Морвенн Вал: Копьё веры / Morvenn Vahl: Spear of Faith (роман)
![]() | Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия" Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь. |
Гильдия Переводчиков Warhammer Морвенн Вал: Копьё веры / Morvenn Vahl: Spear of Faith (роман) | |
|---|---|
| Автор | Джуди Рид / Jude Reid |
| Переводчик | Летающий Свин |
| Редактор | Larda Cheshko, Татьяна Суслова, Нафисет Тхаркахова |
| Издательство | Black Library |
| Предыдущая книга | Рескардское очищение / The Reskard Purgation |
| Следующая книга | Книга святых / The Book of Saints |
| Год издания | 2024 |
| Подписаться на обновления | Telegram-канал |
| Обсудить | Telegram-чат |
| Скачать | EPUB, FB2, MOBI |
| Поддержать проект
| |
Джулии и Софии, как всегда, со всей любовью.
АННОТАЦИЯ
Когда монстр из легенд нападает на кардинальский мир Офелию VII, Морвенн Вал идёт наперекор воле Сенаторума Империалис и отправляется оборонять планету. По прибытии она обнаруживает мир в тисках ужаса — военачальник Кол Ракул, известный как Смерть Святых, явившийся вместе с войском Повелителей Ночи и чудовищным хелдрейком, намерен расправиться с верующей паствой и утопить Офелию VII в пламени и крови.
Настал час расплаты. Сакральный мир осквернён врагом, и ради его защиты Морвенн Вал должна поднять армию живых святых, дабы у них осталась надежда на выживание, не говоря уже о победе.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Верховные лорды Святой Терры
Робаут Гиллиман, лорд-регент Империума Человека, Мстящий Сын Бога-императора
Траянн Валорис, капитан-генерал Адептус Кустодес
Морвенн Вал, аббатиса-санкторум Адепта Сороритас
Эос Ритира, кардинал Экклезиархии
Фадикс, Великий магистр Официо Ассасинорум
Кадак Мир, посланник Патерновы
Сёстры ордена Серебряного Покрова
Живая святая Гестия, предводительница священного паломничества святой Афенасии Мученицы
Пердита, серафимка почётной гвардии живой святой
Игнация, старшая целестинка почётной гвардии аббатисы-санкторум
Фионнула, целестинка почётной гвардии аббатисы-санкторум, стрелок из тяжёлого оружия
Ксения, целестинка почётной гвардии аббатисы-санкторум, специалист-авгурщик
Хироми, целестинка почётной гвардии аббатисы-санкторум
Зафия, целестинка почётной гвардии аббатисы-санкторум
Сёстры ордена Пресвятой Девы-Мученицы
Иллюмината, приоресса Конвента Санкторум
Суджата, палатина, участница священного паломничества Афенасии Мученицы
Алейна Амарис, Сестра Битвы, участница священного паломничества Афенасии Мученицы
Сёстры ордена Кровавой Розы
Элсвета Рейнская, канонисса прецептории Надежды Святой Мины
Керем, старшая сестра, участница священного паломничества Афенасии Мученицы
Сёстры ордена Доблестного Сердца
Лукрециана, канонисса, при Конвенте Санкторум
Руксана, воздаятельница, участница священного паломничества Афенасии Мученицы
Мараид, воздаятельница, участница священного паломничества Афенасии Мученицы
Сёстры ордена Священной Розы
Карис, палатина, при Доме капитула Святого Освободителя
Сёстры малых орденов
Вероник, старший госпитальер из ордена Неугасимой Свечи
Кармин, госпитальер из ордена Неугасимой Свечи
Феодосия, послушница-пронатус из ордена Пера
Экипаж «Люкс Доминус»''', боевого крейсера типа «Марс»
Абрам Харакис, лорд-капитан
Элион Винстет, пустотник
Чёрные Храмовники
Армон Монфор, известный как Божий Шлем, маршал сил Чёрных Храмовников на Офелии VII
Аймар Танкрет, кастелян при маршале Монфоре
Балиан, брат Меча кастеляна Танкрета
Теобальт, брат Меча кастеляна Танкрета
Джехан, брат Меча кастеляна Танкрета
Тибериас, технодесантник и пилот «Лакессит», ДШК «Громовой ястреб»
Сибеллиан, технодесантник и пилот «Гнева Дорна», ДШК «Громовой ястреб»
Повелители Ночи
Кол Ракул, известный как Смерть Святых
Брат Мерток, его заместитель
Брат Остров, известный как Отнимающий Черепа
Брат Дмитрев
Брат Йевгени
Жители Офелии VII
Амрек Малкский, каменщик, занятый реставрацией храма-святилища в Цэлестисе
Солана Малкская, мозаик, занятая реставрацией храма-святилища в Цэлестисе
Юлий, надзиратель пенитенциума
Тулла, надзиратель пенитенциума
Кающаяся 867
СКАЗ О ЧУДОВИЩЕ, ИЗВЕСТНОМ КАК СМЕРТЬ СВЯТЫХ
Отрывок, найденный среди документов канониссы-прецептора Мвифании после уничтожения приории Шести Чудес
Мы — орден Серебряного Покрова.
Мы несём свет Бога-Императора в темнейшие уголки, мы — сияющее остриё копья, что разит Его врагов в сердце. Наши латы лучатся серебром, оружие наше скоро и точно.
Но чем ярче свет, тем чернее становится тень.
И у нашей тени есть имя.
Он — Кол Ракул, и он — Смерть Святых. Сей падший легионер трижды проклятых Повелителей Ночи вёл на нас охоту веками. Ненависть его написана кровью наших мертвецов, доспех его увенчан черепами наших святых. Он сжигает наши святыни, оскверняет соборы, поганит иконы, стремясь вымарать нас из истории. Его действия невозможно предсказать. Одна безжалостная атака следует за другой, пока не начинает казаться, будто пламя вот-вот охватит всю Галактику; а затем на столетия воцаряется затишье, и все верят, что его кровавое правление наконец завершено.
Верят все, кроме сестёр Серебряного Покрова.
Мы знаем правду: он всегда возвращается, и за ним идёт смерть.
Многие стремились положить конец его зверствам, и все потерпели неудачу. Даже благословенная святая Афенасия, что сражалась с ним в первые годы его кровавого возвышения, не смогла его одолеть, хотя перед гибелью нанесла чудодейственный удар, оставивший ему в память тяжёлую рану, которая кровоточит по сей день.
Его невозможно победить.
Пока есть Серебряный Покров, будет и он, ибо он — наш секрет и наш позор: святая Афенасия и Смерть Святых были сестрой и братом, делившими одно лоно, двумя половинками разделённой души, одна — наполненная благим сиянием, вторая — пропитанная пороком и скверной. Он — олицетворение наших провалов; тьма, в коей обретают форму наши страхи. Он — наш грех, явившийся утащить нас в бездну проклятия.
Он — Смерть Святых.
И он здесь.
АКТ I
Книга молитвы
ГЛАВА I
Всё начинается во тьме.
Холодное прикосновение острого лезвия к коже головы. Ощущение под коленями грубых и твёрдых камней Святой Терры. Трепет крыльев у сводчатого потолка часовни. Жемчужно-белая парчовая мантия, липнущая к мокрой после священной купели коже. Пьянящий запах курений — розовое масло, сандал, мирра — и торжественный бой колокола.
Аббатиса-санкторум Морвенн Вал поднимается на ноги и только тогда открывает глаза. С алтаря взирает Бог-Император: золотой лик Его суров, губы крепко поджаты. В стекломозаичные окна льётся свет, окрашивая каменные колонны храма в кроваво-красные, ослепительно-белые и солнечно-золотые цвета. Раскачивающиеся кадила, висящие высоко над головой, наполняют воздух дымом, что тёмными облаками клубится на фоне ещё более тёмного неба.
Это — обряды веры.
Древние ритуалы надлежит провести, неважно, сколь они длительны и тягостны, ибо они священны не менее, чем болтер и клинок, и всё же от неподвижности Морвенн не по себе. На поле брани она знает своё место. Там она святая воительница, несущая смерть врагам Императора, живой пеан Богу-Императору в Его грозной ипостаси. Там Его присутствие ощущается в зареве огнемёта, грохоте штурмовых пушек, криках недругов, умирающих от её руки.
Но тут, в часовне, Он безмолвен.
Вал отводит взгляд от лица статуи и сосредоточивается на предстоящем деле. Подле неё на помосте возвышается огромный золотой корпус «Пургатор Мирабилис» — древний бронекостюм «Образцовый» неподвижен, как изваяние. В правой руке он сжимает увесистое золотое копьё, левая заканчивается тяжёлым болтером, чей узорный золотой щит отмечен словами «Приорис» и «Санкторум» в честь бастионов близнецов Адепта Сороритас. Он — истинно бесценная реликвия, и его мощью распоряжается она.
Рядом стоят её сёстры, с немым обожанием глядящие на лицо Бога-Императора, и их восторженность резко контрастирует с безразличием незрячих сервиторов-хористов. Из механических глоток киборгов льются слова древней литании, а над их многоголосьем стелется хорошо знакомая сладостно-печальная мелодия. Музыка кажется нереальной в своём совершенстве, но никакие благовония в часовне не могут перебить запахи плоти сервиторов: священных мазей, машинного масла и гнили.
К ней подступают две целестинки в серебряных латах, покорно склонив облачённые в шлемы головы. Та, что выше ростом, снимает с плеч Морвенн парчовую мантию, между тем как вторая подносит приталенный нательник, который станет заменой накидке. Она без лишних слов принимает одежду и натягивает на себя, и плотная баллистическая ткань облегает тело подобно второй коже.
Далее следует гамбезон. Стёганый корзелет сходится на её плечах, груди и поясе, и в ней начинает закипать нетерпение. По всей Галактике бушует бесконечная война, однако сегодня Морвенн облачается в доспех для сражения иного толка. Сколько раз в бытность послушницей она наблюдала за священным ритуалом экипирования, каждый раз думая, каково это — стоять в оке бури? В те дни аббатиса-санкторум Сабрина казалась ей не иначе как святой, стоящей настолько близко к самому Богу-Императору, насколько юная Вал могла себе представить.
Чувствовала ли Сабрина — и любая её предшественница — ту же тревогу, ту же тоску по очищающей ярости битвы; то же бремя ответственности, что висит на её шее ярмом кающейся? Сегодня она облачается в броню не для войны, но для зала совета, дабы занять место подле других Верховных лордов Терры, где её оружием станут слова, — обязанность, к которой у неё нет ни склонности, ни таланта.
Все сервиторы-хористы, кроме одного, умолкают, и прекрасный гимн мучеников утихает до слабых отголосков; между тем как чистый голос солиста, напротив, возносится выше. Вал закрывает глаза, позволяя музыке унести мысли и наполнить душу священной решимостью.
«Бог-Император, дай мне сил встретить грядущее».
— Аве Император, — поют сёстры.
На помост выпархивает херувимчик, сжимая в пухлых ручках наручи. Старшая целестинка Игнация берёт одну часть и торжественно защёлкивает на правом запястье Морвенн, облачёнными в перчатку пальцами ловко затягивая ремешки; между тем как Фионнула, её заместительница, занимается левой рукой. Дальше приходит черёд налокотников и оплечий, пока её руки не покрываются святой бронёй, готовые к будущим испытаниям.
— Согласна ли ты принять бремя сих священных лат? — голос Игнации грохочет через вокс-динамики шлема, зычно разносясь по часовне.
— Во имя Бога-Императора, я согласна, — отвечает Морвенн.
— Согласна ли ты использовать сие оружие — пику Озаряющую и трижды благословлённый тяжёлый болтер «Фиделис» — с ненавистью и яростью, как завещал Бог-Император?
— Во имя Бога-Императора, я согласна.
Свечное пламя мерцает, и в неровном свете «Пургатор Мирабилис» словно наполняется святым огнём.
— Согласна ли ты вести нас на священную войну, дабы разить недруга болтером и мечом?
— Во имя Бога-Императора, я согласна. — Обритой головы Морвенн касается холодный ветерок, отчего по спине пробегает дрожь.
— Тогда облачайся в доспех и бери оружие, дабы нести смерть врагам веры.
Три небольшие платформы на суспензорах, чьи края покрыты выгравированными именами святых, складываются в лесенку у ног «Пургатор Мирабилис». Их моторчики взвывают, когда Морвенн делает первый шаг, но мраморная платформа держится, словно высеченная в скале. Она ступает в командную люльку, и украшенный затейливой филигранью нагрудник встаёт на место со знакомым и приятным слуху щелчком. Ручки управления прямо под ладонями, и её пальцы тотчас смыкаются на них.
Остаётся только шлем.
Херувимчик взлетает, возвращаясь в гнездо среди паутины стропил под крышей. Сестра в простой чёрной рясе ордена Священной Костницы — одного из орденов-пронатус, что опекает святейшие реликвии Сестринства, — протягивает ей на багровой бархатной подушечке позолоченный шлем, чело которого обрамляет золотой венец, а глазные линзы темны и незрячи. Морвенн склоняет голову и готовится принять финальное бремя, но прежде, чем убор успевает опуститься, двери в собор распахиваются настежь, так что от грохота дерева по камню дребезжат стекломозаичные окна; а херувимчики в бездумном замешательстве разлетаются кто куда. Морвенн напрягается, и бронекостюм реагирует на непосредственную угрозу чередой плавных движений, вскидывая тяжёлый болтер и воспламеняя пику Озаряющую.
Но на пороге не враг.
Между окованными железом створками стоит послушница ордена Пресвятой Девы-Мученицы с раскрасневшимся от бега лицом и сползшим покровом. Вал уже шагает вперёд, и огромный боевой костюм с грохотом сходит по каменным ступеням помоста к нефу.
— Аббатиса-санкторум! — Девочка падает на пол, громко стукаясь коленями о плиты.
Старшая целестинка Игнация выступает вперёд и становится подле Морвенн, резко вскидывая руку.
— Послушница, ты забываешься.
Слова обрушиваются на девочку подобно удару в лицо, отчего её щёки наливаются ещё более густым румянцем.
— Простите. — Голос послушницы дрожит. — Но новости крайне срочные. Мне велели передать сообщение лично. Немедленно.
Из клуатра снаружи эхом долетает топот сабатонов. Морвенн этот звук знаком так же хорошо, как собственное дыхание: отделение Сестёр Битвы, быстро бегущее к часовне.
— Ты прервала священную церемонию, — не унимается Игнация.
— Дай ей сказать. — Морвенн разглядывает девочку. Новоприбывшая трепещет, её белые, без кровинки, руки вцепились в подол рясы. — Продолжай, послушница. Что за безотлагательные новости?
— Офелия VII атакована.
В памяти Вал всплывают картины последнего грандиозного сражения за Офелию VII: кардинальский мир, купающийся в нечестивом свете Великого Разлома; белокаменные города, тонущие в крови паствы; бесконечный рой нерождённых, грозящий уничтожить и поработить всё и вся на своём пути. До прибытия помощи в лице Чёрных Храмовников и крестового похода Индомитус примарха Робаута Гиллимана она уже смирилась с тем, что умрёт, и теперь каждый новый день для неё — бесценный дар от Бога-Императора, который надлежит использовать для служения Ему.
Получается, та битва не закончена?
— Тиран Голубого Пламени. — Морвенн выплёвывает имя Повелителя Перемен, словно сгусток желчи. — Неужели чудовище вернулось?
Послушница качает головой, и на Вал накатывает облегчение. Неважно, какая беда грозит планете, говорит она себе, ничто не может быть хуже того, что мы уже пережили.
— Что тогда?
Послушница произносит два слова, и теплившийся в аббатисе-санкторум огонёк надежды гаснет, словно задутая алтарная свеча.
Ибо то, что явилось на Офелию VII, хуже того, что она могла себе представить.
ГЛАВА II
— Благослови нас, святая сестра!
Требования паломников нескончаемы, и у сестры Алейны Амарис из ордена Пресвятой Девы-Мученицы не остаётся другого выбора, кроме как игнорировать их все. Их руки оставляют разводы на её доспехе; на оторочке рясы видны грязные отпечатки пальцев; вонь немытых тел липнет к ним, словно смрад греха. Процессия идёт по Пути Святых к собору Афенасии Мученицы уже несколько часов, но толпа верующих с каждой секундой становится лишь гуще. Люди выстраиваются на озарённых факелами мостах, с которых виден Путь, силясь прикоснуться к священному реликварию из серебра, в котором хранится череп благой святой. Они высовываются из окон, тянутся с позолоченных парапетов, теснятся на винтовых каменных лестницах.
Когда Алейна выглядывает с каменного парапета, то видит под собой бесконечные мосты, дома, башни и контрфорсы Офелии VII; поднимая же глаза, она различает среди возносящихся шпилей лишь клочки неба — тёмного, будто свинец, и тяжёлого, как само проклятье. Собор высится в сердце настоящего лабиринта зданий из камня и адамантия, занимающих всё пространство без остатка; однако единственный истинный путь к нему отмечает величественный Путь Святых.
— Молю, благослови нас, святая сестра!
Просьбы не прекращаются, крики смешиваются с перезвоном вездесущих колоколов Офелии VII. Некоторые люди, жмущиеся у краёв процессии, — местные жители, изготовители идолов и делатели пергамента, для которых короткое паломничество вносит хоть какое-то разнообразие в многолетнюю рутину, но большинство — иномиряне, обменявшие всё заработанное за жизнь на билет до Офелии в трюме пустотного корабля. Они пришли к собору в надежде на искупление, как будто его можно продать или купить, словно кусок мяса на базаре.
Алейна знает, что это не так. Искупление можно получить лишь кровью.
Она юна по меркам Сестры Битвы. В начале Тринадцатого Чёрного крестового похода Алейна была ещё послушницей, которую ждали годы тренировок, но потребности безжалостной войны на истощение вынудили перевести многих молодых сестёр в ранг полноправных воительниц, не подобающий тем по возрасту. Обернись всё иначе, она могла до сих пор носить панцирь вместо отливающих чернотой силовых лат, а её волосы скрывались бы под покровом, вместо того чтобы быть выпрямленными и выбеленными до неестественного блеска, резко контрастировавшего с тёмно-коричневой кожей.
— Мой ребёнок, сестра! Благослови моего ребёнка!
Серебряная костница, хранящая в себе мощи святой, достаточно мала, чтобы её мог нести один паломник, но парящая суспензорная платформа, на которую та помещена, размером не уступает «Носорогу». Помимо самой реликвии, на платформе стоят шестеро членов орденов-пронатус в рясах с глубокими капюшонами, чьи голоса сливаются в хоре, прославляющем добродетели святой. Подле неё по Пути Святых шествует миссия сестёр от каждого ордена в полуночно-чёрных, блестяще-серебряных, кроваво-красных и девственно-белых латах. В воздухе реют мерцающие серебристые стяги, держась в выси благодаря величайшему из чудес.
Святая Гестия из Серебряного Покрова, лучащаяся светом, быстрая и блистательная, с горящими святым огнём глазами, воспаряет вместе с дюжиной своих серафимок. Она — живая святая, воплощение воли Бога-Императора, и лишь ей подобает находиться на почётном месте над Триумфом святой Афенасии. В своё время уже её мощи в серебряной раке будут показывать верующей пастве, но сегодня она — яркое, живое напоминание о могуществе и милости Бога-Императора. Один только её вид наполняет сердце Алейны надеждой, которой почти удаётся выдавить горечь утраты.
Несмотря на торжественность хода, война, что разгорелась после открытия Великого Разлома, нанесла ощутимый удар по каждому из орденов. Когда Алейна позволяет себе окинуть взглядом процессию, ей трудно не замечать отсутствие любимых лиц. Смерть на службе Императору — дар, к коему следует стремиться, но масштаб последних потерь шокирует. Говорят, на каждую сестру, пережившую вторжение на Офелию безжалостного тирана Голубого Пламени, приходится одна, отлетевшая во славе к Золотому Трону. Сложно сказать, правда это или нет, но, истинно, ныне костницы Конвента Санкторум настолько же переполнены, сколь клуатры — пустынны.
— Сестра! Молю тебя!
Алейна кидает взгляд на оборванца в первых рядах толпы, протягивающего к ней извивающегося младенца. Лицо и руки мужчины покрыты характерными ожогами, по которым в нём можно узнать свечника, делающего священные свечи для озарения чертогов веры. Некоторые волдыри заросли блестящей белёсой кожей, другие ещё свежие и гноятся. И он, и ребёнок чумазые, волосы младенца напоминают грязно-золотой нимб, из открытого беззубого рта доносится испуганный плач. Тощий мужчина смотрит на неё с отчаянным обожанием, которое Алейна видела уже тысячи раз. Этот фанатизм из тех, что охватывает толпу подобно лесному пожару; из тех, что начинается с молитв, а кончается болтами.
— Отойди. — Голос Алейны тихим рыком раздаётся через вокс шлема. Паломники рядом с ним отшатываются, но сам отец не останавливается, продолжая проталкиваться за процессией. Лицо младенца лиловеет, а недовольные крики перемежает тяжёлое сипение, когда на крошечных губках начинает выступать розоватая пена. Алейна не госпитальер, но даже она узнаёт симптомы грудной болезни. Значит, это причина мольбы отца, почему он пересёк многие мили истерзанной поверхности Офелии VII, лишь бы посмотреть на шествие святой. Те, у кого есть деньги, смогут увидеть великомученицу, когда её вернут в место отдохновения, — а некоторым даже позволят прикоснуться к священному черепу кончиком очищенного и миропомазанного пальца, — но несчастное семейство к их числу не относится. Этот человек изморён голодом, одет в лохмотья, а башмаки истоптаны до такой степени, что сквозь дешёвую синтекожу уже проступают большие пальцы.
— Умоляю, сестра!
Он совсем близко. Слишком близко. Стоит отчаявшемуся паломнику сделать один неверный шаг, стоит оступиться, и он встретит свой конец под сабатонами воительниц.
— Я сказала, отойди.
На этот раз сила в голосе Алейны заставляет мужчину замереть на месте. Ему на воспалённые глаза наворачиваются слёзы, оставляя на грязных щеках две чистые полоски.
— Пожалуйста. Он всё, что у меня есть.
Сестре не нужно слушать дальше, чтобы узнать конец печальной истории: семья мужчины погибла при открытии Великого Разлома или сгинула от войны, голода или последовавшего мора. У этого человека не осталось ничего. Разве будет таким уж грехом дать ему немного надежды за то, что он уже потерял?
— Благослови тебя Бог-Император. — Дева касается кончиком бронированного указательного пальца грязного лба ребёнка. Мужчина в комбинезоне сельхозрабочего завистливо ахает и складывает на груди аквилу, но отец продолжает отчаянную погоню, не обращая внимания на великий дар.
— Возьми его, сестра. — Он протягивает ребёнка, словно подношение, и Алейна, наконец, понимает, чего он хочет. — Болезнь забрала мою жену и дочерей. У нас нет ни еды, ни топлива. Я хочу, чтобы он жил.
Разве сложно забрать у мужчины младенца и передать его конвенту? Но что потом? В Конвенте Санкторум нет детей, и негде присматривать за ребёнком до тех пор, пока не найдётся корабль, который доставит его в схолу прогениум. Толпа уже напряжена, алчно желая услышать ответ, коего дева дать не может. Согласиться значит открыть врата для отчаяния, которое она не имеет ни права выпускать, ни возможности остановить.
Да и на самом деле всё весьма прозаично: зачем Адепта Сороритас мальчик?
— Иди к госпитальерам, — говорит Алейна, и надежда в глазах мужчины умирает. — Они утешат тебя во имя Бога-Императора.
Он кивает, но его внимание уже обращается с Алейны на процессию, несомненно, в поисках другой сестры, чтобы попросить у неё того же. Она едва ли может его винить. Если на то будет воля Императора, ребёнку повезёт и он попадёт к госпитальерам. Без неё две несчастные жизни оборвутся под тяжёлыми сабатонами или в давке тел среди других таких же пилигримов. Может, так было бы милосердней. Даже если дитя выживет сейчас, впереди его ждёт новая зима, новая болезнь и новый шанс умереть.
Шествие начинает подниматься к собору, чьи башни в мерцающем свете факелов отбрасывают неровные тени. Алейна идёт в ногу с сёстрами, молча вознося благодарственную молитву Золотому Трону. Находиться в присутствии не одной святой, а целых двух — истинное чудо, но недолгая встреча с мужчиной и его кашляющим ребёнком оставила на её скрытом под кирасой сердце тяжесть. Офелия VII потеряла так много, что пройдут десятилетия, прежде чем она вернёт былую славу, и для таких свечников дорога эта будет полна тягот и лишений.
Солнце исчезает за тучей, и мерцающее сияние стягов тускнеет, становясь свинцово-серым. Из толпы доносится бормотание, в воздухе повисает напряжение, как перед бурей. Неожиданный порыв ветра поднимет пыль у неё под ногами и ударяет с такой силой, что ближайший паломник шатается и едва не валится с ног. Свет резко усиливается, как при солнечном затмении, и на один ошеломительный миг Алейна задаётся вопросом, не чудо ли это, не благословляет ли Бог-Император их ход демонстрацией Своего могущества…
А затем раздаются крики.
Паника прошивает толпу подобно разряду молнии, и на запруженной людьми улице тут же возникает хаотичная давка.
«Где реликвия?»
Она рыщет взглядом по тому месту, где только что парила суспензорная платформа, но видит лишь обезумевшую толпу. На неё пялятся потрясённые глаза; за рясу и броню хватаются руки, пока она не обнаруживает, что её дёргает из стороны в сторону, словно игрушку в руках дерущихся детей. Один взмах положит конец их возне, но она не может поднять на них руку, запутавшись в сплетённой ею же паутине нерешительности. А в следующий миг мимо неё проносится приклад болтера, врезаясь в череп ближайшему паломнику, отчего тот падает, и его тело тут же поглощает бурная паникующая масса. Она оглядывается и видит шлем старшей сестры из Кровавой Розы, которая в ответ лишь едва заметно кивает.
— Благодарю вас… — начинает Алейна, но старшая сестра уже отвернулась, проталкиваясь сквозь толпу паломников в направлении реликвария.
— Вижу врага. — Донёсшийся из вокса голос святой Гестии спокойный и приятный, как глоток чистой воды, однако от её слов Алейну всё равно пробирает озноб.
— Что за враг? Количество? — Раздаётся в ответ аугметический хрип палатины Суджаты. В последний раз дева видела её во главе хода, когда они только начали Триумф святой, но с тех пор, как процессия тронулась в путь под звон колоколов и рёв фанфар, прошло несколько часов. Теперь ей кажется, словно это случилось в иной жизни.
Повисает долгая пауза. Затем:
— Повелители Ночи. Их не сосчитать. А с ними летающий сосуд проклятья.
— Будьте храбры, сёстры мои, — говорит Суджата. — Мы — длани Бога-Императора.
Из толпы слышится грохот болтерного огня, достаточно далеко, чтобы Алейна не увидела цель, но притом так близко, что она замечает разлетающиеся брызги крови. Над ней проносится тень Гестии, и она кидает взгляд на небо, отчаянно моля о наставлении и воодушевлении. Где враг? Что ей делать?
Но летающая фигура принадлежит не святой. Силуэт кажется неправильным, плечи слишком широкие, шлем искажён и увенчан чудовищными крыльями, а краска на доспехе поглощает свет, вместо того чтобы его отражать.
«Бог-Император, дай мне смелости».
Кожу щиплет от страха. Руки крепче сжимают болтер, поворачивая ствол вверх. Садящееся солнце пересекает вторая тень, и третья, и вот небо становится чёрным от тел. Над головой звучит рог, и святая Гестия с неимоверной скоростью воспаряет ввысь, её меч пылает, а серебряный доспех как будто светится изнутри.
— Шкатулка-реликварий! — раздаётся по воксу голос Суджаты. — Защитите благую мученицу!
С неба бьют разряды огня. Алейна расталкивает людей, двигаясь к ядру процессии, а воздух темнеет, наполняясь ядовитым дымом. Керамитовые пластины её доспеха устойчивы ко всему, кроме самого сильного жара, однако несчастные пилигримы такой защиты не имеют, и их крики сливаются в стену звука, мешая Алейне сосредоточиться. Где реликварий, где враги? Путь Святых горит, а она ещё даже не увидела цель.
— Еретики! — Палатина Суджата ревёт, и через мгновение за её словами следует раскатистая очередь из болтера. — Смотрите в небо! Убивайте их!
Толпу прошивает ещё один поток огня, и к солнцу валит густой, как из крематория, чёрный столб дыма. Сквозь вихрь к ней мчится пылающая фигура, и дева едва не стреляет, но её палец замирает на спусковом крючке, когда человек пошатывается и валится на неё. Секунду Алейна держит за плечи одного из паломников, с чьего лица отслаивается чернеющая кожа, а волосы уже сгорели дотла, но затем слева грохочет болтер, и голова человека взрывается. Труп падает на землю и продолжает дымиться, а потёки плавящейся синтеткани прожигают крошечные канавки в обугленных ошмётках кожи.
— Сестра!
Усиленный воксом голос выдёргивает воительницу из оцепенения, и, обернувшись, Алейна упирается взглядом в глазные линзы шлема модели «Саббат» — кроваво-красного с девственно-белым визором и золотой гербовой лилией на лбу. Ей требуется мгновение, чтобы узнать виденную раньше старшую сестру — хотя случилось это «раньше» секунды, минуты или часы назад, она уже не уверена.
— Нам велено защищать реликварий. Живо!
Это не первый бой Алейны — вовсе нет, — но стремительность и хаотичность атаки грозит сломить её решимость. Она возносит молитву, прося помочь ей сосредоточиться — в битве, Бог-Император, дай мне познать твёрдость твоей воли, — и торопливо кивает. Старшая сестра убила паломника из милосердия, но скорость и кровавость его смерти всё равно потрясла её до глубины души. Он не был ни еретиком, ни врагом, а лишь одним из верующих, которому не повезло оказаться среди апокалипсиса пламени и смятения.
— Да, старшая сестра.
Вторая женщина уже прокладывает путь сквозь толпу, в одной руке сжимая болт-пистолет, в другой — цепной меч. Алейна спешит за ней; пот, выступивший на лбу от удушливого жара внутри шлема, щиплет глаза и наполняет рот привкусом соли. А затем мир тонет в огненном зареве, и её подбрасывает в воздух.
На мгновение она становится невесомой, а затем падает на землю с такой силой, что из неё вышибает дух. Воительница лежит, слепая и оглушённая, со звоном в ушах, ощущая, как по правой щеке течёт что-то липкое. Попытка сделать вдох превращается в настоящую пытку, и, когда ей всё же это удаётся, она чувствует кровь.
Кто-то кричит, но вокс — или, может, её слух — слишком пострадал, чтобы она поняла, кто говорит и о чём именно. Дева встаёт на колени, дрожащей рукой отщёлкивает зажимы шлема и снимает его. Освободившись от душащей тесноты убора, она благодарно втягивает воздух, но лишь получает полные лёгкие горячего дыма, от которого грудь сводит в мучительном приступе кашля. От силы взрыва в ушах у неё как будто звенят соборные колокола, перед глазами всё плывёт.
Посреди Пути Святых зияет воронка шириной в сорок футов. Парапет вдоль западной стороны разлетелся на куски, оставив осыпающийся край из разбитых камней и искорёженных металлических прутьев, постепенно срывающихся в провал. Алейна с трудом поднимается на ноги и придерживается за основание раскрошенной колонны, одновременно пытаясь восстановить равновесие и понять, что происходит. Дорога стала практически неузнаваемой, скрывшись под грудами щебня, изломанными телами и густой пеленой дыма. Она бредёт вперёд, затем замирает, когда сабатон стукается обо что-то твёрдое: серафимка в серебряном доспехе лежит лицом вниз, её правая рука обрывается у плеча, шея вывернута под несовместимым с жизнью углом.
Реликвария нигде не видно.
— Палатина! — кричит Алейна, но её голос тонет в грохоте боя. Где все командиры? Она в отчаянии озирается, пытаясь найти кого-то вышестоящего по званию — палатину, старшую сестру из Кровавой Розы, хотя бы одну из сестёр-пронатус, — любого, кто может отдать ей приказ и спасти от неопределённости. — Палатина Суджата!
Вокс продолжает молчать.
В дыму перед ней что-то движется — огромная чёрная тень с красными глазными линзами, горящими подобно жаровням. Один из Повелителей Ночи, о которых говорила святая Гестия, предателей из VIII легиона — некогда возлюбленных сынов Бога-Императора, а теперь впавших в немилость и присягнувших служить Архиврагу. Её живот скручивает от ненависти и страха, однако вместе со знанием приходит облегчение. Врага, имеющего имя, она может убивать, может ненавидеть, своей осязаемостью он смывает прочь смятение, грозившее захлестнуть её без остатка.
Она поднимает болтер и открывает огонь, посылая очередь снарядов в керамитовый доспех, где те рвутся подобно сретенским фейерверкам. Еретик продолжает неумолимо идти на неё. Между гротескно удлинённых пальцев на его левой руке трещит сине-белая молния; в правой он стискивает палаческий силовой топор, с чьего волочащегося по земле лезвия сыплются искры. До сих пор она боролась с такими монстрами только в составе отряда сестёр — ни разу один на один и ни разу едва держась на ногах и ничего не слыша из-за звона в ушах.
«Бог-Император, даруй храбрость своей верной слуге».
Еретик выходит из дыма, чудовищный в своём святотатственном величии. Ростом он в девять футов, переливающиеся полуночно-синие латы покрыты свернувшейся кровью. С шипов держателя у него на плечах на Алейну глядят гниющие лица покойников: от одних остались лишь черепа, другие — такие свежие, что могли быть отняты секунды назад. Свет отражается от металла аугметической гортани, торчащей из разорванной шеи; и дева с ужасом узнаёт в верхней голове палатину Суджату, чей правый глаз вынут из глазницы, а окровавленный рот отвис, словно в бесконечном предупреждающем крике.
Лёгкие Алейны наполняются вонью падали, густой и тошнотворной, трупные мухи гудят словно в такт с сердцебиением. Каждая частичка естества кричит ей бежать, однако мышцы не слушаются, и она не в силах отвести взгляда от единственного глаза палатины. «Беги, — слышит она голос мёртвой женщины. — Беги, иначе разделишь мою судьбу».
Но Суджата в жизни не сказала бы таких слов. Она бы сказала Алейне бороться.
— Еретик! — Палец девы сжимается на спусковом крючке болтера, накрывая сине-бронзовые латы шквалом разрывных снарядов. — Сгинь! — Воздух густеет от дыма, запах гари почти перебивает прогорклую вонь лежалого мяса, но, когда он рассеивается, монстр исчезает. Он умер? Неужели очереди из трижды благословлённого болтера хватило? Ответ приходит во вспышке молнии, когда когтистая рука рассекает воздух и выбивает оружие у неё из ладоней.
— Что за глупость. — Чемпион Повелителей Ночи качает головой. — Каково высокомерие — думать, будто ты устоишь против меня. — Слова звучат тяжёлым рыком, который словно скребёт саму душу Алейны, обещая вечность страданий в руках еретика.
— Кто ты такой, чтобы я тебя боялась? — выплёвывает воительница.
Из-под крылатого шлема грохочет глубокий смех.
— Я — Смерть Святых.
У Алейны есть время помолиться о быстрой смерти, попросить, чтобы её душа обрела место подле Золотого Трона, прежде чем её голова присоединится к остальным на держателе для трофеев еретика, а затем чёрные тучи расходятся и является чудо.
Подобно яркой серебряной комете, святая Гестия спускается на пламенных крыльях, глаза её пылают горячей белизной, полыхающий меч устремлён в чёрное сердце еретику. Он оборачивается, и огромный кулак задевает Алейне висок. Удар скользящий — придись он в полную силу, наверняка раздробил бы ей череп, — но его всё равно хватает, чтобы дева, крутанувшись, рухнула на землю, а за глазами расцвела жгучая боль. Сквозь дымку, серебряным покровом затуманившую зрение, она видит, как он вскидывает молниевый коготь, чтобы парировать удар силового меча святой; и от их соприкосновения воздух озаряется ослепительно-белой вспышкой. Они подобны витражам со стекломозаичного окна — демон, вздымающийся навстречу падающему ангелу, подобны иллюстрациям из святой книги — яркая, как неземной огонь, святая, и тёмный, как сама скверна, Повелитель Ночи.
Волосы Гестии обрамляют её голову серебрящимся нимбом. Пистолет в руке святой выпускает шквал сиятельного пламени прямо еретику в лицо, однако вместо удушающего смрада горящей плоти воздух наполняется сладостью благовоний. Её лицо лучится светом, и зрелище это настолько восхитительное, что у Алейны перехватывает дух. Дева силится подняться, но ноющие мышцы подводят её, и ей остаётся лишь восторженно наблюдать, как святая возносит клинок и пикирует вниз, несомненно, готовясь нанести смертельный удар.
