть, из которой все еще стекала кровь и свисали кишки последней жертвы. Предводитель Вороновых шлемов вонзил меч в пасть монстра и сломал несколько зубов. От черепа отскакивали стрелы, меж ребер вонзился большой дротик, посланный боевой машиной. Альдред устремился на помощь Лареду, но тот оттолкнул его.

— Назад! — крикнул он.

Он отвлекся лишь на миг, но это дорого ему обошлось. Челюсти дракона сомкнулись у него на голове и плечах. Тело Лареда отверзлось, словно полный крови бурдюк, верхняя часть отделилась от торса. Альдред выкрикнул имя своего капитана, к нему подоспел Марий и обрушил меч на голову дракона.

Его ярко пылающий клинок рассек кость черепа, от которой отлетел обломок размером с кулак. Дракон взревел и хотел схватить нового врага зубами, но Мария уже не было на прежнем месте. Он нырнул под челюсть монстра, очутился слева от него и вонзил меч ему в глаз. Из раны вырвалась струя зеленого пламени.

Теперь Альдред бросился на чудовище, Ульфшард пылающим узором рассек его морду. Дракон встал на дыбы и хлестнул лапой. Коготь разрезал грудь Альдреда, и эндальский граф пошатнулся. Из глубокой раны полилась кровь, он повалился наземь.

Марий подбежал к раненому Альдреду, но всадник в капюшоне швырнул в него из железных пальцев разветвленную черную молнию. Охваченный злой силой мертвого колдуна, граф закачался, по жилам разлился нестерпимый холод, волшебство меча изо всех сил сопротивлялось нахлынувшей тьме.

— Будь ты проклят! — вскричал Марий, скорее рассвирепев, чем испугавшись. — Только не это!

Его меч ярко вспыхнул, и вплетенные в металл волшебниками Небесной Башни Божественного Дракона заклинания тысячелетней давности спасовали пред смертоносной энергией черного колдуна. Клинок Мария вспыхнул, подобно солнцу, по всей его длине летели искры — это таяла магия. А потом меч взорвался сияющими лучами света, которые спиралями устремились ввысь, сопровождаемые звуками колоколов и бьющегося в далекой башне стекла.

Черная магия колдуна в полную силу обрушилась на Мария, но через несколько секунд поток ее иссяк. Граф поморгал, пытаясь избавиться от круживших перед глазами черных мушек, и увидел Альдреда, который стоял перед вздыбившимся драконом, выставив перед собой светящийся голубым огнем Ульфшард, который засасывал в себя черные молнии колдуна.

Казалось невозможным, что какой-либо меч, пусть даже заговоренный, смог пережить такой удар, но Ульфшард был древним клинком бессмертного заморского народа эльфов. Тамошние кузнецы владели искусством магии и знали секреты волшебства еще до того, как человечество выбралось из грязных горных пещер. Эльфы сковали этот меч с доскональным пониманием магии и того, как победить посвятивших себя служению злу.

Сильна была магия колдуна, но все же оказалась слабее вплетенных в древний Ульфшард сил. Марий изумленно взирал, как Альдред, истекая кровью из смертельной раны на груди, опустил свой клинок и направил гибельные энергии тьмы вниз. Земля у ног графа обуглилась, вмиг всякая жизнь покинула ее, и черная магия рассеялась по прочной скале, на которой стояла крепость.

По воздуху пролетела стрела с белым оперением и воткнулась в грудь колдуна, который гневно взвыл. Вот еще одна стрела, ярко вспыхнув ясным светом, пронзила черную хламиду, и колдовству мертвеца пришел конец. Когда к Марию стали возвращаться силы, он увидел Марику, которая спокойно приближалась к восседавшему на драконе всаднику и спускала в мертвую тварь стрелу за стрелой. В ее руках сиял лук. Вплетенные в дерево серебристые нити пылали тем же ясным голубым огнем, которым светился Ульфшард.

В темного колдуна вонзились очередные стрелы, и Марий почувствовал обуявшее существо отчаяние, ибо волшебство эльфов разорвало связь между колдуном и его хозяином. Марий вскочил на ноги, Альдред упал на колени и завалился на бок, Ульфшард выпал из его рук. Марика послала под капюшон чародея еще одну стрелу.

Он страдальчески завизжал, с дракона посыпались чешуйки, а из сочленений суставов — костяная пыль. В оставшемся драконьем глазе угас зеленый огонь, и Марий понял, что пришел черед смертельного удара. Он подхватил упавший меч Альдреда и бросился на пошатывающегося дракона. Ульфшард сиял всей силой, вложенной в него древним кузнецом и волшебником.

Марий обрушил на шею дракона голубой клинок, который перерубил громадные кости толщиной с торс человека с такой легкостью, будто крушил хрупкую глину. С ревом полетела наземь голова, и словно смерч пронесся по заваленной костями пустыне. Перед лицом волшебства Ульфшарда воля колдуна более не могла оживлять давно умершего зверя, и он начал распадаться на части, осыпаясь костями, иссохшейся плотью и хлопьями праха.

Крылья дракона поникли и на глазах истончились, их сдуло, словно пепел со старого кострища. Громадный остов разрушился, и черный колдун упал на землю. Одежды его взметнулись, капюшон слетел с головы, обнажив отталкивающую физиономию со впалыми щеками, бледной кожей, заостренным подбородком и ртом, полным похожих на иглы зубов. Марию его запавшие фиолетовые глаза показались человечьими. Это преданное Нагашу зло оказалось не безобразным порождением тьмы, оно когда-то было человеком.

Переметнувшимся на сторону зла и наполненным противоестественными силами, но все же человеком.

Тело колдуна было усеяно ярко светящимися стрелами. Белые с золотом древки подрагивали, словно глубже вгрызались в его поддерживаемое магией существо. Колдун зашипел и обнажил клыки, но Марий видел, что он смертельно ранен стрелами Марики и почти лишился сил.

Марий приблизился к нему и нанес удар Ульфшардом по шее, клинок рассек плоть колдуна с той же легкостью, с которой недавно покончил с драконом. Некромант умер с проклятием на губах, но пока голова летела по воздуху, тело вспыхнуло внутренним огнем, который пожрал его за тот миг, что потребовался Ульфшарду, чтобы очертить дугу.

Налетел холодный ветер, вдоль крепостных стен пахнуло зловонными испарениями — это штурмующие цитадель мертвяки свалились грудами разлагающихся костей. Восставшие из мертвых корсары на пристани тоже попадали наземь, окровавленные трупы, которые только что терзали смелых защитников Марбурга, упали на землю, ибо пришел конец темной воле, придававшей им силы.

За стенами оставались еще тысячи мертвяков, но на сей раз сражению пришел конец.

Что было на руку Марию.

Он вложил Ульфшард в ножны — и нисколько не удивился, когда меч устроился в них как влитой, несмотря на то что был на целую ладонь длиннее предыдущего клинка.

К нему подбежала Марика и обвила шею руками. Она крепко обняла графа, и он ответил ей тем же, хотя скорее машинально, нежели сердечно.

— У нас получилось! — вскричала принцесса. — Они мертвы!

Марий взглянул на разлагавшиеся останки колдуна и дракона. Рядом с ними лежали трупы Альдреда и Лареда.

Интересно, о чьей смерти говорила Марика. Хотя, поразмыслив секунду, Марий пришел к выводу, что это не имеет значения.

— Да, дорогая, у нас получилось, — сказал он и довольно усмехнулся. — Получилось.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Цена знания

Эофорт быстро шел по темным улицам Рейкдорфа. Страх придавал ему сил. Улицы города, когда-то такие привычные и уютные, теперь казались грозными и незнакомыми. Каждый поворот сулил неизвестность, каждый шаг отзывался странным эхом, словно город существовал за пределами миров и в нем не действовали законы природы.

В небе низко висела серповидная луна. Эофорт знал, что в Рейкдорфе сейчас находятся тысячи людей: столичных жителей и беженцев со всей Империи, а потому мысль о пустынном городе совершенно абсурдна. В каждом закоулке ютились беженцы из Марбурга и Ютонсрика, южане из деревень у Серых гор и жители не столь отдаленных поселков, спасавшиеся здесь от постепенно стягивающегося кольца мертвяков, которые надвигались с востока и севера. Но в Рейкдорфе нашли убежище не одни только беженцы. Город напоминал вооруженный лагерь: по многим домам расквартировались воины, в основном унберогены, потому что в здешних краях их было большинство, но также собралось много азоборнов и бригундов, которые пришли из разоренных родных земель.

До Эофорта долетали лишь обрывки новостей со всех концов Империи, ибо он настолько увяз в исследовании истории Наташа, что едва ли помышлял о чем-то другом. Голова постоянно болела, причем его страдания изо дня в день нарастали и усиливались, словно мертвый некромант схватил его и затягивал в древние страницы рукописей, собранных на библиотечных полках. В легких свистело дыхание, каждый шаг мучительно отдавался в груди. Эофорт знал, что к нему прикован взгляд некроманта, который глумится над предпринятой им попыткой раскрыть тайну и помочь Зигмару его победить. Но победа была невозможна, а потому Нагаша забавляли потуги Эофорта, попусту тратившего время на бесплодные поиски.

И все же Эофорт кое-что нашел…

Вовсе не способ одолеть некроманта, а особенность характера, которую авось удастся использовать. Он спешил принести то, что отыскал, в Большую палату Зигмара, только расстилавшаяся перед ним улица, казалось, вела в бесконечность. Из беспорядочной кипы в его руках падали свитки, в глазах темнело, сердце мучительно трепыхалось.

Два дня назад Зигмар вернулся в Рейкдорф. Когда он вместе с Вольфгартом и азоборнами въезжал в Восточные врата, развеялось навалившееся на город отчаяние. Даже новость об участи армии Фрейи не омрачила настроение жителей Рейкдорфа. Зигмар не терял времени даром и тут же приказал усилить оборону столицы унберогенов, а каждому кузнецу точить клинки и чинить доспехи.

Каждый мужчина, женщина или ребенок изо всех сил старались делать, что могли, носили охапки стрел на стены, устраивали полевой госпиталь для раненых и брались за любую работу, лишь бы помочь. Ни один не отлынивал, и радовало ощутимое братство и общность людей, царившие в Рейкдорфе.

И все это окажется тщетным, если Эофорт не сможет добраться до Большой палаты Зигмара.

Миг прозрения посетил его, когда за высокими стрельчатыми окнами библиотеки уже совсем стемнело. И только тогда, когда в одно мгновение погасли все освещавшие стол двенадцать свечей, Эофорт понял, что остался один.

На него надвигался мрак и шорох чего-то невидимого в темноте. Из дальних залов библиотеки к нему приближались слабые проблески света, нестройный хор свистящих голосов, насмехавшихся над потугами распознать замыслы их хозяина.

Эофорт обругал себя за то, что столь неразумно позабыл о времени. Он позволил мертвякам проникнуть внутрь и теперь заплатит за это. В груди ученого старое сердце выбивало нечеткий ритм, левая рука болезненно затекла. Эофорт сжал пальцы и постарался ускорить ток крови. Сердце у него было слабым, опасно подвергать его такому напряжению.

Эофорт прислонился к каменной стене дома, стараясь собрать силы. Услышав за спиной шепот, он обернулся, вцепившись в свитки, которые поспешно схватил со стола в темноте, перед тем как ринуться на улицу. Лунный свет заливал мир холодным безжалостным светом, тени виделись там, где их не должно было быть. Они скользили по булыжнику мостовой и стенам ближних домов, удлинялись и раздувались, превращаясь в вытянутые фигуры с черными плоскими невыразительными лицами и тонкими длинными руками с крючковатыми когтями.

Они приближались к Эофорту и при этом переговаривались и скрежетали невидимыми зубами, скребли по камню иллюзорными когтями. Они подходили все ближе, и ученый, оттолкнувшись от стены, с трудом поковылял вперед по дороге, тяжелое дыхание мучительно вздымало его грудь. Было холодно, дыхание облачком пара вырывалось изо рта, но он весь вспотел.

Несмотря на тошноту от дурного запаха кипящего хмеля, Эофорт пошел вниз по улице Пивоваров. Он качался, словно пьянчужка, что в надежде на выпивку околачивается у черного хода пивоварни.

За ним по стенам домов следовали тени, вот донесся визгливый хохот, краем глаза удалось различить мельком проносившиеся фантомы. Казалось совершенно невозможным то, что он один видел этих призраков и что по пути ему не встретился ни один человек.

Может, сейчас он уже скитается в мире мертвых — живая душа, которая непонятно как переместилась неведомо куда. Враг преследует его, опасаясь того, что Эофорт узнал и может передать Зигмару. Мертвецы сочли, что ему известно нечто, способное им навредить. Это соображение вынудило его ускорить шаг и заставить несчастное тело брести вперед.