Смерть Святых такой быстрый, что Алейна не успевает уследить за ним взглядом. Одним плавным движением он раскручивает топор над головой и магнитно крепит его к задней пластине доспеха, хватает Гестию за руку и вдавливает её пальцы в рукоять меча.
— Труп-Император не спасёт тебя. — Смерть Святых подаётся к святой, и молниевый коготь тянется к её лицу.
— Ты не победишь! — Гестия отстраняется, двигатели крылатого прыжкового ранца протестующе ревут, но хватка Повелителя Ночи слишком крепка. Медленно, неумолимо он начинает тянуть воительницу к земле.
На плече Алейны смыкается рука.
— Сестра. Мы должны действовать. Сейчас.
Дева из Кровавой Розы снова рядом с ней; её доспех измазан в крови, а одежда висит обугленными лохмотьями. Она толкает перед собой тощую послушницу, прижимающую к груди серебряный реликварий. Алейна поднимается на нетвёрдых ногах и окидывает землю взглядом в поисках болтера, но тот исчез, затерявшись среди дыма и бойни. Тогда она достаёт болт-пистолет и, пошатываясь, целится. Две фигуры — святая и архигрешник — так близко, что она не сможет попасть в цель, не рискуя при этом задеть Гестию. Она оглядывается на старшую сестру, ожидая приказов, однако та уже идёт вперёд с цепным мечом в руке.
Но они опоздали.
С криком рвущегося металла еретик пробивает когтистой рукой нагрудник Гестии. На кончиках когтей сверкают молнии, когда те выходят у неё между лопатками; её голова откидывается назад, из глаз и рта бьёт серебряный свет. Секунду святая висит в воздухе, словно готовясь взмыть в небо, затем её тело обмякает и свет в глазах гаснет.
Смерть Святых вырывает молниевый коготь, и Гестия падает на колени, её голова запрокидывается, так что глаза в безмолвной мольбе смотрят в небо. Он достаёт топор и одним плавным движением сносит ей голову с плеч.
— …ко мне!
Смутно, словно в тумане, Алейна осознаёт, что к ней кто-то обращается. Рука в кроваво-красной перчатке хватает её за наплечник и толкает за обвалившуюся арку, где уже прячется послушница сестёр-пронатус. Старшая сестра из Кровавой Розы поднимает визор, открывая вспотевшее оливковое лицо; на её левой щеке вытатуирована гербовая лилия, а правую оспинами покрывает созвездие крошечных шрамов. Сквозь дым Алейна видит, как Смерть Святых поднимает отрубленную голову Гестии за серебряные волосы и водружает в центре шеста для трофеев.
— Слушай меня, — шипит старшая сестра. — Сегодня мы уже потеряли святую. Мы должны сделать всё, что в наших силах, чтобы не лишиться ещё одной.
ГЛАВА III
— Нет, — говорит Морвенн.
Слово эхом разносится по залу подобно рявканью болтера. Два сервочерепа висят в воздухе, заливая мягким красноватым светом большой стол из криводрева, одиннадцать сидящих сановников, незанятое кресло позади неё и пустующий трон лорда-регента.
Никто не говорит.
Она единственная из двенадцати на ногах и одна из двоих — в доспехе, возвышаясь на целую голову даже над Траянном Валорисом. Капитан-генерал Адептус Кустодес держит силовое копьё — такое же, как в правой руке «Пургатор Мирабилис», а лицо его скрыто под золотой маской шлема с высоким плюмажем. Зал сената невероятно просторный, его чёрные гранитные стены скорее поглощают, нежели отражают мерцающий свет люменов, однако выражения на лицах других верховных лордов видны безошибочно.
Презрение. Отвращение. Враждебность.
— Нет? — Посланник Патерновы, Кадак Мир, отзывается первым, единственное слово доносится из-под бархатного капюшона сиплым шёпотом. Его место находится справа от пустого трона, а перекошенное тело укутано в многочисленные слои тяжёлых одежд. Вся его плоть выше кистей рук скрыта из виду, запястья бледные и костистые; пальцы, отчего-то кажущиеся слишком длинными, сужаются до заострённых кончиков ногтей. В навигаторе есть что-то, отчего на него трудно смотреть прямо, некое едва уловимое ощущение неправильности, нечто нечеловеческое.
Вал буравит взглядом тьму под капюшоном. У неё нет желания отворачиваться.
— Может, милостивая аббатиса соизволит развернуть своё заявление, — продолжает Мир.
— Я сказала — нет, милорды. — Она расправляет плечи, и «Пургатор Мирабилис» с мягким урчанием моторов повторяет движение. — Нет, я отклоняю ваше предложение. Нет, размытое обещание прислать подкрепления на Офелию VII «когда позволят обстоятельства» неприемлемо. — Морвенн не пытается скрывать омерзение в голосе. — Ей грозит опасность сейчас, и моё место — и место каждой не задействованной в боях Сестры Битвы — там. Просить меня оставаться в стороне, пока планета под ударом, — оскорбление высшего порядка.
Навигатор склоняет бесформенный капюшон набок.
— Просить нас оголить оборону Святой Терры, чтобы защитить Офелию VII от какого-то… — Он издаёт сиплый смешок, напоминающий дуновение сухого ветра меж давно истлевших костей. — От какого-то рейда Повелителей Ночи мне кажется оскорблением ещё большим.
Её скрытые под перчатками ладони сжимаются от ярости. Атака на благословенный кардинальский мир — плохо само по себе, но упрямый кретинизм Кадака Мира в тысячу раз хуже. Как он не понимает того, что она ему втолковывает? Пришло время действовать, но он, похоже, предпочитает оставаться в плену беспечности и самоуспокоения.
— Это не просто рейд. — Она тяжело оглядывает остальных Верховных лордов, как будто может заставить их понять одной силой взора. Если бы только всё было так просто.
— Нет?
— Он — Смерть Святых.
В зале повисает ожидающее молчание.
Морвенн делает глубокий вдох, задерживает его, затем выдыхает, медленно считая до пяти. Встреча превратилась в игру словами; болото, засасывающее ноги, замедляя её и постепенно утягивая вниз. Какие зверства творятся в кардинальском мире, пока она впустую тратит здесь время?
— Это имя должно нам что-то говорить? — интересуется Кадак Мир.
— Он столетиями охотился на сестёр Серебряного Покрова. Его ударный крейсер возникает без предупреждения, убивает без жалости и исчезает без следа. Иногда он появляется снова спустя пару месяцев, иногда проходят целые поколения, прежде чем он возвращается, чтобы жечь наши храмы, убивать сестёр и ровнять с землёй соборы. Но раньше он никогда не приходил на Офелию. У нас появился шанс уничтожить угрозу, что донимала мой орден тысячелетиями, — а вы упустите его из-за своей бездеятельности.
— Не вижу причин для такой срочности. — Мир пожимает плечами. — По вашему же признанию, Смерть Святых позже вернётся.
— К тому времени мы можем уже умереть!
— У него весьма впечатляющий титул. — Замечание исходит из уст кардинала Ритиры, ещё одного назначенца Мстящего Сына в совет Верховных лордов. Она — женщина с пухлым лицом, принявшим выражение учтивого сочувствия, однако Морвенн не обманывается её кажущейся кротостью. Несомненно, точно с таким же выражением экклезиарх смотрела на еретиков и инославцев, прежде чем отправить их на костёр. — Он самопровозглашённый или дан вашим орденом?
— У моего ордена для него есть только смерть, и она его заждалась. — Вал качает головой. — Но прозвище ему подходит. Мне перечислить имена всех убитых его рукой? Святых, чьи отрубленные головы гниют на его держателях для трофеев? Поверженных паломников? Замученных сестёр, обезглавленных послушниц?
— В этом нет нужды, аббатиса-санкторум. — Великий магистр Ассасинорума, Фадикс, умиротворяюще поднимает руку. Он невысокий человек в простой серой рясе, не запоминающийся совершенно ничем, помимо того, как он держится: в каждом его движении сквозит тщательно выверенное, осторожное изящество. Он может напоминать обычного адепта, но, если подозрения Морвенн верны, Фадикс — самый смертоносный человек в зале. — Независимо от грехов еретика, вы должны понимать неготовность совета потакать вашим желаниям. Благая аббатиса Сабрина, ваша предшественница, пропала в подобном варп-перелёте, а сейчас времена неспокойные. Сестринство не может позволить себе потерять ещё одну аббатису-санкторум так скоро после вашей инвеституры.
— Это меньшая из моих забот. — Морвенн не пытается говорить тише. — Лучше прожить недолго, неся смерть врагам Бога-Императора, чем тысячу лет гнить в этом зале.
— Я также был орудием смерти для недругов Бога-Императора, аббатиса-санкторум, однако теперь я служу иным образом. — Голос Фадикса примирительный, но Морвенн не питает иллюзий. Он гадюка, и слова его змеиные. — Я понимаю, что вами движут эмоции, и следует многое обсудить…
— Многое обсудить? — Вал бьёт кулаком по столу, и по его отполированной поверхности разбегается паутина трещин. — Пока мы тут болтаем, Офелия VII горит.
С жужжанием механизмов генеральный фабрикатор Адептус Механикус склоняется над столом, и его единственный телескопический глаз выдвигается, вперяясь в неё внимательным взглядом.
— Чего вы так боитесь, аббатиса? — Голос генерального фабрикатора мелодичный, однако в нём чувствуется что-то неуловимо нечеловеческое. Остался ли под той багровой мантией хоть намёк на людскую плоть? — В Конвенте Санкторум много Сестёр Битвы. Вы ведь не сомневаетесь в их умениях?
Морвенн встречается с ним взглядом и живо представляет, как душит техножреца его же мехадендритами. Ей давно следовало быть на Офелии вместе с сёстрами, подальше от этих интриганов. Бог-Император предопределил ей сражаться на поле брани, а не вязнуть в бесконечной борьбе за политические выгоды.
— Вы не слушали, — цедит она. — Или слушали, но не смогли понять.
— Мой слуховой аппарат не сбоит, аббатиса-санкторум, как и когитаторы, механические и органические. — Рука, состоящая из латунных сочленений и пальцев, описывает широкую дугу. — Никто не сомневается в вашей доблести и не отрицает жертв ваших сестёр. Но едва ли удивительно, что у вас проблемы с боевым духом.
Воительница до хруста стискивает зубы.
— Дело не в боевом духе, и угроза далеко не проста.
— Нет, конечно. — Навигатор, Мир, насмешливо поднимает тощие руки в примирительном жесте. — Но не каждое нападение отличается планетарным размахом. В истории вашего мира было полно таких рейдов, и налётчиков с лёгкостью прогоняли назад в варп.
— Недооценивать врага означает привечать поражение.
— А переоценивать означает направлять ресурсы, коих у нас мало, на глупые затеи. — Высокомерие навигатора не поддаётся осмыслению. Он склоняет голову, и с неё падает капюшон, открывая улыбающийся безгубый рот посреди личиночно-белого лица.
Глаза Вал застилает гнев. Её руки сжимаются на ручках управления «Пургатор Мирабилис», и огромный бронекостюм подступает на полшага ближе к столу. Навигатор отшатывается, будто от удара током, и его кресло скрежещет по мраморному полу. Морвенн опускает голос до угрожающего рыка, иначе она заорала бы мужчине в лицо.
— Будь вы воином, лорд-навигатор, то поплатились бы за такое обвинение кровью. К счастью для вас, прежде я не видела человека, менее пригодного в солдаты.
Кадак Мир сглатывает.
— Ваша заносчивость однажды выйдет вам боком, Морвенн Вал.
Фадикс откашливается.
— Милорд-навигатор. Естественно, что аббатиса желает смерти врагам Империума, и любая угроза Конвенту Санкторум — угроза самой Экклезиархии. — Он поворачивает к ней незапоминающееся лицо, и она видит улыбку, которая, по всей видимости, должна её успокоить. — Но, возможно, стоит напомнить, что ваши сёстры не одни — там также присутствует братство Чёрных Храмовников на случай, если им потребуется защита.
— Защита? — На этот раз слово срывается неосознанно, вытолкнутое с уст волной гнева. — Мы с сёстрами веками проливали кровь подле сынов Дорна. И вы хотите, чтобы я просила их о помощи?
Траянн Валорис подаётся вперёд.
— Маршалу Армону Монфору поручили охранять Офелию VII после поражения тирана Голубого Пламени. В последнем послании от сынов Дорна говорилось, что он получил тяжёлое ранение. По сообщению апотекария, со временем маршал излечится, но командование обороной передано кастеляну Аймару Танкрету. Хороший воин, пусть и не такой многоопытный, как маршал Монфор.
— А значит, с такими союзниками вашим сёстрам не понадобятся подкрепления со Святой Терры. — Голос Кадака Мира пропитан самодовольством. — И я готов поспорить на каждый трон в сокровищнице, что с угрозой разберутся ещё до их прибытия.
— Мы говорим о святой земле, — произносит Морвенн. Почему они закрывают на проблему глаза? — О жизнях моих сестёр. О древних, уникальных реликвиях.
— Я ценю кардинальский мир не меньше вашего. — Голос Эос Ритиры полон укоризны. — Но ресурсы, коими наделил нас Бог-Император, далеко не безграничны, и вы готовы забрать их от Святой Терры ради ненужного путешествия.
— Что скажут остальные? — Вал отходит от стола и переводит взгляд на остальных Верховных лордов. С ним встречается только капитан-генерал кустодиев. Другие, похоже, больше заинтересованы разглядыванием собственных рук или тёмных закутков зала.
— Я поддерживаю аббатису-санкторум. — Грохочущий голос Траянна Валориса заполняет зал, и Морвенн внезапно накрывает облегчение. Она не нуждалась в одобрении ни одного смертного, чтобы понимать правоту своих действий, но капитан-генерал — единственный Верховный лорд в комнате, чьё мнение она ценит. — Офелии VII грозит большая опасность. Мы будем глупцами, если проигнорируем её.
— А если этот Смерть Святых переведёт своё внимание на Святую Терру, капитан-генерал? — Кадак Мир взмахивает белёсой рукой. — С тем же успехом атака на кардинальский мир может быть уловкой, чтобы заставить нас ослабить оборону.
Вот она — настоящая причина отказа Мира предоставить помощь. Политика сделала его мягким, и желание защитить собственную шкуру в нём так сильно, что он скорее позволит Галактике сгореть, чем рискнёт жизнью. Хуже того, остальные Верховные лорды — за исключением Валориса — видимо, слеплены из того же теста.
Она напрасно тратит время.
— Капитан-генерал, ваша поддержка много для меня значит, но время слов прошло. Если только совет не желает пересмотреть свою позицию, то моё место рядом с сёстрами.
Кардинал Ритира неуютно ёрзает в кресле.
— Может, поставим сей сложный вопрос на голосование?
Фадикс поднимает бровь.
— Проголосуем поднятием рук. Кто за?
Поднимается единственная золотая латная рукавица. Остальные — перчатки магистров Астрономикана и Адептус Астра Телепатика, ладони представителя Инквизиции и остальных — остаются на столе. Морвенн глядит на кардинала Ритиру, но старшая женщина не встречается с ней взглядом.
— Для протокола — Сенаторум Империалис выступает против такого курса действий. — От удовлетворения в голосе Кадака Мира, кажется, может скиснуть молоко.
— Приоритеты совета мне ясны. — Морвенн заставляет себя склонить голову. Она отпускает ручки управления бронекостюма, чтобы белыми как мел пальцами сложить на груди аквилу. — Я потратила достаточно времени на слова.
Она выходит из комнаты, и большие двойные двери закрываются за ней с зычностью похоронного звона.
ГЛАВА IV
Кающаяся под номером 867 — она до сих пор считает себя Летой Фулменс, несмотря на тот факт, что никто так не называл её уже более десяти лет, — смотрит на грубо обтёсанный потолок пещеры и представляет небо за ним. Грязный жёлтый воздух в шахте смердит немытыми телами и экскрементами, но мысли уносят её наружу, к свежему ночному ветерку, дующему под мерцающими огоньками далёких звёзд.
Или так она себе представляет.
Это стало для неё игрой — пытаться вспомнить подробности прошлой жизни, хотя долгие годы заключения размыли границу между реальностью и воображением. Воспоминания о первой половине жизни поделены между двухкомнатным жилым блоком и схолой при местном мануфакторуме, заучиванием катехизисов веры днём и историями отца перед сном. Раньше она могла в точности представить его лицо, но теперь память о нём стала обрывочной: колючее прикосновение щетины к её щеке, запах свежего пота и машинного масла. Раньше всё это означало безопасность, но те дни давно в прошлом.
У щеки щёлкает плеть, вырывая Лету из задумчивости. Она рада вмешательству. Мысли об отце пробуждают воспоминания о том, что случилось позже. Фанатики с горящими факелами, охваченный пламенем жилой блок, крики умирающих. И идущие сквозь дым женщины в блестящих серебряных доспехах, из чьих глазных прорезей в безликих шлемах льётся зловещий зелёный свет. Запах горящей кожи и волос она помнит до сих пор, спустя долгое время после того, как то пламя обратилось пеплом.
— Возвращайся к работе, кающаяся!
Плеть хлещет снова, и на секунду ей хочется плюнуть надзирателю в лицо. Тяжёлый стальной намордник, закрывающий рот, не позволит ей этого сделать, но фантазия всё равно приятная. Все кающиеся работники постоянно носят такие плохо прилегающие приспособления на лицах, снимая их только для единственного приёма пищи в день и последующих молитв. Иногда, когда намордник снят и надзиратели отвлекаются, она проводит пальцами по зарубцевавшимся шрамам и задаётся вопросом, как сейчас выглядит. Впрочем, ответ написан на лице каждого кающегося вокруг. Она немытая и тощая.
— Восемьсот шестьдесят седьмая! Ты оглохла?
Лета кивает, позволяя тяжести намордника якобы покорно увлечь голову вниз. Она хорошо знает надзирателя Юлия, и знания те ей совершенно не нравятся. Он здоровяк, бледнокожий и бритоголовый, с толстой складкой плоти на затылке, свидетельствующей о таком хорошем питании, о котором ей остаётся мечтать. Некоторые другие надзиратели занимаются своей работой с мрачной исполнительностью, но этот даже не пытается скрывать, как ему нравится причинять страдания. Малейший намёк на неподчинение карается несоразмерным и суровым наказанием, но в тех редких случаях, когда в шахты наведываются святые сёстры, он превращается в само лебезящее подобострастие. Если подумать, то Лета предпочитает с его стороны жестокость.
Жестокость ей понятна.
— Я сказал — за работу! — Плеть трещит снова, и на этот раз кончик задевает шею. На коже расцветает яркая боль, но, впрочем, ей доставалось и сильнее. Через пару минут она стихнет до слабой пульсации. Через неделю о ней будет напоминать лишь очередной шрам. Боль пройдёт, как и всегда. Второй удар приходится туда же, и на этот раз с её губ невольно срывается болезненное шипение. — Работа — дар от Бога-Императора! — кричит Юлий. — Служением ты спасёшь свою жалкую душонку!
Лета поднимает кирку и присоединяется к остальным кающимся, которые дробят камни. На долю секунды она задаётся вопросом, каково было бы всадить её надзирателю в череп. Конечно, она умрёт ещё до того, как успеет вырвать кирку обратно — автоматы и шоковые дубинки его напарников об этом позаботятся, — но пару секунд удовлетворения того бы стоили. В своём воображении она размахивается киркой снова и забивает её Юлию в левую глазницу, так что на его щёку брызжет блестящее кровавое желе.
Вместо этого инструмент ударяет о скалу. От неё отпадает ещё кусок, и сутулая беззубая женщина, что спит на нижней койке под Летой, закидывает отколотый камень в грубый тканый мешок. Номер «874» на робе кающейся служит напоминанием о том, что они прибыли вместе на одном битком набитом наземном транспортнике. Женщину зовут Эвания, и первые пару жутких ночей в шахте она пыталась унять страх Леты перед тьмой тихими успокаивающими словами. Той маленькой отраде пришёл жестокий конец, когда Юлий услышал её, снял с Эвании намордник и выбил зубы пяткой шоковой дубинки.
После этого шёпоты прекратились.
Когда камнями наполняется десять мешков, кающиеся грузят их на тележки, которые, в свою очередь, выталкивают на поверхность окончательно сломленные бедолаги, что точно уже не поднимут голов к звёздному небу. Лета давно перестала задумываться, какой цели служат их труды. С тем же успехом, как только туннели будут вырыты на ту протяжённость, которую их мучители сочтут достаточной, им могут просто приказать начать их закапывать.
Кирка отбивает от стены очередной кусок скалы, и Лета нагибается, чтобы переложить его в мешок Эвании. Старшая женщина поднимает голову, и на секунду они встречаются взглядами, однако в них больше нет ни узнавания, ни искры жизни. Такое чувство, будто дух оставил тело Эвании вместе с зубами, и теперь она не более чем медленно умирающий сервитор, выполняющий заученные действия. Все они такие — кающиеся, с которыми она делит заключение, и их неживые глаза — окна, в которые видны ещё более мёртвые души. Сколько пройдёт времени, задаётся вопросом Лета, прежде чем от истощения и жестокости иссякнет и её воля к жизни?
Кающаяся.
Слово подобно железной цепи у неё на шее. Отец раскрыл Лете его значение задолго до того, как оно стало смыслом её существования: тот, кто искупает свои грехи и ищет прощения. Если бы она только знала, какой грех должна искупать; причину, по которой сёстры Адепта Сороритас приговорили её доброго отца к смерти на костре, а дочь — на бесконечный труд в лишённой света яме. Она часто молилась, прося о понимании и прощении, но ответа так и не услышала.
Грязные жёлтые люмены пещеры мерцают. Лета не отрывается от работы, но треск помех из вокс-аппарата на поясе Юлия привлекает её внимание. Она украдкой кидает на него взгляд и видит, как тот подносит передатчик к уху. Он меняется в лице, и привычное самодовольное выражение сползает с него, подобно коже с гниющего трупа.
— Да, милорд, — говорит он. — Я прослежу за этим ли…
Из рупоров в шахте раздаётся рёв сирены, заглушая слова надзирателя и заставляя волоски на затылке Леты подрагивать одновременно с нарастаниями и спадами зловещего сигнала. Звук оживляет даже замученных рабочих, среди них слышится возбуждённое бормотание — и надзиратель тут же активирует шоковую булаву и лупит склонившуюся над мешком Эванию. Старуха валится с ног, и вокруг её судорожно дёргающего тела рассыпается бесполезное содержимое мешка. Из-под намордника струйкой сочится кровь.
— Вы все! Положить кирки! Спинами к стене! Живо!
Инструменты кающихся с лязгом падают на землю. Лета откладывает кирку вместе с остальными и замирает: ненависть горит в ней так сильно, как будто она проглотила горящий уголёк. У её ног лежит кусок камня размером с кулак, выкатившийся из мешка Эвании. Прежде чем встать, она подбирает его и прячет ладонь в рукав робы.
К вою сирены добавляется глухой стук металла по металлу. Лете требуется секунда, чтобы понять, откуда исходит звук: большая решётка, отделяющая верхний и нижний ярусы шахты, опускается. Надзиратель прячет шоковую булаву и отступает прочь, мечась взглядом между сбившимися в кучу кающимися и пещерой за спиной. Он собирает инструменты и надёжно запирает их в нише за тяжёлым железным ставнем.
— Ждите здесь. — Его голос дрожит. — Ни звука, вы меня поняли?
Лета глядит на Юлия с немой ненавистью, наслаждаясь каждой секундой его страха. Шаги надзирателя стихают вдали, а затем с внезапным лязгом решётка останавливается.
И в пещере разом гаснет весь свет.
В иных обстоятельствах, думает Морвенн, для неё устроили бы пышную церемонию: собор с порхающими херувимчиками, сливающиеся в идеальной гармонии голоса сервохора; торжественные ряды сестёр, наблюдающих за отбытием аббатисы-санкторум со Святой Терры в пустоту. Но так даже лучше.
Она и капитан-генерал Адептус Кустодес идут под моросящим дождём к её челноку на личной площадке для Верховных лордов. Двигатели корабля запущены, экипаж уже на борту и ждёт лишь приказа, чтобы доставить её на боевой крейсер Имперского флота на геостационарной орбите. Возможно, другие Верховные лорды думали, что её оскорбит отсутствие надлежащего прощания, но сейчас это заботит Морвенн меньше всего.
Капитан-генерал снял шлем, и за счёт высоты бронекостюма их глаза находятся на одном уровне — опыт, которым вне его братства мало кто может похвастаться. По воину хлещет дождь, переливаясь серебром и багрянцем в свете хвостовых люменов челнока, каплями собираясь на золотом доспехе, подобно крошечным драгоценным камушкам. Его прищуренный взор устремлён вдаль, и она понятия не имеет, о чём тот сейчас думает.
— Мне не нужно спрашивать, помните ли вы наш последний разговор. — Его глубокий голос резонирует у Вал в лёгких, напоминая начальные ноты боевого гимна.
— Нет, капитан-генерал. Я не забыла. — Да и как она могла? Величественное золотое копьё в руке «Пургатор Мирабилис» служит постоянным напоминанием о той их встрече: освещённая пламенем свечей тьма усыпальницы в сердце Имперского дворца; резкий запах озона, что ударил ей в нос, когда пика впервые озарилась жизнью. — В тот день мы говорили о пророчестве. Но я верю Богу-Императору, а не словам покойников.
В глазах Валориса вспыхивает искра веселья.
— Истинно так. Но настали мрачные времена, аббатиса-санкторум, и ни одно наставление нельзя сбрасывать со счетов.
— И что это за наставление?
— Что близится тьма, подобной которой Империум Человека доселе не знал.
— Речь о Смерти Святых?
— Возможно. — Капитан-генерал хмурится. — Мои братья хранили пророчество тысячи лет, так долго, что даже имя изрёкшего его провидца обратилось в прах. В нём говорится о великой тьме, выстоять против которой сумеет лишь один свет.
— Пика Озаряющая.
— Отчасти. Ибо держать её должна ваша рука, Морвенн Вал. Изгнать темноту должна ваша воля. Если, конечно, её удастся изгнать вообще.
Аббатиса кидает взгляд на копьё в руке бронекостюма.
— Мне не нужны пророчества, чтобы знать свой долг. — Долг, исполнить который было бы гораздо легче вместе с вашими братьями, думает она, но прикусывает язык, чтобы не дать воли резким словам. Валорис ничем не заслужил пренебрежительного отношения. — Почему вы не рассказали о нём другим Верховным лордам? — вместо этого спрашивает она.
— «Глупец умирает с клинком в ножнах»[1]. — Кустодий качает головой. — Они бы нашли другую причину для бездеятельности.
Он протягивает ей руку, и они берутся за предплечья. Морвенн чувствует силу его хватки даже сквозь перчатку, и Валорис подаётся ближе, так, чтобы его тихий голос смогла услышать только она одна.
— Час великой тьмы совсем близко. Офелии VII может грозить опасность куда большая, чем кто-либо себе представляет.
— Покуда я дышу, Конвент Санкторум не падёт.
Валорис кивает.
— Пускай ваше путешествие будет быстрым, а гнев — рассудительным. — Он разжимает ладонь и отступает. — И пусть пика Озаряющая послужит маяком, что укажет вам путь в грядущей тьме.
Морвенн ждёт. Она смотрит, как огромный золотой воитель растворяется в дожде, пока его окончательно не поглощает тень, после чего нервное покашливание на уровне пояса привлекает её внимание к ждущему рядом пилоту челнока.
— Аббатиса-санкторум? Мы ждём лишь вашей команды. Если вы готовы, конечно.
— Я готова.
Она следует за пилотом к заднему люку и протискивается в бронекостюме внутрь, прежде чем поместить копьё в ящик-реликварий справа. Трап начинает медленно подниматься, и она кивает целестинкам из своей личной свиты — Фионнуле, Ксении, Хироми, Зафии и старшей целестинке Игнации, — каждая из которых поочерёдно складывает на груди аквилу.
— Я уж подумала, что вы изменили решение, моя аббатиса, — сухо говорит Игнация. Произнеси эти слова кто-нибудь другой, Морвенн могла бы расценить их как неуважение, но Игнация — одна из немногих людей во всём Империуме, кого она считает другом; та, чей честный совет для неё ценнее любых красивых слов Верховных лордов.
— Значит, ты плохо меня знаешь, старшая целестинка.
Дева улыбается, показывая имплантированные в верхнюю челюсть металлические зубы — подарок на память от тёмного апостола Несущих Слово, которому почти удалось снести ей голову с плеч. Еретик-астартес поплатился за оскорбление жизнью, хоть и успел отправить к Золотому Трону половину отделения целестинок, прежде чем его удалось одолеть.
— Эта мысль посетила меня ненадолго, моя аббатиса.
Их сдавливает гравитация, когда челнок поднимается с платформы, разворачивается и устремляется ввысь сквозь редеющую атмосферу. Вал откидывается в бронекостюме и закрывает глаза, ища покой в душе и не находя его.
Час той великой тьмы совсем близко.
Слова Валориса эхом раздаются у неё в голове, заглушая рёв двигателей, и по её спине пробегает дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.
ГЛАВА V
Вонь сгоревшей плоти цепляется к коже, волосам и одежде Алейны, она стоит у неё в носу и во рту. Дева выкашливает густую слюну вперемешку с сажей, и звук громким эхом отражается от голых каменных стен крипты. У неё ломит кости, раскалывается голова, а в какой-то момент отчаянного побега доспех, казалось, стал весить вдвое больше.
Некрополь располагается достаточно далеко от места атаки, чтобы грохот болтерного огня стих до низкого рокота — хотя как там могли оставаться живые люди, выше понимания Алейны, — однако расслабляться пока рано. С тем же успехом Повелители Ночи уже могут рыскать в некрополе, с помощью охотничьего зрения выискивая тепло или звук, которые могли бы выдать выживших. Сёстры и выжившие паломники не могут прятаться здесь вечно, но куда ещё им податься?
Алейна, стоящая возле стены, оглядывает несчастную горстку людей. Уцелела пара десятков пилигримов, сгрудившихся вместе, чтобы успокоиться и согреться, но она видит всего пять сестёр. Вначале их было трое: она сама, старшая сестра Керем из Кровавой Розы и Феодосия из ордена Пера, вместе с которыми она перенесла в безопасное место ларец святой Афенасии, а через какое-то время к ним присоединились две воздаятельницы из Доблестного Сердца. Уже в некрополе они натолкнулись на единственную выжившую из почётной гвардии святой Гестии — потрясённую и залитую кровью серафимку, от чьего прыжкового ранца оторвало крыло, а серебряная краска на броне сползла от жара, открыв тусклый серый металл. Она назвалась Пердитой и с тех пор не проронила ни слова.
С ведущих в склеп узких ступеней эхом доносятся шаги. Рука Алейны устремляется к болт-пистолету, хотя шаги слишком быстрые и лёгкие, чтобы принадлежать кому-то из еретиков. В дверном проёме показывается Керем, с самого собора ни разу не выпустившая цепной меч из рук.
— Сколько их? — спрашивает сестра-воздаятельница, Руксана.
Керем качает головой.
— Много. Как минимум дюжина рапторов и столько же на мотоциклах. И другие.
— Архиеретик?
— Ходит среди них так, будто правит всем миром. — Керем сплёвывает на пыльный каменный пол кровавую слюну. — Я видела группу предателей-астартес, избавляющихся от своих мертвецов. По крайней мере, кровь пустили не только они нам.
— Старшая сестра, что будем делать? — Вопрос слетает с уст послушницы, сестры-пронатус. Она сидит в углу с реликварием на коленях, крепко обхватив руками серебряный ларец.
— Перегруппируемся. Оценим ситуацию, наши силы, средства и варианты. Затем действуем. — Старшая сестра из Кровавой Розы обводит их пристальным взглядом. — Если здесь нет никого выше меня по званию, я принимаю командование на себя.
Со сводчатого потолка крипты капает вода, увеличивая белёсое пятно извести на старинной брусчатке.
— Ситуация следующая. Собор и окрестности захвачены еретиками из Повелителей Ночи. Прямо сейчас они консолидируют свои позиции. Мы сильно уступаем им числом. Непосредственная атака невозможна.
— Неразумна — пожалуй, но не невозможна. — Вторая сестра-воздаятельница, Мараид, откидывает короткие тёмно-каштановые волосы с веснушчатого лица. На её правой скуле лиловеет большая ссадина. Глаз под рассечённой бровью заплыл, однако тяжёлый болтер у неё на коленях в идеальном состоянии.
— Не ты распоряжаешься своей жизнью, — указывает Керем.
Алейна бросает взгляд на толпящихся паломников, которые избегают её внимания, словно вспугнутые птички. Внезапно её под бок колет жалость. Ситуация плоха даже для неё, в доспехе и рядом с другими сёстрами. До чего, наверное, ужасно быть беззащитным и безоружным в подобных обстоятельствах. Она пытается им ободряюще улыбнуться, но те ей не отвечают.
— Рассчитывать мы можем на одно, — продолжает Керем, — на оставшиеся силы и средства. Нас шестеро, вооружённых и готовых к бою, пусть не для атаки в лоб. Сёстры-воздаятельницы, тяжёлые болтеры могут быть лучшим оружием в нашем распоряжении. У нас есть клинки и болтеры. Серафимка Пердита?
Имя эхом отдаётся от стен, но дева не отвечает. Её окровавленная голова склонена над сжатыми руками, и она не замечает ничего вокруг в своей отчаянной молитве к Богу-Императору. Алейна опускает руку ей на плечо, а когда Пердита не реагирует, то мягко поднимает её за подбородок, так что они оказываются лицом к лицу. Глаза у Пердиты покраснели и расфокусированы, на щеках блестят ручейки слёз и синеют ссадины.
— Сестра-серафимка, — тихо зовёт Алейна. — Ты нам нужна. Ради Бога-Императора, ты будешь сражаться с нами?
Пердита глядит на неё, затем, дрожа, кивает.
— Она с нами, — сообщает дева.
Керем хмурится.
— Хорошо. Значит, причислим к нашим средствам инферно-пистолеты серафимки.
— Туда бы отнести её крылья… — говорит Мараид. Алейна смотрит на серафимку, ожидая её реакции, но та неподвижна, как гипсовая статуя, и столь же хрупкая. Кто такая серафимка без крыльев или член почётной гвардии святой, не исполнившая свой долг? За подобный провал полагается разве что смерть либо место среди репентисток.
— И ещё есть мощи святой мученицы Афенасии. — Керем указывает на ларец, хотя для Алейны не остаётся незамеченным, что она не упомянула послушницу, которая его несёт. — Итак, мы — единственные стражи реликвария. Нам выпало защищать мощи благой святой и вернуть их в целости и сохранности обратно в Конвент Санкторум.
Послушница откашливается.
— Можно мне сказать?
— Говори.
— Я знаю, как зовут напавшего на город еретика. — Голос Феодосии громкий и чистый, как звон колокола.
Керем хмурится.
— И это поможет его победить?
— Возможно, старшая сестра. Его зовут Кол Ракул. В истории Серебряного Покрова он появлялся не раз. Уверена, серафимка Пердита знает больше меня… — Она смущённо замолкает.
— Продолжай, послушница, — велит Керем.
— Он — Смерть Святых.
Паломники бормочут, затем утихают.
— Он много лет был бичом для ордена Серебряного Покрова. Он — уничтожитель реликвий, убийца, творящий зло по всему Империуму. И я думаю… — Она сглатывает. — Я думаю, что знаю, почему он здесь.
Мараид закатывает глаза.
— Выкладывай уже.
— При жизни святая Афенасия была его сестрой, — начинает девушка. — Её позвал к себе свет, тогда как его забрала тьма. Целью всей её жизни было уничтожить его.
— И ей это не удалось? — уточняет Мараид.
— Она нанесла ему волшебную рану, что уже больше, чем удавалось кому бы то ни было впоследствии. Говорят, он снёс ей голову топором, но прежде, чем она упала, из неё вырвался божественный свет, вынудив его отступить. — Феодосия сглатывает. — Бог-Император не дал ему заполучить голову святой, и в отместку он отнимает головы других благословенных воительниц, чтобы водрузить их на свои держатели для трофеев.
Феодосия отпускает ручки ларца, затем откидывает крышку. Внутри на пурпурной бархатной подушечке лежит человеческий череп без челюсти, от ветхости ставший жёлтым, как пергамент. У Алейны перехватывает дыхание. Череп как будто лучится мягким золотым светом, который согревает часовню теплом.
— Он напал в момент Триумфа святой. Он пришёл забрать то, что не сумел столетия назад. Я в этом уверена.
Керем подаётся вперёд и заинтересовано щурится.
— У еретика были века, чтобы вернуть реликварий, но он пришёл за ним только сейчас. Почему?
— Потому что мы слабы. — При словах Алейны в крипте воцаряется тишина. — Мы пока не отстроили то, что уничтожил тиран Голубого Пламени, не восстановили силы и не нашли замену утраченному. — Следующие слова она тщательно обдумывает. — Аббатиса-санкторум ведёт войны по всей Галактике. Сёстры орденов Эбеновой Чаши и Священной Розы нужны на Святой Терре, а Серебряный Покров должен следить за своими прецепториями близ Великого Разлома. — Она закрывает глаза. — Смерть Святых выбрал идеальный момент для удара.
— Повелители Ночи — воры и налётчики, — говорит Мараид. — Они нападают, когда их враги слабее всего, стремясь посеять страх и вселить ужас. — Она пожимает бронированными плечами. — Но пусть ряды наши и поредели, еретик откроет для себя, что мы остались несгибаемы.
— Но он всё равно нас найдёт. — В голосе послушницы вдруг появляются стальные нотки. — Если он здесь ради реликвария, то не успокоится, пока не добудет его. Если останемся тут, то обречём себя. И её.
Крипта сотрясается от далёкого рокота, и с потолка снегопадом сыплется извёстка и каменная пыль. Неожиданное осознание обрушивается на Алейну подобно кулаку.
— Он прорывается в храм.
Керем глядит на арку, отделяющую склеп от некрополя наверху.
— Значит, нужно действовать немедленно.
— Отлично. — Руксана встаёт, крепит тяжёлый болтер на сбрую и поворачивается к старшей сестре. — Приказывайте. Что нам делать?
Старшая сестра на миг теряется, затем на её лицо возвращается решимость.
— Что-то вмешивается в работу вокса. — Она кидает опасливый взгляд на каменный свод. — Я уже сталкивалась с таким прежде. Часто это свидетельствует о присутствии демонорождённых, адских машин, но причина неважна. До тех пор, пока не восстановим связь с остальным миром, мы сами по себе. Конвент Санкторум в восьмидесяти милях к северу по прямой. Идя форсированным маршем, мы достигнем его за четыре дня.
— А они? — Мараид кивает на паломников. — Большинство вряд ли выдержит такой темп.
— У нас есть альтернативы? — резко отзывается Керем.
— Катакомбы, — говорит Феодосия, и в её глазах вспыхивает огонёк. — Крипты под собором соединяются с переходами, которые выведут нас к Конвенту Санкторум без необходимости пересекать открытую местность.
Алейна кидает взгляд на сестёр, затем на толпящихся у дальней стены бедолаг. Они представляют собой разношёрстное сборище: от босой старухи в обносках, до вельможи, чей почерневший от копоти бархатный камзол наверняка стоит больше, чем попрошайка видела за всю жизнь, но страх и усталость придают их лицам любопытную схожесть.
— Вы ведь не бросите нас, сёстры? — с заискивающей улыбкой говорит мужчина в бархатном наряде. — Я много лет щедро делился пожертвованиями. Прошу вас, сопроводите меня в Конвент Санкторум, и впредь я буду ещё более щедрым.
Лицо Керем искажается от презрения.
— Дочери Бога-Императора не наёмники, которых можно покупать и продавать.
Мужчина тут же умоляюще вскидывает руки.
— Нет, конечно же нет. Но, как сказала благая сестра, — он указывает на Мараид, — большинство паломников не преодолеют такой путь. Наверняка мудрость подсказывает вам, что глупо жертвовать теми, кого можно уберечь, ради того, что уже не спасти.
У Алейны всё внутри сжимается. Угодливый тон и трусость мужчины ей мерзки, но хуже всего то, что его слова, по крайней мере отчасти, справедливы.
— Сядь, болван. — Одна из паломниц — девушка с копной выкрашенных в синий цвет волос, закрывающей вторую, бритую часть головы, — хватает мужчину за рукав и тянет к земле. Богач открывает рот, чтобы возразить, но та звонко шлёпает его по губам, и тот умолкает, уставившись на неё с немой яростью в глазах. Где-то позади группы раздаётся плач ребёнка.
— Может, воспользуемся приманкой? — спрашивает Алейна. Каждая голова в склепе тотчас поворачивается к ней. Её лицо щиплет от внезапного неприятного жара.
— Продолжай.
— Да, старшая сестра. — У Алейны пересыхает во рту, и она сглатывает. — Еретики близко. Группа такого размера привлечёт их внимание сразу, едва мы выйдем из крипты, неважно, насколько осторожно мы будем идти. Но у нас есть фраг-гранаты — может, недостаточно, чтобы нанести врагам серьёзный урон, но их хватит для отвлечения. Если маленький отряд — даже одна сестра — устроит череду взрывов, это позволит остальным незаметно добраться до собора и спуститься в катакомбы. — Она закрывает глаза, молясь о наставлении, затем открывает их. — Я с радостью это сделаю.
— Любой из нас это сделает. — Сестра Руксана поднимается на ноги, и Алейна впервые замечает сочащуюся из-под её чёрной кирасы кровь. — Твой орден не даёт тебе первоочерёдности в вопросах святого мученичества.
— Как и тебе твой.
Старшая сестра расстёгивает застёжку, держащую молитвенник в кожаном переплёте на поясе, и открывает небольшую книжицу.
— Да простит меня Бог-Император и Его писцы. — Она отрывает чистую страницу в конце, рвёт её на шесть равных кусочков, один выбрасывает, а другого касается дулом болтера, помечая кольцом гари. — Кто готов обеспечить отвлечение, пусть тянет жребий.
Феодосия открывает рот, но Керем жестом её останавливает.
— Нет, послушница. У тебя иные обязанности.
Керем складывает листки пергамента и кидает их в подставленный шлем Руксаны. В сыром склепе воцаряется странная тишина, и даже рокот разваливающегося храма как будто становится тише из-за торжественности момента. Не стихает лишь детский плач, голодный и несчастный.
Четверо из пяти сестёр-милитанток одна за другой вынимают клочки бумаги.
— Серафимка Пердита?
Не поднимая глаз, Пердита протягивает руку и берёт свой листок. Пергамент в руке Алейны тёплый, тяжёлый от скрытого в нём будущего.
— Бог-Император, мы благодарим тебя за наставление. — Керем поочерёдно кивает каждой из них. — Да явится нам твоя воля.
Алейна задерживает дыхание. Она не глядя разворачивает рваный листок и ждёт, прислушиваясь к грохоту крови в ушах, не смея смотреть, словно это поможет определить её жребий, а с ним и судьбу.
Тишина обрывается. Мараид раздражённо шипит, сминает пергамент и швыряет его на пол. Руксана, кривясь от злости, показывает чистый с обеих сторон листок. Пердита открывает ладонь, и пустой клочок падает на землю подобно пёрышку.
Остаются двое.
Шансы равны: жизнь и смерть, долг и прощение.
Алейна заглядывает себе в душу и не может сказать, о каком исходе молится.
— Вот и решилось, сёстры. — Керем недрогнувшей рукой показывает отмеченный гарью листок. — Пора собираться — вам к Конвенту Санкторум. — Она улыбается, и её посечённое шрамами лицо превращается в лучащуюся красотой маску. — А мне, быть может, к Золотому Трону.
ГЛАВА VI
«Люкс Доминус», боевой крейсер типа «Марс», — пустотное свидетельство могущества Империума Человека и непревзойдённого мастерства техножрецов. От кормы до носа превышающий три мили и впятеро меньше от левого до правого борта, он с одинаково завидной мощью бороздит варп и реальное пространство. Его корпус, редко видимый извне, забит орудийными портами, пустотными копьями и ангарами, но внутри он не менее впечатляющий. Ведущий к часовне переход достаточно просторный, чтобы по нему могли пройти два дредноута; и освещён горящими жаровнями, установленными высоко на отделанных панелями стенах, в которых на равных промежутках находятся ниши с затейливо украшенными манускриптами и реликвиями святых.
Каюта, предложенная Морвенн в начале путешествия как дань уважения её рангу, покрыта до неприличия богатой позолотой; балдахин на кровати расшит золотой нитью, стены увешаны тяжёлыми шёлковыми гобеленами. Она отказалась от них, предпочтя простую паломническую келью, чем вызвала неподдельный ужас у стюарда, которому поручили её обслуживание.
— «Люкс Доминус» перевозил Верховных лордов, планетарных губернаторов, даже благих братьев Адептус Астартес, — пробормотал стюард её подчинённой тоном, явно не предназначенным для ушей аббатисы. — Такого возмутительного запроса я в жизни не слышал. Любой другой Верховный лорд потребовал бы покои, подобающие его статусу.
Мелкий формалист мало того что наглый, так ещё и неправ — едва ли лорд-регент и капитан-генерал настаивали бы на пуховых перинах и расшитых шёлковых скатертях. Что касается остальных Верховных лордов, то они и впрямь не отказались бы от роскоши и плотских утех. Изнеженные политиканы. Все до единого.
— Аббатиса-санкторум предпочитает покои, лишённые мирских отвлечений, дабы лучше слышать голос Бога-Императора, — ответила тогда Игнация; и невысокий мужчина залился румянцем до корней волос, прежде чем оставить их в уютной тишине спартанской комнаты.
Пустотники перед дверями рубки резво вытягиваются по струнке, когда появляется Морвенн и её почётная гвардия. Пара сервиторов, в чьи челюсти хирургически вживлены рожки, трубят во всю силу, и двойные створки открываются внутрь мостика. Рубка судна — отдельная Солнечная система, где члены экипажа, словно планеты, обращаются вокруг капитана, восседающего на командном троне в центре зала.
Капитан Абрам Харакис — мужчина преклонных лет, с седыми длинными волосами и изящно заплетёнными усами, а также характерной для пустотников бледной кожей. Толстый металлический кабель соединяет затылок Харакиса с подголовником трона, между тем как идентичные миниатюрные копии связывают кончики его пальцев с подлокотниками. Он живая душа «Люкс Доминус», и каждый побудительный импульс в корпусе корабля тотчас передаётся ему в мозг. Как только Вал в огромном бронекостюме оказывается в его владениях, он сразу выходит из медитативного транса и сосредоточивается на ней, отчего у Морвенн остаётся чувство, будто она оторвала его от блужданий по закуткам судна.
— Аббатиса-санкторум. — Он произносит её титул с безусловным уважением. — Надеюсь, путешествие прошло без неприятностей?
— Бог-Император защищает. — Вал указывает на иллюминатор мостика, где горит солнце Офелии, размером не больше золотой монеты-трона. — Сколько до высадки?
Пальцы капитана вздрагивают.
— На полной скорости — четыре часа. Но я бы рассчитывал, что путь займёт вдвое больше. Или ещё больше, в зависимости…
— В зависимости от чего?
— В зависимости от того, хотите вы прибыть живой или нет. — Капитан не стал скрывать раздражения в голосе, и Морвенн прячет улыбку. Экклезиархии пригодились бы слуги, не боящиеся высказывать своё мнение. — Если Бог-Император будет благосклонен, вы с сёстрами попадёте в Конвент Санкторум где-то через восемь часов.
Восемь часов. Треть дня. Время, что будет тянуться медленно, как срок кающегося.
— Это дольше, чем я рассчитывала.
— Обходной путь максимизирует ваши шансы высадиться в целости и сохранности. Особенно с учётом опасности, таящейся между нами и кардинальским миром.
— Какой опасности? — Морвенн не покидает чувство, что происходящее слишком уж тешит старика — привилегия несравненного эксперта, делящегося опытом с менее компетентным человеком.
Капитан вытягивает правую руку, переворачивает её ладонью вверх, затем смыкает в кулак. В ответ иллюминатор мостика тускнеет до слабого багрового свечения, и перед троном загорается гололитическая сетка из тонких зелёных линий. Помещение становится похожим на комнату, купающуюся в каминном свете. В центре проекции парит древняя звезда Офелии с вращающимися вокруг неё планетами; между тем как крошечная яркая пылинка, отображающая «Люкс Доминус», мучительно медленно движется вперёд. Тем не менее угрозы, мешающей им подойти к кардинальскому миру, Вал по-прежнему не видит.
— Чего я не замечаю?
Харакис шевелит пышными усами.
— Врага, аббатиса-санкторум. — Он плавно проводит рукой, и спроецированная картинка наводится на седьмой мир Офелии, который вместе с движущимися на орбитах лунами формирует собственный миниатюрный планетарий.
У неё уходит мгновение, чтобы проследить за нитью его размышлений и прийти к очевидному умозаключению.
— Там. — Указывает она, понимая, впрочем, абсурдность попытки выделить столь маленький объект посреди субъективно интерпретированного космического пространства. Однако капитан кивает, будто довольный аббат-инструктор. — На тёмной стороне Офелии VII.
— Верно. Дальние авгуры засекли ударный крейсер на орбите кардинальского мира.
— И это, как я понимаю, не корабль Чёрных Храмовников?
— Увы, нет. — Харакис жестом возвращает проекцию на общий план системы, и на этот раз поверх него наложена пунктирная линия расчётного маршрута «Люкс Доминус». — Они до сих пор на поверхности, хотя, к сожалению, все попытки связаться с ними пока успехом не увенчались.
— Что нам известно о враге?
Капитан пожимает плечами.
— Согласно авгурам, крейсер находится на геостационарной орбите в восьмидесяти километрах к северу от Конвента Санкторум.
— Над собором Афенасии Мученицы. Сообщение об атаке на храм дошло до нас аккурат перед отбытием со Святой Терры. Не думала, что они всё ещё там.
— В любом случае мы можем этим воспользоваться. Пока между нами остаётся планета, их авгуры нас не выявят.
— А вы уверены, что нас уже не обнаружили? — спрашивает Морвенн.
— На сей счёт можете не волноваться. — Длинные седые усы капитана вздрагивают снова. — По той простой причине, что иначе нас бы уже атаковали.
Проходит почти семь часов, прежде чем корабельные двигатели стихают; свечение стенных люменов становится тускло-красным, а вибрация палубного настила нисходит до более мягкого, утробного рокотания.
— Переходим в режим вокс-молчания, — говорит штурман. На корабле воцаряется тишина, как будто даже обычный разговор мог передаться по пустоте и выдать их врагу. Когда Вал со свитой возвращаются на мостик, то обнаруживают капитана неподвижно сидящим в кресле. Свет в рубке приглушён, смотровые экраны погашены. Гололит Офелии VII парит перед ним, красная точка ударного крейсера еретиков-космодесантников горит на солнечной стороне планеты подобно зловещему огненному глазу.
— Вы не теряли времени, капитан.
— Я помню о срочности вашей миссии. — Его глаза прикрыты, и только непрерывно мелькающие блики между веками выдают его напряжённую концентрацию. — Когда мы достигнем орбиты, челнок высадит вас на планету. Полагаю, у вас всё готово.
Один из когитаторных станков пронзительно пищит, и атмосфера на мостике резко меняется. Штурман выпрямляется и оборачивается в кресле, но, судя по позе капитана, тот уже знает, что она собирается ему сообщить.
— В чём дело? — Вал обводит взглядом мостик, понимая, что нечто происходит, вот только что именно, она взять в толк не может, в отличие от членов экипажа, которые сразу всё осознают, словно общаясь между собой на незнакомом ей языке. — Нас заметили?
По мановению руки капитана гололит разворачивается, и сектор обзора вытягивается, захватывая наибольшую луну Офелии VII. На тёмной стороне спутника что-то движется; и у его подсвеченных контуров мигают инфоруны, пока авгуры силятся опознать то, что засекли.
— Ещё один ударный крейсер?
Капитан качает головой, но не из-за несогласия, а из-за раздражения.
— Пожалуйста, наберитесь терпения, аббатиса-санкторум. — С тем же успехом он мог попросить её взлететь. Проходит десять долгих секунд, прежде чем он продолжает: — Не пустотный корабль. Мы воспринимали сигнал как часть крейсера, но он отделился.
— «Громовой ястреб»?
— Слишком крупный.
— И что он делает?
— Приближается.
Раздаётся очередной сигнал. Оператор авгура разворачивается в кресле, но капитан жестом велит ему молчать, прежде чем тот успевает заговорить. Он уже знает, что выявил авгур, понимает Вал, и по тому, как мрачнеет его лицо, она догадывается, что именно.
— Они нас засекли?
Движение красного пятна, представляющего крейсер астартес, служит ей ответом.
— Капитан. Что теперь?
— Три варианта. — Харакис говорит сжато, словно это учения, а не вопрос жизни и смерти. — Первый — попытаться сбежать. У нас уйдёт несколько часов, чтобы изменить курс, но под прикрытием мин, тяжёлых орудий и перехватчиков мы получим шанс выйти к точке Мандевиля.
— Неприемлемо.
— Я так и предполагал. Вариант второй — попытаться атаковать их — скорее всего, тоже потерпит неудачу. И наконец, последняя возможность. Продолжаем развёртывание, как и планировалось. Когда вы начнёте безопасный спуск — и я особо подчёркиваю это слово, — «Люкс» проведёт манёвр уклонения и направится к точке Мандевиля. Однако я с прискорбием должен сообщить, что в таком случае вы останетесь заблокированными на планете, по крайней мере временно, до прибытия Флота.
— Тогда третий вариант…
Он обрывает её взмахом руки, и Морвенн от изумления лишается дара речи.
— Уже в процессе исполнения. Так что собирайтесь.
Смотровой экран тотчас включается. Ударный крейсер Повелителей Ночи уже до ужаса близко, из его амбразур и огромных стекломозаичных окон над носом льётся потусторонний серебристый свет. Она видела раньше корабли космодесантников Хаоса, последними из коих стали покрытые шипами и кровавыми разводами левиафаны, что перевозили трижды проклятый легион Несущих Слово в их вечном кощунственном походе, однако этот иной: хищный и гладкий, едва ли не аскетичный.
— Батареи макропушек заряжаются, — говорит артиллерийский специалист. Худой бритоголовый мужчина выглядит так, будто не устоит под крепким ветром, но орудия под его началом способны раскалывать планеты. — Команде «Новы» начинать подготовку?
— Не на таком расстоянии и не в такой близости к кардинальскому миру. Аббатиса-санкторум прибыла спасти Офелию VII, а не поджечь её атмосферу, как молельную свечу. Перенаправить энергию на передние лэнс-батареи и подготовить огневое решение. Перехватчикам ждать команды.
— Так точно, лорд-капитан.
Освещение в рубке становится ещё более насыщенно-красным, и писк когитаторов стихает. Несмотря на то что она впервые участвует во флотском сражении, Вал знаком этот миг — долгий вдох перед началом боя, жуткая неподвижность перед столкновением шеренг. На земле эта часть занимала самое большее минуты. Здесь же, в космосе, грозный балет стальных исполинов будет длиться часами, а каждый приказ — выполняться сотнями канониров и пустотников, подчиняющими «Люкс Доминус» воле капитана.
Харакис ловко водит руками по руническим панелям, словно музыкант-виртуоз.
— Продолжать движение к точке развёртывания, полный вперёд. — Он подаётся в троне, и его бледные глаза зачарованно оглядывают крейсер еретиков. — Тип «Авангард», модифицированный, — бормочет он. — Модель первая, если я не ошибаюсь, хвала Богу-Императору.
— И где же длань Бога-Императора видна в этом монстре?
Капитан мотает головой.
— Первая модель имеет не такое дальнобойное вооружение, что даст нам немного времени. Будь он оборудован лэнс-батареей, мы бы уже находились в зоне поражения.
— Ударный крейсер меняет курс, милорд. — Оператор авгура настраивает картинку, не отрывая взгляда от инфостанка. — Движется нам наперерез, открывает бортовые люки.
Харакис щурится.
— Лэнс-батареи, захватить цель и приготовиться к залпу.
Морвенн не флотский тактик, но по атмосфере в рубке может сказать, что такой ход весьма неожиданный.
— Капитан. Когда мы войдём в зону действия орудий?
— Аббатиса-санкторум, если хотите оставаться на моём мостике, должен попросить вас не мешать мне работать.
Морвенн кивает. В Империуме найдётся немного людей, от которых она бы стерпела такое требование, но капитан к их числу относится.
— Лэнс-батареи готовы, лорд-капитан, — произносит артиллерийский специалист. — Цель захвачена. Ждём команды.
— Лорд-капитан! — вскрикивает оператор авгура. — Судно еретиков открывает порты. Обнаружены множественные энергетические сигналы со следами жизни внутри. Абордажные корабли и «Громовые ястребы», милорд!
— Хвала Богу-Императору за гнев, что Он нам вверил, — отзывается Харакис, и его голос звонко прокатывается по мостику. — Передние лэнс-батареи! По моей команде, во имя Бога-Императора, огонь!
— Так точно, милорд! Слушаем и повинуемся.
Ничего не происходит. Вал оглядывает мостик, затем своих сестёр, которые смотрят в ответ с тем же немым недоумением, а затем иллюминатор рубки озаряется пылающим багровым светом, когда луч лэнса прошивает пустоту и попадает вражескому кораблю над бронированным носом.
— Прямое попадание, милорд!
Первый выстрел битвы пришёлся точно в цель.
— Вражеские аппараты запущены, — сообщает оператор авгура. — В космосе уже два десятка целей. «Громовые ястребы» в пути, их орудия заряжены.
— Пилоты «Фурий», говорит капитан. Взлетайте немедленно. Перехватите «Громовые ястребы».
Подобно хищным птицам, атакующие корабли «Люкс Доминус» устремляются в пустоту. В сражении, чей темп измеряется скорее в часах, нежели секундах, они движутся с молниеносной скоростью, несясь к противнику с изящным, невозможным проворством, и лучи их орудий заливают пустоту потусторонним изумрудным светом.
— Дорсальный лэнс. Огонь.
Артиллерийский специалист передаёт приказ, и второй сверкающий луч рикошетит от корпуса ударного крейсера.
— Они выпускают торпеды, капитан.
— Выбросить средства противодействия.
Сколько бы раз Морвенн ни читала о крупных флотских баталиях Империума, это не сравнится с тем, что разворачивается у неё перед глазами. Миг назад пустота была чёрной и неподвижной, а теперь она кишит пятнами света; торпеды встречаются с торпедами на курсах перехвата, палящие из орудий истребители пикируют и закладывают виражи, лучи лэнсов прожигают всё и вся на своём пути. Снаряды макропушек разрываются на бортах ударного крейсера подобно солнечным вспышкам, и корабль еретиков ведёт огонь в ответ. Нечестивые «Громовые ястребы» ужасающе быстры, и с бреющего полёта обстреливают генераторы щитов и орудийные башни «Люкса»; а «Фурии», несмотря на численное превосходство, едва способны с ними тягаться.
— Капитан. Что это? — невольно вырывается у Морвенн. Сквозь огненную пустоту что-то приближается — нечто со сложенными лапами, подобное ядовитому насекомому, изготовившемуся к удару.
— Экипаж, по местам стоять. — Голос штурмана остаётся ровным.
— Это, аббатиса-санкторум, «Клешня ужаса». Абордажный модуль.
— К нам летят ещё, милорд.
По корпусу прокатывается дрожь, и капитан вздрагивает вместе с кораблём. Его глаза расширяются.
— Аббатиса-санкторум. У нас мало времени, и, со всем уважением, ваше место не на мостике. Ваше место… — он подчёркивает сказанное тычком в дисплей, где далеко под разворачивающимся сражением безмятежно парит серо-зелёный шар, — …на Офелии VII, и мой долг — доставить вас туда в целости и сохранности. Пустотник Винстет?
Офицер, который с виду лишь недавно начал бриться, выступает вперёд и резво отдаёт честь.
— Да, капитан?
— Как можно скорее сопроводи аббатису-санкторум и её целестинок к челноку.
— Сэр.
— Остальные сёстры? Их нужно известить о происходящем и направить к кораблям.
Харакис не оглядывается, но его руки уже пляшут по рунам на командном троне.
— Вокс в вашем распоряжении, аббатиса-санкторум. Только быстро.
— Сёстры Адепта Сороритас. — Её голос эхом разносится из вокс-передатчиков корабля. — «Люкс Доминус» атакован. Немедленно направляйтесь к «Эолу», десантному кораблю типа «Пожиратель», и сразу вылетайте к Конвенту Санкторум. Я присоединюсь к вам уже на месте. Да пребудет с вами Бог-Император.
Мостик кренится вправо.
— Попадание, капитан, — с отличительным хладнокровием замечает штурман.
— Сохранять прежний курс. Экипаж, приготовиться отражать абордаж. Да придаст вам Бог-Император скорости, аббатиса-санкторум. Если не против, зажгите свечу по «Люксу» в Конвенте Санкторум.
— Обязательно.
Люмены снаружи рубки приглушены. Где-то вдалеке слышны крики и стрельба из болтеров. В воздухе уже начинает чувствоваться дым.
— Сюда, аббатиса-санкторум, — говорит пустотник и срывается на бег.
ГЛАВА VII
С порога склепа Алейна видит, как очередной взрыв раскалывает ночь. Звуки боя эхом отражаются от древнего мрамора: глухой рокот болтера, глубокий гневный голос, далёкий рёв мотоцикла.
Керем начинает действовать.
Алейна поворачивается к широкому зеву крипты.
— Выходим.
Их путешествие будет тяжёлым. Пока беженцы прячутся в некрополе, у них есть надежда отсидеться, но едва они окажутся на открытом Пути Святых, их маленькая колонна будет на виду, словно гнездо могильных крыс посреди покоев канониссы.
Паломники, шатаясь, поднимаются по каменным ступеням наружу. Ночь раздирает новая раскатистая очередь из болтера — не стройный лай оружия системы Годвина — Де’аза в руках Сестры Битвы, но более яростный, зычный звук, — за которой мгновением позже следует взрыв фраг-гранаты. Лицо Алейны расплывается в улыбке. Сестра Керем с умом распоряжается доступным ей временем и взрывчаткой.
Две воздаятельницы идут по бокам группки выживших; их чёрные латы и одеяния резко контрастируют с обожжёнными серебряными доспехами Пердиты, которая бредёт в хвосте колонны. Рана на черепе серафимки покрылась густой коркой запёкшейся крови размером с кулак, и с каждым часом воительница становится всё более вялой и отстранённой. Сначала Алейна думала, что причиной её молчания были стыд и скорбь, но теперь ей ясно, что виной тому ранение. Без госпитальера у них нет иного выбора, кроме как двигаться дальше, однако тревога девы растёт с каждой проходящей минутой.
Холодный ветер щиплет неприкрытые щёки, каждый выдох вырывается в ледяной воздух облачками пара, подобно драконьему дыханию. Окружение кажется незнакомым не только из-за опустошения, но и из-за самого мрака. В иное время даже глубокая ночь озарялась бы светом стекломозаичных окон, горящих жаровен и тысяч молельных свечей. Но огни веры угасли, и оставшееся освещение исходит лишь от тлеющих углей среди догорающих руин. Какую площадь охватывает разрушение? Алейна представляет Офелию VII, погружённую во тьму без единой молитвы и песни, с умолкшими навсегда колоколами.
Так не может быть.
Так быть не должно.
Она ведёт их в тенях могил и статуй, к смутному силуэту разбитого купола собора и сломанным башням, что прежде высились вдоль дороги мучеников. Размах опустошения потрясает, учитывая то короткое время, что прошло с момента начала атаки. Болтер Керем замолчал, а это значит, что она мертва, поймана или снова прячется. Алейна бормочет лихорадочную молитву — Бог-Император, даруй моей сестре благословление быстрого мученичества, когда её труд будет завершён, — и выводит колонну через восточный выход старого мавзолея, поморщившись, когда младенец заходится плачем.
— Заставь его молчать, — шепчет она, и отец кивает. Ребёнок снова хнычет, словно чувствуя страх родителя — и Алейны. — Если враги его услышат, они нас найдут. — Высокий сводчатый потолок мавзолея возвращает шёпот эхом обратно к ней. — И милосердными они не будут.
— Простите, сестра. Я сделаю, что смогу.
Дева отворачивается. Её лицо горит. Вины мужчины в том нет, как и младенца, но в следующие секунды тишина может стать их единственной защитой. Если ребёнок не умолкнет, перед каким страшным выбором ей доведётся предстать?
Алейна оглядывает открытое пространство за западными вратами мавзолея, прежде чем шагнуть наружу. Собор ближе, чем она смела надеяться, и путь до его дверей чист.
— Когда я дам команду, бегите к двери собора.
Затянутый дымом воздух пронзает холодный луч — не желтоватое сияние луны, но яркое копьё люмен-прожектора, установленного на фюзеляже низколетящего челнока. Если еретики охотятся на них не только на земле, но и с неба, то у них не останется даже крошечной надежды на успех. Их кости останутся лежать здесь непогребёнными или, безымянные, украсят доспехи еретиков.
Луч проходит мимо. Вдалеке кто-то кричит, раз, затем второй, затем звук переходит в мучительный вопль. Ревёт мотоцикл, так близко, что до Алейны докатывается резкая вонь выхлопных газов. Раздаётся ещё один окрик, а затем отовсюду поднимается завывающий хор людских голосов, исполненных ненависти и безумия.
— Культисты, — рычит Мараид. — Кто станет служить таким хозяевам?
На это у Алейны нет ответа.
— Если хотим добраться до собора, идём сейчас.
Она высчитывает расстояние. От внешней стены собора их отделяет четверть мили, и путь будет пролегать в огромной тени здания. Оттуда четыре каменных пролёта выведут их во двор перед храмом, после чего придётся пересечь открытое пространство до самих дверей. Те двадцать ярдов они будут видны не только с воздуха, но также с Пути Святых, — однако, если они хотели выжить, иного выбора не было.
— Пошли.
Она срывается на бег. Каждую секунду дева ожидает увидеть пламя от прыжкового ранца раптора или услышать скрежещущий хрип цепной глефы, но, похоже, Повелители Ночи отвлечены на что-то другое. Она озирается и с облегчением видит, что паломники более-менее держатся вместе, хотя причиной тому скорее страх, чем дисциплина.
Группа преодолевает около половины пути, когда из тьмы вдруг выбегает фигура. Палец сестры напрягается на спусковом крючке болт-пистолета, но она вовремя спохватывается, видя, что к ним во весь опор несётся оборванный мальчишка не старше тринадцати лет, с широкими, как у напуганного зверька, глазами. Алейна шагает ему наперерез, и мальчик с паническим вскриком кидается в сторону, босыми ступнями тормозя по плотной земле.
— Стоп! — Она вскидывает руку и хватает мальчишку за плечо. У того уходит из-под ног земля. Малец растягивается на камнях и, тяжело дыша, с отчаянием глядит на неё. — Спокойно. Ты среди друзей.
— Он идёт, — натужно выдавливает из себя мальчик. Даже сквозь броню перчатки Алейна ощущает, как сильно того трясёт.
— Вставай. — Она поднимает его на ноги и подталкивает вперёд, махнув остальной группе следовать за ними. Его кости тонкие, как у птички. — Кто идёт?
— Зверь. Зверь идёт.
У Алейны в жилах стынет кровь.
— Что ты видел?
Внезапно воздух разрывается от визга, слишком громкого и резкого, чтобы принадлежать человеку. Парень падает на колени и зажимает уши.
— Нет… нет!
— Глядите! — кричит Мараид, указывая чёрной перчаткой в небо над собором, где из-за туч взмывает рваный силуэт. Существо вопит снова, и из тени в купол бьёт огненная струя, захлёстывая здание оранжево-золотым адским пламенем.
Сначала Алейна решает, что это истребитель, но после секундного наблюдения отбрасывает идею. Свет пожара озаряет бронированное брюхо, огромные заострённые крылья и изрезанные рунами когти, как у чудовищной хищной птицы. Его туловище больше «Носорога», крупнее даже танка «Испепелитель»; сзади извивается длинный шипастый хвост, а спереди — две клыкастые драконьи головы.
Хелдрейк.
Существо откидывает одну голову и кричит снова, между тем как вторая выдыхает новый поток пламени в звонницу, отчего колокол растекается ручьями расплавленной бронзы. Демоническая машина пикирует сквозь огонь и вытянутыми перед собой когтями срывает с крыши золотые украшения и отшвыривает их прочь.
— Оно уничтожает собор. — Голос Руксаны наполнен ужасом. — Этого нельзя допустить.
— Что мы можем? — Алейна указывает на адское слияние дьявольского и машинного начал. Она видела такого монстра всего раз, сражаясь в качестве новой Сестры Битвы под началом палатины Суджаты. Тот зверь убил половину боевого патруля, прежде чем воительницы повергли его и разбили панцирь, в гниющем сердце которого нашли останки свернувшегося зародышем пилота. — Если привлечём его внимание…
Но Мараид уже приняла решение вместо неё. Воздаятельница с криком поднимает тяжёлый болтер и жмёт спусковой крючок, посылая в сторону хелдрейка рокочущий шквал снарядов.
— Что ты творишь? — Алейна оборачивается и видит, что половина паломников в ужасе застыла, а остальные либо распластались в грязи, либо с мольбами упали на колени. — Сестра-воздаятельница! Ты привлечёшь к нам внимание!
Мараид убирает палец с гашетки, чтобы бросить пару слов.
— Может, ты готова стоять и глазеть, как разрушают собор, но не я.
Всё, что могла бы ответить ей Алейна, тонет в грохоте новой очереди. Надежда, что зверь не услышит звук из-за ревущего пламени, идёт прахом, когда сначала одна голова, а следом вторая поворачиваются к ним, и их глаза загораются зловещим светом. Огромные крылья бьют раз, второй, поднимая существо в воздух, а затем, хлестнув хвостом, оно устремляется вниз.
К обстрелу присоединяется тяжёлый болтер Руксаны, и Алейна не может её за это винить. Она целится из собственного оружия в пылающий свет глубоко в горле хелдрейка, считая секунды до того, как монстр окажется в зоне поражения. Он открывает громадные пасти, готовясь выпустить две параллельные струи пламени, и от жара ночной воздух начинает рябить, а уши Алейны наполняются адским рёвом. Она втягивает обжигающий воздух, с кристальной чёткостью осознавая, что этот вдох станет для неё последним. Лучше умереть с молитвой на устах.
— Бог-Император, прими мою финальную жертву…
И вдруг что-то меняется.
Энергия растекается по ней подобно холодной воде, успокаивая горящий в лёгких воздух, вливаясь в конечности, горло, череп и вырываясь из глаз ослепительным сиянием. Дева исчезает, она перерождается, её душа мечется, словно плавник у каменистого берега; уши заполняет песнь такой неописуемой красоты, что всё, чего она желает, — это отдаться ей без остатка и навеки стать частью святого хора.
Казалось, минули годы, прежде чем она пришла в себя.
Когда мир возвращается, Алейна стоит на коленях в тени пылающего собора, чувствуя запах дыма и пепла, безнадёжно смешанный с ароматами благовоний и роз. В некрополе у неё за спиной горит пламя, но вокруг самой Алейны земля не тронута. Сёстры стоят рядом, послушница прижимает реликварий к груди, и все неотрывно смотрят на неё. Она глядит на руки и видит свивающийся на пальцах дым, серые клубы которого пахнут так же, как курения в воздухе. Глаза щиплет, словно их натёрли солью.
По воздуху плывёт одинокий голос, высокий и нежный. Небо над ними чистое, хелдрейк уже исчезает вдалеке, и впервые за много лет она видит над Офелией звёзды.
Песнь Пердиты обрывается, и серафимка с пепельным лицом ковыляет вперёд, не сводя с Алейны зачарованного взгляда. Она протягивает дрожащую руку, чтобы помочь ей встать.
— Бог-Император спас нас, — говорит Пердита. — Он явил Своё чудо.
— Что случилось… — начинает было Алейна, а затем умолкает, когда сёстры одна за другой опускаются вместе с паломниками на колени.
ГЛАВА VIII
В тускло-красном свете аварийных люменов «Люкс Доминус» напоминает сплошной лабиринт коридоров и переборок. Морвенн давно потеряла всякое направление, быстрыми шагами несясь в бронекостюме к ангару с челноками. Сёстры поспевают за ней с некоторым трудом, но раскрасневшийся от бега пустотник Винстет с каждой минутой отстаёт всё больше.
— Куда дальше? — Морвенн дожидается Винстета, целясь из «Фиделиса» в правый коридор, пока сёстры прикрывают левый подход.
— Влево, — выдыхает он.
— Сколько до ангарного отсека?
Тот поднимает глаза, либо подсчитывая в уме, либо обрабатывая входящие данные.
— Восемьсот ярдов, аббатиса-санкторум.
Половина мили. Они почти на месте.
Следующий переход затянут дымом. Вдруг справа от Вал раздаётся пронзительный крик, и она поворачивается с поднятым оружием прежде, чем осознаёт, что звук донёсся из-за корабельного трубопровода. За ним следует очередь лазерных лучей, затем глубокий нечеловеческий хохот, полный порочности и жестокости. Подкативший к горлу Морвенн гнев подобен горящему углю, и она проглатывает его, ослабляя жар до того момента, пока не увидит цель. «Люкс Доминус» принадлежит Богу-Императору, и присутствие чужаков — оскорбление для Флота, Экклезиархии и имперского кредо. Бежать, когда необходимо сражаться, идёт вразрез со всем, чему её учили; со всем, во имя чего стоит её орден.