Ученый сжал висевший на шее серебряный кулон в форме голубки и помолился Шаллье. Эту молитву он не произносил вслух с детства:

— Милосердная Шаллья, кроткая и нежная, помилуй меня, беспомощное дитя твое, — сказал он, чувствуя, как с каждым словом ослабевает могильный холод. Он попытался припомнить другие молитвы, в особенности к Морру и Таалу. Морру он бы помолился потому, что этот бог ненавидит восставших из мертвых, а Таал дарует радость бытия.

— Ныне, когда отхожу я ко сну, молюсь Морру и вверяю ему душу мою, да сохранит…

Слова Эофорта прервал дикий злобный рык, и дорогу впереди преградила стая волков: мерзких разложившихся тварей с торчащими из-под паршивой грязной шкуры костями. То были гнусные исчадия тьмы. Они не выли, но скалили ломаные зубы и наступали крадучись, хромая и неловко припадая на поврежденные конечности. Но как бы ни были звери перекалечены, Эофорт не питал никаких иллюзий и прекрасно понимал, что ни убежать, ни пережить их нападение не сможет.

Обойти волков не выйдет. Обернувшись, старец увидел на улице бормочущие тени, которые тянули к нему длинные руки. Не получится добраться до Большой палаты. По другую сторону располагались Сады Морра. Пришлось ему свернуть на улицу Храмов — единственное место, которое, быть может, дарует ему убежище.

Они последовали за ним, только медленно, словно боялись идти в обитель богов. Божества присматривали за людьми, а приспешники некромантов были им самыми ненавистными врагами, ибо мертвые не молятся никому.

Все еще сжимая изображающий голубку кулон, Эофорт поспешил вперед по улице, а следом за ним по пятам шли волки и тени, насмехавшиеся над его слабой попыткой спастись. Вот он увидел здание, которое искал, и тут его грудь пронзила острая боль. Эофорт даже охнул. Он споткнулся, выронил еще несколько свитков и заскрипел зубами от невыносимой боли, сковавшей левую часть груди. Эофорт не был лекарем, но все равно понял, что от такого напряжения его старое сердце вот-вот сдаст.

Он закричал и стукнул в дверь храма, боль пуще прежнего затопила все его старческое тело, и книжник сполз по каменной стене наземь.

— Помогите… — попытался крикнуть Эофорт, осознавая, что такого тихого вопля о помощи никто, скорее всего, не услышит.

Тени приблизились, волки оскалились.

— Во имя Шалльи, помогите! — из последних сил крикнул он.

И тут случилось чудо. Улицу затопил серебристый свет, от которого призрачные охотники попятились, попрятались по темным углам. Волки тоже отпрянули от света, ибо явно боялись его. Они выжидали, и в их пустых глазницах плясали огни факела.

Эофорт потянулся к свету, ибо зрение его уже туманила серая пелена.

В дверях появилась женщина, прекрасная, словно сама богиня милосердия и врачевания. У нее из-за спины падал свет, который смягчал резковатые черты лица и сиянием окружал голову. Глядя на нее, Эофорт ощущал, как сердце зашлось у него в груди.

Никогда за целую свою долгую жизнь он не видел никого столь прекрасного.

— Моя госпожа… — проговорил он. — Ты пришла ко мне…

Верховная жрица Алесса из храма Шалльи опустилась подле Эофорта и положила голову старика себе на колени. Она окинула взглядом улицу, и при виде ее суровых глаз волки предпочли спастись бегством. Ни одна темная тварь не могла без страха встретить такой святой и чистый взгляд.

Эофорт чувствовал, что соскальзывает в темноту, и пытался заговорить, только слова не выходили.

— Успокойся, Эофорт, — утешала его Алесса, которая сразу поняла, что он умирает. — Те, что преследовали тебя, сбежали.

— Мне нужно… поговорить с Зигмаром, — сказал старец, и по щеке его стекла слеза. — Зигмар должен узнать, что…

Алесса вытерла слезинку и предложила:

— Скажи мне. Я передам ему все то, что ты поведаешь мне. Обещаю. Каковы будут твои последние слова в этом мире?

Эофорт приблизил губы к ее уху и что-то прошептал Верховной жрице вместе с последним вздохом. Закрывая глаза, он увидел, как окаменело ее лицо, и скользнул в объятия Морра, ужасаясь тому, что она не поняла его слов.

Вдалеке он услышал волков.

И затем — тишина.


Зигмар опустился перед телом своего советника и закрыл глаза. Он схватил Эофорта за руку и горько пожалел, что его не было с другом в последние минуты. Война с Нагашем уже дорого обошлась Империи, но никогда еще цена не была так невыносимо высока. Наступление армии восставших из мертвых губило друзей и союзников, но ни один не был так ему близок, как Эофорт.

Почтенный советник лежал на кровати Зигмара в Большой палате. Казалось, что он просто уснул и скоро проснется, а потом потребует подслащенных медом овсяных хлопьев, которые так любил. У кровати лежали, свернувшись клубком, Лекс, Кай и Ортульф. Собаки чувствовали горе хозяина и не навязывались. Удостоверившись в том, что он в самом деле не нужен, Кай зевнул и потянулся.

Эофорт наставлял Зигмара в самые сложные времена его правления. Мудрыми советами и нажитой годами прозорливостью он охлаждал унберогенский пыл в сердце Зигмара, который порой грозил уподобить его военачальнику норсов. Зигмар потерял отца, любимую и несколько лучших друзей. Сложным был путь, но он шел по нему, всегда зная о том, что можно положиться на мудрый совет Эофорта.

Спокойным было лицо умершего старца, тусклый свет разгладил страдальческие морщины и осенил чело спокойным достоинством. Ушла боль, терзавшая старика, и Зигмар пытался найти утешение хотя бы в этом, но не мог не кручиниться, что навеки лишился друга. На краешек кровати присела Элсвит. Она положила руку на плечо Эофорту и ждала, когда император отпустит ее.

— Как ты думаешь, что же все-таки произошло? — спросил Зигмар.

Элсвит вздохнула:

— Сердце у Эофорта остановилось, вот все, что я знаю. Понимаю, тебе хотелось бы заполучить еще одну причину ненавидеть Нагаша, но я не могу тебе ее предоставить.

— Думаешь, мне этого надо? — рявкнул Зигмар. — Что, нынче ты сделалась преемницей ведьмы?

Целительница нахмурилась и подалась вперед со словами:

— Ты потерял своего друга, и на сей раз я тебя прощаю, но если ты еще раз скажешь мне такое, то больше меня в Рейкдорфе не увидишь.

— Прости, — тут же раскаялся Зигмар. — Просто я думал, что он будет…

— Всегда рядом? — закончила за него Элсвит.

— Да, хотя я знаю, что это глупо, — пожал плечами Зигмар.

— Удивительно, что с такой болезнью сердца он прожил так долго. Здоровье у него было не очень.

— Я даже не знал.

— Он не хотел тебе говорить. Из лучших побуждений ты заставил бы его удалиться от дел.

— Вероятно, я должен был это сделать. Он бы дольше прожил.

— Только не Эофорт, — покачала головой Элсвит. — Если бы ты заставил его уйти на покой, то наверняка бы его этим убил.

— Что такое ты говоришь?

— Мужи, такие как Эофорт и как ты сам, так просто в тень не уходят. Если лишить человека дела всей его жизни, что ему остается? Вспомни Беортина. Когда у старика воспалились суставы и в кузнице вместо него стал работать Гованнон, то он потерялся и не знал, что с собой делать. Лишенный цели в жизни, он не нашел, ради чего стоит жить, и через год умер. Как ты думаешь, отчего Гованнон продолжает трудиться, хотя почти что ослеп? Он знает, что его ждет то же самое. Что бы ты делал, если бы не был императором?

— Не знаю, — сознался Зигмар.

— Ты бы стал разбойником или наемником, — сказала Элсвит. — Ты живешь ради кровопролития и сражений, и хотя ты император и говоришь, что жаждешь мира, но тайно радуешься, что это тебе не грозит.

— У тебя сердце целительницы, но язык змеи, сказал Зигмар.

— Я говорю то, что думаю, — отрезала Элсвит. Мне довелось повидать столько унберогенских юношей, которых приносили ко мне с самыми страшными ранами, полученными на войне, что я никогда не поверю ни единому воину, который заявляет, что хочет мира, а сам норовит замахнуться мечом или топором. Или молотом. Ты же сам знаешь, что я права.

— Может, и права, — сказал Зигмар, — но я все же могу скорбеть о друге, верно?

— Конечно же, можешь, дуралей ты эдакий. — Элсвит улыбнулась и стала прекрасна. — Я же не сказала, что не можешь. Не горюет об этом старце только каменное сердце. Вполне вероятно, что его советы спасли больше жизней, чем твой молот.

Зигмар покачал головой. Не успеешь глазом моргнуть, как острый язык Элсвит в один миг вознесет хвалу и горько упрекнет.

— Эофорт давал советы еще моим отцу и деду, сказал император. — Я помню его с тех пор, как был совсем маленьким мальчиком. Мне казалось, что он всегда наставлял унберогенских королей, и я думал, так будет вечно. Теперь, когда его не стало, я словно… брошен на произвол судьбы… Будто внезапно пропала путеводная звезда, что сияла надо мной, а я даже не осознавал этого.

— Эофорт был отличным советником, но ты всегда был императором. Раньше ты правил с его помощью, теперь будешь править без него. Ты окружен преданными друзьями, они помогут. Как бы то ни было, ты и без меня все это знаешь, и зачем я только время трачу, рассказывая тебе об этом.

— Потому что это твоя работа — исцелять, — улыбнулся Зигмар. — Ты помогаешь людям.

Элсвит фыркнула, собирая свои вещи.

— Только тем, которые в этом нуждаются, — сказала она и на прощание потрепала Зигмара по плечу.

— Что, разве его не колдовство Нагаша убило? — с сомнением переспросил Альвгейр. — Она уверена? Откуда она может знать наверняка?

— Уверена, — отвечал Зигмар, меря шагами Большую палату. — Эофорт просто состарился. Думаю, мы порой даже сами забывали, насколько он стар.

Альвгейр вздохнул и поднял кружку с пивом:

— Он был хорошим человеком и отличным другом. Мне будет его не хватать.

— Будет не хватать нам всем, — согласился Вольфгарт и тоже поднял кружку.

Каждый из собравшихся в Большой палате отсалютовал отлетевшей душе ученого своей кружкой и пожелал ему легкого перехода через врата Моррова царства в чертоги бога волков. Хотя Эофорт не был воином, душа его была душой истинного борца, и Зигмар не сомневался, что его там приветствуют как истинного сына Ульрика.

— За Эофорта, — сказала Медба, обнимая одной рукой Вольфгарта, а другой — Ульрику. — Пусть его вновь наполнит сумасбродный огонь юности, когда он побежит средь волков.

По возвращении с Востока семья Вольфгарта была неразлучна, как будто угроза смерти упрочила их связь.

Иногда нужно едва не лишиться кого-то очень любимого, чтобы вспомнить, как он тебе дорог.

А порой приходится терять любовь навсегда, подумал Зигмар, касаясь золотой булавки, которая скрепляла накинутую на его плечи медвежью шкуру.

Она была сделана в форме свернувшейся змеи, кусающей свой хвост. В счастливые времена с потрясающим искусством выковал ее мастер Аларик и выгравировал по змеиному телу знаки двухвостой кометы. Эту брошь Зигмар подарил Равенне в знак их любви, но по милости предателя Герреона драгоценность вернулась к нему слишком скоро.

Альвгейр предложил Зигмару кружку с пивом. Несмотря на манящий запах, император покачал головой.

— Больше всего мне бы хотелось забыться в пивном дурмане, но сегодня вечером необходимо сохранить ясную голову.

Маршал Рейка пожал плечами.

— Наверное, это мудро, — решил он и осушил кружку. — Хотя самым мудрым среди нас всех был Эофорт.

Как и Эофорт, Альвгейр служил еще отцу Зигмара, и смерть старого друга сильно ударила по нему. Тяжко терять воинов в бою, но каждый командующий учится мириться с этим. С точки зрения Альвгейра, гораздо хуже приходится тогда, когда теряешь друзей из-за, например, слабого сердца. Полные противоположности друг друга, Альвгейр с Эофортом были настоящими друзьями.

Зигмар хлопнул Альвгейра по плечу и продолжал кружить по Большой палате.

Воин, которого Медба назвала Гарром, стоял у дальней стены, сложив на груди руки. Непросто было понять выражение его лица. Зигмар видел, что он насторожен, и это было вполне объяснимо, ибо ему поручили охранять мальчиков. Свирепый облик воина пришелся Зигмару по душе. Когда начнется бой, Орлы королевы Фрейн окажутся очень кстати.

После боя с войском вампира Зигмар кратко поговорил с Гарром и заверил, что в Рейкдорфе мальчиков никто от него не заберет. Воин удовлетворенно кивнул. Но после прибытия в Рейкдорф сыновья Фрейи на люди не показывались.