Но она здесь не ради спасения «Люкс Доминус».
Она пришла спасти Офелию VII и не сможет этого сделать, если погибнет в космосе, — и у неё нет желания доставлять Великому магистру Фадиксу удовольствие тем фактом, что он оказался прав.
— Аббатиса, пожалуйста. Секунду. — Винстет снова отстал.
— Нужно спешить.
— Конечно, аббатиса. Но я должен просить вас вернуться немного назад. Наш путь лежит через этот люк. — Винстет крутит колесо в переборке, и та распахивается настежь, открывая проём, как раз достаточно широкий, чтобы в него смог пройти бронекостюм.
— Я могла бы взорвать его для вас, — подмечает Фионнула, стуча бронированным пальцем по ложу мультимелты. — В следующий раз только попросите.
У Винстета отвисает челюсть.
— Сестра-целестинка, «Люкс Доминус» почтенный корабль, и капитан не дал бы…
Старшая целестинка Игнация протискивается в люк.
— Целестинка Фионнула просто переводит воздух на досужую болтовню. Она не собирается вредить кораблю. Правда, целестинка?
— Конечно, нет, старшая целестинка. По крайней мере, если того не попросит сам добрый пустотник.
Вал почти преодолевает люк, когда среди теней в конце перехода что-то шевелится. Сёстры уже на другой стороне, но зуд в затылке подсказывает ей, что этот враг ждать не станет. Она включает охотничий режим шлема и срывается на бег. Коридор превращается в мерцающий зелёно-чёрный туннель, в конце которого стоит скрытая в тенях гигантская фигура в шипастой броне.
— Фиат люкс! — Она активирует пику Озаряющую, и коридор заливает сине-белый свет. Еретик не один, а целых трое, все в череполиких шлемах: один рогатый, второй — увенчанный торчащим шипом, третий — с пропитанным кровью алым плюмажем. Зубья их двуручных цепных глеф уже покрыты густым слоем запёкшегося багрянца.
— Морвенн Вал, — хрипит рогатый еретик. — Мой лорд Ракул сильно обрадуется, когда я принесу ему твою голову.
Она позволяет «Фиделису» ответить вместо себя. Снаряды из тяжёлого болтера прошивают воздух и разрываются на нагруднике десантника-предателя. Тот отшатывается, и по висящим на поясе черепам течёт кровь.
— Это не удалось и лучшим, чем ты, — отвечает она.
Космодесантник едва успевает подставить оружие, когда Вал оказывается перед ним, уже выпустив вторую очередь. На этот раз изменник быстрее, и, когда Морвенн отводит копьё, Повелитель Ночи вскидывает цепную глефу, отбивая пику Озаряющую за миг до того, как она успела бы снести ему голову с плеч.
— Аве Доминус Нокс! — выплёвывает он.
Морвенн атакует снова, и её живот скручивает от ненависти, смешанной с внезапной свирепой радостью. Это существо должно было быть одним из возлюбленных сынов Бога-Императора, а вместо этого он со своими братьями отмахнулся от величайшего из даров, как от пустяка.
К ней с жужжанием устремляется вторая цепная глефа, метя в левое коленное сочленение. Вал с презрением отталкивает её прочь и вознаграждает владельца глефы за попытку болтом в череполикий шлем. Тот разлетается кусочками металла, костей и мозга, но она не задерживается, чтобы проследить за падением еретика. Пика Озаряющая у неё в руке легка как пёрышко, «Пургатор Мирабилис» реагирует со скоростью света, каждое её движение — точное, экономное и рассчитанное на достижение цели.
— Тебе здесь не место.
Раненый еретик отшатывается, и она безжалостно развивает атаку. Очищение этого корабля — священный долг, и даже больше того, удовольствие.
— У вас нет права ходить среди паствы Бога-Императора.
Она обрушивает копьё, и он парирует выпад с секундным опозданием. Пылающее лезвие разрубает ему плечо в брызгах горячего ихора, и, когда от мощи удара предатель валится на колени, Морвенн опускает пику снова, пронзая макушку шипастого шлема.
— И больше ты не отнимешь ни одной головы.
Где третий космодесантник Хаоса? Вал вырывает копьё из шипящей плоти еретика и обводит взглядом коридор. Два трупа уже остывают у её ног, и на миг она задерживается, чтобы презрительно впечатать ступню бронекостюма в пробитое лицо врага. Аве Доминус Нокс? Если это всё, на что способны Повелители Ночи, возможно, освободить Офелию VII будет куда проще, чем она опасалась.
Во тьме движется тень, перерастающая в силуэт последнего из адской троицы, уже находящегося в двадцати футах от неё. Вал смахивает кровь с блестящего древка пики и поднимает «Фиделитас», когда тот ныряет за угол, однако её охотничье зрение помогает проследить за ним сквозь переборку. Он затаивается, хотя в засаде или ужасе, значения не имеет. Она шагает вперёд во тьму без капли страха. Свет Бога-Императора изгонит прочь любые тени.
— Аббатиса-санкторум! — Голос старшей целестинки Игнации резко доносится из вокс-бусины. — Стойте, во имя Бога-Императора!
— В чём дело?
— Их там много. Ксения засекла их ауспиком. — Игнация указывает на остальную почётную гвардию, стоящую со вскинутым оружием в паре ярдов позади неё.
— Сколько?
— Дюжина или больше. — Пустотный корабль содрогается от нового попадания. — Они блокируют путь к челноку.
Морвенн поворачивается к Винстету.
— Есть другой маршрут?
— В ангарный отсек? — Пустотник с широкими глазами качает головой. — Таких, чтобы успеть вовремя, нет.
— Тогда к десантному кораблю. К нему путь чист?
Ксения кивает.
— По крайней мере, пока.
— Пустотник. Немедленно свяжись с десантным кораблём.
— Да, святая сестра. — Винстет тянется к вокс-установке на стене и дёргает рычаг. — Десантный корабль «Эол», ваш статус? — Он ждёт десять долгих секунд, прежде чем пытается снова. — Повторяю, «Эол», говорит «Люкс Доминус», ваш статус?
Ответа нет.
— Видимо, он уже улетел? — спрашивает Игнация.
Винстет кивает.
— Согласно приказу аббатисы-санкторум. Десантный корабль «Фалес» отбыл также.
С уст Морвенн срывается раздражённое шипение.
— Альтернативы?
— Спасательные капсулы? — предлагает Фионнула.
Вал окидывает взглядом громаду бронекостюма и хмурится. Перспектива оставить древнюю реликвию, чтобы втиснуться в адамантиевый гроб, не самая притягательная.
— Хорошо, — начинает она, но вдруг умолкает, когда из глубин памяти всплывают слова чересчур услужливого стюарда. — Пустотник, «Люкс Доминус» в прошлом перевозил космодесантников, верно?
— Да, аббатиса…
— А у них имелись средства покинуть корабль в подобной ситуации?
Винстет молчит, задумчиво хмуря лоб.
— Полагаю, что так. Для этой цели была модифицирована грузовая капсула. Капитан настаивал, чтобы «Люкс» был готов к любым непредвиденным обстоятельствам, — но ею никогда не пользовались. Там будет некомфортно…
Морвенн закатывает глаза.
— Неужели все пустотоходы так одержимы комфортом, как на «Люкс Доминус»? Грузовой капсуле можно задать определённые координаты? Конвент Санкторум?
— В принципе да, но…
— И она недалеко?
— С остальными спасательными капсулами в кормовом отсеке, но…
— Значит, идём туда.
ГЛАВА IX
Живот Леты сводит от голода, во рту сухо, как в пустыне. Она понятия не имеет, сколько провела во тьме, один час незаметно перетекает в другой, не принося ни уюта, ни избавления. Иногда раздаётся хныканье кающихся, которых она различает по громкости и тональности стонов. Некоторые плачут почти беспрерывно. Другие молчат часами.
Тьма абсолютная. Она ощущает других пленников по теплу тел, сипящему дыханию, влажному прикосновению плоти, но, насколько Лета может судить, все они бессловесно приняли судьбу. Девушка не питает иллюзий насчёт своих шансов на выживание — они умрут с голоду, если силовики перекрыли шахту, не собираясь сюда возвращаться, — но уже составляет планы, как продержаться подольше. Жизнь в заключении научила её считать каждый день очередной победой. Новый день дарит новую возможность, и изменение привычного уклада настолько странное, что кажется ей едва ли не желанным.
Свод пещеры сотрясается от глухого рокота. Это может быть стрельба, тяжёлая техника, падающие камни — смерть способна прийти в любом из тысяч обличий. Не раз девушка начинает думать, что вход в шахту уже перекрыт и что звук исходит от наваливающихся глыб, но она не позволяет мысли развиться до логического вывода. Ремни, удерживающие намордник, представляют куда более насущную проблему, и её она может решить, имея в наличии острый камень и время. И того и другого у Леты в избытке.
Кающаяся пилит синтекожу, пока у неё не начинают ныть пальцы. Задача кажется невыполнимой, но ремешок наконец поддаётся, и она проверяет его на прочность резким рывком. На этот раз кожа растягивается достаточно, чтобы Лета просунула под неё палец. Ещё тридцать секунд работы, и ремешок рвётся окончательно, после чего она берётся за второй, пока тот не лопается также, и намордник отходит от лица, позволяя ей приоткрыть челюсть. Воздух прогорклый и застойный, но ощущение его на языке и в горле приносит ни с чем не сравнимое наслаждение. Лета шевелит губами в попытке выговорить слова, но не знает, что ей сказать.
Рокот в скале сменяется скрежещущим визгом металла по камню, когда решётка начинает подниматься, и минуту спустя мглу прорезает пара скачущих люмен-лучей.
— Кающиеся? — Голос Юлия странно неуверенный. Лета смыкает ладонь на камне — третьему ремешку придётся подождать — и крадётся вперёд, держась спиной к стене. Переход достаточно широкий, чтобы она смогла пройти мимо надзирателей, не привлекая внимания, а если и нет, она не собирается умирать без боя. И Лета не беспомощная. Она сильная и быстрая, мышцы стали крепкими за долгие годы работы; на её стороне эффект неожиданности, и, конечно, в руке у неё камень.
Луч пробегает по дрожащей массе кающихся. Эвания неподвижно лежит на земле, и, когда свет падает ей на лицо, раздаётся недовольный писк крошечного существа с бурым мехом, которое затем скрывается во мраке. Старая женщина умерла всего несколько часов назад, а шахтные крысы уже успели обглодать ей лицо до костей.
— Все вы. — Рядом с Юлием ещё один надзиратель, женщина, которую Лета не узнаёт. Оба имеют при себе оружие. Он указывает стволом на сгрудившихся узников. — Стройтесь у стены.
Лета украдкой преодолевает ещё один ярд тёмного перехода, куда свет люменов не достаёт. Пространство тут шире, а внимание надзирателей направлено на кучку рабочих в конце туннеля, поэтому ей удастся проскользнуть мимо — но что потом? Она пытается вспомнить первое путешествие во тьму, однако за годы воспоминание померкло. Решётка может быть поднята, но если дальше находятся запертые двери — а вряд ли тюремная шахта создавалась без оных, — то неважно, насколько она опередит надзирателей, в конце они всё равно её настигнут.
Свет люмена падает на связку ключей, висящую на поясе у надзирателя, и девушка принимает решение. Кающиеся бредут, куда велено, и, прижимаясь спинами к камню, глядят перед собой широкими глазами над тяжёлыми стальными намордниками, которые превращают их лица в неотличимые маски. Они предназначены не только для того, чтобы лишить заключённых возможности говорить. Намордники также должны стереть любые намёки на личность. Если стражники разглядят в них живых людей, то какие милосердные поступки могут последовать за этим?
Вторая надзирательница — дородная женщина с коротко подстриженными чёрными волосами — останавливается за спутником и поднимает автомат.
— Сейчас? — спрашивает она.
Девушка воспринимает слово как сигнал к действию. Она кидается вперёд, занося камень над головой, и с силой врезает женщине в череп. Надзирательница поворачивается за миг до того, как камень попадает ей в висок и разбивает левую глазницу, отчего глаз лопается в брызгах крови и стекловидного тела. Та отшатывается, но прежде, чем успевает упасть, Лета оказывается перед ней, вырывает из рук автомат, разворачивает его и бьёт прикладом женщину в горло. Надзирательница с влажным бульканьем валится на землю. Лета лихорадочно обшаривает пояс женщины, рыща пальцами по ткани спецовки, пока не нащупывает холодный металл тяжёлой клипсы. Девушка сдёргивает связку и вскакивает на ноги, в одной руке сжимая ключи, а в другой автомат, и бежит.
И тогда начинается стрельба. Пули рикошетят от грубо обтёсанного свода, и воздух наполняется вонью фицелина и крови. Когда она оглядывается, половина кающихся лежит у стены, но остальные срываются с места и, занеся кулаки, устремляются к надзирателю. У Юлия сдают нервы, и он разворачивается, чтобы дать дёру, но Лета уже далеко впереди.
Годы, проведённые в шахте, лишили её тело даже унции лишнего жира. Ноги Леты работают, как поршни, неся её вперёд со скоростью, которой она не знала десяток, если не больше, лет. Решётка полуоткрыта, и она ныряет под острые металлические зубцы, после чего устремляется по переходу вверх и вправо. Туннели кишат людьми, повсюду слышны крики и выстрелы, а в боковом коридоре она мельком замечает тень, слишком огромную, чтобы принадлежать человеку. Лета пробегает мимо другой кающейся, сидящей посреди туннеля, и едва не замирает, когда видит, чем она занята. Киянка в её руке поднимается и падает с отработанной точностью, вонзаясь во влажное кровавое месиво, которое раньше было лицом надсмотрщика. Лета свирепо ухмыляется, продолжая нестись к зеву пещеры, свет из которого становится ярче, а воздух — чище с каждым шагом.
Мир снаружи шахты полыхает. Среди дыма и огней движутся большие тени воинов, сгоняющих вместе пленников, что пытались удрать. В воздухе пахнет древесным дымом и свежей кровью, треск пламени смешивается со звенящими в ушах криками.
Кто-то налетает на Лету сзади, сбивая её с ног, так что оба кубарем катятся по земле, и девушка выпускает автомат. Она приподнимается на колени, шаря в поисках оружия, но у неё на лодыжке смыкается рука и утягивает назад.
— Не так быстро, кающаяся, — рычит Юлий.
— Пусти! — Слово шипением вырывается сквозь полуоткрытый рот. Она лягается свободной ногой и с удовлетворением чувствует, как пятка врезается Юлию в макушку.
— Сука! За это ты сдохнешь!
Лета хохочет. Пенитенциум горит, а болван до сих пор думает, будто поддерживает старый порядок, пытаясь воспользоваться остатками власти, прежде чем та выскользнет у него из рук навсегда. Она снова пытается высвободиться, но хватка надзирателя крепка, как лоза.
С другой стороны, зачем ей бежать?
Он тянет её за лодыжку, и теперь она не сопротивляется, позволяя Юлию подтащить себя ближе. Его автомата не видно — похоже, он либо выронил его во время схватки, либо бросил, пока бежал за ней, — но шоковая булава по-прежнему у него на поясе. Лета изворачивается, вырывает оружие из петли и, не включая, бьёт его по лицу.
Его голову откидывает вбок. На щеке остаётся широкий порез, и Юлий рычит от ярости.
— Пришибу тебя, грешница… — начинает он, однако Лета уже сидит верхом на надзирателе, пытаясь дотянуться через его мягкую грудь до горла. Ему удаётся плюнуть ей в рот сгусток слюны вперемешку с пылью, а она, в свою очередь, включает шоковую булаву и врезает ему по виску. Лицо мужчины сводит спазмом от разряда тока, и девушка швыряет оружие прочь, поглощённая желанием ощутить, как рвётся его кожа, раздирается плоть, дробятся кости. Она бьёт кулаком ему по рту, и от удара у Юлия лопается губа и ломаются зубы.
— В чём мой грех? — Лету охватывает чувство полного спокойствия. Должно быть, то же самое испытывают надзиратели, когда взмахивают кнутом; когда создают мир с правилами и наказаниями для заключённых и правами для себя, любимых. Но то время прошло. Теперь действует лишь один закон — боли и силы. — За какое преступление меня кинули в яму?
— Благие сёстры…
Кулак Леты вновь врезается в лицо, оставляя на лбу мужчины рану, напоминающую слезящееся красное око, затем снова, уже по рту. На этот раз она ломает ему кость, и руку девушки пронзает резкая боль, но она ничто по сравнению с чувством власти, ощущением абсолютного контроля.
— Никакого греха не было. — Она обрушивает очередной удар, и дыхание Юлия превращается в хриплое бульканье, а глаза наполняются паникой, когда он трясёт головой в попытке очистить трахею от кровавой пены. Теперь он осознаёт цену своим поступкам. Настал час расплаты за каждый удар плетью, каждое проклятье, каждый плевок, каждый толчок, пинок и бросок грязью, и она полна решимости поквитаться за всё…
Лету накрывает тень. Над ней стоит гигантский человек, силуэтом вырисовываясь на фоне пламени. Он закован в сине-бронзовые латы, покрывающие тело от крылатого шлема до заострённых сабатонов, усеянные шипами и увенчанные держателем для трофеев, на который нанизаны гниющие головы. На одной руке у него перчатка с острыми силовыми когтями, в другой же он сжимает массивный топор. Юлий судорожно втягивает воздух, но он разом растерял всё мужество, как, впрочем, и сама Лета.
Исполин снимает шлем, открывая лицо, будто появившееся из глубин кошмаров. Рот воина слишком широкий: за растянутыми губами видны острые зубы и влажный багровый язык; но хуже всего глаза: правый — чёрный как ночь, без намёка на зрачок и радужку, а на месте левого зияет глубокий порез ото лба до скулы, из которого непрерывно сочится густой ручеёк крови и тканевой жидкости. Лету парализует от ужаса, в ушах громко стучит кровь, грудь сдавливает так сильно, что она не может сделать вдох.
— Аве Доминус Нокс.
Дыхание воина смердит падалью, а голос напоминает одновременно хищный рык и скрежет когтями по грифельной доске. Она неконтролируемо трясётся, на коже выступает холодный пот, и всё-таки, несмотря на чудовищный лик, в нём есть нечто захватывающее; нечто, говорящее о силе, несовместимой с людскими понятиями правоты и морали. Его чересчур широкие губы кривятся в улыбке, голова заинтересовано склоняется набок.
— Сколько в тебе ненависти, смертная. Сколько злости.
В грязь рядом с ней что-то падает — клинок длиной с предплечье, бронзовая рукоять которого сработана в форме дракона с расправленными крыльями.
— Бери, — рычит воин.
В глубинах драконьего глаза сверкает рубин, когда Лета смыкает ладонь на металле, холодном, как межзвёздная пустота. Она поднимает на гигантского воителя глаза, и тот взмахивает рукой, словно король, дающий соизволение особо смиренному подданному.
— Действуй, маленькая смертная.
Юлий пытается что-то сказать, однако с его поалевших губ срывается лишь хриплое бульканье. Возможно, это мольба о милосердии.
Если так, уже слишком поздно.
Нож у неё в руке — обещание. Чувствуя затылком взгляд своего тёмного спасителя, Лета подносит клинок к разбитому рту надзирателя и делает первый порез из многих.
ГЛАВА Х
— Экипаж, говорит капитан.
Кристально чёткий голос Харакиса раздаётся из корабельных воксов. У Морвенн всё внутри сжимается.
— Нас взяли на абордаж. «Люкс Доминус» потерян. Я отдал приказ перегрузить плазменные реакторы, чтобы не допустить захвата корабля, и теперь его уничтожение неизбежно. Вы хорошо дрались, несмотря на непреодолимые обстоятельства, и в этом поражении нет стыда.
Переходы полны дыма. Винстет несётся во весь опор, и Морвенн в бронекостюме топает следом, стараясь не упускать из виду крошечную фигурку пустотника, что петляет по лабиринту «Люкс Доминус». Сквозь корабль прокатывается яростная дрожь, от которой гравитационные генераторы работают с перебоями, так что в одно мгновение «Пургатор Мирабилис» становится невесомым, а в следующее — словно магнит, прилипает к палубе.
— Это мой последний приказ. Всему экипажу покинуть судно и вверить себя милости пустоты. — Из передатчика доносится оглушительный звон, подобный удару тарана в адамантиевую дверь.
Голос капитана остаётся безмятежным, свидетельствуя о его выдающейся храбрости перед лицом горького поражения. Каково это, думает Вал, столкнуться с потерей родного корабля, предстать перед выбором — допустить его осквернение или уничтожить самому?
— «Люкс Доминус» служил мне верой и правдой, и я не покину его в последние секунды жизни. Все мы в руках Бога-Императора. А теперь спешите к спасательным капсулам.
Начинает выть сирена, чей скорбный плач попеременно то усиливается, то слабеет. Из смежного перехода слышится топот тяжёлых ботинок по палубному перекрытию.
— Пустотники, — говорит Винстет и, повернувшись, направляет луч фонарика на приближающиеся тени. К ним мчатся шестеро флотских прорывников, которые при виде «Пургатор Мирабилис» резко тормозят.
— Аббатиса-санкторум! — Сержант прорывников спешно отдаёт честь. Она тяжело дышит, взмокшие от пота светлые волосы прилипли к голове. — Капитан велел покинуть корабль. Позволите сопроводить вас к спасательным капсулам?
Из-за шлема Игнации отчётливо доносится фырканье.
— Если аббатиса-санкторум разрешит, это мы сопроводим вас.
— Конечно, благая сестра. Простите, я не хотела вас обидеть…
— Давайте быстрей. — Морвенн снова приводит бронекостюм в движение. — Нельзя терять время.
— Сколько на корабле спасательных капсул? — Мягкий голос Хироми раздаётся по закрытому каналу отделения. — Их хватит для всего экипажа?
— Капсул потребуются десятки тысяч. — Голос Фионнулы непривычно безрадостный. — Хотя, боюсь, после Повелителей Ночи драться за места не придётся.
Мрачное пророчество Фионнулы сбывается. Морвенн ожидала, что к их прибытию отсек со спасательными модулями будет кишеть людьми, но там царит жуткая тишина. Причина становится ясна, когда они подходят ближе, — половина капсул уже вылетела, и люмены над их люками горят подобно зловещим красным глазам, в отличие от семи зелёных огней над теми, что ещё не покинули судно. Поведение силовиков тут же меняется, в одну секунду их напряжённость сменяется несказанным облегчением.
— Хвала Богу-Императору! — Сержант жестом направляет своих людей к капсулам, но затем останавливается. — Благие сёстры — эти капсулы нужны вам? — Она старается сохранять невозмутимый вид, однако смесь из надежды и страха просвечивает сквозь её кожу подобно свечному свету через пергамент.
— У пустотника Винстета для нас другой вариант.
— Грузовая капсула, — поясняет тот, и лицо сержанта озаряется пониманием и облегчением.
— Конечно. Храни вас Бог-Император, аббатиса-санкторум. — Отряд рассеивается, каждый прорывник занимает своё место перед капсулой и ждёт команды, чтобы открыть люк. Винстет игнорирует и их; и седьмой зелёный огонёк, уже направляясь в другой конец коридора, к огромному неосвещённому люку. Он хватается обеими руками за ржавое стопорное колесо и наваливается на него с такой силой, что на шее вздуваются мышцы. Морвенн кивает Зафии, и та присоединяется к пустотнику. Колесо с визгом начинает вращаться, а затем люк, достаточно большой, чтобы через него прошёл дредноут, открывается, и перед Морвенн предстаёт ещё один ангар.
Отсек совсем маленький по сравнению с предыдущим и едва способен вместить приземистый грузовой контейнер. Винстет бежит к инфостанку, установленному на стене возле рычага управления воздушным шлюзом, и вводит на рунической панели код. В потолке, мигая, оживают люмен-полосы, и сквозь протяжный вой сирены раздаётся тихий гул, когда люк модуля откидывается в сторону. Внутри него с трудом хватает места для «Пургатор Мирабилис», не говоря уже о почётном карауле.
— Аббатиса-санкторум, могу я попросить вас с целестинками зайти внутрь судна?
Рёв сирены нарастает в громкости и частоте, а содрогание корпуса переходит теперь уже в непрерывную тряску.
— Где он приземлится?
— Я введу координаты Конвента Санкторум, и…
— Постой. — Вал жестом велит целестинкам идти в модуль, а сама задерживается возле пустотника и экрана инфостанка. В голове у неё крепко засела одна мысль, не желая уходить. Смерть Святых прислал своих вестников на имперскую территорию. Почему бы и ей не поступить так же? — Измени координаты на восемьдесят миль севернее конвента. Высади нас как можно ближе к собору Афенасии Мученицы.
— Как прикажете. — Его руки пляшут по панели, и на экране когитатора загорается карта поверхности Офелии VII. — Но, аббатиса-санкторум, могу я попросить вас занять своё место? — На лице пустотника мелькает слабая улыбка. — После вашего отлёта я бы и сам хотел сесть в свою капсулу.
Морвенн кивает.
— Благодарю тебя.
— Для меня это честь.
Бронекостюм едва умещается в грузовом модуле, уже почти заполненном сёстрами в громоздких доспехах. Она смотрит через закрывающийся люк, как Винстет заканчивает вводить координаты, после чего с победной улыбкой поворачивается к ним.
— Готово. Если будет воля Бога-Императора, встретимся на Офелии…
Его слова тонут в оглушительном шипении статики, когда в коридоре сквозь брешь в реальности появляется бронированная фигура. Из варпа выходит еретик-космодесантник в терминаторском доспехе, потрескивающем от потусторонних молний. Он поднимает большую автопушку, прежде чем рядом разверзается вторая прореха, — Винстет поворачивается на звук, и Вал успевает увидеть, как расширяются глаза пустотника. Она кидается к люку, но Винстет её опережает. Офицер вскидывает руку и одним быстрым движением дёргает рычаг, распахивая шлюз настежь. Ангарный отсек тотчас наполняется шквальным ветром. Стыковочные зажимы, удерживающие капсулу, разъединяются, и с отдающимся в животе толчком модуль устремляется в открывшийся проём. Контейнер дребезжит от попаданий, однако продолжает мчаться к ждущей впереди пустоте. Корпус содрогается от очередного глухого удара, затем улетучивающаяся атмосфера проносит мимо изломанное тело Винстета, следом за которым тянутся бисеринки крови, — а затем люк спасательной капсулы захлопывается, и они вылетают в открытый космос.
«Бог-Император, мы в твоих руках».
Перед глазами Морвенн плывут тёмные пятна, когда ускорение вдавливает её в бронекостюм. Девы молятся, читая успокаивающие литании, но сама Вал не находит уюта в головокружительном спуске сквозь пустоту — ничего, кроме тошнотворного ощущения настигшей кары и растущего осознания, на какие жертвы другие пошли ради неё.
На мостике «Люкс Доминус» капитан Харакис уходит в себя, чтобы в последний раз пообщаться с любимым космолётом. Остальные троны управления пусты, хотя экипаж сначала отказывался их покидать, пока он не велел им выполнять принесённые обеты или быть заклеймёнными как клятвопреступники. Этого хватило. Не все успеют спастись, но у них, во всяком случае, будет шанс, и этого достаточно. Хотя бы это он был обязан для них сделать.
Экран перед ним занимает ударный крейсер еретиков, который уже так близко, что Харакис видит громадные шипы на его носу и горящие в портах багровые огни — злоба, обретшая физическую форму. Он посылает через блок мыслеуправления ещё одну команду и заставляет двигатели космолёта запуститься на полную мощь. Они с кораблём всегда понимали друг друга, словно рыцарь древней Терры и его верный скакун. Бог-Император благословил его, и Абрам Харакис не боится смерти.
— Ещё чуть-чуть, — бормочет он. — Ещё немного, и мы сможем отдохнуть.
Он мимолётно думает о семье. Его единственный сын мёртв, но внучка дослужилась до капитана разведшлюпа типа «Гадюка», а также имеет длинный список героических свершений и вырастила двух собственных детей. Род Харакисов в надёжных руках. Если Бог-Император будет снисходительным, его помянут добрым словом.
Харакис наблюдает за тем, как корабль еретиков заполняет собой иллюминатор. Он задаётся вопросом, понимают ли космодесантники-предатели, что он делает, отдают ли прямо сейчас лихорадочные приказы в попытке изменить курс ударного крейсера, чтобы избежать столкновения. Именно в этом заключался его план с самой первой секунды боя, и расчёт на то, что вражеский командир слишком отвлечётся на пустотные бои и абордаж, чтобы заметить неумолимое приближение «Люкса», вот-вот себя оправдает. Крейсер открывает огонь из макропушек, но уже слишком поздно. Даже если снаряды разломают «Люкс Доминус» пополам, удар обломков на такой скорости всё равно приведёт к их взаимному уничтожению.
Через подфюзеляжные авгуры он наблюдает за спасательными капсулами «Люкса», подобно метеоритам несущимися к планете в ореолах пламени. Некоторые не переживут вход в атмосферу, другие погибнут от огня еретиков в пустоте или на земле, но надежда, что часть из них уцелеет, подбодряет его в последние мгновения жизни.
— Бог-Император, пусть аббатиса-санкторум выживет, дабы нести смерть твоим врагам, — бормочет он, когда плазменный привод «Люкса» взрывается. Ударная волна расходится от отсека к отсеку. Харакис чувствует пламя так, будто оно разгорается у него в теле, однако в нём нет страха, а лишь страстное желание, чтобы последним, что сделает «Люкс Доминус», стал плевок в лицо Великому Врагу.
Иллюминатор поглощает тьма.
На секунду воцаряется абсолютная неподвижность, а затем в последний миг своего существования «Люкс Доминус» вспыхивает, как новорождённая звезда.
СНЫ
Сон всегда один и тот же.
Мальчик. Девочка. Тьма.
Смерть Святых не единственный в своей банде, кто видит сны, но грёзы, которыми хвалятся они, другие. У них это бесформенные кошмары о порождённой варпом резне, ввергающие их в экстатическое неистовство; либо тёмные видения Губительных сил, которые контролируют и совращают их в той же мере, что предупреждают о грядущем, — но никто из них не грезит так, как он.
Поскольку его сон — правда.
Сон не приходит по желанию. Если бы он мог контролировать его, как контролирует всё остальное в своей жизни, тот бы так его не донимал. Смерть Святых, если бы мог, разрезал бы его на части и внимательно изучил каждый влажный, сочащийся кровью кусочек. Тогда бы он понял тот изъян, который препятствовал подлинному возвышению, и вырезал его из себя — но сон подобен раковой опухоли, угнездившейся в самом сердце естества, слишком глубоко, чтобы его оттуда иссечь.
И он всегда одинаковый.
Страх.
Тьма.
Мальчик и девочка.
Когда-то он был человеком — что бы это ни значило, — но иных воспоминаний о той жизни у него не осталось. Перерождённый уже как отпрыск Конрада Кёрза, он более не чувствует любви, или скорби, или привязанности. Те людские слабости ушли вместе со смертностью — но когда он видит сон, то ощущает призрачное эхо тех забытых эмоций и пробуждается, обливаясь слезами и кровью.
Потому что мальчик в том сне — он сам.
Теперь он лучше: сильнее, быстрее, — и отдаёт себе отчёт в бесконечной жестокости Вселенной.
Во сне вовсю гремят колокола, оглушительным эхом прокатываясь по спальне. Он резко пробуждается, и его рука тотчас ныряет под подушку, к ножу. В узкие арочные окна льётся лунный свет, накрывая холодный плитчатый пол, ряды кроватей и просыпающихся ребят полосами света и тьмы.
Во сне давно за полночь. Ракулу четырнадцать лет, и он ненавидит каждую живую душу в Империуме, кроме одной.
— Вставайте! — Матриарх орфанариума стоит в дверях. Она носит то же длинное, в пол, платье, что и всегда, но вместо привычной сложной укладки её седые волосы под чепцом стянуты в простой хвостик.
С кроватей доносятся озадаченные стоны. Остальные мальчики просыпаются медленно, но Ракул уже на ногах, натягивает поверх пижамы куртку со штанами и прячет нож в рукав. В орфанариуме часто проводятся учебные занятия, и расторопность — единственный способ поскорее закончить бессмысленное упражнение.
— Что случилось? — спрашивает он.
Матриарх Савра смеряет его тяжёлым взглядом.
— Нам нужно пройти в укрытие.
Ракул презирает её несколько меньше остальных по той простой причине, что она не пытается скрывать свою неприязнь за улыбками и лживой симпатией, но это не значит, что ему не приходилось сносить от неё побои. Голос у Ракула в голове уже пробуждается, говоря напасть на неё, пока она не прошлась по нему ремнём; говоря достать нож, сделать морщины на её лице чуточку глубже…
Он прогоняет картинку прочь из головы. Он насладится ею позже, когда вернётся обратно в любимую тьму.
— Это учения?
— Не задавай вопросов. Делай то же, что сотни раз до этого.
Зевая и потягиваясь, мальчики выбираются из постелей, а тех, кто мешкает, матриарх сама вытаскивает костистой рукой.
— Быстрее.
В клуатре снаружи витают привычные ароматы очищающих мазей, пыльных манускриптов и стряпни недельной давности, которые ночью ощущаются вдвое сильнее, нежели днём. Дети плетутся беспорядочной толпой, и Ракул оказывается зажатым между двумя неповоротливыми увальнями. Если они не поторопятся, то не успеют выспаться до утренних молитв, а он ценит время забвения больше часов, проведённых в бодрствовании.
— Шевелись, тупой грокс. — Он снова пихает парня — плебея по имени Дренак, чьи храпы служат источником его постоянных ночных мучений, — и тот отлетает к каменной стене клуатра. Голос в голове злорадно смеётся, понукая его взять нож и вонзить в пухлое тело Дренака, но Ракул его игнорирует. Голос всегда с ним, но он не должен действовать по его указке. Его сестра — единственная, кто о нём знает, — хотя свои темнейшие порывы он скрывает даже от неё, — и её инструкции на сей счёт недвусмысленные. Он должен его игнорировать. Он не должен никому говорить. Если кто-либо узнает его тайну, матриархи накажут его и разлучат их навсегда.
Дренак поворачивается, его щёки налились румянцем, глаза горят от ярости.
— Как ты меня назвал?
— Грокс. — Ракул крепче сжимает рукоять ножа. До чего приятно будет прижать его к глазу Дренака и давить до тех пор, пока тот не лопнет. Брызги крови и жидкости, крики — но, если он пойдёт на поводу у голоса с его тайными обещаниями наслаждения, матриархи его накажут и отошлют прочь из орфанариума, навсегда разделив с сестрой. Так рисковать он не мог. Он скорее умрёт, чем станет жить без неё.
— Рискнёшь назвать меня так ещё раз…
— Грокс. Тупой, медленный, ленивый…
Звук, вырывающийся из глотки Дренака, напоминает одновременно вопль и рёв. Он кидается на Ракула с кулаками, но тот отходит у него с пути и отплачивает за неуклюжую попытку крепким ударом. Нос Дренака хрустит под костяшками, и Ракула охватывает свирепое возбуждение. Из верхней губы мальчика хлещет кровь, и он кричит снова, яростно размахивая ногами и кулаками. На этот раз Ракул вынужден отступить назад, до того поглощённый отражением неистового натиска, что задевает ногой что-то мягкое и растягивается на земле. Дренак заскакивает на него и неловко залепляет по челюсти, так что у того клацают зубы.
Его рука снова тянется к ножу в рукаве и смыкается на рукояти.
«Да, — шепчет голос. — Сделай это. Забудь о сестре и сделай это…»
Толстый кожаный ремень матриарха спальни щёлкает в воздухе, с резким хлопком обрушиваясь Дренаку меж лопаток. Он взвывает от боли, после чего тощая рука хватает его за плечо и вздёргивает обратно на ноги. Матриарх Савра женщина невысокая, но она держала орфанариум в железном кулаке с самого прибытия Ракула. Она заносит ремень вновь, и пряжка сверкает в лунном свете, несясь ему навстречу. Он реагирует рефлекторно, отпуская нож и вскидывая руку, чтобы поймать тяжёлую серебряную аквилу до того, как она огреет его по плечу. Серебряные крылья впиваются в плоть, но он крепко держит пряжку, наслаждаясь тем, как её лицо багровеет от злости.
— Это ещё что? — Она дёргает ремень, но Ракул поднимается на ноги, прежде чем отпустить его. — Вам нужно спускаться в укрытие, а не драться в клуатре, как псы!
— Я упал. — Ракул наслаждается вкусом лжи. Матриарх может наказать его так, как ей заблагорассудится, но теперь, после того как он остановил удар, их взаимоотношения неуловимо изменились. Он выше её и сильнее. Отныне дни побоев сочтены. Возможно, он отплатит ей тем же. Возможно, даже воспользуется ножом.
— Ты тратишь время, — отрезает она, и Ракула пробирает озноб. — Я думала, ты поспешишь спасать сестру, если не себя самого. — И нечто в тоне матриарха заставляет его задаться вопросом, действительно ли это учения.
— О чём это вы? — спрашивает он. — На орфанариум напали?
Тонкие губы Савры складываются в серую, без кровинки, чёрточку.
— Отправляйся в укрытие. Наши спасители уже в пути.
Клуатр заливает золотой свет, ярче рассветного солнца, ярче лика Бога-Императора на алтаре часовни. Лицо Ракула обдаёт горячий ветер, а затем стена клуатра обрушивается внутрь, засыпая пол обломками камней и крошевом. У него звенит в ушах, воздух такой густой от дыма и пыли, что он ничего не видит. Он пробирается вдоль стены, пока дым не рассеивается, и видит, что на месте наружной стены зияет пятидесятифутовая пропасть до самого дворика внизу. Дренак стоит рядом с ним, весь покрытый густой серой пылью, и, прижимая руку к глупому рту, глядит на груду чёрной одежды перед собой.
Нет. Это не одежда. И не занавеска. Труп.
Матриарх Савра мертва. Макушка женщины смята, словно яичная скорлупа, так что внутри виден мозг, поблёскивающий той же тусклой серостью, что и открытые глаза. Ракул заворожённо подаётся ближе, а затем клуатр сотрясает новый удар. Этот приходится несколько дальше, но взрыв всё равно гремит достаточно близко, чтобы от него заходило ходуном здание. Кто-то напал на орфанариум, намереваясь сровнять его с землёй. Он должен найти сестру, должен попасть в укрытие…
— Ракул! — Из другого конца запылённого клуатра доносится голос сестры, Афенасии, и он видит, как та бежит к нему вместе с двумя соседками по комнате. Её чёрные волосы развеваются на ветру, уличная мантия наброшена поверх ночной рубашки, и, судя по лицу, она в столь поздний час ещё не спала. — В укрытие. Быстрее.
Он оглядывается на мёртвую женщину. Это первый труп, который он видит с тех пор, как отец отлетел к Золотому Трону, хотя их смерти не могли бы отличаться сильнее: мгновенная в случае матриарха и мучительное горячечное увядание отца — более чем достойная кара за годы побоев и пренебрежения.
Но теперь они оба уже не поднимут на него руку.
— Я сказала, быстро! — Афенасия — его сестра, его близнец, лучшая часть его души и источник всего света в мире — хватает Ракула за руку.
Они вместе, и это — главное.
АКТ II
Книга войны
ГЛАВА XI
Две минуты до приземления.
Грузовая капсула несётся к поверхности Офелии VII, выжимая всё из двигателей в отчаянной попытке контролировать снижение. На корпусе рябит пламя, превращая тускло освещённое пассажирское отделение в духовую печь. В уголке визора Морвенн мерцают предупреждающие руны. Перегрузка системы охлаждения. Износ системы подачи воздуха. Даже несмотря на шлем, воздух обжигает горло с каждым вдохом.
— Бог-Император, спасибо за свет, что ведёт нас в пустоте. — Игнация непрерывно молится с самого начала спуска. Остальные сёстры сидят в тишине, хотя неяркий люмен-свет то и дело выхватывает движения рук Хироми и Зафии, общающихся между собой на языке жестов, и блестит на серебряной слуховой аугметике, что заменяет Зафии уши. — Молим тебя, Бог-Император, направь нас к врагу, дабы принести ему быстрое и святое возмездие.
Одна минута до приземления.
«Люкс Доминус» наверняка к этому времени погиб, превратившись в астероидное поле мерцающих обломков. Капитан Харакис — мёртв. Пустотник Винстет — мёртв. Бессчётные мертвецы, чьих имён и лиц она не знала, вырезаны еретиками-астартес, сожжены в пламени гибнущего космолёта или сгинули в пустоте. Она не сомневается в необходимости их смертей, но эта необходимость только усиливает чувство долга, что на неё возложен. Они — первые жертвы освобождения Офелии VII, и, как любой хороший командир, она должна сделать так, чтобы их жертва не стала напрасной.
— Приготовиться к приземлению. Десять секунд.
Автоматические слова застигают Вал врасплох. Десять секунд — ничто, а десантная капсула даже не начала тормозить. Если они врежутся в землю на полной скорости, удар не только убьёт их, но сметёт всё и вся в приличном радиусе вокруг. Она закрывает глаза и заставляет себя успокоиться. Бог-Император, смилуйся или хотя бы дай нам при крушении раздавить врагов…
Капсула замедляется настолько резко, что секунду Морвенн думает, будто они уже столкнулись с землёй. Предупреждающие руны на визоре становятся красными, модуль содрогается и визжит так, словно его трясёт исполинская рука. Вал пытается обратиться к целестинкам, но перегрузка выдавливает из лёгких весь воздух. Перед глазами пляшут чёрные точки, в ушах гремит колокольный перезвон.
Двигатели отключаются. На один головокружительный миг они оказываются в свободном падении, а затем грузовой модуль врезается в землю подобно снаряду.
Они достигли Офелии VII.
Морвенн открывает глаза, и размытые чёрные пятна постепенно рассеиваются. Во рту чувствуется кровь от прикушенного языка, но в остальном серьёзных травм она не получила. Завтра кости и мышцы напомнят о дурном обхождении, но это дело будущего.
— Бог-Император, — сипло отзывается Игнация. — Благодарим тебя за избавление.
Хироми поднимается на ноги и протискивается мимо «Пургатор Мирабилис», чтобы добраться до отпирающего рычага капсулы. Она дёргает его, инфоруна возле него вспыхивает багрянцем, и с оглушительным шипением гидравлики люк открывается ровно настолько, чтобы впустить слабый свет, — а затем останавливается. Хироми наваливается на металлическую дверь плечом и толкает её со всей силой, однако люк заклинило крепко. Судя по звукам стрельбы, доносящимся сквозь щель, они приземлились недалеко от цели.
— Дайте место. — Вал переводит «Пургатор Мирабилис» в стоячее положение и подаётся вперёд, скрежеща выдающимися массивными плечами по потолку модуля. Она помещает орудийный щит в проём и дёргает вверх, отчего с воплем рвущегося металла петли поддаются, и люк валится на землю. Температура мгновенно падает. Аббатиса-санкторум поднимает визор, с благодарностью вдыхает холодный воздух и ступает на изломанную землю кардинальского мира.
— Целестинка Ксения. Что говорит ауспик?
Небо темнее, чем она помнит: привычные огни веры Офелии VII сменились далёким пламенным сиянием. Дым от их приземления рассеивается, но тут и там вдоль тормозного пути капсулы ещё горят пожары.
— Хвала Богу-Императору, — бормочет Вал. Если бы грузовой модуль врезался в любую из башен-шпилей по соседству, их спуск закончился бы крушением. Но всё равно капсула проделала в земле кратер шириной в тридцать футов, а вокруг них валяются обломки снесённой часовенки.
Ауспик Ксении горит зелёным, когда она присоединяется к Морвенн за люком.
— Я вычислила нашу позицию: мы в четырёх милях к северу от собора Афенасии Мученицы.
Морвенн смотрит на юг, но туман с дымом слишком густые, чтобы она смогла что-либо различить. Ауспик тихо пищит, и Ксения тут же подбирается. Вал понимает причину без лишних слов.
— Сколько?
— Минимум пятьдесят.
— Близко?
— Близко, и уже нас окружают.
— Целестинки, приготовиться, — говорит Игнация, и отделение занимает позиции. — Аббатиса-санкторум. Ждём ваших приказов.
— Пускай подходят. — Пика Озаряющая вспыхивает, оживая. Из дыма возникают силуэты — люди в масках и лохмотьях, стискивающие в грязных руках дубинки, ножи и шахтёрские кирки. Она — длань Бога-Императора, инструмент Его святого гнева, и она не приемлет поражения. — Если они так хотят умереть, мы им это устроим.
— Смерть дочерям Трупа-Бога! — кричит из толпы культистов голос, и остальные нестройно подхватывают клич. Раздаётся автоматная очередь, но, вместо того чтобы искать укрытие, Морвенн выступает вперёд, принимает пули на орудийный щит и определяет источник стрельбы — мужчину с гноящимися ранами на челюсти и переносице. Болт-снаряд «Фиделиса» разрывает его в клочья, забрызгивая землю кусками влажного красного мяса, и автомат вместе с держащей его рукой описывает в воздухе кровавую дугу. Она идёт дальше, и сияние потрескивающего копья превращает нечёткие фигуры во врагов — десять, двадцать и более, — между тем как откуда-то издалека доносится рокотание тяжёлого болтера, несущего смерть каждым реагирующим на массу болтом.
Воздух справа рябит от жара, когда мультимелта Фионнулы выпускает в первый ряд врагов луч перегретой энергии. Эффект от оружия мгновенный: обноски воспламеняются, кожа обгорает, чернеет и отслаивается прежде, чем еретики успевают затормозить; а те, кто стояли ближе всех, попросту сгорают на месте. Во все стороны разлетаются хлопья обуглившихся тканей, пока от людей не остаётся ничего, кроме куч почерневших костей и гари. Остальные целестинки с идеальной слаженностью стреляют из болтеров, выкашивая один ряд культистов за другим, однако звук боя привлекает всё больше новых еретиков, которые без колебаний присоединяются к атаке.
— Во имя Бога-Императора! — «Пургатор Мирабилис» устремляется вперёд с таким рвением, что Морвенн чуть не оступается, однако восстанавливает равновесие широким балансирующим взмахом пики. Лезвие прочерчивает в воздухе искрящуюся дугу, и даже самые кровожадные сектанты отшатываются, когда оно с треском проносится перед их лицами. Толпа отвечает на её рывок контратакой, и внезапно Вал оказывается окружённой бурлящей массой культистов, терзающих друг друга в отчаянном стремлении добраться до неё.
— Помните, что нам обещали! — вопит щуплая женщина в куртке силовика не по размеру. — Награда за каждую принесённую ему голову!
Морвенн легко взмахивает копьём, снося женщине голову с плеч, и та, подскакивая, катится по земле. Лезвие достигает еретика за ней, вонзаясь ему в тело, пока не упирается в хребет. Она вырывает пику, и мужчина валится набок, зажимая руками развороченный бок, пока в его глазах не гаснет свет.
— Смерть! Смерть им всем!
В фанатизме бегущих в бой еретиков сомневаться не приходится. Вал входит в ритм, сочетающий в себе скорость и точность: выпады и взмахи силовой пикой перемежаются короткими очередями тяжёлых болтов, чтобы расчистить пространство, когда давка тел становится слишком плотной. Она экономит боеприпасы, но лишь потому, что не знает, будет ли возможность их пополнить. Морвенн разрезает пополам орущую женщину, пока остальные сёстры рассредоточиваются, чтобы прикрыть её огнём.
— Смерть еретикам! — Голос аббатисы грохочет из вокс-усилителей шлема, когда она пинком опрокидывает ближайшего культиста на землю и опускает ему на грудь золотую стопу «Пургатор Мирабилис». — Где Смерть Святых?
Слева размытым серебряно-чёрным пятном проносится Зафия, со снайперской меткостью разя врагов болтерными снарядами и столь же умело разбивая прикладом черепа и глотки. Они с Хироми бьются спина к спине, между тем как мультимелта Фионнулы продолжает сеять смерть потоками мерцающего жара. Морвенн подаётся немного вперёд, сильнее сдавливая грудь мужчине, и у того мгновенно выпучиваются глаза и вздуваются мышцы в шее, пока он силится сделать вдох.
Культист выплёвывает сгусток мокроты на её блестящий сабатон.
— Мой властелин придёт за тобой, — говорит еретик. — Он снесёт голову с твоих плеч и водрузит её гнить на своём доспехе.
Вал прижимает его ногой костюма, достаточно сильно, чтобы ощутить, как ломаются рёбра. Мужчина ахает, и из уголка рта у него пузырится кровавая пена.
— Где он? — Она убирает стопу ровно настолько, чтобы еретик смог вдохнуть.
Его окровавленные губы расходятся в улыбке.
— Смерть Святых найдёт тебя сам, когда придёт время. Когда он уничтожит всё, что ты лю…
Морвенн смещает весь вес на ногу, и грудь еретика вминается внутрь. Изо рта и носа предателя брызжет кровь, конечности судорожно дёргаются, прежде чем он замирает уже навсегда. Вал, оставляя за собой кровавый след, направляет бронекостюм к оставшимся еретикам. Алую от крови землю ковром устилают трупы.
Но впереди ждёт ещё большая резня.
— Идут новые. — Хироми бьётся с идеальной расчётливостью, каждый её болт разит врагов наповал.
— За Смерть Святых! — выкрикивает женщина, и от воя её спутников по спине Морвенн пробегает дрожь тревоги. Поодиночке или группами культисты не представляют особой угрозы, но чем дольше тянется бой, тем выше вероятность, что кто-то из сестёр допустит промах. Ошибки на поле быстро множатся, и всего один неудачный выстрел или не убивший цель удар может мгновенно вывести ситуацию из-под контроля.
Фионнула посылает в толпу новый поток жара из мультимелты. Тела обугливаются и чернеют, но уже в следующую секунду прореха среди еретиков затягивается. Одна сектантка, на лице которой сажей выведены чёрные крылья в пародии на аквилу, кидается вперёд со стиснутым в руках огнемётом. Аббатиса подступает к ней вплотную и отбивает оружие древком копья раньше, чем она успевает нажать спусковой крючок. Струя огня омывает её бронированный кулак. Внутри Вал разгорается гнев, горячее даже пылающего прометия. Эти еретики — эти отбросы — заваливают их телами в ярдах от места высадки.
Но за века Смерть Святых проявил себя чересчур изобретательным недругом, чтобы эта атака была чем-то иным, кроме как уловкой.
— Небо! — кричит Хироми. — Рапторы!
Вал поднимает голову и видит проходящую за тучей тень. Она имеет человеческую форму, тёмную спереди, с пылающим сзади характерным двойным следом от прыжкового ранца, а через долю секунды она озаряется ярким фиолетово-синим сиянием плазменного оружия. Сгусток перегретой плазмы проносится подобно комете и попадает Хироми в левое бедро, поджигая рясу и плавя серебряные пластины брони. Целестинка не кричит, но болезненное аханье, наполняющее вокс отряда, стократ хуже. Шатаясь, она отступает за строй, и Зафия плавно занимает её место, продолжая поливать врагов огнём.
Морвенн кидает быстрый взгляд на раненую целестинку. Хироми уже сжимает в руке вибронож, срезая дымящиеся шелка и пузырящиеся края брони в тщетной попытке замедлить шипящее распространение плазмы. Вокруг неё клубится чёрный дым, а по воздуху расходится запах горелого мяса.
— Бог… Император! — сипит Хироми. — Дай мне сил… исполнить Твою работу.
Раптор закладывает вираж, и небо прошивает второй выстрел плазмы. Вал кидается в сторону, и на сабатон попадает всего несколько брызг. Она открывает ответный огонь, паля из «Фиделиса» в густую тучу, однако не видит взрыва, который бы подсказал ей, что тяжёлые болты достигли цели. Культисты с воплями устремляются вперёд, и она мельком замечает, как позади толпы движется тень, огромная, угрожающая и чёрная.
— Убить их! Убить их всех! — Морвенн вскидывает пику Озаряющую и разрезает сектанта пополам, следующего крушит орудийным щитом, после чего выпускает болт-снаряд в кучку тощих людей с шахтёрскими кирками, разрывая их на куски.
— Ещё рапторы! — кричит сзади Игнация. Сквозь уплотняющийся дым эхом прокатывается гулкая очередь. Становится всё сложнее отличать друзей от врагов.
Цепной меч раптора с рёвом несётся к лицу Морвенн, и она взмахом копья отбивает его в сторону. Прежде чем враг успевает подняться, Вал пронзает ему глотку и разносит череп выстрелом в упор. К ней пикирует второй неприятель, и она задевает его кромкой орудийного щита, отчего тот кубарем летит в разрушенную стену и исчезает среди облаков дыма. Аббатиса поворачивается, ища следующую цель, но рапторы уже отходят, а последние сектанты истекают кровью на изломанной земле.
На руины опускается зловещая тишина. Морвенн откашливается.
— Бог-Император, благодарим тебя за победу.
Но победа в лучшем случае частичная. Четверо целестинок перегруппировались у грузового модуля: Зафия придерживает посеревшую Хироми, между тем как Фионнула и Ксения оглядываются по сторонам с оружием наготове.
— Где Игнация?
— Она разве не с вами? — спрашивает Ксения. — Я свяжусь с ней…
— Я сама. Старшая целестинка, где ты? — Игнация никогда бы не покинула отряд, тем более не сообщив перед этим ничего по воксу. И ответом, как и догадывалась Морвенн, стала кровь и смерть.
Старшая целестинка Игнация лежит, будто святая на отдохновении, со сложенной на груди аквилой, — но в позе трупа не чувствуется почтения. Её пустой, забрызганный кровью шлем валяется на земле, однако отрубленной головы нигде не видно.
— Что случилось? — рявкает Вал, но сёстры не находятся со словами. Ответ кажется очевидным: Игнация сражалась и погибла, и враг осквернил её тело.
В иных орденах смерть чтят молитвами, религиозными гимнами, клятвами мести врагу, но в ордене Серебряного Покрова её встречают молчанием. Время для скорби придёт позже, и Морвенн не может позволить себе такую роскошь, как грусть, только не здесь, пока враги совсем рядом.
— Целестинка Ксения. Открой карту района, найди, где враг организовал базу. Я добуду его голову к восходу солнца.
— Как прикажете.
— Аббатиса-санкторум! — В словах Фионнулы чувствуется срочность. Она смотрит вправо, переливающиеся от жара стволы мультимелты направлены в узкий проулок меж двух разрушенных зданий. Даже с охотничьим зрением Морвенн сложно различить, что там движется во мраке, однако гигантская тень, которую она видела раньше, приближается, дробя под огромными ботинками камни и кости.
Вал подступает к переулку и воздевает копьё.
— Какие приказы, аббатиса-санкторум? — Фионнула становится рядом с ней, целясь из оружия туда же. — Атаковать?
— Пока нет.
Из дыма выступает силуэт, крупнее обычного человека, облачённый в доспех такой тёмный, что он скорее поглощает, нежели отражает свет, на фоне которого резко горят янтарные глазные линзы шлема.
И он не один. Их уже трое, затем четверо, идущих к сёстрам тяжёлой поступью, от которой дрожит земля.
— Назовитесь, во имя Бога-Императора! — Голос, стократно усиленный вокс-динамиком, подобен громовому раскату.
Она не колеблется ни секунды.
— Морвенн Вал, аббатиса-санкторум Адепта Сороритас. Рада встрече, сыны Дорна.
ГЛАВА XII
Чёрные Храмовники устроили передовую базу на руинах храма Святого Гершталя Кадийского, от которого остался выжженный остов из почерневшего мрамора. Готические арки, державшие высокий сводчатый потолок, вздымаются в пустоту, отчего у Морвенн складывается впечатление, будто она с сёстрами стоит в грудной клетке огромного трупа. Мерцающий свет толстых пеньковых свечей озаряет сцену кипучей деятельности — сыны Дорна готовятся к войне. Высокий капеллан в череполиком шлеме, размахивая огромным адамантиевым кадилом, благословляет всех вокруг, повсюду бродят сервиторы с оружием и боеприпасами, сервы натягивают древние стяги на позолоченные крестовины и вручают повелителям освящённые болтеры. Детали ритуалов ей неизвестны, однако многое знакомо — аура почтительности и благочестия, тяжесть священного долга, но в первую очередь — ощущение целенаправленной подготовки к грядущему великому труду.
— Кастелян Танкрет! — Брат-ветеран, чей отряд сопроводил сестёр, не снял шлем, и его усиленный голос прорывается через шум, как цепной меч сквозь кость. — Встречайте Морвенн Вал, Верховного лорда Терры и аббатису-санкторум Адепта Сороритас!
Храм погружается в тишину. К ней уже шагает рослый астартес в чёрном силовом доспехе, нагрудник которого закрывает белое сюрко с заострённым крестом капитула. С плеч воина ниспадает чёрный плащ, прошитый тончайшими нитями из адамантия, а за спиной в отделанных серебром узорных ножнах покоится громадный двуручный меч. С точёного выразительного лица на неё смотрят яркие голубые глаза, седина в волосах и бороде придаёт ему вид сорокалетнего мужчины, хотя из-за физиологии астартес возраст воина легко может исчисляться веками, а не годами.
— Аббатиса-санкторум. — Мощный, глубокий баритон кастеляна громом катится по разрушенному храму. — Вы оказываете нам честь своим присутствием.
— Как и вы чтите меня своей встречей, кастелян. — Она выступает вперёд. — В моё отсутствие вы усердно защищали Офелию VII, за что примите искреннюю благодарность.
— Я слышал истории о вашей доблести против войск ложной ведьмы-императрицы на Васторосе. К своему вечному сожалению, я не участвовал в том сражении и не видел, как рухнули дворцовые стены.
Название проклятого мира уносит Морвенн мыслями обратно в Йолвосскую чащу, где сёстры Серебряного Покрова вели тяжёлое наступление вместе с большой танковой колонной Чёрных Храмовников под началом маршала Гейдона. В тот день Игнация билась подле неё, постоянно находясь рядом и помогая ей мудрым советом до последнего боя против псайкера-еретика. Вспоминая о старой подруге, Вал чувствует странную растерянность, будто лишилась частицы себя самой, когда голова старшей целестинки слетела с плеч. Она прогоняет непрошеные воспоминания. Сейчас не время для слабости.
— Впереди ждут другие возможности убивать врагов Бога-Императора, — заявляет она, и кастелян согласно кивает.
— Так и есть. — Он отворачивается и идёт по нефу к алтарю. Морвенн следует за ним и видит развёрнутый тяжёлый пергамент с детальной картой района, уголки которого придавлены полированными медными дисками размером с ладонь. Она составлена с таким мастерством, что могла бы стать украшением коллекции вольного торговца, но карта здесь не просто ради красоты. Она такой же инструмент войны, как силовой меч за спиной у кастеляна. Когда аббатиса приближается, слуга с выбритой тонзурой, сжимающий в руке тончайшее перо, поднимает голову, кидает взгляд на повелителя, затем отмечает её позицию в часовне крошечной гербовой лилией.
— Время выполнять работу Бога-Императора настало, — говорит Танкрет. Морвенн изучает карту, а с ней и замысел кастеляна. Его план продуманный — враги уже почти окружены, и, разместив тяжёлые орудия на флангах, Чёрные Храмовники сгонят их всех к собору. По маршрутам продвижений ясны приказы каждому из отделений: братья Меча из числа примарисов возглавят наступление, тогда как ветераны-перворождённые пойдут следом, занимая ключевые теснины и высоты. Она разыгрывает в уме ход всего сражения, с боями проходя по улицам, прежде чем достигает собора, где её ждёт последняя схватка со Смертью Святых. С такими союзниками победа кажется практически неизбежной.
— Что скажете, аббатиса-санкторум? — спрашивает кастелян. Его бледно-голубые глаза блестят от нетерпения, словно он и сам не раз прокручивал битву в голове и ему не терпится наконец скрестить с врагом клинки.
— Ваш план безупречен, как я и ожидала. — В её словах нет ни капли лести, а лишь констатация — так знаток военного дела одобряет работу мастера. — Вы знаете, где Смерть Святых?
— Полагаю, как только начнётся штурм, он сам даст о себе знать.
— И где будете вы сами, кастелян Танкрет?
Кастелян подаётся вперёд и указывает пальцем в центр порядков Храмовников.
— В самой гуще боя, как того требует Бог-Император. Там найдётся место и для вас, если вы того пожелаете.
— Где-либо ещё я быть и не намерена.
Новый рассвет Алейна встречает окоченевшей и не отдохнувшей, прислонившись к каменной стене часовни-усыпальницы, возведённой как притвор собора. Остальной храм лежит в руинах после огненной атаки хелдрейка. Крыша исчезла, сквозь оплавившиеся дыры в свинце видны обугленные неровные края стропил, позолоченные мраморные полы засыпаны битым камнем и мусором.
После чуда — хотя слово всё ещё кажется не вполне подходящим, чтобы описать произошедшее, — группа преодолела остаток пути по открытой местности, не встречая сопротивления, и укрылась в уцелевшей часовне, забаррикадировав двери в ожидании рассвета. Алейна не знает, можно ли это также назвать чудом Бога-Императора, но, когда у неё проясняется в голове и она вспоминает, кто такая и где находится, бремя долга обрушивается на плечи с новой силой. Бог-Император сделал её Своим орудием — Он сберёг ей жизнь не просто так, — что делает перспективу неудачи лишь ещё ужаснее.
— Святой Бог-Император, направь меня. Помоги понять Твою божественную волю.
Вокруг неё постепенно просыпаются люди, поднимаясь с пола, на котором спали подобно мертвецам после отгремевшего боя. Послушница до сих пор дремлет, закрывая реликварий собственным телом. Серафимка Пердита уже стоит на коленях и молится, повернувшись спиной к комнате и склонив голову перед разбитым алтарём.
Алейна выплёскивает немного воды из фляги в сложенную ладонь, благословляет её и подносит к лицу в своеобразном жесте очищения. Сцены из вчерашней ночи проносятся перед глазами проблесками багрянца и черноты. Громадный зверь, разрывающий надвое небо. Крик, с которым он понёсся к ним. Спокойное принятие неминуемой смерти, а затем чудо. Ощущение разливающейся по телу холодной воды. Знание, что она — часть чего-то большего, чего-то чистого, всесильного и вечного; чувство того, что ей открылись тайны мироздания, которые, впрочем, ускользают, как бы сильно она ни старалась их вспомнить, оставляя ощущение невосполнимой утраты. На миг Алейна стала единой с божественным началом и теперь понимает, что значит его отсутствие.
Однако впереди ждёт работа. Часовня стала для них на несколько часов убежищем, но долго полагаться на её защиту они не могут. Её взгляд падает на сестёр-воздаятельниц, о чём-то тихо разговаривающих возле разбитого стекломозаичного окна, и её уставшее сердце начинает биться чаще. Вход в катакомбы вряд ли далеко или так глубоко, чтобы они не смогли его отыскать, особенно если с ними вера и Бог-Император.
При её приближении разговор обрывается.
— Сестра Алейна. — Руксана складывает аквилу. — Ты хорошо спала?
Поведение воздаятельницы стало более сдержанным — знак почтения, думает дева, но также, наверное, неловкости. Оно и понятно. Могущество Бога-Императора ужасно и непостижимо, и никто из тех, кого оно коснулось, не остаётся прежним. Она пытается ободряюще улыбнуться.
— Как и следовало ожидать.
За разбитой свинцовой рамой предстаёт мрачная картина. Над руинами взошло солнце, но тучи такие густые и тяжёлые, что пробивающийся сквозь них свет лишь делает тени ещё темнее. Над обугленными развалинами часовен и храмов стоит дым, и тусклая краснота тлеющих углей — единственный цвет, что раскрашивает чёрно-серый мир.
Мараид скрещивает руки на кирасе.
— Нужно решить, что делать дальше.
Алейна кивает.
— Пожар в соборе почти угас. Вход в катакомбы должен находиться в криптах — на разгребание завалов уйдёт время, но с Богом-Императором мы справимся. — Ей в голову вдруг приходит мысль, и в сердце оживает новая надежда. — Паломники покрепче могут нам помочь, пока остальные будут в карауле. Чем больше людей мы приставим к делу, тем быстрее справимся.
Судя по хмурому взгляду Мараид, она не разделяет энтузиазма Алейны.
— Они ослаблены, и нам нечем выполнять такие работы. С нужным инструментом и полным боевым патрулём сестёр мы бы отрыли вход, но, насколько можно судить, его полностью засыпало. Мы только потеряем время. Время, которому можно найти лучшее применение.
— Какое, например?
— Мы должны уйти, — просто отвечает Мараид. — На первом месте для нас долг перед Богом-Императором и сёстрами. Нужно считать, что еретик уже планирует атаку на сам Конвент Санкторум. Нам следует сообщить канониссе о том, что здесь произошло.
Алейна указывает через окно на разрушенные здания. Часть крыш ещё дымится, некогда сверкающий мрамор и блестящая сусаль почернели от гари и греха.
— Ты ведь не предлагаешь вести паломников через это?
По холодному утреннему воздуху плывёт густой аромат, и у неё скручивает от голода живот, прежде чем она успевает понять, чем это пахнет. Здесь нет стойл для скота и нет животных, ждущих забоя. Источник свежего мяса может быть только один.
— Нет, — отвечает Мараид. — Не предлагаю.
— Значит, ты хочешь их бросить.
— Нам вообще не следовало брать их с собой. — Мараид старается говорить как можно тише. — Быстрая смерть стала бы для них милосердней. Я хочу покидать их не больше твоего, но…
— Старшая сестра Керем уже ушла. Если ей удастся привести помощь…
— И каковы шансы? Район кишит еретиками. — Словно чтобы подчеркнуть сказанное ею, по небу проносится снаряд, обрушивая шпиль часовни в паре миль к северу от них.
— Мне это не по душе, как и тебе, — говорит Руксана, и последняя надежда Алейны на то, что ей удастся убедить Мараид вместе с другой воздаятельницей, умирает, стоит ей услышать нотку уверенности в голосе сестры. Похоже, они всё решили, пока Алейна спала, и этот разговор не более чем формальность. — Но другого выбора у нас нет.
— Что насчёт других? Вы заберёте послушницу с собой?
Мараид качает головой.
— Это работа для воинских орденов. Если она хочет, чтобы реликварий уцелел, она сама поймёт, что лучше его доверить нам.
— А Пердита?
Мараид трёт глаза.
— Я не смогла до неё достучаться. Раньше я уже видела, как сёстры умирают от кровотечения в голове. Боюсь, без госпитальера надежды мало.
— Значит, ты хочешь бросить и её тоже.
— Она бы сама потребовала этого, если бы могла. — В голос Мараид возвращается прежняя резкость. — И я бы попросила о том же, окажись на её месте. Как, думаю, и ты, Алейна из ордена Пресвятой Девы-Мученицы.
Алейна оглядывается на толпящихся паломников — мужчину в рваном бархатном наряде, храбрую девушку с синими волосами, отца с хнычущим младенцем. Их жизни значат так мало по сравнению с тем, что стоит на кону, и их погибло уже так много. Слова Мараид в точности повторяют то, чему её учили, — что её долг — бороться, страдать, разить врагов Бога-Императора до последнего вдоха. Но что-то изменилось. Скажи Мараид то же самое вчера, она могла бы согласиться — но не теперь. Только не после чуда.
— Бог-Император этого не хочет.
Мараид от удивления открывает рот.
— Ты уверена?
— Слушай. — Она подаётся вперёд, страстно желая, чтобы воздаятельница поняла. — Бог-Император спас их от демонической машины так же, как спас нас. Он бы так не сделал только ради того, чтобы мы бросили их тут умирать. — Она обращает на Руксану последний молящий взгляд. — Сестра-воздаятельница, прошу, ты должна увидеть правду.
С минуту Руксана молчит, прежде чем ответить.
— Не стану притворяться, будто знаю волю Бога-Императора, — наконец говорит она. — Но я знаю учения своего ордена. Лишь через страдания мы ищем спасение. В боли и скорби мы находим прощение. Дорога к Конвенту Санкторум полна опасностей, но я не могу прятаться за стенами, пока враг угрожает нашему миру.
Мараид опускает ладонь на руку Алейны, и её резкость снова исчезает.
— Пошли с нами, сестра. Здесь тебя ждёт лишь бессмысленная смерть. И если Бог-Император действительно хочет спасти паломников, Он так и сделает.
С её словами так легко согласиться.
Алейна склоняет голову.
— Я их не оставлю.
— Понимаю. — Мараид убирает руку и складывает знак аквилы. — Мы должны поступать так, как велит нам совесть.
В землю бьёт снаряд, теперь уже ближе, отчего в тусклый серый воздух вспархивает стайка летучих мышей. Мараид отправляется будить послушницу. Слова, которыми они обмениваются, слишком тихие, чтобы их разобрать, — но Алейне и не нужно их слышать, чтобы всё понять. Девушка притрагивается к ларцу-реликварию, закрывает глаза, затем кивает. Мараид почтительно берёт серебряный сундучок с драгоценным содержимым и закутывает его в плащ.
— Я буду молиться за тебя, — говорит Руксана.
— А я за вас.
Она ждёт, пока те не уйдут, после чего подходит к умирающей серафимке у алтаря. Рот Пердиты шевелится в безмолвной молитве, но её глаза неподвижные и стеклянные, как у мертвеца. Алейна наблюдает за устами Пердиты, пока не узнаёт в молитве одну из литаний о наставлении, которую выучила в первые дни после того, как стала послушницей, — а затем присоединяется к серафимке, и они вместе шепчут последний стих.
— О, Свет Терры, сияй. — Паломники от стара до млада выжидающе глядят на неё. — Будь нам маяком во всяк час.
Очередной снаряд сотрясает часовню до основания.
— Ты помолишься за нас, благая сестра? — Мужчина в бархатном камзоле поднялся на ноги, умоляюще протягивая к ней руки. Она едва не возненавидела его после грубых попыток подкупить их, но теперь чувствует лишь жалость к его слабости. Может, дома его ждёт супруга, дети? Как ему, должно быть, горько осознавать, что он ни за какие деньги мира не купит себе хоть один вдох.
— Лучше молись со мной, брат.
Она опускается возле паломников на пыльный пол. Некоторые привстают с холодных камней, другие лежат с закрытыми глазами, слушая или, может, грезя. У неё достаточно гранат, чтобы сделать их смерти если не приятными, то хотя бы быстрыми.
— О, владыка Терры, что даёт нам свет, смилуйся.
Феодосия присоединяется к ней.
— Долго бдение Твоё, длится десять тысяч лет оно…
Алейна не открывает глаз. Если они умрут, то пусть это лучше случится во время молитвы. Мысль наполняет её теплом, обещая уют, безопасность, покой. Их жизни в руках Бога-Императора, и бояться им нечего.
ГЛАВА XIII
Час войны пробил.
Чёрные Храмовники стоят сплочёнными рядами, в воздухе над ними реют древние стяги, расшитые именами святых. Тусклый свет солнца Офелии отражается от блестящих мечей, смазанных болтеров и удерживающих старинные реликвии золотых цепей, плотно намотанных поверх снежно-белых сюрко, невероятно ярких на фоне руин. Если сначала облачённые в шлемы космодесантники казались ей совершенно одинаковыми, то теперь Морвенн различает даже тех, чьи лица скрыты, — более рослых братьев, пересёкших Рубикон Примарис вместе с их повелителем; ветеранов-перворождённых, которые всё равно на две головы выше её сестёр; неофитов в сияющих латах, что пока не видели резни планетарных масштабов. Они созданы для войны, созданы, дабы нести врагам смерть, и Бог-Император им благоволит.
— Сыны Дорна! — раздаётся из-за череполикого шлема рёв капеллана, который, маша шипастым кадилом, шагает вдоль рядов воинов. — Ниц перед Богом-Императором!
С грохотом, подобным раскату грома, Чёрные Храмовники припадают на колено и крепко сжимают упёртое в землю оружие. Вал опускает «Пургатор Мирабилис» в ту же позу, четыре выжившие целестинки повторяют за ней, и она отчётливо слышит по воксу болезненный стон, когда Хироми сгибает раненую ногу. Кастелян откидывает визор, и Вал видит, с каким истовым рвением голубоглазый воин ловит каждое слово духовника.
— О Император! — Капеллан поднимает кадило. Порыв ветра развеивает дым по боевым порядкам — предвестие грядущего тумана войны. — Что в гневе свирепом и буйном наслаждается войнами кровавыми!
Храмовники в едином порыве ревут ответную клятву.
— Бог-Император, веди нас на войну!
— Чья сила сотрясает стены крепчайшие до основания!
— Бог-Император, веди нас на войну!
— Всепобеждающий Повелитель Человечества, возрадуйся войны рёву яростному!
На этот раз Морвенн присоединяется к кличу боевых братьев.
— Бог-Император, веди нас на войну!
— Обагрите клинки и кулаки кровью еретической, омойтесь в неистовстве сечи жестокой. Наслаждайтесь вызовом ярым и распрей мстивой, плоды коих отравляют жизнь людскую! — Гремят фанфары. — Бог-Император, веди нас в бой во имя Дорна!
Тяжело грохочут барабаны. Чёрные Храмовники поднимаются с воздетым оружием.
— За Бога-Императора!
И наступление на собор начинается.
Смерть Святых не терял времени зря, думает Морвенн, когда в поле зрения появляется собор Святой Афенасии. Развалины величественного сооружения стоят на холме, откуда открывается вид на весь район, связанные с бессчётными храмами, рабочими кварталами и жилыми блоками для верующих настоящим лабиринтом широких дорог, мостов и эстакад. В иное время пути кишели бы людьми, однако сейчас они безмолвствуют: каждый мост, которого достигает воинство, оказывается взорванным; дороги завалены обломками, а подвесные переходы обрушены на виднеющуюся далеко внизу землю. Это, конечно, не остановит наступление, но если цель врагов — замедлить Чёрных Храмовников, то у них определённо получается.