Мастер Аларик сидел на пузатом бочонке гномьего эля. Его доспехи мерцали в тусклом свете очага, рядом стоял топор, который он прислонил к бадье с углем. При виде старого друга Зигмара затопила радость, но его поведение и несдержанность на том холме, где они спасли Медбу и азоборнов, дали повод к строгой выволочке и лекции на тему надлежащего этикета при встрече друзей. Гномы Аларика слонялись у стен Большой палаты и критически их осматривали, словно сокрушаясь по поводу того, что люди сотворили с прекрасным домом, который для них возвел горный народ.

Талеутенский отряд Красных косарей представлял их капитан, воин по имени Леодан. Зигмар видел, как он бесстрашно скакал в самую гущу мертвяков. Искусство его было велико, но чего-то ему не хватало, что-то с ним было не так. Правда, в данный момент Зигмара не волновало, насколько нормальны те, на кого он рассчитывал на поле боя. Они будут сражаться, и этого довольно.

— Элсвит говорит, что колдовство тут ни при чем? — возмутился Вольфгарт. — Так зачем же старец спешил к храму Шалльи? Они обрушили на него злые чары, поэтому он бежал за помощью к богине милосердия. Это же очевидно, по крайней мере, мне.

— Вполне может быть, что ты прав, — не отрицал Зигмар. — Очень может быть, только сейчас уже все равно. Эофорт мертв, и, когда жрецы Морра закончат подобающие обряды, я похороню его на почетном месте на холме Воинов. А сейчас нам надо обсудить другие вопросы.

— Далеко ли мертвяки от Рейкдорфа? — спросил Гарр. — Что говорят твои лазутчики?

— Они уже рядом, — ответил Зигмар. — На берегу Рейка, возле Ворлица Кутвин видел волчьи стаи и падальщиков.

— Два дня пути, — сказал Вольфгарт.

— Наконец-то Кутвин отлепился от Гованнона, — фыркнул Альвгейр, снова наливая себе пива. — Они столько недель маялись с этой машиной, а она все равно не работает.

Зигмар уже собирался что-то сказать маршалу, но Медба его остановила, легонько покачав головой. Тогда он взглянул на мастера Аларика, но если даже рунный кузнец понял, о чем говорил Альвгейр, то вида не подал.

— Разведчик что-нибудь донес о численности вражеского войска? — спросил Леодан.

— Нет, никому не удалось подойти достаточно близко. Пытались многие, только ни один не вернулся назад. Нагашу служат тысячи выходцев с того света, и каждый день его армия пополняется теми, кто умер, сражаясь с ним.

— Но могут же они предположить?

— Минимум тридцать тысяч, может, и больше.

Леодан кивнул, понимая, на какие жертвы шли следопыты и охотники Кутвина, чтобы собрать информацию о враге.

Зигмар только что назвал баснословное число и теперь видел, что многие из собравшихся с трудом могли даже вообразить подобную орду. Такое же громадное войско собиралось лишь дважды: на перевале Черного Огня и у подножия горы Фаушлаг, хотя даже тогда никто точно не знал, сколько воинов встали на защиту Империи.

Зигмар заметил, что капитан Красных косарей пытается скрыть вскипающий в нем гнев. Ему хотелось скорее вернуться вместе со своими воинами домой и защищать родные земли, ибо Таалахим наверняка окружили враги.

— Сможет ли город выстоять против такой большой армии? — усомнился Гарр, глядя на Аларика. — С виду стены высоки и крепки, хотя я не знаток в осадных битвах.

— Стены надежны, — сказал Аларик. — Проектировали их гномы, но выстроили люди, так что кто знает, насколько они прочны? Чтобы быть в них уверенным, мне нужно сначала их опробовать, но, полагаю, они выстоят против этих выходцев из могил.

Альвгейр гнусаво и пьяно хохотнул:

— Стены? Я бы не стал о них беспокоиться. Город битком набит беженцами и воинами, так что вот-вот лопнет по швам, а еды у нас едва ли хватит на неделю, не говоря уж об осаде.

— Имеются запасы зерна, — напомнил Зигмар. — Хватит на некоторое время.

— А мертвяков на сколько хватит, интересно? — рявкнул Альвгейр. — Им не нужны еда и питье, да и сон тоже, а еще они не боятся эпидемий, не ведают страха, им безразлична потеря друзей. Им даже не надо биться с нами. Достаточно просто окружить город и подождать, пока мы сами собой перемрем!

— Они так не сделают, — донесся от дверей Большой палаты мягкий женский голос. — Ты, Альвгейр Гуннарсон, слишком стар, чтобы пить столько пива. Враг всего в двух днях пути отсюда, и если ты сделаешь еще хотя бы глоток, то будешь лечить больную голову вместо того, чтобы сражаться.

— Что ты, я уже перестал, — сказал Альвгейр, увидев верховную жрицу Алессу в дверях Большой палаты.

— Жители этого города надеются на тебя, ты им нужен. — Алесса окинула взглядом собравшихся и подошла к Альвгейру. — Неужели ты хочешь обмануть их ожидания?

Рыцарь Империи облизал губы и покачал головой. Поставил кружку с пивом на стол. Кричать на подчиненных воинов было просто, но огрызнуться в ответ на увещевания жрицы Шалльи он не мог себе позволить даже в пьяном угаре.

Медба встала со своего места и преклонила колени перед Алессой. Жрица положила руку ей на голову и сердечно улыбнулась, с ее лица исчез даже намек на раздражение. Когда Ульрика родилась на свет, Алесса благословила девочку, и ее защита отлично помогала все эти годы, а потому Медба всегда будет перед жрицей в долгу.

— Верховная жрица, — приветствовал ее Зигмар. — Не думал увидеть тебя на собрании воинов.

Алесса повернулась к императору, который поразился написанной на ее лице враждебности.

— При обычных обстоятельствах ты бы меня здесь не увидел, только нынешние времена обычными не назовешь.

— Тогда присоединись к нам, — пригласил он, указывая на свободное место на длинной скамье.

— Я постою. Мне здесь не по душе, поэтому я сообщу то, зачем пришла, и уйду.

Зигмар кивнул и напомнил:

— Ты сказала, что мертвяки не станут нас окружать и брать измором, ожидая, когда мы перемрем с голоду. Почему ты так думаешь?

— Все дело в короне, — пояснила Алесса. — Нагашу не терпится ее заполучить, поэтому он не станет дожидаться, пока здесь все перемрут от голода и жажды. Он захочет поскорее разделаться с нами, а потом сровняет стены с землей. Именно так сказал мне Эофорт перед смертью.

— Он с тобой говорил? — спросил Зигмар. — Почему же ты раньше не сказала?

Враждебность Алессы исчезла, и Зигмар заметил, что жрица мучительно сомневается.

— Он говорил о короне, которую я так неразумно позволила спрятать под храмом.

— Что он сказал? — спросил Зигмар, заметив, как многие из собравшихся в замешательстве переглядываются. Мало кто знал о том, что спрятано под храмом Шалльи, и Зигмар предпочел бы не разглашать тайну. Но ему было достаточно взглянуть в глаза Алессы, чтобы понять: этому не бывать.

— Нагаш жаждет скорее заполучить корону. Она одна нужна ему.

— Мы уже слышали об этом, — заметил Альвгейр. — Нам вампир сказал.

— Только он никогда бы не поведал о том, как велико всепоглощающее желание великого некроманта, насколько само его существование связано с короной способами, которых смертным не понять. Она его часть, без нее он ничто. Стремление приблизиться к короне занимает все его помыслы и движет некромантом. Она его самая большая сила и самая ужасающая слабость.

— Эофорт тебе все это сказал? — уточнил Вольфгарт. — Он всегда говорил десять слов там, где хватило бы одного. Неплохо для умирающего.

— Само собой, не говорил, — отрезала Алесса. — Он просто сказал: «Корона. Скажи Зигмару, она его Равенна».

— И ты вывела из этой фразы все эти идеи насчет мании и желания обладать? — спросил Альвгейр.

— А также из понимания того, что значит находиться около этой проклятой короны, — прошептала Алесса. — Император, ты же понимаешь, о чем я?

Зигмар кивнул и только сейчас заметил, как бледна Алесса, как она исхудала. Впалые щеки и затравленные глаза свидетельствовали о коварной сущности короны Нагаша, о всеобъемлющем зле, подрывающем жизненные силы живущих.

— Да, понимаю, — подтвердил Зигмар. — И, если нам суждено пережить грядущее сражение, клянусь: я запрячу эту корону подальше от земель, на которых живут люди. Туда, где пронизывающее ее зло более не навредит никому.

Вольфгарт повернулся к императору и спросил:

— Ты знаешь, что имел в виду Эофорт? Это нам поможет?

— Он знает. — Алесса склонила голову и стиснула руки, а по щекам ее струились слезы. — Да простит меня Шаллья, но не нужно мне было никогда тебе этого говорить.

— Зигмар, о чем она? — спросил Альвгейр и встал на ноги.

Когда Зигмар понял, отчего Алесса не желала передавать ему последние слова Эофорта, его сковал страх. Ведь они неспроста упрятали корону подальше. Смертным с такой магией не справиться, ибо сердца их слишком податливы, их легко обольстить соблазном вечной жизни и абсолютной власти.

Один раз Зигмару удалось освободиться от пагубного влияния короны Нагаша, но сможет ли он справиться с ней еще раз?

— У нас есть лишь один способ победить Нагаша, — заявил Зигмар. — Только в этом случае я могу выйти на бой с ним с надеждой на победу.

Он глубоко вздохнул, не желая даже говорить, не то что думать о том, чем может обернуться для Империи его возможная неудача.

— Мне снова придется надеть корону Нагаша, — сказал Зигмар.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Мертвые Рейкдорфа

Орда под предводительством Нагаша появилась под стенами Рейкдорфа вместе с передним краем черных грозовых облаков. Приближалась зима, и холодные ветра несли со стороны громадного войска мертвяков зловоние человеческих трупов. В тучах сверкали зигзаги молний, доносящийся издалека рокот грома странно отражался от стен городских храмов, таверн и домов.

В этот день солнце не показывалось, и землю укутало мрачное покрывало противоестественной мглы, от которого ей, быть может, не суждено будет избавиться. Мрак проник в сердца смертных и наполнил их скорбью. Впереди войска маршировали скелеты — плотные ряды древних воинов, и шли они от одного края горизонта до другого. Вынужденные вечно служить Нагашу, они носили броню давно потерянных королевств, сжимали странное оружие, и к костям их присохла могильная грязь. Во главе войска шагали ратники в тяжелых кольчугах и железных латах, чье мастерство убийц после смерти сделалось еще более смертоносным, чем при жизни.

Эти ратники держали строй и походили на армию воинов, коими были при жизни, но тысячи окровавленных трупов, которые подняли из крестьянских могил или оживили после боев, напоминали неуклюжую пародию на живых. Ковыляя на изувеченных ногах и стонами оплакивая свое мучительное существование, они служили зловещим напоминанием о том, что даже смерть в бою с таким противником не принесет избавления от этого ужаса. Среди шаркающей орды трупов шли сотни сгорбленных тварей в черных одеждах, их ужасное колдовство руководило жуткой толпой и направляло бессмысленный голод в нужное русло.

Небо над Рейкдорфом потемнело от трепещущих крыльев летучих мышей, на каждой крыше расселись чернокрылые птицы-падальщики. В ожидании скорого пира вороны каркали и переступали с одной когтистой лапы на другую, нетерпеливо подгоняя начало кровавой бойни.

В центре и с флангов армии выстроились сотни всадников со знаменами с изображениями черепов и клыкастых пастей, они сидели верхом на костлявых, покрытых черно-красными чепраками скакунах. Неподвижность мертвых коней казалась неестественной. В руках всадники держали длинные черные пики с сияющими отвратительным зеленым светом наконечниками.

Вокруг орды вздымались, словно дым над погребальным костром, клубы тьмы, доносились стенания проклятых. Призрачными тенями метались и извивались привидения и завывающие призраки, уже давно лишившиеся даже праха, но их все же заставили очнуться от забвения смерти, и глаза их ярко горели жаждой тепла смертной плоти. Страшный вой вселял ужас в сердца всех, кто слышал его, и некоторые даже сами лишали себя жизни, лишь бы не видеть такого кошмара.

Перед ордой скакали на четвереньках жуткие пожиратели трупов, и двигал ими лишь чудовищный аппетит. Эти выродившиеся уродцы когда-то были людьми, только потом настолько опустились, что в них с трудом угадывалась принадлежность к их бывшей расе. Кое-кто из них сжимал острую кость, кто-то — обломок меча, но чаще для того, чтобы растерзать горло врага, они довольствовались длинными загнутыми когтями. Чудища похрюкивали и поквакивали, с нетерпением ожидая начала кровопролития. Но они остерегались ввязываться в бой первыми.

Перед городом не было видно ни единого клочка земли — всюду, куда ни глянь, колыхалось целое море гнилого мяса, белых костей и неупокоенных духов. Армия мертвых намеревалась покончить с господством смертных и погрузить мир в вечную тьму.