Артиллерийский удар обрушивается на район к северу, и взрыв накрывает пару шпилей, которые с грохотом валятся на землю. Впервые Морвенн задаётся вопросом, что останется от этих мест, когда они вытеснят Повелителей Ночи с Офелии VII — если собор вообще уцелеет, — но по сравнению с убийством Смерти Святых это кажется пустяком. Штурм идёт в чётком соответствии с планом кастеляна, и к этому моменту кольцо дредноутов, танков и тяжёлых орудий уже должно стягиваться вокруг еретиков подобно проволочной гарроте.
Они встречают первое сопротивление в полумиле от разрушенного храма, где Путь Святых проходит под кованым железным мостом, что каким-то чудом устоял, несмотря на царящее вокруг опустошение, но вскоре становится ясно, что уцелел он вовсе не по воле Бога-Императора. Чёрных Храмовников как будто прошивает разряд; их движения становятся более быстрыми и плавными, когда сенсоры «Пургатор Мирабилис» засекают вражеские контакты. Она ожидала атаки сразу, едва они выйдут на открытую местность, однако от скорости и свирепости Повелителей Ночи у неё всё равно захватывает дух. Еретики-астартес вырываются из теней, падают с раскосов моста, появляются из-за статуй, где, готова поклясться она, ещё секунду назад никого не было, — и Храмовники устремляются вперёд с пылающими силовыми мечами и вскинутыми болтерами.
— За Бога-Императора, Дорна и Святую Терру! — орёт кастелян Танкрет, и Вал срывается за ним следом, увлекаемая мощью и величественностью момента. Миг подобен падающей в песочных часах крупинке, летящему к цели болт-снаряду, отведённому для удара копью. Лица недругов обращаются на неё, презренные и нечестивые. Барабаны гремят в такт с биением сердца, трубы оглашают землю призывным рёвом. Они врезаются во врагов подобно приливной волне, и она погружается в сияющий водоворот кровавой войны.
Вздымающийся двуручник Танкрета вспыхивает слепящим светом, а затем падает, с неистовой мощью разрубая доспехи вместе с плотью. Его одежды орошаются кровью, когда обезглавленный Повелитель Ночи валится на землю, но прежде чем труп перестаёт двигаться, неудержимый воитель уже схлёстывается со следующим противником. Один его вид воодушевляет так, будто сам Бог-Император сошёл с Золотого Трона, дабы сразиться с ней плечом к плечу.
— За Бога-Императора! — Она проводит «Фиделисом» вокруг себя, всаживая снаряд за снарядом в нагрудники наступающих космодесантников Хаоса. Времени наблюдать за взрывами нет — Вал идёт дальше, разя копьём со всей мощью «Пургатор Мирабилис», вершины мастерства Механикус. Напрягая собственные мышцы, она заставляет могучий бронекостюм двигаться с ещё большей скоростью и силой, атакуя и топча, выпуская болт за болтом, пока не оказывается в эпицентре алого вихря резни.
Перед глазами возникают скалящиеся лица проклятых, когда её атакует сразу пять еретиков. На орудийном щите расплёскивается плазма, к ней несётся очередь болтов, и энергетическое поле бронекостюма вспыхивает искрящейся короной света. С поющим от праведной ненависти сердцем она шагает вперёд, но враги напирают всё сильнее. Теперь среди еретиков появляются культисты, лица которых искажены от ярости и покрыты свежими шрамами, однако её гнева хватит на всех.
— Во имя Его вы сгорите! — ревёт Морвенн и выпускает ракеты, установленные на плечах бронекостюма. Приводы пытаются погасить отдачу, когда пара ракет размером с предплечье стремительно уносятся вперёд, накрывая и испепеляя неприятелей мощным взрывом. Один космодесантник Хаоса вываливается из дыма с поднятой цепной глефой, но прежде, чем Вал успевает направить на него тяжёлый болтер, он вдруг останавливается, и из его нагрудника показывается кончик цепного меча. Еретик пошатывается и пробует обернуться, но цепной клинок продолжает свой путь вниз, пока враг не падает, и Морвенн видит воительницу в окровавленном багровом доспехе, судя по одежде и знакам различия — старшую сестру Кровавой Розы.
От удивления она застывает как вкопанная.
— Аббатиса-санкторум! Хвала Богу-Императору! — Старшая сестра снимает шлем, и Вал видит вспотевшее оливковое лицо, покрытое оспинами шрамов, с прилипшими к голове короткими тёмными волосами. — Я старшая сестра Керем из Кровавой Розы. Миледи, я не надеялась вас здесь встретить.
Когда дым рассеивается, Морвенн видит дыру, проделанную ракетами «Пургатор Мирабилис» в строю Повелителей Ночи. Храмовники продолжают неудержимый натиск, но враг уже отступает — те, кто находятся в тылу, растворяются в тенях, пока остальные прикрывают их огнём.
— Предать их мечу! — ярится Танкрет. — Никакой жалости! Никакой пощады! — Он вырывает цепную глефу из рук умирающего еретика, заносит её над головой и переламывает надвое. — Так сгинут все, кто отвергает волю Бога-Императора!
Морвенн переводит внимание обратно на старшую целестинку.
— Какие вести ты принесла?
— Выжившие. Возле собора. Четыре сестры воинских орденов, послушница из ордена Пера, два десятка паломников — и благословенный череп святой Афенасии.
Какие бы новости ни ожидала услышать Морвенн, эта в их число не входит. От удивления она лишается дара речи, а когда тот возвращается, то лишь выдавливает:
— И ты кинула их?
Старшая сестра вскидывает подбородок, чтобы встретиться с аббатисой взглядом.
— Я отвлекала врагов, чтобы дать им время достичь собора и попасть в катакомбы.
Раздаётся характерный вой управляемой сервитором самонаводящейся ракеты, и очередное здание исчезает в клубах дыма. План кастеляна по отвоеванию района разумен и строится на дисциплине, ратном мастерстве людей под его началом, а также огневой мощи, однако он никак не затрагивал вопрос потерь среди мирного населения, поскольку никто не рассчитывал, что таковое осталось.
— Думаешь, они ещё живы? — спрашивает Вал. — Что реликварий можно спасти?
Керем кивает.
— Шанс есть. Но если помедлим, боюсь, они могут погибнуть не от рук врага, а под огнём нашей же артиллерии.
— Аббатиса Вал! — Танкрет и его братья Меча уже в сотне ярдов от неё, и кастелян вскидывает силовой меч, указывая вперёд. — Мы заметили Смерть Святых! Сразим его вместе!
— Секунду, кастелян! — кричит она в ответ.
Керем не сводит с неё окружённых глубокими серыми тенями глаз.
— Молю вас, аббатиса-санкторум. Не бросайте их умирать.
Лета вдыхает холодный утренний воздух, разглядывая разрушенный город. Смерть Святых стоит чуть поодаль с почётной гвардией, инструктируя их перед битвой. Ни одно настолько крупное существо не способно двигаться с таким совершенным, хищным изяществом, но Лета отдаёт себе отчёт, что он больше чем смертный; что он мстительный бог в телесной оболочке, явившийся поквитаться за тех, о ком она тосковала все эти годы. Запах свежепролитой крови расходится от него пьянящими, ласкающими нюх волнами, но каждый раз, когда она поднимает голову, чтобы посмотреть на его лицо, её внутренности скручивает от паники, заставляя опустить взор.
Обычным людям нельзя видеть божественное. Но теперь, когда Лета заглянула в тот наполненный пустотой глаз, она поняла истину мироздания и готова отдать душу, лишь бы ещё раз узреть его чудовищный, преображающий взор. Рукоять кинжала холодит ей ладонь. Он — всё, что у неё есть в этом мире, и она скорее умрёт, чем его отдаст.
Среди пламени движутся другие подобные ему. Смертные, слишком нерасторопные или глупые, чтобы убраться с пути, оказываются насаженными на когти или выпотрошенными цепными глефами, и их убийц, похоже, мало волнует, были те в прошлом надзирателями или узниками. Она заворожённо наблюдает за их жестокостями, обуреваемая одновременно завистью и ужасом. Сама мысль о подобной власти будоражит душу.
И вот наконец появляются враги.
В прошлой жизни Лета могла бы найти зрелище древних рыцарей в чёрно-белых доспехах воодушевляющим, но сейчас она испытывает лишь ненависть к их лицемерию. Трансчеловеческие воины — и те, кто продолжает угождать Золотому Трону, и те, кто пошёл по иной стезе, — созданы нести смерть, сеять страх, разрушать воздвигнутое людскими руками и кажется бессмысленной гордыней наряжать всё это в рясу набожности и чести. Правда остра и чиста, как кромка меча. Вера — это ложь. Главное — это сила и готовность ею воспользоваться.
Лета не тактик, но даже она видит, что Смерть Святых держит силы в резерве. Пока часть последователей отправилась по узким улочкам навстречу Чёрным Храмовникам, он сам остаётся позади, убивая из теней, прежде чем исчезнуть снова, — не из трусости, а в соответствии с некоей стратегией, которая остаётся для неё совершенно непостижимой.
Два меньших полубога — вернее, меньших по сравнению со своим властелином и невероятно возвышенных на фоне обычных людей, — шагают к кучке бывших кающихся. Она вжимается в тени, когда те подходят к ним. Один облачён в шлем с вытянутым шипастым клювом, второй же с непокрытой головой. Посечённое шрамами лицо воина скривлено от ненависти и презрения, а на поясе висят полированные людские черепа, которые глухо перестукиваются при каждом тяжёлом шаге.
— Рабы! Все в бой!
Пленники приходят в движение, но их лихорадочной спешки недостаточно. Полубог в шлеме бьёт шипованной перчаткой наотмашь, и ближайшая женщина в брызгах крови отлетает на землю. Жестокость производит на остальную группу нужный эффект, и они с возобновлённым рвением кидаются к врагам, решив, что быстрая смерть от рук Чёрных Храмовников куда предпочтительнее цены, которую они заплатят за неподчинение новым хозяевам. Она забивается глубже в тени, но массивный воин всё равно направляется к ней.
— Отброс, — рычит еретик без шлема. — Тебе уже следовало уяснить, что за неподчинение ждёт смерть. — Он тянет руку, чтобы взять её за челюсть. — Впрочем, твой череп украсит мой пояс…
Лета рубит ножом по перчатке. Сначала она думает, что лезвие просто отскочит от древнего керамита, но острая как бритва кромка прорезает в блестящем металле узкую бороздку и впивается в плоть. Рана тут же заполняется густой багровой кровью. Жуткое лицо сначала морщится от удивления, а затем от ярости.
— Как ты посмела…
Ей больше нечего терять. Она бросается вперёд, в последнем отчаянном рывке метя ножом повелителя ему в горло. Если это её финальные секунды жизни, она проведёт их, проливая кровь. Остриё кинжала касается кожи под челюстью воина, а затем кулак валит её на землю так быстро, что она мгновенно теряет ощущение времени. В одну секунду Лета прыгает на врага, а уже в следующую лежит, растянувшись, на земле. У неё звенит в ушах, во рту ощущается привкус железа. Она поднимается на колени и сплёвывает кровь вперемешку с зубами на бронированный ботинок воина. Массивная рука хватает её за спутанные волосы и оттягивает голову назад, обнажая горло.
— Довольно! — раздаётся оглушительный голос Смерти Святых. — Оставь её.
— Почему, брат?
— Я не должен тебе ничего объяснять, Остров Отнимающий Черепа.
Напряжение между двумя еретиками-астартес практически чувствуется в воздухе. Остров дёргает голову Леты ещё на дюйм и прижимает зазубренный клинок к её горлу.
— Это ничтожество пролило кровь. В ответ я пролью её собственную.
— Не прольёшь. Она забавляет меня, чего о тебе я сказать не могу.
Повелитель Ночи отпускает её, и она, охнув, падает на землю. На её щёку попадает сгусток слюны.
— Этот червь недостоин места на моём поясе.
Смерть Святых презрительно фыркает. Гигантская рука смыкается на плече Леты и поднимает её на ноги, после чего поворачивает так, что она встречается с жутким взглядом повелителя.
— Дай нож.
Лета трясущейся рукой протягивает клинок. У неё перехватывает дух, в ушах громко стучит кровь. Смерть Святых подносит нож к её лицу и прижимает кромку к левой брови и скуле, так близко к глазу, что на миг девушка решает, будто тот намерен её ослепить, и задерживает дыхание, когда кожу обжигает острая боль.
Проходит вечность, прежде чем давление ослабевает и боль угасает.
— Встань. — Он кидает нож себе под ноги и поворачивается к последователям. — Я пометил её своим знаком. Отныне её смерть принадлежит мне одному.
— Да, властелин, — сипит глубокий голос, и по войску бронированных исполинов прокатывается согласное бормотание, но Смерть Святых уже с головой уходит в другие дела, приказывая наступать, отходить, атаковать и отступать, словно гроссмейстер за регицидной доской. Лета подбирает нож и, не разгибаясь, крадётся за ним. Оттого, что рана на её лице — зеркальная копия увечья хозяина, сердце Леты наполняется в равной мере ужасом и гордостью.
Повелитель оставил на ней свою метку.
Воистину, она благословлена.
Раньше принять решение аббатисе-санкторум не составило бы труда. На поле битвы она должна гнать и уничтожать врага; в конфликтах иного рода ей надлежит идти по стезе долга так, как она его понимает, — неся смерть врагам Бога-Императора самым прямым из возможных способов, а также служа сиятельным образцом для подражания Его верным слугам. Когда в прошлом её дорога оказывалась не столь понятной, Морвенн спрашивала мнения Игнации, но старшая целестинка мертва, и её совета она уже никогда не услышит.
Старшая сестра Керем и целестинки почётной гвардии лишь молча наблюдают. Путь перед ней разветвляется. Одна дорога ведёт к Смерти Святых и сражению подле сынов Дорна; вторая — к бесценному ларцу и сёстрам, которые ради его защиты рисковали жизнями. Наверное, думает Вал, было бы лучше, чтобы старшая сестра так и не пришла с новостями: аббатиса приняла бы участие в атаке, не терзаясь угрызениями совести.
— Что прикажете, аббатиса-санкторум? — Голос стоящей рядом Хироми натянут от боли, как тетива лука. Внезапно внутри неё вздымается волна гордости и любви к сёстрам, и чувство это помогает ей увидеть правильный путь. Если бы Хироми — и любая другая воительница почётного караула, — попала в ловушку, Морвенн без колебаний бросилась бы им на помощь, но ранг аббатисы-санкторум означает, что она должна хранить верность всем Адепта Сороритас.
— Мы спасём сестёр и реликварий святой Афенасии. Старшая сестра Керем, веди нас. — Следующие слова она адресует уже Чёрным Храмовникам впереди: — Кастелян Танкрет, продолжайте охоту без меня. Сейчас я нужна своим сёстрам в другом месте.
После недолгой паузы кастелян отвечает.
— Как хотите, аббатиса Вал. — В его голосе явственно слышится разочарование.
Пока они идут через руины к некрополю, Морвенн кажется, будто огнём охвачена вся Офелия VII. Дым такой плотный, что она чувствует его даже сквозь фильтры шлема, тяжёлые частички гари щекочут ноздри и затуманивают линзы. Чем ближе они к собору, тем сильнее становится пламя, а тени древних башен и разбитых арок поблёскивают, будто в порождённом варпом кошмаре.
По мере удаления от Чёрных Храмовников в ней всё больше крепнет сомнение. Она променяла священную битву на миссию, успех которой с каждой минутой кажется всё невозможнее, — найти и уберечь святой реликварий между двух сражающихся армий, — но решение принято, и поворачивать обратно поздно.
Наконец впереди показываются старые врата некрополя, оплавленные и скрученные от неимоверного жара, земля под ними спеклась в гладкую стеклянистую поверхность.
— Я оставила их здесь, — тихо произносит Керем. — Среди могил.
Морвенн кидает взгляд на Ксению.
— Что говорит ауспик?
— Мёртвых не счесть, но следов живых нет.
— Они укрылись под землёй. — Вал слышит в голосе Керем тревогу. Она покидает строй и оглядывает безликое пространство. — Крипта у западной стены. Возле статуи святой Целестины. Но всё теперь совершенно другое.
— Камень достаточно толстый, чтобы заблокировать сигнал, — неловко замечает Фионнула.
— Что насчёт тепловых следов? Силовых полей?
— Остаточное тепло в земле. — Ксения качает головой. — Больше сказать не могу.
Морвенн обводит взглядом некрополь в поисках знакомых построек, но ничего не находит. Из пошедшей волнами равнины тут и там сталагмитами вырастают причудливые бугры, которые раньше могли быть статуями, прежде чем опаляющий жар сгладил их формы.
— Есть признаки жизни, — вдруг отзывается Ксения. — Энергетические сигналы. Силовые доспехи и оружие.
— И следы! — выкрикивает Керем, позабыв о всякой скрытности. Старшая сестра присела у груды обломков, что раньше были могилой. Настоящих, сваленных вместе обломков, а не оплавленного камня, который их окружает. — Уводят в сторону собора — наверное, они укрылись там…
— Им придётся подождать. — Морвенн фокусирует визуальные сенсоры шлема на пространстве между могил, когда источник жизненных показателей наконец становится ясен. Они принадлежат не сёстрам Адепта Сороритас и не потерявшимся паломникам.
Это враги.
ГЛАВА XIV
Повелители Ночи появляются быстро, как смерть, гоня перед собой массу вопящих и скачущих сектантов. Морвенн занимает позицию и даёт сёстрам сигнал делать то же самое, попутно просчитывая дальность, секторы обстрела и траектории пусков ракет. Враги меж тем подходят всё ближе, потоки горящего прометия, что исторгают их тяжёлые огнемёты, превращают некрополь в затянутое дымом подобие ада. Она вскидывает орудийный щит, считая секунды до того, как первый неприятель окажется в зоне поражения.
Это битва, в которой даже мельчайшая ошибка может повлечь гибель всего отряда.
— Сёстры. Не стреляйте, пока я не дам приказ. — Вал думает о кастеляне Танкрете и о том, с какой лёгкостью тот вдохновил братьев в начале битвы. Нашёл ли он уже Смерть Святых и предал ли архиеретика мечу? Она должна выжить, иначе не узнает этого. — Ждать.
Сектанты совсем близко. Морвенн чувствует, как сёстры ждут команды; как мышцы горят от болезненного нетерпения; как «Пургатор Мирабилис» напрягается, готовясь обрушить на врагов святое возмездие. Открой они огонь слишком рано, и упустят момент, слишком поздно — и их опрокинут до того, как она успеет применить мощнейшее оружие в арсенале. Стрекочет автоматная очередь, и с энергетического барьера сыплются искры, напоминая метеоритный дождь. Фионнула шепчет по воксу молитву.
— Бог-Император, направь мою руку, дабы несла я быстрое святое мщение твоим…
Время пришло.
— Приготовиться! — Вал залпом выпускает оставшиеся ракеты, и отдача заставляет костюм с протестующим стоном поршней отступить назад, а воздух наполняется криками, дымом и обломками. На работающем в тепловом режиме визоре пляшут нечёткие фигуры, когда она срывается с места, пронзая и рубя врагов, что пробуют встать с разбитой земли.
— Сёстры мои! За мной!
Из тяжёлого огнемёта десантника-разорителя вырывается новая струя обжигающего пламени, но аббатиса игнорирует опаляющий жар и на полной скорости ведёт «Пургатор» к врагу, зажав под мышкой пику Озаряющую. Удар приходится еретику-астартес в грудь и подбрасывает его вместе с огнём, что продолжает выплёскиваться из оружия. Морвенн встряхивает копьё, и тело подлетает в воздух, нескладно падает и замирает. Она выбирает следующую цель — Повелителя Ночи с жутким штандартом в форме клыкастого черепа с крыльями — и уже несётся к нему, пока сёстры лишь влетают в схватку, и сквозь пламя прорывается песнь священных болтеров.
Один культист с трудом поднимается на ноги и прошивает зелёным лазерным лучом трепыхающийся рукав Зафии, за что в ответ получает быструю смерть. Цепной меч Керем размытым пятном взмывает вверх, отбрасывая сектанта с разматывающимися потрохами, которые подобно окровавленным флажкам вываливаются из раскроенного тела. Его место занимает новый враг — грузная женщина с мясницким топором, — и Хироми сносит ей сначала руку, а затем голову, после чего переступает труп и атакует следующего еретика.
Небо раскалывает ослепительная вспышка, яркая, как молния, но в сотни раз мощнее. Авгуры шлема Морвенн приспосабливаются к невыносимому сиянию, и тогда она видит его источник — два еретика-астартес, от чьих блестящих доспехов отражается искрящийся свет когтей, клинков и силовых булав. Со сверхъестественным проворством ближайший враг подпрыгивает, из прыжкового ранца вырываются двойные огни с дымом, и оба взмывают в небо.
Трижды проклятые рапторы вернулись.
Спешка придаёт ударам Морвенн дополнительную скорость, и она пробивает древко неприятельского оружия, погружая копьё Повелителю Ночи в бок, после чего приставляет «Фиделис» к уродливому лицу еретика и нажимает спусковой крючок.
— Целестинка Фионнула, сдерживай культистов! — кричит Морвенн.
Из мультимелты Фионнулы вырывается поток жара, превращая ближайшего сектанта в пепел и поджигая остальных.
— Хироми, Зафия, со мной! — Она указывает копьём на снижающегося раптора и вместе с целестинками открывает огонь из «Фиделиса». Болты попадают в цель, и раптор падает на землю с валящим из разбитого ранца густым чёрным дымом. Целестинки тотчас подскакивают к нему, решетя забрало шлема из болтеров, пока головной убор и череп под ним не превращаются в кровавое месиво.
Но второй раптор учится на ошибке собрата. На этот раз он атакует с высоты, бросая к ногам Морвенн фраг-гранату. Она взрывается за мгновение до того, как приземлиться, и осколки металла рикошетят от энергетического поля бронекостюма, но прежде чем экран успевает восстановиться, наносит удар сам раптор.
Остриё силового клинка пробивает левый наплечник «Пургатор Мирабилис» сзади, рассекая кожу, мышцы и кость, и выходит с другой стороны. В ухе звучит издевательский хохот, и с лихорадочной спешкой, грозящей перерасти в панику, Вал рывком освобождает плечо. Она поворачивается к врагу, но боль делает её медленной, и еретик возвращается в воздух. Кто-то кричит, и голос странным хором доходит до неё одновременно через вокс и по воздуху, однако у Вал уходит секунда, чтобы понять, кто это и о чём он говорит.
— Впереди! — Голос Ксении прорывается сквозь рёв болтера. — Смотрите!
Раптор пикирует снова. Морвенн отражает атаку очередью «Фиделиса» и, оборачиваясь к собору, видит за стекломозаичным окном сияние, а затем еретик-астартес опять устремляется к ней, занося для удара силовой меч. Фионнула подскакивает к аббатисе и выпускает луч из мультимелты, заставляя его свернуть прочь. Вокс наполняется победным криком девы.
— Гори, во имя Бога-Императора!
Смертельный удар приходит словно из ниоткуда.
Одну секунду Фионнула стоит, выглядывая следующего противника, а в следующую искрящаяся дуга энергетического меча оставляет прореху между её шлемом и горжетом. Пылающие глаза визора зависают в воздухе, прежде чем упасть на землю, и брызжущая из разрубленной шеи кровь заливает одеяния девы багрянцем. Зафия кричит в бессловесной ярости, наполняя воздух за воспаряющим еретиком разрывными снарядами, но к ним уже снижаются новые рапторы, воодушевлённые успехом брата.
Через несколько секунд их окружат.
— Сёстры! К собору!
Даже без льющегося изнутри святого света храм — единственное место, где у дев есть шанс укрыться от врагов, которые уже почти смяли их оборону. Морвенн стреляет из «Фиделиса» вокруг себя, стремясь скорее подавить, чем убить врагов, и возглавляет рывок через открытое пространство, устеленное оторванными конечностями и искромсанными торсами. Снося голову с плеч бегущему сектанту, Вал продолжает видеть перед собой труп Фионнулы. Для неё не сложат костёр, не проведут погребальные обряды, а над телом не простоят всенощную. Она останется лежать непогребённой, и еретики свершат всевозможные непотребства над её хрупкой плотью. Аббатиса расправляется ещё с парой сектантов двумя меткими выстрелами, и дыру в орде заполняет громадный широкоплечий воин, из повреждённого прыжкового ранца которого валит густой дым. Он приземляется без изящества, половина его доспеха обожжена и расплавлена выстрелом Фионнулы, а на спёкшихся пластековых кабелях, что соединяют перчатку с плечом, вспыхивают разряды.
— Мы ещё не закончили. — Во рту у раптора слишком много зубов, отчего слова доносятся невнятным шипением. Он поднимает болтер, в другой руке продолжая сжимать искрящийся меч, и Морвенн стремительно сокращает дистанцию, не обращая внимания на отзывающуюся мучительной болью рану. Зафия бежит слева, её серебряно-белый доспех забрызган багрянцем, справа же ревёт песнь смерти цепной меч Керем.
Еретик вскидывает болтер и стреляет. Морвенн напрягается в ожидании снаряда, но оружие со скрежетом отлетает прочь, когда клинок Керем вгрызается ему в ствол. Раптор заносит меч, но она вгоняет ему пику в стык между подбородником и нагрудником, дёргая лезвием из стороны в сторону, пока плоть не начинает жариться. Из раскроенной глотки еретика вырывается вонь гнилого мяса, когда монстр неестественно широко распахивает рот и издаёт последний исполненный ненависти рёв.
— За это ты умрёшь! Смерть Святых сровняет твой конвент с землёй…
Зафия затыкает его болтерным снарядом.
В такой близости к собору она уже может различить единственную уцелевшую часть здания — маленькую часовню из тех, где обычно выставляют особо ценные реликвии или тела для прощания. В арочных окнах не осталось стёкол, но льющийся из пустых рам золотой свет озаряет землю вокруг. По воздуху плывёт тихая мелодия знакомого гимна, приглушая звуки стрельбы, словно они попали на островок спокойствия посреди океана войны. Морвенн готовится к следующему налёту, но, к своему удивлению, обнаруживает, что два оставшихся раптора останавливаются, видимо не желая разделить участь братьев.
— Вы чувствуете? — спрашивает Хироми. Визор девы поднят, и аббатиса видит её расширенные глаза. Начинается лёгкий дождь, поблёскивая на шлеме и коже целестинки крошечными капельками. — Это чудо…
В небе пролетает самонаводящаяся ракета и детонирует среди некрополя, уничтожая немногие уцелевшие могилы в облаке огня. За ней тянется густой дымный след, и, судя по рёву двигателей, наступающие Чёрные Храмовники где-то недалеко.
Керем, выключив цепной меч, уже шагает к часовне.
— Сёстры? Пердита? Алейна? Вы здесь?
Воздух прошивает ещё одна ракета и попадает в остов соборного шпиля, отчего тот валится на землю. Следующее попадание уничтожит храм окончательно, а с ним каждую живую душу внутри. Будет горькой иронией, если они оттеснят врагов, только чтобы погибнуть от рук союзников.
Она включает громкославители и выкручивает звук на максимум.
— Сыны Дорна! Мы с сёстрами в соборе Афенасии Мученицы! Не стреляйте!
— Принято, аббатиса Вал, — гремит в ответ голос капеллана Храмовников. Судя по громкости, они с собратьями уже недалеко.
— Как Смерть Святых? Вы его убили?
Повисает долгая пауза.
— Мы его не нашли.
Прежде чем успевает стихнуть эхо его голоса, дверь в часовню открывается настежь, и сумрак заливает поток золотого света. На пороге стоит круглолицая послушница в рясе ордена Пера, зачарованно глядя на явленное чудо. Позади неё толпятся оборванные люди, которые могут быть лишь теми самыми паломниками, а перед алтарём на коленях молятся две сестры-милитантки, одна в чёрном доспехе, вторая — в серебряном.
Заметив приближение аббатисы, Сестра Битвы в чёрном открывает глаза. Она из ордена Пресвятой Девы-Мученицы — юная, не старше двадцати терранских лет, её тёмная кожа вся мокрая от пота, а выбеленные волосы посерели от копоти и пыли. Лицо девы озаряется узнаванием, и она с трудом поднимается на ноги, складывая на груди аквилу.
— Аббатиса-санкторум. Вы пришли! Благодарю…
— Можешь поблагодарить старшую сестру Керем, ведь это она сообщила о вас. — Вал оглядывает часовню, ища реликварий святой. От сияния, виденного ею ранее, остался лишь мерцающий свет пары догорающих свечей. — Где благословенная святая?
— Она спасла нас, — отзывается чумазый мальчишка одиннадцати или двенадцати лет. Остальные согласно кивают, и глаза на их грязных лицах лучатся верой.
— Да, но где она?
— Здесь, благая сестра. — Мальчик указывает на центр комнаты. Морвенн откидывает визор и щурится, пытаясь отыскать взглядом ларец, но видит только Сестру Битвы, смущённо потупившую глаза в пол.
— Простите, благая аббатиса, но реликварий унесли с собой сёстры из Доблестного Сердца, — говорит послушница. — Святая — она. Это она нас спасла. Святая Алейна.
ГЛАВА XV
Амрек Малкский везучий человек.
Когда он думает о бессчётных мирах, где мог сделать первый вдох, тот факт, что он родился в тени Конвента Санкторум, кажется ему неопровержимым свидетельством божественного провидения. Его покойная мать была одарённым скульптором, и, когда она умерла, выкашливая мраморную пыль, в знак благодарности за её верную службу Адепта Сороритас организовали его обучение. Хотя Амреку недостаёт материнского таланта, он любит думать, что унаследовал её страсть к камню; умение, которое весьма помогло ему во время ученичества и последующие пять лет в качестве каменщика-подёнщика.
И, как обычно, работы у него невпроворот.
Амрек затягивает рабочий пояс и взбирается по лесам, изумляясь мастерству зодчих, что когда-то вытесали храм-часовню в чёрном гранитном утёсе. Главный вход находится на уровне земли, окружённый двумя пятидесятифутовыми статуями Бога-Императора, тогда как на верхних уровнях вторая дверь между коринфскими колоннами уводит в лабиринт залов и переходов, которые тянутся на мили в глубь горы. Говорят, Цэлестис почти такой же древний, как сама имперская вера, и воздвигнут первыми офелианцами, дабы засвидетельствовать истинность нового кредо. Амрек не знает, правда это или нет, — а он прекрасно понимает важность вдохновляющей легенды, — но здесь, в горах, где ясно слышен звон колоколов, он чувствует себя ближе к Богу-Императору.
Тут не всегда царит покой — больше того, поэтому он с сотнями других рабочих сейчас здесь трудится. Храм серьёзно пострадал, когда после открытия Великого Разлома планету атаковал Архивраг, хотя и тут Амреку повезло. Армии Бога-Императора откликнулись на его молитвы и смели неприятеля, и каким бы ни был ущерб, руки верующих восстановят всё разрушенное. Дни долгие, а работа тяжёлая, но он занимается ею с охотой и радостью.
— Амрек! Ты готов?
Голос долетает с земли, где Солана уже закончила грузить подъёмник, а парящий у её плеча сервочереп сканирует и отмечает каждую уложенную в клеть плитку мрамора.
— Готов!
Солана хватается за верёвку и тянет, и гружёная платформа начинает подниматься. Амрек ведёт бечёвку, чтобы та проходила через шкив ровно, безуспешно пытаясь отвести глаза от движущихся под медной кожей девушки мышц и горящих на солнце золотисто-каштановых волос. Он заворожён до такой степени, что едва успевает подхватить клеть, и от вытягивания груза на леса плитки чуть не летят обратно на землю. В клети он находит спелый солнечный фрукт, чья жёлто-зелёная кожура сверкает, как драгоценный камень. Амрек улыбается и прячет его в карман, чтобы позднее поделиться с Соланой. Она — настоящий подарок от Бога-Императора, за который он не устаёт благодарить Его каждый день.
— Они у меня! — кричит он. Солана машет ему, затем возвращается к подготовке следующей партии плиток. Рабочие вокруг неё занимаются своими делами — обтёсывают камни, шлифуют их поверхности до идеального блеска, вырезают тексты и красят буквы золотой краской. Среди них бродят сервиторы, перенося самые тяжёлые грузы, молчащие и безропотные. Они тоже благословлены, думает Амрек, ведь получили шанс служить, не ведая сомнений и вопросов.
Он поднимает открытый ящик с плитками на суспензорную платформу и толкает её по лесам к двери в камне. Древняя мозаика внутри пещеры возвращает себе прежнюю красоту, дабы сюда вновь пришли восторгаться их трудом верующие и, кто знает, может, даже сама аббатиса-санкторум.
Солнце на далёком горизонте клонится к облакам. Когда дневная смена закончится, они сядут ужинать вместе с другими рабочими, после чего его будет ждать шесть часов спокойного сна подле невесты. Мало кто в Империуме может мечтать о такой жизни.
Амрек Малкский везучий человек.
Первым признаком того, что что-то не так, становится возглас с земли. Солана встаёт и, прикрывая глаза рукой, щурится на заходящее солнце. Остальные работники отрываются от своих дел, глядя на приближающийся гигантский силуэт с расправленными крыльями. Отвлёкшись, каменщик врезается в суспензорную платформу, отчего верхние плитки перелетают через леса и разбиваются о землю.
— Только не говори, что выронил ещё одну корзину, — эхом доносится из пещеры-храма брюзжащий голос, когда старый мозаик выходит на свет. — Глупый мальчишка. Придётся хорошенько тебя выпороть.
Амрек едва его слышит. Тень заслоняет собой небо, теперь уже такая близкая, что он видит сегментированные пластины брони на брюхе и металлические сочленения крыльев, покрытых живой плотью, — кощунственное слияние нерождённого и машины. Две ящеричные головы, венчающие длинные шеи, щёлкают зубами и рычат. Одна из них распахивает пасть и выпускает в землю облако удушающего дыма, между тем как вторая исторгает в леса струю пламени. Он кидается к ближайшей лестнице, ничего не различая в рябящем от жара воздухе.
Солана. Он должен найти Солану.
Амрек успевает преодолеть треть пути, когда лестницу охватывает огонь. Он скользит вниз, цепляясь ногами за перекладины и вгоняя в ладони занозы. В двух ярдах от земли он прыгает, и дым смыкается над его головой, подобно удушающему капюшону. Амрек бредёт туда, где в последний раз видел невесту, задевает разбитый ящик и падает, так что его лицо оказывается в дюйме от стеклянных глаз мёртвого златодела. Он отпихивает тело и поднимается на ноги, лишь чтобы обнаружить перед собой исполина в шипастой адамантиевой броне. Над его плечами возносится настоящий ореол из черепов, а глазные линзы безликого шлема пылают зловредным огнём.
— Бог-Император! — Амрек кидается прочь, но в отчаянном рывке наталкивается на объятую огнём подпору. С оглушительным треском леса ломаются, и доски со столбами рушатся на землю под аккомпанемент ревущего пламени. Он не осмеливается оглянуться, но от ада спасения нет. Сквозь пожар шагает десяток бронированных воинов, не обращая внимания на облизывающие доспехи языки пламени. Сверху в развевающихся одеждах летит тело, и Амрек успевает узнать старого мозаика, прежде чем его сморщенная голова врезается в землю и лопается, как переспелый солнечный фрукт.
Ещё один гигантский воин хватает камнетёса за шею так, что его ноги дёргаются в трёх футах от земли. Амрек с ужасом видит, как бронированный монстр вонзает длинный коготь мужчине в глотку, а затем медленно ведёт его вниз. Крики мужчины становятся влажными и булькающими по мере того, как исполин раскраивает ему грудину до центра, и в них появляется животная паника, когда из распоротого живота начинают вываливаться окровавленные внутренности. Воин подносит умирающего человека к свету, прежде чем безразлично отбросить прочь.
— Амрек! — Лицо Соланы возникает из дыма. Она хватает Амрека за руку и тянет за собой, когда внезапно на него накатывает мощная волна смещённого воздуха, заставляя вскинуть голову, — он видит блестящее брюхо двуглавого дракона, заходящего на посадку с вытянутыми перед собой когтями. Солана не отпускает его, и он бежит с ней, неважно куда, лишь бы подальше отсюда, от мира, утонувшего в водовороте огня и страдания.
Со звуком, напоминающим треск рвущейся одежды, в воздухе на высоте лодыжки раскручивается шипастая цепь, прежде чем с ужасающей скоростью и силой устремиться вперёд. Солана кричит и валится на землю с оторванной в колене ногой. Лицо девушки искажается от невыносимой боли, однако она продолжает цепляться за камни, пытаясь уползти от гигантских воинов с их монстром, и протягивает к нему окровавленные руки.