Во главе могучей многочисленной армии ехали три всадника: один из них был облачен в серебристые доспехи, двое других — в черные. Защитники Рейкдорфа узнали Халеда аль-Мунтазира, но тех двоих, что ехали подле вампира, — нет. Каждый из них держал в руках по флагу, причем полотнища настолько пропитались кровью, что разглядеть некогда нанесенную на них геральдику не представлялось возможным.

Предводителя отвратительного войска нежити трудно было не заметить — он возвышался над всеми, подобный гигантскому столбу черного как сажа холода, который всасывал в себя малые остатки света только ради того, чтобы погасить их.

Это был Нагаш, погибель всего живого и бессмертный властелин мертвяков, который свергал империи и явил миру проклятие ожившей смерти. Он словно скользил над землей, и там, где ступал, разверзалась рассохшаяся и бесплодная земля, ибо взмывал вверх черный свет и вливался в некроманта, защищенного черными доспехами, завернутого в лохмотья плаща. Из почвы являлись твари земные, они стремились скорее уползти, удрать или ускользнуть от предводителя нежити, ибо его непостижимая сила высасывала жизнь из всего вокруг.

Сквозь клубящиеся мутные миазмы мертвящих энергий на некроманте вполне можно было разглядеть железные и бронзовые сегменты брони, побитые и покореженные, каждый из которых светился по краям зеленым светом. Из тьмы скалился ухмылкой древний череп, лишенный плоти и жизни.

Рядом с Нагашем шел громадный воин — сама свирепость вперемешку с бронзой. Крелл, а он был выше и шире самого могучего воина из войска людей, издал громогласный боевой клич. Кровожадный ратник войска тьмы взмахнул топором и указал им на расстилавшийся впереди город, словно заявлял на него права.

Вокруг нечеловечески жестоких колдунов закружился ветер, прилетевший из самых глубин земли, — хладное дыхание отсутствия жизни и губительного течения времени. Подобно песчаной буре понесся он к Рейкдорфу, и там, где обрушился на стены, разом состарил их на целое тысячелетие — они треснули и стали обваливаться. Деревянные врата сначала заиндевели, а потом истлели и рухнули. Все жители — мужчины, женщины и дети — услышали жуткий шепот этого пролетевшего по городу ветра.

То был одновременно намек и угроза некроманта.

Человек есть скот…

Но у стен Рейкдорфа в этот день первым появился не Нагаш. На восходе, когда рассвет ненадолго позолотил вершины восточных гор — вскоре мир поглотила черная пелена мрака надвигающейся армии мертвецов, — к южным вратам города приблизилась сотня воинов. Фрейя во главе потрепанного отряда азоборнов вернулась в земли людей, с трудом пробиваясь через наводненные врагом южные пустоши Империи.

От гордой армии азоборнов, которая недавно выступила из Трех Холмов под предводительством королевы Фрейи, осталась лишь горсточка раненых и изнуренных мужчин и женщин. Эти воины доставили королеву в безопасное место, чем частично спасли свою честь, пострадавшую, когда они не уберегли королеву и бросились бежать с поля боя. Смерть была бы избавлением для них, опозоренных. Медба возрадовалась, воссоединившись с Фрейей, и люди Рейкдорфа тоже, ибо то, что азоборнская королева выжила, стало для них в эти мрачные времена одиноким маяком надежды. Раз выжила Фрейя, значит, и другие смогут. Как только она въехала в ворота, ее тут же окружили Орлы королевы и привели сыновей.

Радость от прибытия Фрейи вскоре омрачилась известием о том, что через час мертвяки будут у стен Рейкдорфа. Врата закрыли и заперли на все засовы. Воины приготовились защищать город ценой своих жизней и заняли позиции на стенах, сжимая в потных от страха руках топоры и мечи. Несмотря на серьезное ранение, Фрейя приготовилась биться с врагом вместе с отрядом Орлов, и никакие увещевания не смогли заставить Зигульфа и Фридлейфра отойти от матери.

В грядущем бою за выживание зрителей быть не могло.

Биться будут все, иначе все погибнут.

Загудел колокол над храмом Ульрика. Мертвяки встали у стен Рейкдорфа.


— Не могу поверить, что мы в это ввязались, — сказал Альвгейр, крепко сжимая повод. Конь мотал головой и всхрапывал от страха. — Просто безумие, причем ты сам это знаешь.

— Быть может, — отвечал Зигмар. — Но так нужно.

— Я никогда не бегала от врага, но нынче согласна с маршалом Рейка, — проговорила Фрейя, которая ехала рядом с Гарром и тремя воинами из отряда Орлов королевы. Сейчас кроме нее графов Империи в Рейкдорфе не было, а потому она получила право сопровождать Зигмара, которому было нелегко смотреть на нее и не думать о юношах, в которых текла его кровь.

Через то, что было когда-то Восточными воротами, предводители армии людей выехали навстречу врагу. Армия мертвяков в полной тишине замерла у стен Рейкдорфа, одним своим видом вселяя страх в сердца смертных, которые скоро вольются в ее ряды. Три воина в доспехах отделились от головного отряда мертвяков и выехали вперед под опущенным знаменем — символом переговоров.

— Зачем нам соблюдать правила переговоров? — удивился Гарр. Одна рука у него лежала на рукояти меча. — Мы превосходим их числом, нужно убить мерзавцев, когда представится удобный случай.

Зигмар смерил его взглядом, рассерженный глупостью воина.

— Попробуй, если хочешь. Только знай, что кровопийцы убьют тебя прежде, чем ты успеешь обнажить меч, — проговорил Зигмар.

Гарр прерывисто вздохнул и расслабил руку, сжимавшую рукоятку.

— Чего бы я ни отдал за то, чтобы сейчас пойти против этих ублюдков вместе с Редваном и сотней Белых волков! — воскликнул Вольфгарт.

Зигмар улыбнулся:

— Верно, они были бы очень кстати, только, насколько я могу судить, Мидденхейму сейчас тоже приходится тяжко.

Воздух сделался плотным и студеным, и беседа умолкла. Преградив им путь, силуэтами на гребне холма вырисовывались вампиры. От их близости у Зигмара по телу побежали мурашки, сама человеческая суть восставала против приближения к тварям, существование которых столь очевидно нарушало естественный порядок мира. От них веяло холодом, словно одно их присутствие изгоняло тепло.

Сидевший верхом на черном скакуне Халед аль-Мунтазир поклонился и приветливо улыбнулся, словно они были не заклятыми врагами, а закадычными друзьями. Приблизившись к нежити, конь императора заупрямился, заложил назад уши и выпучил глаза от страха. Послышалось бряцание сбруи и испуганное ржание коней соратников Зигмара.

— Император, — начал вампир, и Зигмар увидел, как в уголках его рта поблескивают острые клыки, — рад снова свидеться с тобой.

— Чего нельзя сказать обо мне, — отвечал Зигмар.

— Похоже на то, — согласился вампир и насмешливо посмотрел на королеву Азоборна. — Королева Фрейя, приятно видеть, что вы выжили после нашей последней встречи. На сей раз не могу пообещать быть столь же милосердным, как тогда у реки. Как видите, нынче многие из ваших соплеменников сражаются на моей стороне. Если бы вы к ним присоединились, гармония была бы полной.

Фрейя задохнулась от гнева, и Зигмар видел, что ей пришлось собрать все силы, чтобы удержаться и не броситься на вампира. Королева глубоко вдохнула.

— Ты разбил мою армию, но тебя самого обратила в бегство кучка стариков и детей, — съязвила она. — Что тебя бояться? Такие, как ты, — не воины, а пиявки. Истинный властелин предпочел бы погибнуть вместе со своим войском, а не бежать, подобно презренному трусу.

Халед аль-Мунтазир злобно взглянул на нее, но выражение его лица тут же приняло вежливо-равнодушное выражение, словно Фрейя не сказала ни слова.

— Смерть не для меня, — сказал вампир, презрительно взмахнув тонкой рукой. — Ни единому представителю вашей низшей расы не под силу сразить такого, как я. В моих жилах струится кровь древних королев, и от любой нанесенной смертным раны я попросту заново воскресну, только и всего.

Зигмар внимательно смотрел на Халеда аль-Мунтазира, когда тот говорил, и едва не пропустил слетевшую с губ вампира ложь, замаскированную под маску правды.

— Я не верю тебе, — заявил Зигмар, который внезапно углядел трещину в столь упорно восславляемой вампиром ауре неуязвимости. — Ты страшишься умереть не меньше любого смертного. Больше того. Ты настолько свыкся с бессмертием, что одна только мысль о забвении вселяет в тебя ужас.

Вампир, в свою очередь, тоже пристально посмотрел на Зигмара, который ощутил полную мощь его силы, накопленной за многовековое существование, в течение которого обещаниями жизни вечной он соблазнил сотни смертных. Для Зигмара посулы эти не значили ровным счетом ничего, ибо он уже сталкивался с искушениями существа гораздо более древнего и опасного, чем обычный вампир.

— Я уже говорил, что в Рейкдорфе тебе не рады, — напомнил Зигмар. Он по-прежнему смотрел вампиру в глаза, давая понять, что попытка кровопийцы доминировать потерпела крах. — Я предупреждал: если вернешься, будешь убит.

Казалось, вампир обижен грубостью Зигмара. Он проговорил:

— Мы ведем переговоры. Почему ты так невежлив? Я думал, ты цивилизованный человек.

— Чего ты хочешь, нежить? — потребовал ответа Вольфгарт.

Вампир быстро высунул язык, словно пробуя воздух на вкус, как это делают змеи. Затем улыбнулся и кивком головы показал на Вольфгарта со словами:

— Держал бы ты, Зигмар, своих брехливых псов на привязи. Иначе придется преподать им урок и перерезать глотку.

— И кто тут не уважает переговоры? — вступил в разговор Альвгейр. — Чего ты хочешь? Давай, выкладывай, чтобы мы могли плюнуть на твое предложение и вернуться к выпивке.

— Очень хорошо. — Вампира оскорбила скорее грубость Альвгейра, чем упоминание о нарушении переговоров. — У вас есть последний шанс передать нам корону моего властелина. Если вы в течение дня привезете ее, тогда…

— Уцелеете? — рассмеялся Зигмар.

— Нет, — отвечал Халед аль-Мунтазир. — Не уцелеете, но станете выдающимися ратниками мертвых, великими королями орды! Предлагая это, мой господин оказывает вам несказанную честь.

— Так почему же он сам не пришел сюда, чтобы одарить нас этим благодеянием? — поинтересовался Зигмар.

Словно силясь разгадать, шутит Зигмар или спрашивает серьезно, вампир склонил голову набок. Рассудив в пользу второго, Халед аль-Мунтазир пожал плечами.

— Мой господин не опускается до переговоров с низшими расами, — объяснил вампир. — Если отдадите ему корону, смерть ваша будет быстрой, а воскрешение — радостным. Если откажитесь, то он убьет всех жителей этого убогого города и воскресит твой народ только после того, как трупы изуродуют плотоядные. В этом случае не бывать достойному воскрешению, и всех вас ждет лишь бессмысленный голод и тяга к мясу живых, которую не суждено утолить никогда.

— Выбор не из легких, — заметил Вольфгарт. — Надо подумать.

Не заметив сарказма, вампир сказал:

— На размышления вам дан один день. Восход двух лун ознаменует начало конца.

— Значит, мы будем биться с вами при лунном свете, — провозгласил Зигмар, поворачивая коня к Рейкдорфу.

Не успел он пришпорить своего скакуна, как Халед аль-Мунтазир разыграл последнюю карту:

— О, я совсем позабыл о правилах хорошего тона! — в притворном замешательстве воскликнул вампир. — Как неприлично с моей стороны было не представить своих спутников. Братья мои, поприветствуйте ваших благородных противников.

Два воина, сопровождавшие Халеда аль-Мунтазира, подъехали к вампиру и подняли забрала шлемов. Когда Зигмар узрел некогда благородные черты графов Сигурда и Марка, сердце его содрогнулось от горя. Под их бледной, бескровной кожей просвечивала сеть пустых кровеносных сосудов, глаза горели голодным красным огнем. Зигмар всегда считал их своими братьями, королями-воинами, которые вместе с ним бесстрашно смотрели в лицо смерти и всегда побеждали.

Вновь и вновь призывал он их к себе, и графы, чтя данное слово, приходили на его зов и не задавали лишних вопросов. А теперь, когда возникла нужда помочь им, Зигмар их подвел. И обоих поработили, родословная героев прервалась, каждый из них обречен на вечные страдания в облике бездушного вампира. Словно собираясь вот-вот спрыгнуть с коней и вцепиться в Зигмара, они уставились на него с лютой жаждой и подались вперед, обнажив клыки.

— Прости им дурные манеры, — снисходительно сказал Халед аль-Мунтазир. — Они ведь совсем еще дети, которые идут на поводу у своих эгоистичных желаний и голода. Им еще предстоит научиться тому, как обуздывать свои аппетиты в цивилизованном обществе.

— Что ты наделал! — воскликнул Зигмар, жестоко страдая при виде графов.

— Он наградил нас чудным даром, — подал голос Марк. — Который может стать также твоим. Решать тебе.

— «Наградил чудным даром»? — яростно переспросил Зигмар. — Оба вы прокляты и не видите этого.

Он отвернулся от вампиров, одновременно сгорая от отвращения и стыда при виде того, что с ними произошло.

Эти мерзкие существа выглядели как его графы, и голос у них был знакомый, только на самом деле они не были Сигурдом и Марком. Незачем понапрасну переводить слова на чудовищ с личиной друзей. Не было больше отважных храбрецов, которые сражались вместе с ним на перевале Черного Огня и пришли к нему на помощь в Мидденхейм. От них остались лишь воспоминания.

Зигмар вместе с соратниками уехал прочь. Каждый старался побороть нахлынувшие при виде новоиспеченных вампиров чувства. В ушах звучал смех Халеда аль-Мунтазира. Марк — бывший граф меноготов — послал черного коня за ними следом и крикнул вдогонку:

— Нас вытащили из грязи смертного бытия! Мы заново родились в высшей расе, и, если бы ты мог почувствовать то же самое, что я, тогда молил бы меня вонзить зубы тебе в шею!

Никто ему не ответил. Никто не мог.


Гованнон пробудился от глубокого сна. Вся комната сотрясалась от стука молотов. Еще не рассвело; впрочем, с тех пор, как к столице подошли мертвяки, тьма укутывала город и днем, и ночью. Гованнон думал, что нехватка солнечного света пройдет для него незамеченной, ибо мир его теперь всегда был бесцветным и серым, но даже в своей слепоте кузнец ощущал, как все поблекло без солнца.

Жителей Рейкдорфа, в том числе Гованнона, сковал страх, но в последнее время кузнец засыпал легко: работа над машиной гномов выматывала его полностью. Он все еще не подобрал подходящий состав огненного порошка, и от чрезмерных нагрузок его тело возмущенно протестовало.

Перевернувшись на спину, Гованнон зевнул и потянулся. Нащупал висевшую на крючке рядом с кроватью медвежью шкуру и накинул на плечи. Снизу раздавался стук молотов. Кто осмелился ворваться в его кузницу и без спросу взял его молоты? Наверняка туда пробрались какие-то злоумышленники. У Бизена разум ребенка, но в кулачном бою его хук справа дорогого стоит.

Гованнон пересек комнату. Он почти ничего не видел, впрочем, ориентировался прекрасно, потому что все здесь было ему знакомо. Он собирался разбудить Бизена, но обнаружил, что постель сына пуста и холодна, значит, тот встал уже давно. Гованнон заволновался. В этот миг отец будто бы снова оказался на перевале Черного Огня, где в отчаянии обыскивал каждую палатку лекарей в поисках сына.

Услышав внизу приглушенные голоса, он потянулся за кинжалом, лежавшим в зазоре между кроватью Бизена и стеной. Клинок был обоюдоострым и трехгранным в сечении, а значит, нанесенная этим оружием рана никогда по-настоящему не заживет. Тот, кто самовольно ворвался в его кузницу, вполне заслуживает сурового наказания.

Гованнон остановился у ведущей в кузницу лестницы и почувствовал жар пылающего внизу огня. Нижний этаж дома освещал размытый оранжевый свет, а значит, как понял Гованнон, его горн жарко пылал. Голоса перемежались лязгом молотов по железу, а искры белого огня видел даже слепец. Пахло раскаленным металлом, горящим углем и чем-то непонятным. Что, во имя Ульрика, там происходит?

Хоть Гованнон и вооружился кинжалом, он понимал, что не сможет покарать злоумышленника. Но кузница была его вотчиной, а потому негодяй непременно получит страшную рану перед тем, как прикончит его самого.

Он отсчитал двенадцать ступенек, повернул направо и отсчитал еще десять. Никогда прежде кузнецу не приходилось ощущать такого жара — огонь гудел и пылал так, как ни в одной кузнице из тех, где Гованнону довелось побывать.

— Кто бы ты ни был, убирайся прочь из моей кузни! — взревел хозяин воинственным голосом. — Клянусь Ульриком, я всажу кинжал в любого, кто попытается меня схватить!

Тут Гованнон различил у горна два силуэта — один высокий и сутулый, другой низкий и приземистый, он-то как раз размахивал чем-то наподобие кузнечного молота с короткой рукояткой. Светляками летели белые искры и пронзали слепоту Гованнона ясными, отрывисто-четкими вспышками. Кинжал выпал из рук кузнеца, когда он увидел возле ревущей утробы горна Бизена, который держал щипцами светящийся клинок, и гнома с чудовищно тяжелым с виду молотом, небрежно лежащим на плече.

Вместе с белыми искрами пропало зрение, и Гованнон даже застонал от огорчения, что вновь перестал видеть. Он услышал голос Бизена, перекрывающий рев горна:

— Пап, ты пришел! — Сын захлопнул дверцу топки укрепленным железом задником башмака. — Я не хотел тебя будить, пап. Но вот этот вот гном сказал, что сейчас это неважно.

Когда дверца топки закрылась, жар в горне спал, хотя его все еще было достаточно, чтобы отогнать противоестественный холод, стылыми пальцами впившийся в Рейкдорф. Беженцы стремились устроиться у подветренной стены кузницы, которая пока что оставалась одним из самых теплых мест в городе.

— Па, как ты? — спросил Бизен. — Может, пойдешь, поспишь еще?

— Все нормально, — заверил сына Гованнон, направляясь туда, где заметил гнома с увесистым молотом.

— Ты слепой человечий кузнец? — послышался хриплый голос, одновременно суровый и снисходительный.

— Это я, — подтвердил тот. — А кто ты такой и почему находишься в моей кузнице?

— Я мастер Аларик, рунный кузнец короля Кургана Железнобородого из Караз-а-Карака. Я пришел, чтобы потребовать обратно то, что принадлежит нам. Ты, человечек, увяз в неприятностях.

— Ты о чем? Ничего не понимаю, — поморщился Гованнон, и тут до него дошло, кто перед ним. — Подожди-ка. Ты мастер Аларик? Тот, кто выковал корону Зигмара? И рунное оружие?

— Среди всего прочего, да, — раздраженно проворчал Аларик. — Знаешь ли, я занимаюсь кое-чем поважнее, чем изготовление безделушек для человечков.

— Ну конечно, конечно. — Гованнон с легкостью передвигался по кузнице. — Встретиться с тобой — большая честь для меня. Столько лет я восхищаюсь твоей работой! Только жаль, что я не видал рунный клинок Блодамбан Кровавая Смерть до того, как потерял зрение.

— Кровавая Смерть, — проговорил Аларик. — Что ж, справедливое прозвище.

— Бизен, принеси пива для нашего гостя. Хорошего пива, — сказал Гованнон.

— Ага, па. Сейчас, па.

Бизен прошел мимо отца. В руках у него сверкал клинок, причем Гованнон отлично его видел, словно смотрел глазами Кутвина.

— Погоди-ка. — Гованнон взял сына за руку. — Это что такое?

— Это меч мастера Альвгейра, па, — отвечал Бизен. — Житель гор помог мне закончить его.

— Помог тебе…

— Закончить, — радостно подтвердил Бизен. — Теперь осталось только отнести его мастеру Холтвину, чтобы он приделал к этому мечу рукоятку.

Гованнон совсем забыл о мече Альвгейра, который уже давно начал ковать. Хотя он дал слово закончить оружие маршала Рейка к зиме, обещание оказалось невыполненным, ибо работа над боевой машиной гномов отнимала все время и силы кузнеца.

— Покажи! — потребовал он.

Бизен поднес ему клинок, и Гованнон поразился отделке. Выгравированные на безупречном металле вдоль осевой линии угловатые символы искрились странным светом. Все вокруг по-прежнему было мутным и размытым, но клинок кузнец видел ясно и отчетливо, и при виде такого совершенства глаза его увлажнились слезами.

Он осторожно коснулся краев и не удивился, обнаружив: оба они настолько остры, что человеку с точильным камнем такого эффекта не достичь никогда.

Он повернулся к Аларику и спросил сдавленным голосом:

— Это ты сделал?

— Я пришел по другому поводу, но увидел, что клинок нуждается в доработке, — пояснил гном. — Ничего особенного, просто доделал то, что ты начал, и добавил остроту рун.

— Я их вижу, — поразился Гованнон.

— Кое-что видно отчетливее, чем другое, человече, — уклончиво ответил гном. — А теперь поговорим о том, зачем я сюда пришел. Барагдонназ.

— Я не знаю, что это, — рассеянно сказал Гованнон, который сейчас мог думать лишь о совершенстве клинка.

Словно заскучав от глупости собеседника, Аларик вздохнул. И разъяснил:

— Боевая машина, которую Гриндан Диплок вез обратно к принцу Ульдракку Жуфбарскому. Та самая, в которую ты самовольно внес изменения, не одобренные Гильдией.

— Ты имеешь в виду Громовик? — уточнил Гованнон и пошел в угол кузницы, где снял с машины промасленную парусину.

Отчетливо видеть ее он не мог, а потому коснулся руками теплых металлических цилиндров. Гном присоединился к кузнецу и отвел его руки.

— Вы так зовете Барагдонназ? — покачал головой Аларик. — Вам, человечки, только дай волю, тут же придумаете какое-нибудь глупое название.

— Я ее починил, — гордо заявил Гованнон. — На это ушло некоторое время, но в конце концов получился металл нужной плотности, хотя проб и ошибок я сделал немало.

— Починил? Халтура, если я хоть что-то вообще понимаю. Тут больше ошибок, чем я бы мог предположить в работе сотни учеников, — проворчал Аларик и обошел боевую машину кругом, выстукивая ее костяшкой пальца.

Гном прислушивался к звукам, кряхтел и хмыкал, пока не обошел Громовик полностью.

— Па, что он делает? — спросил Бизен.

— Не знаю. — Кузнец был сердит на то, что гном так пренебрежительно отозвался о самой лучшей его работе.

— Я слушаю металл, человечки, — объяснил Аларик. — И делать это гораздо удобнее без вашего лепета.

Больше Гованнон не мог сдерживаться, и его прорвало:

— Мне удалось починить машину, чтоб ее, и, держу пари, этого не смог бы сделать ни один кузнец в здешних землях. Если бы мне только удалось подобрать формулу пороха, тогда бы мы могли стрелять из Громовика.

— Стрелять? — Аларик от изумления даже разинул рот. — Ты хотел из него стрелять?

— Конечно, а что еще можно с ним делать?

— С неиспытанным цилиндром, изготовленным человечком? — спросил гном и пнул груду ядер, сложенных возле боевой машины. — К тому же ядра неровные и неодинаковые. Грюнгни и Валайя, увольте меня от человечков с не по рангу буйными фантазиями! Даже если я позволю вам стрельнуть из Барагдонназа, скорее всего, вы сами и все находящиеся поблизости разлетитесь на тысячу крохотных угольков.

— Обожди минуту! — оборвал его Гованнон. — Разведчик из племени унберогенов спас жизнь гнома, который закопал Громовик. Мы отыскали его и привезли сюда. Починил эту штуковину опять же кузнец-унбероген. Как минимум ты должен быть нам благодарен.

— Благодарен? За это?! — рявкнул Аларик, гневно буравя Гованнона взглядом и уперев руки в бока. — Представь себе, что твой лучший меч нашел зеленокожий и разломал его надвое. Потом этот варвар привязал обломки к камню, только что найденному в навозной куче тролля, и при этом считает, что меч починил. Вот что сейчас я вижу своими глазами.

— Что ж. Но, окажись я в кольце врагов, я радовался бы тому, что в моем распоряжении есть такое оружие, — огрызнулся Гованнон, раздраженный тем, что гном твердит одно и то же. — Точнее, я был бы при этом безумно счастлив.

Мастер Аларик на миг призадумался. Наконец он сдался и вздохнул.

— Может, ты прав, человече, — задумчиво проговорил он. — Традиция — это одно, но готовый всем нам перегрызть глотки враг — совсем другое. Вот что я сделаю: приготовлю тебе черного пороха на пару залпов. А ты ни единому гному об этом не скажешь.

— Так ты поможешь нам сделать так, чтобы Громовик заработал? — воскликнул Бизен.

— Пожалуй, — согласился Аларик. — Только когда вы соберетесь стрелять, сперва удостоверьтесь, что меня нигде поблизости нет.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Последняя ночь

Как всегда, на холме Воинов было свежо и прохладно. Гробницы высокочтимых унберогенов окружало спокойствие и тишина, здесь можно было бродить средь могил предков и размышлять обо всем, что произошло в жизни и сделало человека тем, кем он стал. Зигмар вспомнил, как пришел сюда в День определения, сразу после того, как кузнечным молотом сломал Вольфгарту руку.