— Амрек, помоги!
Он пятится, не в силах отвести глаз от приближающейся из дыма тени.
— Прошу!
Двуглавый дракон издаёт вопль, и Амрек не выдерживает. Он кидается бежать, слыша, как мольбы невесты перерастают в проклятья. Лагерь превратился в скотобойню, удушающий дым полнится запахом жарящегося людского мяса. Неужели какую-то минуту назад он глядел на долину, благодаря Бога-Императора за свою везучесть?
Военачальник поднимает руку и ревёт приказ на незнакомом Амреку языке. Его последователи идут вперёд, будто увлекаемые единой волей, и с методичной жестокостью выкашивают бегущих рабочих. Такое чувство, что они наслаждаются, увеча жертв, вместо того чтобы просто их убивать. В памяти вспыхивает лицо истекающей кровью Соланы, и он тут же гонит мысль прочь. Она бы хотела, чтобы он жил. Один из них должен спастись, чтобы поведать историю о том, что тут произошло. Один из них должен поднять тревогу.
Вот только это ложь.
Амрек не хочет умирать.
Внезапно земля перед ним обрывается, и он резко тормозит у самого края отвесной пропасти. Он озирается в поисках другого пути для бегства, но уже поздно. Предводитель еретиков шагает к нему, и с держателей для трофеев на его доспехе слепо скалятся черепа. Две головы свежее остальных — гниющее лицо одной частично скрыто густой копной золотых волос, однако вытатуированная на правой щеке гербовая лилия свидетельствует о том, что погибшая была сестрой Адепта Сороритас. Если этот воин убил Сестёр Битвы, то у остальных людей шансов точно нет.
— Ты не умеешь летать, — рычит военачальник голосом, от которого дрожит земля. — Иди ко мне, и я подарю тебе смерть настолько тёмную и прекрасную, что при виде её зарыдали бы святые. — Он поднимает бронированный коготь, истекающий густой вязкой кровью. — Твоя женщина ещё не мертва. Если попросишь, я дам тебе увидеть её, прежде чем вы оба умрёте. Разве это не щедрый дар?
Некоторые вещи хуже смерти.
— Прости меня, Бог-Император.
Амрек делает шаг вперёд. Его яростно треплет ветер, развевая куртку и ероша волосы, прежде чем он врезается в землю и ломается, как упавшая плитка.
Никакой боли нет.
Амрек Малкский всегда был везучим человеком.
ГЛАВА XVI
Боль — это святое причастие.
Уместив бронекостюм в пассажирском отсеке челнока Конвента Санкторум, Морвенн фокусируется на ране в плече, которая так и осталась необработанной, несмотря на предложение апотекария Чёрных Храмовников. Боль — раскалённо-белая агония в момент удара, а теперь глухой зуд, расцветающий, однако, пламенем от каждого манёвра корабля, — ниспослана Богом-Императором. Она лишь бледная тень страданий, которые терпит Он в вечной жертве на Золотом Троне, и неважно, дана она ей в качестве наказания или дара, Морвенн будет выдерживать её безмолвно.
Слева сидят три выжившие целестинки. Ксения тихо молится по душам погибших, Хироми крепко спит, опустив голову на плечо Зафии, — результат действия морфолокса, который та неохотно приняла по настоянию Вал. Старшая сестра Керем и послушница Феодосия из ордена Пера молчаливо сидят напротив, между тем как Алейна заняла место отдельно от других, в молитве склонив голову над чётками-экклезиастикус в руках.
Аббатиса зажмуривается и пробует собрать вместе разрозненные образы последних часов. Собор, окружённый горами щебня, чудом уцелевший среди тотального опустошения. Паломники. Молящаяся на коленях дева. Странное ощущение божественного вмешательства, того, что за пару минут до неё здесь случилось нечто сверхъестественное. Каково это, задаётся вопросом Вал, почувствовать рядом присутствие Бога-Императора? В ней пробуждается зависть, и она прилагает усилие, дабы подавить недостойную эмоцию. Нет смысла думать о том, почему ей вновь довелось стать свидетельницей чуда, вместо того чтобы принять в нём непосредственное участие.
Челнок взбрыкивает, словно тягловый зверь, сбрасывающий со спины груз. За узким иллюминатором проносятся густые серые облака, когда самолёт начинает снижаться к Конвенту Санкторум. Морвенн вдавливает плечо в кресло и концентрируется на растекающейся по руке боли, между тем среди туч начинают перемигиваться красные и белые посадочные огни.
— Слава Богу-Императору за избавление, — отзывается из кабины пилот. — Ибо Он провёл нас через бури и тяготы, и лишь милостью Его мы долетели без происшествий.
Под ними россыпью звёзд возникают огни Конвента Санкторум, угнездившегося среди шпилей и куполов окружающего города подобно горе между холмов. Даже сейчас, спустя много лет, от одного его вида у Морвенн по спине пробегают мурашки. На башнях, расставленных вдоль высоченных куртин, пылают сигнальные огни; жаровни освещают огромные золотые ворота во внутренний санктум и балкон над ними, а стекломозаичные окна словно горят от пламени тысяч свечей. Он подобен миражу из адамантия и мрамора — подлинное свидетельство выдающегося мастерства зодчих древности, крепость-собор, выдержавший тысячелетия войны.
И единственный дом, который Морвенн когда-либо знала.
Челнок описывает изящную дугу вокруг центрального купола, и в воздух взмывает стая чернокрылых птиц. По дворику пляшут тени, превращая генно-модифицированные деревья, выстроившиеся вдоль дороги к входу, в колоссов с серебряными венками на головах.
В такой близости становятся видны шрамы Конвента Санкторум: новые башни из недавно добытого камня; неаккуратные полосы раствора, закрывающие трещины в стенах; укрепления, где раньше в оных не было необходимости. Доказательство того, думает она, что Конвент — живое существо, способное оправиться даже после тяжелейших ран.
Или напоминание, что ничто, даже камень, не вечно.
Пилот откашливается.
— У меня на защищённом канале приоресса Иллюмината из ордена Пресвятой Девы-Мученицы. Вас соединить?
Морвенн закрывает глаза и кивает.
— Соединяй.
— Аббатиса-санкторум! — сухой скрежещущий голос Иллюминаты раздаётся в вокс-бусине так громко, словно старая женщина говорит ей прямо в ухо. — Хвала, что вы долетели. Сёстры-госпитальеры уже готовы заняться вашими ранами.
— Паломники прибыли?
— Они здесь. — Вал различает в голосе приорессы нотку раздражения. В прошлом, в бытность послушницей, она и сама частенько попадала под её горячую руку. — Их разместят в западном клуатре, пока для них не найдут более подходящие покои.
— Пусть их тщательно осмотрят госпитальеры. Я не хочу, чтобы мы ослабли ещё больше из-за какой-то нечестивой инфекции.
— Будет исполнено.
Двигатели челнока умолкают, затем посадочное шасси касается земли так мягко, что толчок даже не тревожит раны Морвенн.
— Есть новости о реликварии? — Она поднимает бронекостюм на ноги, прижимаясь раненым плечом к задней пластине.
— Боюсь, что нет.
— А о еретике? — Ещё один вопрос, на который она уже знает ответ. Тишина растягивается на столько, что она начинает удивляться, не оборвалась ли связь.
— Его точное местонахождение пока не установлено. Впрочем, есть некоторая информация касательно его перемещений. Со всем уважением, нам лучше обсудить это с глазу на глаз.
Люк челнока открывается, и Морвенн выходит на центральную площадь конвента. Всё тут ей знакомо; от чёрного, отделанного золотом мрамора под ногами, статуй святых, выстроившихся вдоль ступеней к внутреннему санктуму, до гигантского стекломозаичного окна-розы над громадными золотыми дверями. Холодный ветер сечёт ей лицо ещё более холодным дождём, и это ощущение она также помнит очень хорошо. Конвент Санкторум никогда не жаловал слабых, но те, кому удавалось перенести все тяготы и лишения, в итоге становились несгибаемыми людьми.
— Аббатиса-санкторум, приветствую вас! — Приоресса Иллюмината ждёт у подножья ступеней вместе с двумя Сёстрами Битвы по бокам, сжимая в руках длинный посох из чёрного дерева, увенчанный символом ордена Пресвятой Девы-Мученицы. У неё за спиной стоят четыре сестры-госпитальера из Неугасимой Свечи, а в почтительном отдалении — пара сервиторов с носилками. Похоже, Иллюмината подготовилась всерьёз.
Она сильно постарела с тех пор, как Вал видела её в последний раз, однако бледно-серые глаза приорессы всё такие же пронзительные. Воительница сутулится ещё больше, чем помнит Морвенн, и посох для ходьбы у неё новый. Иллюмината не скрывает своего презрения к омолаживающим процедурам и тем, кто прибегает к их помощи, чтобы задержать неизбежное. Бог-Император, как она любит приговаривать, позовёт её к Себе в положенное время, хотя сама Морвенн считает, что Иллюмината так и не простила себя за то, что не смогла найти мученическую смерть.
— Приоресса. — Сестра Алейна стоит у трапа со склонённой головой, сложив руки на поясе. Ксения и Зафия поддерживают Хироми, пытающуюся идти со сгоревшей ногой.
Старуха кивает.
— Я поговорю с тобой позже, сестра Алейна. Аббатиса-санкторум, прошу, пройдёмте со мной в санктум, и я ознакомлю вас с текущим положением.
От тревоги в голосе Иллюминаты Вал пробирает озноб. Может, годы сражения для неё и в прошлом, но приоресса остаётся опытным и проницательным стратегом, посвятившей жизнь защите Офелии VII, и, если ситуация способна обеспокоить даже её, значит, опасность большая, чем Морвенн считала раньше.
— Сестринство собралось в Базиликуме, чтобы поприветствовать…
— Распусти их. — Золотые двери распахиваются настежь, и Вал ведёт бронекостюм внутрь, так что его шаги эхом отражаются от высоких каменных стен и сводчатого потолка. — У нас нет времени для церемоний.
Старая женщина поджимает губы.
— Конечно, моя аббатиса. — Она щёлкает пальцами, и к ней подступает слуга в чёрной ливрее со стоячим воротником. — Сообщи канониссе Лукрециане, что сегодня в церемонии Приветствия нет нужды. Пусть сёстры возвращаются к своим обязанностям.
— Слушаюсь, приоресса.
— И подготовь военную комнату. — Иллюмината хмурится и подносит руку к микробусине, когда слуга спешит прочь. — К конвенту приближаются два «Громовых ястреба», и они сообщают, что приземлятся через пять минут. Вижу, они предпочитают просить прощения, нежели разрешения.
Морвенн поднимает бровь.
— Им не нужно ни то ни другое.
— Может, тем временем позволите сестре-госпитальеру Вероник? — Приоресса кидает беспокойный взгляд на небо. — Если я права, то в следующие дни Офелии VII потребуется вся ваша сила.
— Мои раны могут подождать. Я нужна планете сейчас.
Потребовались время и усилия, чтобы всё-таки поставить Сестёр Битвы на колени. Последний час Лета провела в тени сожжённого храма, наблюдая за тем, как слабеет их сопротивление; как стихают непокорные молитвы, а горящий в глазах свет веры меркнет с каждой новой раной от ножа. Владыка не стал мараться их кровью, позволив делать всю работу низшим собратьям, и теперь безмолвным судьёй стоит над двумя женщинами в чёрных латах.
Руки самой Леты чисты, но причиной тому не её робость.
— Довольно. — Её властелин поднимает руку. Один из низших полубогов отступает прочь немедленно, но второй — Остров Отнимающий Черепа, которого Лета ненавидит сильнее, чем даже Юлия и его братию, — продолжает кровавую работу так, словно не слышал приказа. Остриё его ножа прижимается к щеке старшей из двух женщин, и по её лицу слезой скатывается бисеринка крови.
— Не вынуждай меня повторять.
На секунду мир застывает, затем Остров отворачивается, и его лицо искажается от негодования и презрения.
— Слабость, — рычит он, хотя если Смерть Святых и услышал его, то никак этого не показывает. Вместо этого он подходит к стоящим на коленях сёстрам и поднимает когтистой рукой лицо младшей из них, чьи красные волосы теперь пропитаны кровью.
— Труп-Император вас не спасёт.
Сестра выплёвывает в него кровавую слюну.
— Он уже спас.
Лёгким движением кисти Смерть Святых ломает сестре шею и переводит внимание на другую женщину. По её склонённой голове тремя медленными ручейками течёт кровь, собираясь у колен багряной лужей.
— Отдай её мне.
Лета вытягивает шею, чтобы лучше видеть забрызганный кровью серебряный ларец на коленях воительницы, и свежая рана на левой брови и щеке обжигает ей кожу. Хозяина уже ничто не может остановить — ему стоит протянуть руку, и трофей будет его, — но тут есть некий сакральный смысл, некая сила в том, чтобы сломить остатки воли девы.
— Она тебе не принадлежит. — Сестра поднимает голову и непокорно смотрит на него оставшимся глазом. — Благая святая Афенасия Скорбная, даруй свою ненависть…
Смерть Святых приходит в движение со скоростью и мощью бури. Он вскидывает руку и бьёт деву прямо в лицо, и та в брызгах крови валится на землю. Сестра хрипло втягивает воздух и пытается встать, но у неё больше не осталось сил. Лета бы её даже пожалела, не будь истекающая кровью женщина одной из ненавистных сестёр, которые убили её отца, сожгли её дом, а её саму приговорили к мучениям в шахтах. Сёстры не заслуживают ничего, кроме её ненависти и смерти от рук повелителя.
— И ты всё равно принесла её ко мне, — произносит Смерть Святых, и теперь его голос сочится злобой. Он забирает реликварий из рук умирающей женщины и подносит к свету. Один когтистый палец движется по стыку, где крышка сходится с коробкой. — Я так долго её искал.
Сестра делает судорожный вдох.
— Даже если ты уничтожишь реликвию, истина святой вечна…
— Как же ты цепляешься за свою ложную веру. — Смерть Святых качает головой. Он открывает ларец, и свет отражается от увитой серебряной филигранью полированной кости, а сам реликварий падает на землю. Череп едва заполняет его ладонь. — Я не собираюсь уничтожать то, что для меня ценнее всего. Она займёт самое почётное место, дабы увидеть погибель тех, кто нас разлучил. Брат Мерток!
Вперёд выступает древний космодесантник. Он неимоверно старый и массивный даже по меркам прочих воинов. Его кожа покрыта морщинами и оспинами, вокс-решётка, которая когда-то служила частью шлема, почти срослась с нижней половиной лица.
— Милорд.
— Ты верно служил мне с нашей первой битвы. — Смерть Святых вкладывает череп в протянутые руки Мертока, затем снимает с верхнего шипа гниющую голову Сестры Битвы и швыряет её в сторону. — Эта честь твоя. Помести мою сестру туда, где ей место.
Мерток поднимает череп над головой.
— Братья! На колени!
И они подчиняются.
Смерть Святых, сжимая в руке пылающий топор, оглядывает своё воинство, а затем опускается на колено следом. Мерток встаёт позади него, и покрытый серебряной филигранью череп озаряется светом трупных костров.
— Сестра нашего властелина вернулась!
Одним плавным движением он насаживает череп на центральный держатель доспеха Смерти Святых.
— Готово!
Воинство одобрительно ревёт. Смерть Святых встаёт и воздевает над собой топор.
— Сестра Афенасия снова со мной! А теперь мы покараем тех, кто нас разлучил! — Он плюёт в лицо умирающей Сестры Битвы. — Ты не увидишь, как сгорит твой конвент.
Лета крепче стискивает нож. Ей не терпится кинуться вперёд и показать хозяину, чему она научилась, но Остров Отнимающий Черепа обгоняет её, и в его руке сверкает клинок.
Он скрывает под собой умирающую женщину, однако её крики звенят в ушах Леты ещё долгое, долгое время.
Когда Морвенн прибывает в военную комнату, там уже горят свечи. С её последнего визита прошло много месяцев, но прохождение через большую арочную дверь в знакомый зал всё равно напоминает возвращение домой. По пеньковым свечам в кованых держателях на стенах течёт кроваво-красный воск, их мерцающий свет согревает лица позолоченных святых в неглубоких нишах. В центре зала внутри суспензорного поля висит мраморный шар пяти футов в диаметре, высеченный в точном соответствии с топографической картой Офелии VII, со всеми горами и низинами. Внутри него установлены маленькие люмены, пробивающиеся сквозь поверхность точечками света. Значительную часть кардинальского мира занимает бескрайняя агломерация религиозных сооружений и жилых блоков для обслуживающего персонала, перемежаемых мануфакториями, где делают пергамент, свечи, боеприпасы и оружие. Некоторые планеты дают обитателям Империума Человека пищу, другие — технику, солдат или пустотные корабли.
Офелия VII даёт веру.
В конце комнаты высится огромный круглый стол, прямо под горящим окном-розой с образом святой Целестины среди облака лепестков роз и голубей. Вокруг него стоит восемь пустых кресел; Морвенн направляет «Пургатор Мирабилис» к дальнему краю стола, откуда ей хорошо виден парящий шар, и отпихивает кресло в сторону.
— Кто говорит от старших орденов?
Приоресса занимает своё место.
— Я говорю от Пресвятой Девы-Мученицы. Канонисса Лукрециана — от Доблестного Сердца. Мы послали весть канониссе Элсвете Рейнской в прецепторию Надежды Святой Мины, но она, увы, не сможет присутствовать.
— Не сможет присутствовать? — Вал наклоняется к столу. — Она сказала почему?
— Защита прецептории требует её полного и безраздельного внимания.
— На прецепторию напали?
Старуха кидает взгляд на инфопланшет в руке.
— К нам поступили доклады о наступающей вражеской армии, но после этого связь оборвалась. Мы послали разведывательный патруль, однако он не вернулся.
— Понятно. И она никого не смогла прислать вместо себя?
— Видимо, нет.
Морвенн подаётся вперёд, наблюдая за вращением шара. Элсвета Рейнская — грозный воин и командир, близкая подруга предыдущей аббатисы-санкторум, чьим вероятным наследником она некоторое время считалась. Пока армия Смерти Святых расползается по кардинальскому миру подобно раковой опухоли, едва ли удивительно, что защита прецептории стала для неё приоритетной задачей, однако её отсутствие всё равно кажется намеренным пренебрежением.
— Кто ещё? — спрашивает Морвенн.
— У Эбеновой Чаши и Священной Розы на Офелии VII небольшие контингенты. Если хотите, я вызову их…
— Вызывай.
— А кто от Серебряного Покрова?
Вал едва рефлекторно не называет имя старшей целестинки Игнации, но вовремя спохватывается, и на её плечи вновь обрушивается тяжесть скорби. Сколько пройдёт времени, прежде чем она смирится со смертью Игнации? Она заставляет себя думать о пустом шлеме и лежащем в грязи обезглавленном трупе. Смертная оболочка девы сгинула, однако душа её вознеслась к Золотому Трону, и никакие молитвы Морвенн не смогут вернуть её назад.
— Целестинка Зафия, — вместо этого говорит она. Технически Хироми старше, поскольку служит в рядах целестинок на пару месяцев дольше, но ею сейчас занимаются в инфирмариуме. Если повезёт, сёстры-хирургеоны спасут ей ногу, но, судя по тому, какой запах исходил от раны, когда они достигли конвента, Морвенн сильно в этом сомневается.
Дверь в военную комнату открывается снова, и внутрь заходит кастелян Танкрет. Его доспех заново отполирован, а забрызганные кровью шёлковые одежды, в которых она видела Чёрного Храмовника в последний раз, заменены девственно-чистым сюрко. Сейчас он выглядит как истинный военачальник.
— Аббатиса-санкторум. Благодарю за гостеприимство.
— А мы благодарим Бога-Императора за присутствие сынов Дорна. — Она приветственно протягивает ему руку. — Пожалуйста. Присоединяйтесь ко мне.
Танкрет снимает шлем, передаёт его брату Меча слева от себя и проводит рукой по коротким волосам. Морвенн внимательно изучает его лицо, пытаясь найти следы разочарования, которое заметила во время атаки на собор, но оно остаётся непроницаемым.
— Смерть Святых жив, — говорит он под аккомпанемент грохочущей поступи по холодному каменному полу. — Я надеялся снести его предательскую голову с плеч, но мы упустили шанс. И всё же, — он присоединяется к ней за столом, — мы с братьями до него доберёмся.
ГЛАВА XVII
Последние две сестры прибывают одновременно и в молчании. Лукрециана из Доблестного Сердца носит простую белую рясу со стихарём, её правая рука обтянута кроваво-красной перчаткой. Она мало изменилась с их последней встречи, хотя её смуглое, с выдающимися скулами лицо кажется даже ещё худее, чем раньше, а механическая замена правого глаза — новая. Целестинка Зафия по-прежнему в доспехе, её лицо серое, глаза скрыты в глубоких тенях, а на висках поблёскивает слуховая аугметика. Обе склоняют головы и складывают знак аквилы, сначала перед Морвенн, а затем перед кастеляном, прежде чем занять места за столом. Атмосфера в зале меняется, приобретая электрический заряд нетерпения, который прекрасно известен Вал. Грядёт битва. Она там, где должна быть.
— Канонисса Лукрециана. Благодарю, что присоединилась к нам.
— Я прибыла сразу, едва до нас дошли вести о вашем путешествии. Я рада, что вы решили вернуться. Некоторые в моём ордене считали, что долг перед Террой заставит вас остаться.
— Пока горят наши храмы и гибнут сёстры? — Морвенн произносит слова куда резче и злее, чем намеревалась. — Значит, они меня совсем не знают.
— Я так им и сказала. — Лукрециана умиротворяюще поднимает кроваво-красную перчатку. — У меня не было сомнений ни в вашем решении, ни в вере.
— И нашим врагам следует помнить о том же.
Кастелян указывает на сияющий шар.
— Мы тут, чтобы говорить о войне. Я не сомневаюсь, что наши объединённые силы не уступят войску Повелителя Ночи, но перед нами по-прежнему стоит задача его найти.
Приоресса Иллюмината со скрипом поднимается на ноги и стучит железным ободом посоха по каменному полу.
— С вашего позволения, милорды.
С тёмных стропил крыши спархивает пара херувимчиков, один из которых волочит шестифутовый пергаментный лист, а второй тянет за собой парящий сервочереп, словно воздушного змея. Старуха берёт свиток и плотно сворачивает, пока херувимчик выталкивает череп на геостационарную орбиту вокруг неспешно вращающегося шара.
— Август.
Череп издаёт резкий щебет.
— Начинай.
Свет в комнате тускнеет, и на поверхности сферы зажигается череда белых огней, проецируемых мерцающими лучами из аугметического глаза сервочерепа.
— Каждая из этих точек соответствует храму или часовне, откуда мы получили clamor auxilium[2], — Иллюмината даёт сигнал сервочерепу: — Август, запусти передачу из храма в Отдохновении Святой Катерины.
Глаз загорается, внезапно заливая зал кроваво-красным блеском, после чего начинается запись. Звук плохой, голос приглушённый и нечёткий, но все безошибочно узнают треск пламени, как и характерный грохот тяжёлого болтера.
— …вление собираю… — передача негромкая, но, судя по хрипоте сестры, когда её голос пробивается сквозь звуки войны, становится ясно, что она кричит. — …ный шту… ские ма…
— Воспроизведи снова.
Приоресса качает головой.
— Ваша светлость, передача ещё не зако…
— Воспроизведи снова.
— Конечно. Август, повтори передачу с начала.
Со скрежетом механизмов череп перематывает запись, не убавляя громкость динамика, отчего передача на обратной прокрутке напоминает дьявольский визг.
— …мощный штурм… — Теперь в том, что следует дальше, ошибиться невозможно. — Демонические машины…
Танкрет хмурится.
— Враг смелеет в эти тёмные времена.
— Больше с Отдохновения Катерины вестей не поступало, — указывает приоресса.
— Но есть другие?
— Да, аббатиса-санкторум. Август, запусти передачу из…
— Давай вкратце.
— Падение Катрианы. Склеп в Рейкосе. Часовня Серебряного Черепа. Во всех докладах одно и то же. Внезапная атака еретиков-астартес и их культистов, чтобы связать сестёр боем, после чего следует опустошительный удар с воздуха.
— А потом?
— Тишина. Мы пытались связаться с ними всеми, но, похоже, враги способны лишить нас доступа к воксу дальнего действия везде, где им это нужно.
— Тогда зачем вообще оставлять нам связь?
— Они хотят, чтобы мы знали, что они делают, — говорит канонисса Лукрециана. — Они хотят, чтобы мы их боялись.
Слова многозначительно повисают в воздухе.
— Всё, чего они добьются, — это нашей ненависти. — В голове у Вал вспыхивает новая мысль. — Значит, еретики и культисты. Я видела их ударные крейсеры на орбите. Как они все оказались на планете?
— Мы полагаем, астартес высадились так же, как вы, — произносит Лукрециана. — В десантных капсулах прямо с кораблей, они достаточно маленькие, чтобы пройти сквозь оборону. Культисты появились более прозаичным образом. Были атакованы пенитенциумы в Галатриксе и Ойестре. На свободе оказались тысячи еретиков. — На бледных щеках канониссы появляется лёгкий румянец. — Вскоре после этого они уничтожили Костницу Люции. Я привела туда миссию, но мы опоздали. Огонь ещё горел — враги ушли совсем недавно. — Она морщится от горечи своих слов. — Они оставили в живых восемь моих сестёр, безглазых, лишённых языков и сломленных, так, чтобы мы обязательно их нашли.
Морвенн пытается прогнать образ из головы до того, как он заполнит её мысли, но тот успевает занять в них место. Она уже видела подобные картины, и менее ужасными они не становятся. На лбу выступает холодный пот, и Морвенн смахивает его перчаткой, отчего раненое плечо пронзает острая боль. Она сжимает зубы и считает до десяти. Сейчас не время для слабости.
— Аббатиса-санкторум, вы в порядке? — Приоресса, щурясь, встревоженно на неё смотрит. — Сёстры-госпитальеры ждут. Вы лучше послужите Богу-Императору здоровой, нежели раненой.
— В своё время. — Морвенн переводит внимание на Лукрециану. — Следы врага?
— Ни единого. — Канонисса поджимает челюсть. — Иначе я не сидела бы сейчас тут. Окажете ли вы моим павшим сёстрам честь, услышав их последние мгновения жизни?
Вал кивает.
На этот раз на записи звучит не голос, но нескончаемые крики умирающих. Она заставляет себя слушать, пока передача не обрывается.
— Смерть Святых нападает без предупреждения, — нарушает воцарившееся молчание приоресса. — В его атаках нет чёткой схемы — он налетает, предаёт всё огню, а когда сёстры умирают, быстро отступает.
— Его пустотного корабля нет?
Иллюмината кивает.
— Орбитальный ауспик засёк в пустоте мощный взрыв. Мы полагаем, что «Люкс Доминус» протаранил еретический корабль, уничтожив их обоих.
— Необычайно доблестное деяние, — говорит Лукрециана, и сердце Вал обрывается. В глубине души она надеялась, что «Люкс» и его капитан каким-то чудом выжили. Жестокая правда об их гибели оставляет во рту горький привкус и свинцовую тяжесть в животе.
— В его атаках должна быть схема. — Кастелян Танкрет пристально рассматривает шар. — Отметьте места ударов. Отобразите их высотность.
На сфере загораются огни, а также руны, указывающие высоту каждого участка, от часовен на уровне моря до удалённых горных храмов. В этой головоломке не хватает детали, и Морвенн понятия не имеет, где её искать. У неё идёт кругом голова, и внезапно в зале становится душно. Приоресса права — рана в плече только отвлекает. Она жестом подзывает к себе одну из сестёр-диалогус, стоящую недалеко от стола с картой.
— Пожалуйста, сообщи сестре-хирургеону Вероник, что я скоро к ней приду.
— Мудрое решение, аббатиса-санкторум. — Иллюмината снова указывает на сервочереп. — Но есть ещё одна передача, о которой вам следует знать. Август — храм Гудрун из Сломанного Клинка.
— …огромный… — На этот раз орущий голос практически тонет в треске пламени. — …головы… пикирует…
Приоресса поднимает руку, требуя её внимания.
— Слушайте.
Передача наполняется звуком, напоминающим падение занавеса. Целестинка Зафия настраивает чувствительность слуховой аугметики и, закрыв глаза, подаётся ближе к сервочерепу. Она хмурится.
— Это хлопанье крыльев.
Из вокс-установки вырывается демонический вопль.
— Это, — говорит Морвенн, когда отголоски шума стихают, — хелдрейк.
Смерть Святых взволнован. Лета понимает это по его быстрым, порывистым движениям, по резкости в голосе всякий раз, как он заговаривает. Он снял с правой руки перчатку, и кончики его вытянутых пальцев покоятся на отделанной серебром макушке украденного черепа святой, поглаживая его с несвойственной ему мягкостью.
День сменяется ночью. Тут, высоко в горах, воздух разрежённый, и последние лучи солнца окрашивают каменный склон в кроваво-красные тона. Древние залы храма уходят в толщу горы, фасад его высечен древними руками и восстановлен уже новыми, но то, что прежде было чертогом для молитв, ныне стало местом побоища. Рабочие присоединились к обитателям могил, однако их тела не удостоились надлежащего погребения в старинных усыпальницах. Нет, отрубленные головы теперь служат украшением поясов, держателей для трофеев и также палисада из металлических штырей, возведённого вокруг лагеря. Их тела свалены в кучу, расчленены либо жарятся на вертелах. В воздухе клубится густой дым и витает запах обугливающегося мяса.
Смерть Святых преобразил гробницы Цэлестиса по своему тёмному вкусу, сделав их настолько жуткими, насколько Лета вообще могла себе представить. Она задерживает дыхание и подкрадывается ближе, наблюдая, как он тянется за спину и, сняв с держателя верхний череп, покачивает его в бронированных руках. Неимоверным усилием воли она поднимает глаза и смотрит повелителю в лицо, и за долю секунды до того, как её нервы не выдерживают и девушка отводит взгляд, она успевает заметить, как его единственный, чёрный, как пустота, глаз с нечестивой пристальностью разглядывает череп. В его выражении есть нечто незнакомое, нечто, нехарактерное для столь нечеловеческого лица. Нечто сродни печали.
— Взгляни на них. — Тихий рык не предназначен для ушей Леты, но от голоса её всё равно пробирает озноб. — На тех, кто служит мне оружием в нашей войне всех войн.
К ним шагает чудовищный воин с шипастыми наплечниками и длинной красной прядью на макушке, с когтей на его правой руке капает кровь, а в левой болтается отрубленная женская голова. Замечая на себе взгляд Леты, он кривит безгубый рот в широкой улыбке, показывая заострённые зубы. Это существо создано для войны так же, как и её хозяин, но если Смерть Святых подобен тонкой рапире, то он напоминает грубый инструмент, силу без какого-либо изящества или красоты. За ним идут другие, собираясь толпой позади него, словно хищники, чующие скорое кровопролитие.
— Куда теперь? — Воин, голос которого низким хрипом доносится из вокс-решётки шлема, говорит с сильным акцентом. От Леты не укрылась особая манера речи членов банды, схожесть в том, как они отрывисто чеканят согласные и приглушают гласные, которой, однако, её хозяин не разделяет. — Что ты приготовил нам дальше, о Смерть Святых? Или теперь, получив трофей, ты растерял охоту к сражению?
У неё перехватывает дыхание. Проходят секунды, прежде чем Смерть Святых одним плавным движением, словно змея, поднимается на ноги.
— Скоро ты получишь свою долю крови, Йевгени.
— Крови. — Йевгени пренебрежительно выплёвывает слово. — Ты уже дал нам достаточно крови. Крови слабаков. Крови тружеников и верующих. Где битва, что ты нам обещал? Где дочери Трупа-Бога?
— Ты получишь всё, что было обещано. Скоро.
Лета забивается глубже в тени. Воздух вокруг её властелина темнеет, но другой воин будто ничего не замечает. Остальные еретики-астартес, видимо, ощутили надвигающуюся бурю — их руки опускаются на оружие, мышцы напрягаются для атаки.
— Сёстры лжебога в замешательстве, — продолжает Йевгени. — Ударим сейчас, и к восходу солнца мир утонет в океане крови. А он — тот, кто должен вести нас к крови и смерти, — занят этим отребьем…
Он тыкает пальцем в сторону Леты. Её захлёстывает приток адреналина, каждый инстинкт кричит ей бежать — но теперь она знает, что, если хоть на миг проявит слабость, её ждёт неминуемая смерть. Вокруг них начинают собираться остальные члены банды, привлечённые зреющим конфликтом. Даже люди-невольники отвлекаются от возведения палисада, оборачиваясь к группе со смесью любопытства и страха. Она замечает в тени Острова Отнимающего Черепа, внимательно следящего за происходящим с расчётливым выражением на уродливом лице. Лета знает, что он не питает любви к её хозяину, однако ему недостаёт храбрости, чтобы напасть на него самому, по крайней мере пока. Йевгени, похоже, таких сомнений не испытывает.
— И он не станет ничего делать!
— Я уже всё сделал. — Смерть Святых поднимает руку и указывает на свежие трофеи на держателе. — Я перебил их верующих. Разрушил их храмы. Сразил очередную святую. И сейчас мой план близится к завершению, пусть тебе и не хватает ума его понять.
— Твой план. Ну конечно. — Йевгени оборачивается и, словно актёр, разводит перед толпой руками. — Скажите-ка, братья, кто из вас ещё верит в план нашего властелина? Властелина, который так легко пожертвовал нашим пустотным кораблём.
— Молчать! — рявкает Мерток. — Когда Офелия VII будет наша, кто не даст нам отправиться к звёздам?
— Ах, брат Мерток. — Йевгени сплёвывает под ноги древнему воину. — Как всегда верный. Он обещает нам кардинальский мир, а сам позволяет недругам собраться в своей цитадели и спланировать наше уничтожение. Нужно ударить первыми. Нужно посеять в их сердцах такой страх, чтобы те, кто выжил, вспоминали о нас с ужасом ещё сотни лет. Нужно напомнить им, кто мы такие!
Смерть Святых указывает на Йевгени и раскрывает ладонь. Лета замечает отблеск света на летящем серебряном клинке, а затем воин отшатывается, и из его глотки брызжет кровь, когда нож входит в неё по рукоять. Отрубленная женская голова падает на землю — он вскидывает руку, чтобы выдернуть клинок, но властелин останавливает его одним словом.
— Нет. — От тёмной краски на его доспехе отражается свет костров. — Оставь его там. Я устал от твоего голоса. Что касается остальных, скоро вы получите свою резню. И если кто-нибудь забыл, что значит быть одной крови с Конрадом Кёрзом, я с радостью вам напомню. Лицом к лицу. Брат против брата.
Глаза Йевгени выпучиваются, как у лягушки, шея измазана кровавыми разводами от пальцев, дыхание вырывается утробным хрипом. Простой человек уже упал бы на колени, но Лета знает, что эти существа созданы из куда более крепкого материала, чем людская плоть. Она рыщет взглядом по тёмным закуткам в поисках Острова, задаваясь вопросом, не счёл ли коварный воин этот момент идеальным для нападения на её властелина, но он лишь одна из сотен чудовищных теней.
— И вы все. — Смерть Святых направляет взгляд на собравшихся воинов. — Ответьте мне — где лучше всего растёт страх?
— Страх растёт во тьме. В тишине. — Цепная глефа Мертока с гулом оживает. — И в ожидании.
Одним плавным движением Мерток срывается с места, и глефа полосует Йевгени по груди.
Нож выпадает из его горла, и на землю багровым водопадом хлещет кровь, когда Мерток наносит новый удар. Йевгени поднимает силовой коготь, но древний воитель для него слишком быстр и вторым взмахом отрубает ему руку в запястье. Оружие Мертока взмывает и падает с выверенной жестокостью, пока от еретика не остаётся лишь орущий, лишённый конечностей торс. Огромные воины подаются ближе, зачарованные разворачивающимся перед ними насилием. Лета представляет, как резня усиливается, как воины обращаются друг против друга в вихре ревущих клинков и пылающих силовых полей, однако никто не двигается, даже Остров.
— Довольно. — Смерть Святых сплёвывает в корчащееся лицо Йевгени сгусток слюны. — Заберите этого червя и поместите в саркофаг дредноута.
Йевгени орёт с новой силой, когда Мерток нагибается и хватает его за копну волос.
— Нет! Убейте меня! Убейте, трусы!
— Что касается остальных… — Смерть Святых кивает вверх и произносит череду резких слогов на незнакомом языке, от которого у Леты по коже бегут мурашки, как будто она вся покрыта извивающимся личинками. В звуке чувствуется нечто нечестивое, нечто, пятнающее душу и того, кто его произнёс, и того, кто услышал.
Но ещё ужасней становится ответ на него.