Отец отправил его бродить меж могил и прислушиваться к шепоту предков. Когда юноша вошел в склеп деда по имени Дрегор Рыжая Грива, он совершил жертвоприношение Морру, а потом внезапно все погрузилось в темноту. Когда Зигмар оказался замурованным в гробнице, он стал молиться Ульрику, и бог волков даровал ему силу освободиться из дедова склепа.

Зигмар взбирался все выше. Он нес Эофорта к месту последнего упокоения, прижимая к груди завернутое во флаг тело. Старый ученый был легким как перышко, и Зигмар устыдился, вспомнив, как много хотел от этого человека. А ведь Эофорт и так уже более чем достаточно дал унберогенам и своему императору.

Над телом почтенного советника королей жрецы Морра произнесли оградительные заклинания, но даже они не были уверены в том, достаточно ли этого для противостояния колдовству Нагаша. Наверняка защитить останки Эофорта и не дать ему восстать из мертвых могла только кремация, но Зигмар не пожелал жечь друга. Эофорт будет предан земле среди других героев, сослуживших унберогенам великую службу.

Зигмар прошел мимо могил Триновантеса и Пендрага. При мысли о погибших друзьях глаза его наполнились слезами и сжалось горло. Они умерли в бою и теперь пировали и охотились в Чертогах Ульрика. Разве может человек желать большего? Но все же Зигмару хотелось, чтобы они сейчас были рядом с ним в полном вооружении и тоже готовились дать бой жуткому врагу.

Наконец он добрался до поросшей деревьями вершины холма и опустил тело Эофорта на каменную плиту в самом центре возвышенности. Зигмар откинул материю, открыл лицо старца и поцеловал в лоб.

— Я буду скучать по тебе, старый друг, — проговорил Зигмар. — Благодаря тебе я остался честным и искренним.

Опустившись на колени, Зигмар снял с пояса мешок и достал из него бычье сердце, которое сам лично вырезал из туши. Он положил его в бронзовую чашу и полил маслом из бутыли. Искры трутницы воспламенили жидкость, и сердце начало гореть медленно, ведь мускулистый орган был жестким и плотным. Наконец огонь разгорелся, сердце начало зажариваться, шкварча и брызгая жиром. Запах мяса ударил Зигмару в ноздри.

— Отец Морр, проводи эту душу к месту последнего упокоения и охраняй ее во время пути из мира живых в царство мертвых. Освети ему дорогу через Серые земли и огради от призрачных охотников, пока он идет к Чертогам Ульрика. Суди его по заслугам, ибо пред взором твоим предстал истинный и, безусловно, достойный сын племени унберогенов. Эофорт был настоящим воином, хотя и не сражался мечом, и благодаря ему земля стала безопаснее и лучше. Он стремился поддерживать мир словом и советом, а не клинком и войной. Если бы все мы могли быть настолько мудры! Веди его в чертоги вечного покоя, отец Морр, а я сохраню память о нем, пока живу сам.

Зашипело догорающее сердце, багряным светом вспыхнул огонь. Трепещущие отблески пламени плясали на лице Эофорта, и Зигмар встал, положив руку на грудь друга. Могилу выкопали на восточном склоне холма. Когда обряд жертвоприношения был окончен, Зигмар наклонился к покойнику, чтобы снова взять тело на руки.

Пролетел холодный порыв ветра, который принес шепот древних голосов, вздохи давно умерших воинов и приглушенный шум призрачных военных кличей. Зигмар опустил взгляд и увидел, как мерцает покрытая рунами рукоять молота Гхал-Мараз. Он понял, что не один, и волосы на его затылке встали дыбом. Рука нащупала молот, Зигмар резко развернулся и одним молниеносным движением вскинул оружие на плечо.

На вершине холма теснились призрачные воины, они во множестве передвигались вверх от могил, каждый держал в руках топор или обнаженный меч. Они сходились к вершине, и Зигмар знал, что через такое количество призраков ему ни за что не пробиться. Альвгейр и Вольфгарт возражали против того, чтобы Зигмар поднимался на холм Воинов один, но император отказался от охраны. Тогда он считал, что прав, но сейчас видел в своем поступке глупость и излишнюю самонадеянность.

Духи приближались к вершине холма. Зигмар глубоко вздохнул и сжал шероховатую рукоять молота пальцами. Мертвые воины были прозрачными, сквозь их нематериальные тела просвечивали колышущиеся очертания деревьев. Когда из рядов духов вышли вперед, освещенные холодным зимним светом, трое воинов, на губах Зигмара замер готовый сорваться грозный боевой клич унберогенов.

На облаченных в старомодные боевые доспехи из бронзы и железа воинах были унберогенские шлемы, и вооружены они были длинными мечами, поблескивающими от легкого морозца. С их широких плеч ниспадали плащи из волчьих шкур. Хотя Зигмар понимал, что должен был бы испугаться, но он их совершенно не боялся.

Самый высокий из духов поднял забрало, и Зигмар словно вернулся в детство — перед ним возникло строгое лицо отца. Король Бьёрн с любовью и отеческой привязанностью взирал на сына, его бородатое, изборожденное морщинами лицо светилось гордостью.

Справа от отца стоял Пендраг в великолепной броне. В ней он сражался, защищая Мидденхейм. Даже меч его очень походил на тот рунный клинок, которым Зигмар повелел ему тогда биться. Слева от Бьёрна был молодой человек, совсем юноша, едва ли достигший того возраста, когда начинают воевать. Сердце Зигмара екнуло при виде юного лица Триновантеса. Он погиб двадцать пять лет назад в битве при Астофене — первом сражении, на которое они отправились после Кровавой ночи, и Зигмара ошеломила мысль о том, что он тоже был когда-то так молод.

При виде этих героев, друзей, с которыми он сражался бок о бок, и отца, который отправил его по пути мужчины, из глаз Зигмара полились слезы. Их наследием стала Империя, и сложно было переоценить роль этих трех ратников в становлении императора. Триновантес, брат Равенны и близнец Герреона, улыбнулся ему, и хотя Зигмару так хотелось сказать, как он любит их всех, как скучает по ним, он просто не смог этого сделать. Слезы душили его, боль утраты и горе могучей рукой сжали горло.

Отец кивнул, и Зигмар осознал, что его поняли.

Призрачная армия прошла мимо, и Зигмар почувствовал, как они гордятся его свершениями. Они следили за ним из Чертогов Ульрика и были спокойны, зная, что не напрасно отдали жизни за родину. Когда духи погибших унберогенов подняли с каменной плиты тело Эофорта и двинулись с ним вниз по склону к приготовленной для него могиле, Зигмар опустил молот.

Бьёрн, Пендраг и Триновантес отошли и тоже двинулись прочь, их долг пред Эофортом оказался сильнее любого темного колдовства, стремящегося оборвать узы верности и обязательств, связывающие унберогенов. Зигмар смиренно взирал на них. Величайшей честью было знать, что в его жилах течет кровь этих доблестных воинов.

Один за другим начали исчезать огоньки духов. Триновантес скользнул в туман памяти, и Зигмар на прощание поднял руку. Ему показалось, что Триновантес улыбнулся, но наверняка он не знал. Очертания Пендрага становились все более неясными, и вот он тоже исчез.

Остался один Бьёрн. Зигмар застыл рядом с ним в безмолвном единении, и самым важным для него в этот миг было то, что отец им гордится. Бьёрн взглянул вниз, на Рейкдорф, и при виде великолепного города, выросшего из маленького поселения, на губах его заиграла легкая улыбка. Зигмар почувствовал гордое изумление отца. Бьёрн показал на город и взглянул на Зигмара.

Люби их и понимай, ибо именно это лежит в основе твоего могущества.

Слова были произнесены мысленно, но Зигмар услышал их так же отчетливо, как если бы живой отец говорил с ним. Король Бьёрн кивнул, зная, что сын понял его. Он отошел в темноту и скоро пропал из вида — тень его вернулась в миры, неведомые смертным.

Зигмар обхватил голову руками и опустился на колени. Гхал-Мараз упал наземь. Император рыдал, вспоминая друзей, но то не были слезы печали. Он плакал, вспоминая все радости, которые они пережили вместе. Наконец слезы иссякли, Зигмар расправил плечи и посмотрел на расстилавшийся внизу город, испещренный тысячами крохотных огоньков, мерцающих в темноте.

За последний месяц население города выросло в четыре раза. Тысячи жителей округи пришли сюда, спасаясь от надвигавшегося потока нежити. На улицах города толпились воины, фермеры и ремесленники. Им было голодно и холодно, но сдаваться не собирался никто.

Несмотря на окружившую город орду мертвяков, островок рода людского стоял нерушим. Одно это вселяло надежду, и, пока еще последние слова отца эхом отдавались в мозгу Зигмара, он почувствовал, будто отстраняется от тела, взмывает ввысь и охватывает взглядом всю Империю.

Перед ним расстилалась его земля с обширными лесами, реками и холмами. От высящихся на юге и востоке гор до утесов западных пустошей и мерзлых ледяных берегов Севера лежали равнины и прибрежные районы.

Подобно лесному пожару, по всей Империи расползались армии Нагаша. Порабощенные волей древнего некроманта, орды мертвяков походили на своры злых боевых псов. Связанные паутиной, сплетенной Нагашем черной магии, армии мертвых ревностно душили смертную жизнь. Южные пределы Империи уже окутала тьма, но на остальной территории еще ярко сияли рассеянные огоньки сопротивления надвигавшемуся мраку.

Зигмар видел, как огороженные палисадами форты удозов осаждали траченные тленом трупы, а кланы отчаянно боролись за существование в суровых высокогорных долинах. Конн Карстен сражался на стенах перестроенного замка Вольфилы, и его армия состояла из воинов двенадцати различных кланов. Сплотившись против общего врага, они бились как братья, хотя в мирное время ссорились между собой, словно непримиримые противники.

На Востоке граф Адельхард вел своих воинов в бой, устраивал дерзкие атаки на мертвяков. Он скакал во главе неистовых всадников, вооруженных копьями, которые с гиканьем остервенело громили врага. Остготы городов не строили и жили в передвижных поселениях, которые можно было быстро свернуть, погрузить в фургоны и уехать. Армия тьмы не обращала на них особого внимания, зато кавалерия остготов окружала и крушила врага где только могла.

Черузены и талеутены попрятались за стенами больших городов. Кругар героически бился на зубчатых стенах Таалахима; расположенный в кратере город гигантским глазом вырисовывался средь бескрайних лесов. Граф рубил мертвяков сверкающими взмахами меча Утенсъярл и всегда был в самой гуще жаркой схватки.

Дальше на запад Алойзис защищал Хохергиг со всей дикой яростью, которой славились его соплеменники. Вынужденные драться чем попало, многие черузены жевали дикий корень и доводили себя до кровожадного бешенства.

На вершине горы Фаушлаг Мирза со своими воинами сбрасывал мертвяков со стен города. Скалистые склоны горы кишели ползущими по ним монстрами, но город держался. Рунический клинок Мирзы сиял незатейливой простотой, и гам, где он появлялся, нежить не могла противиться его мощи.

В землях графа Отвина было безлюдно. Внезапное нашествие живых трупов прогнало народ с равнин на северо-запад. Люди бежали из этих мест, ибо земля там непрерывно извергала прожорливый поток скелетов. Многие тюринги ныне сражались в Мидденхейме или подались в Марбург.

Ютонсрик превратился в город мертвых, улицы кишели жуткими людоедами. Даже если удастся одержать над Нагашем победу, Ютонсрик все равно навеки останется заброшенным местом, где ни единая живая душа не захочет селиться. Великолепные здания и каменные стены обветшают, и через промежуток длиной в человеческую жизнь уже никто не узнает, что когда-то здесь обитали люди.

Южнее, в Марбурге, мертвяки бросались на стены крепости, но защитники стояли твердо и явно решили держаться до последнего и не сдаваться. Похоже на то, что здесь нежить выдохлась, перелом в сражении за Марбург уже произошел и превосходство было на стороне смертных. В поисках графя Альдреда Зигмар внимательно прочесал взглядом стены цитадели, но правителя эндалов не увидел. Бок о бок бились принцесса Марика и граф Марий, и когда Зигмар увидел в руках правителя ютонов сверкающий голубым меч Ульфшард, то с тяжелым сердцем понял, что Альдред погиб.

Поле зрения Зигмара постепенно сужалось, и вот он поймал себя на том, что вновь смотрит на Рейкдорф, который все еще стоял, несмотря на все постигшие Империю утраты. Жестокий враг намеревался разрушить город, но перед людьми еще сиял луч надежды.

Кое-кто считал упования на лучшее слабостью, утверждая, что в этом мире глупо верить в природную справедливость. Но Зигмар знал наверняка: сила в надежде. Благодаря ей мужчины и женщины совершали невероятные подвиги и от каждодневной суеты обращались к эпическим деяниям королей и воинов.

Зигмар улыбнулся, понимая, что большинство важнейших изменений произошло благодаря не так называемым великим вождям, а обычным мужчинам и женщинам, поднявшимся до удивительных высот храбрости.

Он смотрел на землю Империи и видел населявших ее людей.


На улицах Рейкдорфа Зигмар видел и ощущал силу каждого человека, укрывшегося за стенами города. Хотя тело его коленопреклоненно застыло на вершине холма Воинов, Зигмар, превратившийся в невидимого наблюдателя, свободно бродил по городу, перелетал через соломенные крыши и шел по мощеным улицам. Он видел, как люди добры друг к другу; те, что никогда не выбирались дальше окрестностей своих деревень и выросли в страхе и недоверии к посторонним, теперь делились крохами еды с теми, с кем всего лишь несколько лет назад непременно принялись бы сражаться.

Здесь азоборнка раздавала хлеб осиротевшим малышам-бригундам, там семья унберогенов приютила в своем доме талеутенов и эндалов. Среди тишины освещенного пламенем очага дома на северной окраине города Орвин вручал шлем своего отца сыну Теону. Юноша взял шлем. Даже сверху, пролетая над его головой, Зигмар заметил стыд, снедавший юнца за то, что он не был добр к своему старому учителю. Орвин же, со своей стороны, очень хотел сказать сыну, что он гордится им, только не знал, как. Он любил своего сына, но его суровый нрав сделал их чужими. Вместо непринужденных искренних разговоров они просто сидели в натянутой тишине, точили мечи и полировали доспехи. Между ними не существовало привязанности, но и Теон, и Орвин будут сражаться за Империю, и, если понадобится, оба умрут за нее.

Зигмар последовал дальше и увидел Фрейю с Гарром, командиром Орлов королевы. Так похоже на королеву азоборнов — она была женщиной пылкой. Зигмар восхищался ею, но знал, что Фрейя никогда не смогла бы стать его императрицей. Такая ни одному мужчине никогда не будет принадлежать.

Зигмар не стал задерживаться на любовных ласках парочки, но улыбнулся при виде Зигульфа и Фридлейфра, которые в соседней комнате оттачивали мастерство фехтовальщиков. Ему было очень тяжело видеть мальчиков и не приближать их к себе, но он не желал отрывать сыновей от привычной жизни и заставлять вступать в неведомую новую. Такую жестокость он себе позволить не мог. Мальчики знают его как императора и никогда не назовут отцом. Мысль об этом ранила сильнее самого острого меча, но Зигмар понимал, что ничто другое невозможно.

Затем он увидел кузнеца Гованнона и его сына Бизена вместе с мастером Алариком. Они катили боевую машину, которой отдавали все свое время, к восточным вратам города. Элсвит права. Слепой кузнец никогда по доброй воле не оставит свое ремесло, потому что знает: без работы жизнь его превратится в бесцельное скольжение к смерти. Кузнечное ремесло давало ему цель, поддерживала интерес к существованию. Бизен был нескладным великаном-воином, жаль, что после перевала Черного Огня от его разума мало что осталось. Они оба сослужили Империи добрую службу, но хотели сделать еще больше. Мастер Аларик вновь пришел на помощь народу Зигмара, что красноречивее всяких слов рекомендовало его, ибо гному непросто одарить другого своей дружбой. Каждый день Зигмар благодарил судьбу за то, что раздражительный руноков снизошел до него и стал его другом.

Альвгейр сидел в Большой палате вместе с рыцарями, которые рассказывали непристойные истории и похвалялись удалью. Красные косари Леодана тоже присоединились к унберогенским воинам. Мужчины жаждали скорее ринуться в бой и рисовали на шлемах оградительные символы, а на щитах — солнце. Пусть им суждено биться в сумерках, они осветят поле боя своим светом.

Леодан пил вместе со всеми. В эту последнюю ночь перед боем никто не обращал внимания на звания. Но Альвгейр сидел поодаль и пил не много. Маршал чувствовал нерушимую связь со славными унберогенскими воинами, но вместе с тем некоторую отстраненность. Разница в тридцать лет отделяла его от следующего по возрасту воина. Рыцари думали только о грядущем сражении. Альвгейр же углубился в себя и, оглядываясь на прошлое, вспоминал свою жизнь, прожитую честно и храбро, но, увы, одинокую. В этом отношении Зигмар был ему гораздо ближе, чем любой другой в Рейкдорфе. Маршал Рейка очень грустил об Эофорте. Оборвалась еще одна нить, которая связывала его со славной молодостью. Большинство воинов гнали мысли о смерти в бою, но Альвгейр размышлял как раз об этом — он почти наверняка знал, что завтра умрет.

Опечаленный Зигмар отправился дальше и увидел Кутвина и Венильда, которые вместе пили и вспоминали счастливые времена. Зигмар помнил, как поймал эту парочку. Юнцы втихаря прокрались через базарную площадь, чтобы подглядывать за воинами в Кровавую ночь накануне сражения при Астофене. Тогда они были совсем мальчишки и еще не могли ехать на войну. Глядя на взрослых мужчин, Зигмар вспомнил, сколько воды утекло с тех пор. Кутвин и Венильд не виделись много лет, но разговаривали так, словно расстались всего на несколько дней. Такая дружба — редкость, и Зигмар искренне надеялся, что они выживут в завтрашнем бою.

Напоследок он заглянул в большой дом на юге Рейкдорфа, где жили Вольфгарт и Медба. Вновь стены дома были согреты любовью. Вольфгарт, Медба и Ульрика спали вместе, обнимая друг друга, не желая расставаться накануне неизвестности. Зигмар возликовал при виде столь тесной связи мужчины, женщины и их ребенка, ради любви позабывших обо всех своих обидах. Об этом мечтал сам Зигмар, пока ведьма не объявила ему, что такая жизнь не для него.

Понимая, что ему не дано познать незамысловатых радостей семейного очага, Зигмар примирился с этим. Его невестой навеки стала Империя. Он обещал любить ее и никого больше — и сдержал слово, пожертвовав всем для того, чтобы стать достойным правителем. Но, глядя на Вольфгарта, Медбу и Ульрику, примостившуюся в надежных объятиях отца, Зигмар не мог не радоваться за своих друзей, хотя и горевал о каждом миге, прожитом в одиночестве без Равенны.

В этот момент Зигмар понял, что когда в этом мире все наладится, когда он будет готов действовать в соответствии со словами отца, тогда он выполнит данное Равенне обещание. Как только Империя окрепнет настолько, что сможет обходиться без него, он пойдет дорогой волков, как когда-то поклялся Пламени Ульрика. Как давно это было! Как будто даже не с ним самим, а с кем-то другим.

Зигмар взмыл вверх над Рейкдорфом. Ему было ясно, что сила человека проистекает из жизни, которой дорожит каждый. В любой миг можно лишиться ее, от этого жизнь делается только слаще, а потому мужчины и женщины претворяют свои мечты в реальность.

У мертвецов нет ни желаний, ни стремлений, ни жажды двигаться вперед. Если Нагаш победит Зигмара, то весь мир погрузится во тьму и станет бесплодной пустыней. Одно дело — обмануть смерть и стать бессмертным, другое дело — править серыми пустошами, населенными безмозглыми вялыми мертвяками. Да разве это жизнь? Как вообще могло кому-то прийти в голову такого желать?

На вершине холма Воинов Зигмар раскрыл глаза и вновь человеческим взглядом окинул расстилавшийся у него под ногами Рейкдорф. Он встал и зашагал вниз. За стенами города вскипала тьма: бескрайнее море смерти и мрака. Странно, но теперь Зигмар совершенно не боялся мертвецов.

Неважно, каков будет исход завтрашней битвы.

Достаточно того, что он станет сражаться с мертвым и пустым будущим Нагаша.

Зигмар выйдет из города и даст бой, но вместе с ним у него за спиной будет биться вся Империя.


Чтобы услышать речь императора, собрались тысячи. Народ толпился и напирал, заполонив центральную площадь Рейкдорфа. Зигмар поднял взгляд и посмотрел на две луны, низко висящие в небе, словно призывал их в свидетели. Его окружали ближайшие соратники. Люди высовывались в окна и залезали на крыши, не желая пропустить ни слова из речи, которую император скажет в преддверии грядущего сражения.

Зигмар подъехал верхом и остановился у Клятвенного камня, его окружили Орлы с самой королевой Фрейей во главе. Серый в яблоках конь с заплетенной серебристым шнуром гривой был покрыт ярко-красным чепраком. Облаченный в выкованные гномами доспехи, Зигмар служил единственным источником света среди тьмы, ибо броня его притягивала лунное сияние и увеличивала его вдесятеро. Длинные волосы императора были распущены и ниспадали на плечи. Разноцветные глаза, голубой и зеленый, взирали на собравшихся, их вера в него поддерживала его.

Перед ним стояли представители разных племен. За прошедшие годы они многое просили у Зигмара, и теперь пришел черед императора просить их. И он знал, что народ ему не откажет.

Зигмар взмахнул молотом Гхал-Мараз, на древней родовой реликвии короля Кругара мерцал рунический узор, будто славное оружие чувствовало приближение битвы с нежитью.

— Люди Империи! Нас осаждает армия тьмы, — начал Зигмар. — Поганый некромант родом из рассвета мира вторгся в наши земли, губит людей, порабощает убиенных и заставляет их маршировать в своих страшных легионах. Он пришел не ради грабежа или по любой другой причине, что движет завоевателями. Он хочет стереть жизнь с лица земли. Он явился под стены нашего города для того, чтобы отобрать могущественную корону, которую выковал в незапамятные времена. Ее нельзя ему отдавать, ибо корона наделена властью порабощать живых. Я не могу позволить этому случиться, и вы тоже.

Пока Зигмар говорил, голос его набирал силу, и он видел, как подействовали его слова на народ. Они верили ему, в самом деле верили. И твердо надеялись, что он избавит их от страшного врага, но такой бой в одиночку не выиграешь, победить смогут только все люди Империи вместе.

Зигмар видел, что они боятся, и припомнил слова отца перед тем, как он, юноша, поехал на свой первый бой у Астофена. Осознавая правду слов Бьёрна, он произнес их, подобно отцу, который передает потомкам нажитую мудрость.

— Мне ведом страх, что гложет ваши внутренности, подобно змее, но будьте храбрыми, ибо мы — живой народ из плоти и крови! Вы чувствуете, как сердце гонит кровь по телу? Она горячая, полная жизни и страстей. Любовь, ненависть, радость, ярость, страх, печаль, счастье, ликование! Ощущайте все это и знайте, что живы, что души ваши свободны и вы ни для кого не рабы!

Зигмар взмахнул молотом Гхал-Мараз в сторону востока и провозгласил:

— За нашими стенами мертвяки, что пресмыкаются и стонут под гнетом темного властелина, которому следовало бы бояться нас. Хотя солнце окутала мгла, я призываю вас поднять оружие и вместе со мной встретить поганую армию нечисти!

Тысячи мечей покинуло ножны и высоко взметнулось над толпой. Мелькали топоры, копья кололи воздух, собравшиеся выкрикивали имя Зигмара. От оглушительного гама затряслись стены, птицы-падальщики взмыли в воздух, хрипло каркая от испуга. По городу прокатился нарастающий громогласный рев, который подхватили все в Рейкдорфе, даже те, кто стоял слишком далеко и не слышал слов императора.

— Вместе мы разобьем легионы Нагаша! — крикнул Зигмар. — Мы отправим его в преисподнюю, которая его заждалась. Сплотимся же, люди Империи! За мной, давайте же сразимся с врагом!


Зигмар ехал к Восточным вратам, разрушенным чарами черного колдовства, а за ним маршировало бесчисленное множество воинов: мужчин, женщин, стариков и молодых, матерей, дочерей, отцов и сыновей. Те, у кого не было мечей, вооружились булавами, мясницкими крюками, топорами лесорубов или самодельными дубинками. В армию Зигмара вступили все жители Рейкдорфа: крестьяне, ремесленники, купцы. Они шли за ним, скандировали его имя и верили в него, как в некую силу природы или же божественный дар, ниспосланный самими богами.

Рядом с императором ехали друзья. Несмотря на то что этот день вполне мог оказаться последним для Империи, Зигмар встречал его гордо и храбро.

Верховная жрица Алесса ожидала императора у Восточных ворот в окружении сотни воинов с палашами. Она держала тяжелый железный ларец, окованный серебром и закрытый на серебряный же замок. К сундучку прилипла черная земля, словно его только что выкопали. Зигмар ощущал темные силы, бурлящие в находящемся внутри ларца предмете. И помнил о том, на какие бесчестные поступки они прежде толкнули его.

— Ты уверен? — спросила Алесса. По лицу жрицы струились слезы.

— Уверен, — отвечал Зигмар. — Только так можно победить Нагаша и выжить.

Алесса кивнула, словно именно такого ответа ждала.

— Ты должен быть сильным, Зигмар Молотодержец, — сказала она. — Корона будет соблазнять тебя всеми потаенными секретами, глубоко спрятанными в твоем сердце.

Зигмар насмешливо ухмыльнулся и покачал головой:

— Однажды она уже искушала меня сокровенными желаниями моего сердца, и я отказался. Больше ей нечего мне предложить.

— Надеюсь, что ты прав, — проговорила Алесса и открыла ларец. — Иначе не Нагаш уничтожит земли людей. А ты.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Битва у реки Рейк

Армия смертных текла из пришедших в ветхость ворот города и заполняла своей великой массой плоти и крови землю между двумя рукавами реки, которые сливались вместе уже за стенами, внутри города. Халед аль-Мунтазир увидел во главе войска Зигмара — воина в сияющих доспехах под стать его собственным. Грудь вампира стеснило смутное предчувствие беды, будто он наблюдал не жалкую толпу смертных, а величественное войско Неехары, выстроившееся для ритуального боя.

Зигмар занял место во главе трехсот вооруженных мечами, боевыми топорами или копьями всадников верхом на могучих конях в броне. Пока из ворот выходили люди императора, Халед аль-Мунтазир разгадал план Зигмара и рассмеялся, ибо на смену беспокойству пришло облегчение.

За ними выстроился второй отряд кавалерии. По обе стороны от всадников заняла боевой порядок в форме больших клиньев пехота. Некоторые маршировали как обученные воины, другие же напоминали разношерстную толпу. Стоит им почуять кровь и смерть, тут же разбегутся. Вот к северному флангу присоединился еще один отряд кавалерии, на каждом щите красной краской было нарисовано солнце. У южного рукава реки заняла позицию горстка колесниц, и вампир улыбнулся, увидев едва прикрытую доспехами Фрейю.

— Некоторых смертных ничто не научит, — подумал он вслух.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Сигурд.

— Они полагают, что могут победить, — ухмыльнулся Халед аль-Мунтазир. — После всего, что случилось, они все равно думают, что у них есть шанс одержать верх! Надежда их убьет. Упование на чудо послало их сюда на бесславную смерть вместо того, чтобы смириться и принять неизбежное.

— Зигмар всегда будет думать, что победит, — сказал Марк, — до тех пор, пока клинок не пронзит его сердце. И я бы не стал так уж уверенно заявлять, что он не прав.

Халед аль-Мунтазир посмотрел на свое творение и нахмурился.

— Думаешь, они могут победить нас этими жалкими силами? — Он перевел взгляд на армию Зигмара, пытаясь прикинуть, сколько воинов находится в распоряжении императора. — В лучшем случае у него пятнадцать тысяч. Мы превосходим его более чем в два раза. Наше многочисленное войско ему не победить.

— Бывало, что битвы проигрывали и при более значительном превосходстве, — пожал плечами Марк.

— Невозможно, — ухмыльнулся Халед аль-Мунтазир.

— Ты не знаешь Зигмара, — вступил в разговор Сигурд.

Черный конь под ним рыл копытом землю и фыркал от нетерпения.

И вот опять в груди вампира вспыхнул уголек смутного предчувствия беды, но он вмиг его погасил. Исход сражения решит не только численность войск. Ужас перед мертвецами лишит мужества многих воинов Империи. К тому же каждый павший встанет и будет сражаться за армию мертвых. И хотя Марк и Сигурд пока что не развили свои колдовские способности, его собственные представляли грозную силу. Но даже они казались лишь бледной тенью по сравнению с колдовством Нагаша. Одного слова некроманта было достаточно, чтобы заставить встать из могил мертвецов, умертвить живых, навлечь на людей природную ярость небес.

Нет, эти графы-вампиры просто чрезвычайно осторожны, но все же предчувствие не даст ему покоя до тех пор, пока не закончится этот последний ужасный бой, который, собственно, не что иное, как хитрый ход, чтобы заманить их в ловушку. Он окинул взглядом армию смертных, которая под резкие звуки военных рогов, труб и барабанов начала медленно продвигаться вперед по направлению к безмолвному войску мертвяков. Впереди основных сил живых всадники Зигмара быстро мчались к центральным отрядам Нагаша.

Халед аль-Мунтазир проследил за линией атаки Зигмара и глумливо расхохотался, поняв, куда направляется император.

— Что смешного? — поинтересовался Марк.

— Зигмар хочет вызвать на поединок Нагаша, — не веря своим глазам, отвечал тот. — Он считает, что может победить его.

В центре войска мертвецов грозно взревел Нагаш — столп ужаса и льда. Во все стороны от некроманта разлетались черные молнии; яростный смертоносный вихрь черной магии сокрушил сотни находившихся поблизости от него выходцев с того света. Небо пронзил громогласный вопль бешеной злобы, хлынул холодный дождь — это раненые небеса оплакивали земли людей.

Халед аль-Мунтазир уловил страшный гнев некроманта и через миг понял его причину. Когда Зигмар с горделивой осанкой подъехал ближе к войску мертвяков, вампир увидел у него на голове царственно сверкавшую корону Нагаша. Она пульсировала серебристым светом, магия ее была не видна глазам смертных. Казалось, что вокруг императора разливается призрачное сияние. Халед аль-Мунтазир сперва принял корону за какую-то дешевку, обычную безделушку смертных, на которую наложил жалкие чары затрапезный маг. Но накатывавшие от нее волны затаившейся силы говорили о другом.

— О, кровь древних… — прошипел Халед аль-Мунтазир, разъярившись при виде простого смертного, осмелившегося нацепить корону, изготовленную самим властелином мертвых. Вплетенная в неведомые металлы невероятная сила совсем не подобает какому-то там мешку крови и мяса, она принадлежит только господину живых мертвецов. Однажды Зигмар уже надевал корону, которая чуть было не погубила императора, но сила воли человека все же смогла воспротивиться сладкозвучной песне.

Внезапно вампира пронзила страшная мысль…

Вдруг Зигмару удалось подчинить силу короны?

Может, в этом все дело? Что это, западня? Армию мертвецов заманили к Рейкдорфу, чтобы разбить Нагаша?

— Вперед! — скомандовал Халед аль-Мунтазир. — Сейчас же вперед!


Зигмар ощущал тяжкий вес короны, которая давила над бровями, громадная мощь грозила сокрушить череп и наводняла разум всеми возможными искушениями власти, которые она предлагала ему и раньше. В прошлый раз осилить корону ему помог Вольфгарт, на сей раз придется справиться самому. В разуме императора клубились черные мысли о мести, власти и господстве, но он знал им цену и пока что мог отстраниться от них.

Вести в бой такое огромное войско людей — великая честь, только вот противостоит им скопище исчадий ада. Полчище зеленокожих на перевале Черного Огня было больше, но и его армия тоже. А этот противник может вставать из мертвых…

Уйма неуклюжих мертвяков впереди. Оборванная, шаркающая орда трупов в разных степенях разложения. Многие носили одежду воинов и крестьян Империи, и Зигмар держал себя в руках, чтобы гнев не подпитывал черную магию короны. Темные всадники ехали с каждого фланга вражеской армии, прожорливые стаи мертвых волков и омерзительных каннибалов рыскали вдоль берегов южного рукава Рейка. Под предводительством Гарра и самой Фрейи азоборны сошлись с нежитью. На головной колеснице Зигмар видел королеву-воительницу, Зигульф правил, а Фридлейфр выступал в качестве копьеносца. При виде скачущих в бой мальчиков у императора душа перевернулась, но ведь они уже прошли обряд посвящения в воины и, если выживут, еще не раз будут сражаться не на жизнь, а на смерть.

Вольфгарт скакал рядом с Зигмаром, выпрямившись в седле во весь рост и приветствуя Медбу взмахом руки. Колесница его жены мчалась рядом с королевской, и кроме самой воительницы там находились Ульрика и Кутвин. Каждый был вооружен луком и имел огромное количество стрел, освященных жрецами Таала.

Венильд ехал рядом с Вольфгартом и, не веря в свое счастье, крепко сжимал древко знамени Зигмара. Развевающийся боевой флаг с золотым легендарным зверем представлял все то, за что билась армия смертных, за что готова была умереть. Быть знаменосцем — великая честь, которой всегда удостаивался Пендраг, пока был жив. Зигмар думал, что теперь нести знамя в бой захочет Вольфгарт, но тот предпочел свой огромный меч. Зигмар понял друга и не возражал, а потому знаменосцем стал капитан Венильд. Вспоминая, как они впервые познакомились, Зигмар обрадовался, что флаг понесет тот, кого он знает лично.

Взглянув влево и вправо, Зигмар увидел своих земляков. Среди обученных воинов рассредоточилось большое количество фермеров и ремесленников — людей, которые до сего момента никогда не сражались. Хорошо, что они встали на защиту Рейкдорфа, но, когда дойдет до ближнего боя, на них положиться нельзя.

Перед сражением жрецы всех храмов благословили армию, но потом не ушли за городские стены, а взяли по тяжелому молоту, булаве или дубинке и присоединились к войску. За исключением жрецов Ульрика, священнослужители никогда еще не сражались вместе с войском, но Зигмар был счастлив заручиться поддержкой любого бога, который согласится им помочь в этот день.

Слева от Зигмара, вдалеке, вдоль северного рукава реки скакал отряд Красных косарей. Леодан вел своих воинов вперед, пытаясь обойти вражескую армию с фланга и найти достойное применение копьям и тяжелым мечам. Зигмар возглавлял один отряд Стражей Большой палаты, Альвгейр командовал другим. Оба располагались в самом центре армии, и Зигмар надеялся на их силу, скорость и отвагу.

Впереди среди тысяч неуклюжих трупов, призрачных выходцев с того света и рядов костлявых воинов возвышалась громадная, словно башня, фигура из непроницаемого мрака, вокруг которой мерцали дуги смертоносной энергии. Сейчас Зигмар видел Нагаша отчетливо — конечно же, благодаря короне, — видел вскипавшие в его груди невероятные и непостижимые силы. Нагаша поддерживала самая черная магия, благодаря которой он был бессмертен, непобедим и смертельно опасен.

Зигмар почувствовал на себе черный взор некроманта — пронзающий холод, который бы вмиг заморозил его сердце, если бы не надежная защита выкованных гномами доспехов. Как только ледяной взор узрел корону на лбу императора, мир потряс жуткий яростный рев, загремели страшные раскаты грома. Дождь полил как из ведра, небеса пронзили узоры молний.

— Похоже на то, что ты был прав, старина, — сказал Зигмар, размышляя над последними словами Эофорта.

Даже вооружившись таким знанием, Зигмар понимал, что ему представится только один шанс нанести смертельный удар. Он глубоко вздохнул и прошептал молитву Ульрику.

— Пора? — спросил Вольфгарт.

— Пора, — отвечал Зигмар. — Трубите в рог.

Был отдан приказ, и вдоль линии фронта унберогенов пронзительно затрубили рога. Сначала в центре, потом все дальше и дальше, все громче и громче. К ним присоединились трубы и барабаны, и не успело замереть первое эхо, как армия Императора двинулась вперед.


Зигмар пришпорил коня и понесся в атаку. Земля меж двух рукавов реки была ровной и твердой, идеальной для конницы, и грохот копыт вторил сотрясающим небеса раскатам грома. Сотни воинов в тяжелых доспехах с грозными боевыми кличами, призванными прогнать вцепившийся в каждого страх, послали коней вперед, в атаку.

Вольфгарт выхватил из заплечных ножен тяжелый двуручный меч — слишком громоздкий для верхового воина, только Вольфгарт скорее бы пошел в бой безоружным, чем с другим клинком. Венильд размахивал

знаменем, и над воинами реял символ великой утренней звезды.

Зигмар выбрал мертвеца, которого убьет первым, — безглазый труп с тонкими, тленом траченными ручонками, бессильно опущенными по бокам. Конь заржал от страха, а император высоко взмахнул боевым молотом.

— За Ульрика! — крикнул Зигмар, понуждая скакуна еще быстрее мчаться вперед. — За Империю!

Гхал-Мараз резко опустился и рассек труп надвое. Унберогенская кавалерия с оглушительным лязгом столкнувшегося с костями железа врезалась в мертвяков. На первые ряды оживших трупов обрушились неудержимо мчавшиеся тяжелые кони. За считанные мгновения сотни мертвецов были смяты; молоты, мечи и топоры пробили в войске нежити изрядную брешь.

Зигмар ткнул молотом в лицо одному и проломил грудь другому. От удара расщепились ребра, брызнуло тухлое мясо. Горевшие изумрудным светом глаза потускнели, и мертвяк начал падать, но Зигмар продолжил пробиваться вперед еще до того, как тот рухнул на землю. В ноги императора и в его коня вцеплялись костлявые пальцы, но острым когтям было не под силу пронзить доспехи. Стражи Большой палаты были избранным отрядом унберогенов, а потому жалк