На вершине утёса, подобно гигантской летучей мыши, расправляет крылья чудовищное слияние демонической плоти и кощунственной машины и, откидывая две головы, издаёт протяжный вопль. Его металлическая чешуя отливает тем же маслянистым синим блеском, что и доспехи Повелителей Ночи, а зубы в пастях блестят, будто из хрома.
Смерть Святых поднимает кулак, и зверь взмывает ввысь. Небо разрывают две струи огня, такого горячего, что Лете, даже стоящей в ста футах внизу, обжигает кожу. Крылья его, напоминающие полог чернейшей ночи, скрывают за собой небо и тусклый свет едва различимых звёзд. Существо суть злоба, обретшая материальную оболочку, столь же омерзительное, сколь и грозное, и оно подчиняется только её хозяину.
— Бросите мне вызов, когда будете повелевать хелдрейком. — Высоко вверху зверь ревёт в ответ. — А до тех пор помните своё место.
ГЛАВА XVIII
Инфирмариум Конвента Санкторум представляет собой огромный комплекс подобающе оборудованных взаимосвязанных палат в западном крыле Конвента Санкторум, где госпитальеры ухаживают за своими пациентами. Сёстры, чьи лица скрыты под накрахмаленными покровами и масками респираторов, так что в узкую щель видны лишь их глаза, ищут у паломников признаки болезней или скверны. С той же тщательностью они осмотрели после прибытия и Алейну. Сестра-хирургеон, которой поручили о ней позаботиться, велела ей отдыхать и пить больше воды, прежде чем вернуться к обязанностям, — но никаких задач ей не поручали.
Прилёт со Святой Терры аббатисы-санкторум и новости об атаке вызвали в конвенте всплеск кипучей деятельности. Приоресса занята вопросами войны, и как бы Алейна ни старалась найти себе занятие, её только отсылают прочь и просят прийти попозже, когда текущая работа будет окончена. В конечном счёте дева возвращается в инфирмариум, дабы молиться у постели Пердиты о её скорейшем выздоровлении, но когда она оттягивает шторку ниши, где в последний раз видела серафимку, внутри всё оказывается другим. Пердита, лежавшая на медплите, исчезла, и вместо неё Алейна видит хирургеона в покрове, занимающуюся сестрой, которая сидит спиной к входу со стянутым с плеча нательником, показывая глубокую ожоговую рану в ореоле алой воспалённой ткани.
— Прошу прощения, сестра-хирургеон, — Алейна отступает к выходу. — Серафимка, которая лежала здесь…
Хирургеон — рослая женщина с высокими скулами и холодно-тёмной кожей под покровом, — не оборачиваясь, раздражённо отмахивается.
— Я же строго-настрого запретила мешать. Задавай свои вопросы в другом месте. Это деликатная работа.
— Прошу прощения. — Алейна разворачивается, чтобы уйти. — Я не хотела…
— Стоп. — Говорит не госпитальер, но сестра, которой та занимается, и повелительной нотки в её голосе достаточно, чтобы остановить как руки хирургеона, так и ноги Алейны. Дева поднимает голову и обнаруживает, что смотрит в знакомые тёмно-зелёные глаза.
— Аббатиса-санкторум, простите меня, я…
— Я сказала стоп. — Аббатиса кидает хмурый взгляд на хирургеона. — Не ты, если, конечно, не хочешь, чтобы мы проторчали тут всю ночь. Продолжай работу. А ты, сестра Алейна, — аббатиса жестом указывает ей обойти медплиту, чтобы она могла говорить с ней, не оборачиваясь, — нам с тобой нужно кое-что обсудить.
— Да, аббатиса-санкторум.
Даже без доспеха и с оголённым плечом Морвенн Вал излучает силу — и дело не только в проступающих под кожей тугих мышцах, и не в том, как она, не морщась, выдерживает прикосновения пальцев хирургеона. В юной аббатисе ощущается некая глубинная энергия, недоступная обычным смертным; дремлющее могущество, готовое пробудиться в любой момент. В бронекостюме она напоминала маяк праведной мощи, но теперь, без него, сила эта фокусируется подобно свету сквозь увеличительную линзу, горя оттого лишь ярче.
— Расскажи о том, что случилось в соборе.
Алейна закрывает глаза. Воспоминание туманное, но страх, что она тогда испытала, приходит слишком уж отчётливо. Ужас, который вызывало существо, выходил за границы боязни смерти, будто своим присутствием оно истончало пелену, не дающую имматериуму прорваться наружу. От одной лишь мысли у неё пересыхает во рту.
— Это был хелдрейк. Не истинный нерождённый, а демоническая машина, дышащая огнём…
— Многие из них дышат огнём. Нужно больше деталей, — говорит аббатиса, пока хирургеон разбрызгивает по ожогу на плече дурно пахнущий антисептик. Воспалённая плоть тут же начинает шипеть и исходить густой розоватой пеной. Аббатиса морщится от боли, прежде чем берёт себя в руки, хотя её лицо кажется малость бледнее, чем раньше.
— Да, аббатиса. У него было две головы…
— Обе с огнемётами?
— Да…
— Размах крыльев?
Алейна роется в памяти.
— Восемьдесят футов? Может, больше.
— Но не меньше?
— Это вряд ли.
— Значит, крупнее тех, с которыми я сталкивалась. — Аббатиса закрывает глаза, сжимая губы в тонкую, без кровинки, чёрточку, когда шестидюймовая игла на кончике мехадендрита хирургеона делает вокруг раны аккуратное кольцо из проколов. — Должна тебя поздравить, сестра-хирургеон. Теперь рана болит сильнее, чем когда я её получила.
— Вам предлагали обезболивающую мазь, аббатиса-санкторум. — Хирургеон, похоже, ничуть не смущена упрёком аббатисы. — Если решили, что не хотите…
— Заканчивай работу. — Аббатиса Вал переводит внимание обратно на Алейну. — Как вы выжили?
Дева пытается найти подходящие слова, чтобы описать момент трансцендентности, но в конце останавливается на самом простом объяснении.
— Нас спас Бог-Император.
— Паломники сказали, что ты стала проводником Его силы. — Вал щурится, изучая её оценивающим взглядом. — Экклезиархам уже отправлено послание, чтобы официально подтвердить свершённое чудо. Тебя ещё могут огласить потенциальной святой. Достойная компенсация за потерянный реликварий.
— Две сестры-воздаятельницы, они… — Алейна проводит языком по пересохшим губам. — Скажем так, мы решили, что у них будет больше шансов вернуть реликвию в безопасность самим. От них не было вестей?
— Нет. Пока что мы считаем реликварий утраченным.
Наконец мехадендрит с шипением обдаёт рану аббатисы облачком белого порошка, после чего сестра Вероник закрывает её чистой льняной повязкой с вышитыми литаниями исцеления. Аббатиса поднимается на ноги и поворачивается к госпитальеру.
— Мои благодарности. Как всегда, твои руки выполняют работу Бога-Императора.
Госпитальер склоняет голову.
— Я рада, что вы вернулись на Офелию VII, аббатиса Вал. — На её лице мелькает призрачная улыбка. — Но я буду молиться Богу-Императору, чтобы вы подольше не посещали мой инфирмариум.
— Всё в Его руках. — Аббатиса скрывает перебинтованное плечо под нательником, накидывает через голову рясу со стихарём и свободно перевязывает её в поясе. Она не прячет отросшие тёмные волосы под покровом, однако никто и так не принял бы её за обычную сестру. В броне она или без оной, каждое движение аббатисы выдаёт в ней превосходного атлета. — А мне пора вернуться к вопросам войны.
— Мои госпитальеры будут готовы, когда в них появится необходимость.
Аббатиса Вал кивает.
— Они определённо потребуются. Как и ты, сестра Алейна.
Облегчение накатывает на деву подобно холодной воде. Неважно, сколь тягостную задачу поручит ей аббатиса-санкторум, всё лучше неопределённости последних часов.
— Чем я могу служить?
— Ты пережила встречу с хелдрейком. — Аббатиса Вал щурится, буравя её пристальным взглядом, и Алейну снова посещает чувство, будто её оценивают. — Бог-Император сделал из тебя оружие. И я намерена им воспользоваться.
Морвенн вместе с сестрой Алейной идёт по клуатру к военной комнате, жалея о том, что сейчас не в своём бронекостюме. Приоресса клятвенно заверила её, что «Пургатор Мирабилис» вернут сразу, как только его очистят, освятят, а также зарядят для грядущего боя, однако восстановление машины, похоже, куда более трудоёмкое, чем её собственное. Плечо, несомненно, чувствует себя гораздо лучше после посещения сестры Вероник, но процедура отняла ценное время, которая она бы лучше потратила на подготовку к войне.
Теперь, когда боль ослабла и антисептики наконец начали действовать, её мысли стали острее, однако проблема Смерти Святых остаётся нерешённой. Имея под своим командованием хелдрейка, он может дотянуться до любого места на Офелии VII, а единственным свидетельством его перемещений служит цепочка горящих святынь и осквернённых храмов. Он перехватывает у неё инициативу, вынуждая реагировать, вместо того чтобы действовать, а для этой роли она не подходит совсем.
«Бог-Император, яви мне лицо врага, дабы я смогла очистить мир от скверны».
Но у Бога-Императора нет для неё ответа, и, возможно, неспроста. Это ведь она решила бросить Танкрета, чтобы попытаться спасти реликвию, и в итоге Смерть Святых скрылся во тьме, чтобы продолжать свои кровавые дела. Неважно. Скоро она его найдёт. Двери в военный зал при её приближении распахиваются настежь, и она входит внутрь, направляясь прямиком к столу в дальнем конце.
— Сообщите остальным, что я готова…
Морвенн замирает.
Они продолжили без неё.
В самом дальнем конце стола в окружении ореола света стоит кастелян Танкрет. Он широким жестом указывает Вал на стол, скрытый теперь древней пергаментной картой.
— Прошу, присоединяйтесь. Мы с вашими сёстрами добились успехов в определении местоположения еретика.
Морвенн шагает к столу, душа в себе закипающий гнев. Вопрос безотлагательный, и у них не было причин не продолжать разработку плана в её отсутствие — и всё же она считала, что без неё ничего не начнётся.
— Целестинка Зафия, я удивлена, что вы позволили возобновить совещание.
— Прошу прощения, благая аббатиса. Я виновата. — Впрочем, её жесты говорят об ином: «Кастелян Танкрет не хотел ждать».
— Данное обсуждение касается всех нас. Я бы не стала ничего планировать без вас, кастелян. Будьте добры оказать мне ту же милость.
— Время не ждёт. — Кастелян, похоже, не замечает её возмущения, поглощённый решением задачи. — Чем дольше мы ждём, тем больше разрушений он успеет учинить.
Он прав. Если продолжение военного совета в её отсутствие сделало их на шаг ближе к уничтожению Смерти Святых, то уязвлённая гордость — цена совсем невысокая.
— И вы выяснили, где он?
— Пока нет. — Приоресса Иллюмината, сидящая на другом конце стола, отрывается от карты. — Но появилось больше информации. Август, воспроизведи последнюю анимацию.
Сервочереп подлетает к шару. Его когитаторы пищат, а затем на миниатюрной планете как будто случайным образом расцветает череда взрывов.
— Августу удалось расшифровать присланный с орбиты инфопакет, — продолжает Иллюмината. — Мы полагаем, на начальном этапе вторжения план еретика заключался в подавлении космостанций многочисленными приманками. Пока управлявшие обороной Механикус пытались отличить настоящие цели от ложных, большая их часть успешно села, наводнив планету врагами. — В иллюзорной атмосфере вспыхивает ещё один взрыв, который в тёмном зале кажется ярким, как солнечный свет. — Ударный крейсер еретиков был уничтожен, но перед столкновением с «Люкс Доминус» он несколькими орбитальными ударами разрушил комплекс обороны и спутники связи в одном районе.
Иллюмината снова даёт сигнал сервочерепу, и по шару начинает расползаться зелёно-чёрная штриховка, словно масло по глади воды, пока она не скрывает гористый участок радиусом в сотню миль к западу от конвента.
— И почему он был так избирателен? — задаётся вопросом Зафия. — С высокой орбиты Смерть Святых мог полностью уничтожить всю вокс-систему Офелии. Неужели ему не хватило времени это сделать?
— Не думаю. — Канонисса Лукрециана переводит взгляд с шара на пергаментную карту, водя пальцем по чернильным контурам. — Он нарочно позволял сообщениям достичь нас практически с каждого атакованного района. Его тактика была ясной с самого начала — посеять страх и постоянно держать нас на шаг позади.
— Что там находится? — Морвенн вытягивает шею, чтобы взглянуть на карту.
— Горная местность. — Лукрециана обводит соответствующий район указательным пальцем. — Там есть несколько древних храмов, построенных в ранние дни колонизации. Сейчас он относительно малозаселённый.
— Тем не менее, — рокочет Танкрет, — если еретик потрудился скрыть его от нашего взора, мы должны пролить на его секреты свет.
— Согласна. — В голову Морвенн приходит мысль, зажигаясь подобно огню свечи. — Приоресса, пусть твой сервочереп покажет места атак Смерти Святых.
— Конечно, аббатиса-санкторум, хотя в них не видно никакой схемы, чтобы…
— Вот именно. Никакой схемы не видно.
— Хелдрейк… — начинает Зафия, но Вал качает головой. — Он не может перевезти всю армию. Повелители Ночи пользуются иным путём. — Она переводит взгляд на приорессу. — Отобрази катакомбы под поверхностью планеты.
Багровые линии расходятся по парящему миру узором ветвящихся вен. Крупнейшие пролегают через континенты, самые маленькие формируют между ними тонкие, с волос, паутинки. На их стороне планеты видны три ярких узла, наибольший из которых соответствует Конвенту Санкторум, второй, почти такой же светлый, — прецептории Пресвятой Девы-Мученицы на дальнем востоке, а третий мерцает посреди тёмного поля, именно там, где Повелители Ночи ослепили авгуры.
— Храм-святыня в Цэлестисе, — говорит Морвенн. — Как ты и сказала, канонисса, район был заселён в седую древность. Пещеры под ним связывают каждый собор, святилище и конвент на Офелии VII. Он пользуется ими, чтобы обойти нашу оборону.
Кастелян поднимается в полный рост.
— Теперь мы знаем, где враг. Я займусь подготовкой войск.
Морвенн кивает.
— Тогда нам следует обсудить подступы…
— Нет нужды.
Его ответ застигает Вал врасплох.
— В чём нет нужды?
— В дальнейших обсуждениях. И дискуссиях.
— Нет, нужда есть. — Морвенн тыкает пальцем в неспешно вращающийся шар. — У него хелдрейк. Любая наземная атака закончится, не успев толком начаться.
— Моим «Громовым ястребам» не составит труда с ним справиться.
— А если нет? — В комнате повисает тишина, внимание собравшихся приковано к быстрому обмену слов между военачальниками. — Он на возвышенности, в лучшей позиции. Нас заметят издалека.
— Мы здесь для того, чтобы вытащить его из теней, аббатиса-санкторум, а не прятаться в них самим.
— Нужно найти другой способ. Он использовал катакомбы, чтобы миновать нашу защиту. Почему нам не поступить так же и тем самым лишить его сильнейшего оружия в арсенале?
— Мы с братьями поклялись защищать честь Бога-Императора. — Губы кастеляна кривятся. — А вы хотите, чтобы мы ползали в тенях, как крысы. — Он качает головой. — Я сказал, дискуссиям конец, аббатиса-санкторум. Ваши слова я услышал. Повторять их нет необходимости.
И тогда на Морвенн нисходит озарение. Она считала, что они ведут обсуждение как командиры двух союзных сил. Танкрет, похоже, видит всё в ином свете.
— Кастелян Танкрет. — Морвенн тщательно подбирает слова. — Вы с братьями неутомимо защищали Офелию VII. Я осознаю, какое бремя вы несли без единой жалобы. Но Адепта Сороритас подчиняются не вам, а мне.
Танкрет оборачивается, широкими плечами заслоняя льющийся в окно-розу свет, и внезапно кажется уже не столько человеком, сколько живым оружием.
— С этим я не спорю. Но войны ведут не комитеты. Они требуют единоначалия и беспрекословного подчинения одному человеку.
— И, я так полагаю, этот человек — вы?
— Я — сын Дорна. — Он не утруждается дальнейшими объяснениями. Но, с другой стороны, в них и нет нужды.
— Тогда, как вы сказали, кастелян, дискуссия окончена.
— Я рад, что мы пришли к согласию. Ваша мудрость и скромность делают вам честь. Брат Меча Балиан, убедись, чтобы аббатиса получила всю информацию и помощь, необходимую для подготовки к миссии. Я пришлю весть, когда мы будем готовы к наступлению.
— Вы имеете «Громовые ястребы». У меня таких машин нет. Я хочу голову еретика не меньше вашего, но я не пошлю сестёр в пасть дракону, лишь бы её добыть.
От удивления у кастеляна отвисает челюсть.
— Вы не собираетесь присоединяться к атаке?
— Посылайте братьев на самолётах, раз вам так хочется. — Вал бестрепетно встречает его льдисто-синий взгляд. — Я поведу сестёр через катакомбы и ударю снизу.
Лицо Танкрета становится твёрдым, как камень.
— Значит, придерживайтесь своих клятв, аббатиса-санкторум, а я займусь своими. Если того пожелает Бог-Император, мы встретимся уже над трупом Смерти Святых.
АКТ III
Книги мучеников
ГЛАВА XIX
Алейна стоит возле аббатисы и наблюдает за тем, как в большом каменном чертоге под конвентом собирается Гвардия Санкторума. Они поделены на две группы: те, кто пойдёт вместе с облачённой в величественный золотой бронекостюм аббатисой-санкторум, и те, что останутся под началом приорессы Иллюминаты. Установленные на ранцах жаровни горят подобно огненным маякам, между тем как древние скульптуры осуждающе взирают на воительниц с могил прошлых аббатис. Если верить историям, большинство тех саркофагов пусты, а кости святых мучениц устилают бессчётные зоны боевых действий, и всё же статуи несут своё мрачное бдение, растянувшись неразрывной цепью до самой Алисии Доминики.
В воздух взмывает херувимчик, сжимая в руках развевающиеся полоски пергамента, и пролетает сквозь цветастые лучи света. Хотя они находятся в сотнях футов под землёй, стены украшают стекломозаичные фрески шести матриархов, подсвечиваемые сзади потайными люменами. Гигантский орган выдаёт первые грохочущие ноты «Молений войне», и мигом позже к нему присоединяются гармоничные голоса сестёр.
— Будь щитом моим, Владыка Терры.
Алейна позволяет музыке увлечь себя и вливается в хор, распевая с остальными девами, пока гимн не подходит к концу. Аббатиса опускает визор и включает громкославитель.
— Сёстры Адепта Сороритас! — В громадном зале воцаряется неподвижность и тишина, если не считать гулкого эха от усиленных воксом слов аббатисы. — Я призываю вас сдержать священную клятву — отправиться со мной на защиту святой земли. Вы откликнетесь на зов?
Ответ раздаётся в громогласный унисон.
— Да!
— Тогда услышьте мои слова. На Офелию VII пришёл еретик. Он сжигал наши храмы, крал наши реликвии, убивал наших сестёр. Он хочет забрать наш мир себе. — Её слова разлетаются по пещере и возвращаются назад отрывистыми отголосками. Храмы. Реликвии. Сестёр. Мир. — Этого нельзя допустить. — Она бьёт ободом пики Озаряющей по полу. — Мы выступаем на войну, дабы показать ему ошибочность его путей. Заставить заплатить кровью за нанесённые обиды. Очистить кардинальский мир от его скверны. Вы выступите со мной?
— Да!
— Вы будете сражаться со мной?
— Да!
— За матриархов и Бога-Императора!
— За Бога-Императора!
С рокотом, дрожью проходящим сквозь гранитный пол, огромные бронзовые двери, что ведут в катакомбы, отворяются настежь. Звучит пронзительный, как благовест, рёв фанфар, и воительницы, которые должны остаться, расступаются, чтобы пропустить более удачливых сестёр. Алейна идёт в полушаге за аббатисой-санкторум, мимо почтительно склонённых голов и сложенных аквилами рук, и при мысли о том, что ждёт впереди, её сердцебиение ускоряется.
Бог-Император, сделай меня достойной в их глазах. Либо подари быструю смерть на твоей службе.
Речи и фанфары вскоре сменяются мерным топотом бронированных ботинок по камням. На первых порах катакомбы широкие, с одинаковыми сводчатыми потолками и холодными гранитными стенами усыпальниц, но после того, как Морвенн с армией проходит под стеной-палисадом, свод понижается, а люмены тускнеют, янтарное свечение с мерцанием оживает впереди колонны и гаснет сразу, едва та их минует.
А ещё везде взрывчатка. Вдоль стен по обе стороны тянутся фицелиновые заряды, соединённые тончайшими серебряными проводами, — их достаточно, чтобы превратить весь Конвент Санкторум в гору щебня по одному слову, если возникнет такая нужда.
Её слову.
Если будет на то воля Трона, этот день никогда не наступит.
Две оставшиеся целестинки из почётной гвардии Морвенн идут по правую руку от неё, старшая сестра Керем из Кровавой Розы и сестра Алейна — слева. Окружающее их войско отличается от того, с которым она шла подобным образом в последний раз. Старые реликвии несут незнакомые ей сёстры; те, кого она знает, выглядят на десять лет старше: их лица изрезаны глубокими морщинами от усталости и страданий, между тем как другие ещё совсем юны и изнывают от нетерпения, совершенно не закалённые войной. Половина видела слишком мало, вторая половина — слишком много.
И ещё загадка Алейны. Вал косится на сестру, молча идущую вперёд. Она совсем не похожа на живую святую, даже на раннем этапе пути к преображению. Где её истовость, где святое рвение, что должно ярко гореть в глазах девы? После свершённого чуда Алейна кажется больше напуганной, нежели изменённой.
— В чём дело, ваша милость? — спрашивает воительница.
Морвенн вдруг понимает, что пялилась на неё слишком долго.
— Ни в чём. — Она отводит глаза. — Просто думаю о демонической машине. О том, как ты выжила в атаке на собор. Я молюсь, чтобы Бог-Император благословил тебя такой честью ещё раз.
Алейна кивает.
— Я молюсь, чтобы оказаться достойной.
— Он сделал тебя инструментом Своей божественной воли. Лучшего свидетельства того, что ты достойна, не существует.
Алейна тупит взор, как будто похвала скорее её смутила, чем подбодрила.
— Благодарю вас, аббатиса.
— Благодари не меня, а Его.
Они встречают первых врагов менее чем в дне пути от бронзовых ворот. Сёстры идут по глубинному уровню катакомб, где ещё можно свободно путешествовать, не привлекая внимания хелдрейка, когда сверху слышатся крики — человеческие, судя по тембру и громкости, но звучащие с сумасшедшей неистовостью.
— Культисты. — Ксения проецирует с запястного ауспика план катакомб, показывая позицию колонны и землю над ними. — Мы под усыпальницей Шести Святых Ран.
От долетающих сверху несвязных воплей кулаки Вал невольно сжимаются на ручках управления бронекостюма. Из вокса в шлеме резко доносится голос Лукрецианы.
— Приказы, аббатиса-санкторум?
— Идём дальше. Тихо.
Лукрециана шумно втягивает воздух.
— Они оскверняют могилы благодетельных мертвецов.
— Я знаю, чем они заняты. — Морвенн очень хочется скомандовать атаку, хочется смыть скверну с могил кровью, но она не может, пока впереди ждёт главная цель. — Следуем плану.
— Вы это допустите? — сдавленным голосом спрашивает Лукрециана.
— Мы не можем так просто себя выдать. Даже ради мёртвых.
Но, как бы сильно Морвенн ни старалась себя сдерживать, всё оказывается тщетным. Колонна не проходит и мили, как перед ними предстают новые следы надругательства. Неведомые руки изрисовали стены кощунственными символами; в воздухе, прежде сухом и исполненном благочестия, теперь витают запахи людского пота, испражнений и крови. Вал приказывает отряду идти дальше, пока звук человеческих голосов не становится таким громким, что кажется, будто они совсем рядом, — а затем туннель резко сворачивает влево, и недруг наконец показывает своё лицо.
Зал в конце коридора раньше мог быть естественной пещерой, грубо вытесанный сводчатый потолок едва различим в тусклом свете, отбрасываемом факелами и чадящими кострами. Стены усеяны многочисленными нишами-сотами, — ранее они хранили мощи людей, а теперь завалены грязными одеялами и объедками, — и занимают их отнюдь не мертвецы. Люди не похожи на сектантов, с которыми она столкнулась при штурме собора. Те были бледными оборванцами с примитивным оружием, тогда как эти отличаются пугающей схожестью, а их лица скрыты под бронзовыми масками с шипами и рогами. У некоторых уже появляются стигматы скверны, из плоти пробиваются странные выросты, напоминающие зачаточные конечности.
Морвенн поднимает пику Озаряющую.
— Во имя Бога-Императора! — кричит она. — В атаку!
— Смерть дочерям Лжеимператора! — долетает крик из стен пещеры, и культисты устремляются вперёд. Их предводитель — рослая женщина с автопистолетом и жуткого вида цепным ножом — носит маску с двумя завивающимися рогами, а на её теле чётко видны метки Хаоса. Воздух наполняется болтерным огнём, и первые бегущие враги падают в фонтанах крови, но второй ряд по инерции проносится по разорванным останкам товарищей. Вал направляет бронекостюм к ним, давя металлическими ступнями черепа и бедренные кости прежних обитателей склепа, однако у неё нет времени оплакивать их утрату. Мир заливает синева, когда в энергетическое поле попадает болт-снаряд, — а затем она врезается во вражеский строй, и битва разгорается всерьёз.
Пика Озаряющая вспыхивает подобно маяку и, оставляя в воздухе сияющую полосу, пронзает тело первого еретика. Он падает, разрезанный от плеча до пояса, и Вал поворачивается к следующему, продолжая аккуратно и точно орудовать копьём. Впрочем, несмотря на длину пики, не дающей врагам подступить к ней вплотную, и энергетическое поле, без труда отражающее пули, еретики напирают без мыслей о самосохранении.
— Аве Доминус Нокс! — отражается от стен безумный клич.
Группа неприкосновенных целестинок, распевая подле неё величальную песнь, силовыми алебардами разрубает плоть и броню синхронно с её собственными ударами, и Морвенн, охваченная пылкой истовостью, присоединяется к хору.
— Я — копьё, что разит в святом гневе!
Еретик с ручным огнемётом умирает от удара пикой в горло.
— Я — щит, что отводит удары в сторону!
Падает другой враг, разрезанный в поясе. Морвенн делает ещё шаг, и сёстры следуют за ней, когда сверху с треском обрушивается шквал автоматного огня. Пули стучат о щиты неприкосновенных и испаряются на энергетическом экране «Пургатор Мирабилис», однако теперь бой приобретает новое измерение. Может, сектанты и не боятся умереть за нечестивых хозяев, но они дерутся слаженно и обдуманно, в отличие от их предшественников.
— Я — горящий факел, что озаряет тьму!
К ней летит фраг-граната. Она отбивает её щитом обратно во вражеские ряды, где та взрывается в фонтане кровавых осколков. Воздух наполняется пороховыми газами, и, хотя ряды культистов редеют, автоматы продолжают стрекотать с прежней интенсивностью. Женщина в половинчатом нагруднике с разбегу прыгает на Вал, отталкиваясь от земли на добрых четыре фута, и вскидывает для удара нож. Единственный снаряд из «Фиделиса» разрывает её, словно сретенский фейерверк.
— Аве Доминус Нокс!
Кощунственные слова оскорбляют высокую готическую речь, предназначенную для слов веры, а не прославления еретиков и предателей. Очередь пуль активирует щиты бронекостюма, и Вал запускает одну из вновь установленных ракет, мгновенно превращая стену вместе с альковами в дымящиеся руины.
— Вашим хозяевам нет до вас дела! — Морвенн обрушивает орудийный щит на культиста, слишком смелого или глупого, чтобы держаться на расстоянии, и тот со сломанной шеей отлетает в воздух. К ней бежит ещё один, сжимая в руках знамя из освежёванной кожи, увенчанное черепом с ещё гниющей плотью, и Морвенн разрывает сектанта вместе со стягом единственным выстрелом. — Они вас обманули! — Следующий умирает у неё на копье. — Продали ваши души своим лжебогам!
Своим яростным натиском аббатиса расчистила пространство вокруг бронекостюма и использует передышку, чтобы оценить ход боя. Ряды сектантов тают, но боевой порядок потерял всякую целостность, Адепта Сороритас и еретики дерутся теперь в ожесточённой рукопашной. Где чемпион культистов? Она оглядывает поле битвы в поисках женщины в рогатой маске и замечает её вместе с десятком последователей, атакующих пару Сестёр Битвы из Пресвятой Девы-Мученицы, которые отбились от своего отряда. Вал видит, как один болтер системы Годвина — Де’аза смолкает, и устремляется вперёд. Будто «Носорог», она на полной скорости врезается в группу с тыла и расшвыривает полуголых сектантов во все стороны.
— Я — чемпион истинных богов! — Ротовая прорезь бронзовой маски щерится в глумливой улыбке, сделанная так, чтобы искажать голос женщины до нечеловеческого вопля. Она открывает огонь из автопистолета и быстро сокращает расстояние, метя цепным ножом в ноги «Пургатор Мирабилис». Морвенн уходит от удара, но чемпион еретиков уже приблизилась вплотную, молниеносно кидаясь из стороны в сторону и рубя цепным ножом по задней части левого колена бронекостюма. Адамантиевая пластина прочная, но за ней находится уязвимое гнездо кабелей и шлангов. Морвенн бьёт копьём, но сектантка отскакивает назад с проворством бойца из ям. Выжившие еретики обступают её кольцом, атакуя наскоками, как псы, пытающиеся повалить дикого грокса, и Вал впервые ощущает укол страха. Она не боится умереть, однако мысль о том, чтобы встретить смерть, не исполнив свой долг, подталкивает её к действию.
Морвенн разворачивает «Пургатор Мирабилис» влево, попутно открывая шквальный огонь из болтера. Несколько еретиков падают, а прочие отступают, в том числе предводительница. На этот раз аббатиса не колеблется и сосредоточивается на женщине в скалящейся маске, игнорируя пули, которые пробивают энергетический барьер и заседают в броне.
— Ты не чемпион! Твои боги ложны!
Женщина отпрыгивает, чтобы избежать удара копьём, но задевает древний череп и валится на спину, отчего маска слетает с её лица и со стуком бьётся оземь. Слаженные болтерные очереди подсказывают Морвенн, что почётная гвардия уже рядом, помогает добить оставшихся сектантов, и она идёт вперёд, пока не нависает над лидером еретиков.
Первый удар пикой выбивает у неё автопистолет, второй отрубает руку с ножом в локте.
Копьё опускается в третий и последний раз.
Смерть женщины не доставляет Морвенн радости. Ещё секунду назад она бы снесла еретичке голову с поющим от святого торжества сердцем, но когда битва заканчивается, с ней проходит и свирепое упоение. Поле брани, что казалось ярким вихрем огня и славы, превращается в очередной склеп, заполненный мёртвыми и умирающими, — и не все истекающие кровью тела принадлежат врагам. Госпитальеры Вероник уже занимаются ранеными, помогая тем, кого можно спасти, и оказывая милосердие Бога-Императора тем, кого нельзя. Её разношёрстная почётная гвардия цела и невредима, но одна из целестинок Лукрецианы получила крайне серьёзные увечья. Морвенн молча смотрит, как канонисса снимает шлем и обменивается с умирающей женщиной парой слов, после чего обрывает её мучения болтом в голову.
— Займитесь ранеными, затем идём дальше.
Керем из Кровавой Розы направляет болт-пистолет в дальний закуток помещения, где долговязый юноша в сектантских лохмотьях крадётся среди мусора к входу в туннель. Выстрел разрывает ему колено, и он с воплем валится на землю.
— Мне его допросить?
— Нам от них ничего не надо. — Что нового мог сообщить им культист? Он пытался сбежать. Следует предполагать, что остальные последователи его лжеверы поступили так же, и последняя надежда на то, что ей удастся добраться до Смерти Святых незамеченной, угасает.
— Как прикажете.
Второй выстрел Керем обрывает крики сектанта. Морвенн пробует помолиться, но слова не лезут в голову. Вместо этого ей на уста приходит проклятье, горькое, как желчь, и острое, как плеть кающегося.
Все эти грехи я возлагаю к твоим ногам, Кол Ракул. Каждый выпущенный святой болт. Каждую каплю пролитой крови. Каждую павшую Сестру Битвы.
И ты кровью заплатишь за всё.
ГЛАВА ХХ
Кастелян Аймар Танкрет знает, где находится «Лакессит», даже не открывая глаз. По работе двигателя он с лёгкостью определяет ускорение «Громового ястреба» — хотя изменение такое незаметное, что уловить его способен только обострённый слух Адептус Астартес, — а чувствительное внутреннее ухо позволяет засечь самые незначительные вертикальные и боковые смещения. Столько воды утекло с тех пор, как он влился в ряды братства, что Танкрет уже не помнит, каково быть смертным, неуверенным ни в скорости, ни в местоположении самолёта. Неуверенность — это роскошь, которой он больше себе позволить не может. Теперь он должен оставаться решительным, ибо альтернатива — смерть. Братья Адептус Астартес вынуждены стоять в стороне от простого люда, готовые отдать всё ради человечества, к коему никогда не смогут вернуться.
Если аббатиса Вал сдержала слово — а он, несмотря на все их различия, в этом не сомневается, — Гвардия Санкторума уже должна находиться в катакомбах. Его план прост в своей прямоте: «Громовые ястребы» расправляются с хелдрейком, после чего он с наземными силами окружает группировку Повелителей Ночи. Если Смерть Святых там, он встретит конец на острие меча Танкрета, а если нет, то уничтожение ключевой оперативной базы станет для еретика ударом, от которого тот не оправится.
«Громовой ястреб» забирает на четыре градуса правее и на пять выше. По расчётам Танкрета, они войдут в зону молчания через несколько секунд. Боевые братья нетерпеливо ёрзают, напрягаясь в сбруе, словно рвущиеся в бой звери. Из вокс-передатчиков гремят железом фанфары, и все головы поворачиваются к нему, ожидая вдохновляющих слов.
Он их не подведёт. Ни сейчас, ни в грядущем сражении.
— Сыны Дорна! Мы летим на войну, дабы изгнать нечестивых Повелителей Ночи со священнейшего из кардинальских миров! Эти лжеастартес некогда называли себя сынами Повелителя Человечества. Они получили ценнейший из даров и швырнули его Богу-Императору в лицо, отвергли все Его милости, пали с высочайшего пика в надир бытия. Они связались с демонородцами и презреннейшими из еретиков. За это мы повергнем их и изгоним из бьющегося сердца Империума навсегда!
Боевые братья ревут под аккомпанемент надрывающихся двигателей «Громового ястреба», почти достигшего наивысшей точки полёта.
— Закрепить магнитные замки, — с трона пилота доносится голос технодесантника Тибериаса. — Через пять секунд открываю задний люк.
Тибериас не удосуживается начать обратный отсчёт. Танкрет отстёгивает ремни и примагничивает подошвы ботинок к палубе, прежде чем задний трап откидывается и «Лакессит» резко уходит вправо. Вены кастеляна наполняются адреналином, а двойные сердца ускоряют бой при виде хелдрейка, волочащего за собой шлейф чёрного дыма.
— Вы видите, братья мои? Мы нашли врага!
За кормой сверкают высокомощные лазерные лучи, пока самолёт продолжает набирать высоту. Хелдрейк скрылся из виду, но Танкрет слишком искушённый тактик, чтобы решить, будто он улетел. Вокс-фанфары гремят снова, призывая готовиться к бою.
— А теперь пусть он вкусит наш гнев!
С выворачивающей нутро стремительностью «Громовой ястреб» глушит двигатели. Нос кренится вниз, и в следующую секунду они уже камнем падают к земле. Аугметические сочленения в силовом доспехе кастеляна гасят перегрузки так быстро, что он даже не успевает пошевелиться.
— Приготовиться!
Открытый задний люк направлен к небу, в котором то и дело мелькает тень второго «Громового ястреба», несущегося следом в головокружительном пике. Танкрет мысленно вычисляет ускорение и дистанцию. На такой скорости вероятность ошибки растёт, но, по его подсчётам, у них есть десять секунд, прежде чем «Лакессит» выровняется, семь до прыжка…
— Бог-Император с вами, братья мои, — говорит Тибериас. Угол наклона резко уменьшается, «Громовой ястреб» выравнивается, и серый гранит проносится в паре ярдов под шасси.
Четыре секунды до выброски.
Танкрет отключает магнитные замки на сабатонах и шагает к корме.
Три.
Земля так близко, что он может её коснуться. По дисплею шлема бегут ярко-зелёные руны, и быстрый расчёт когитаторов подтверждает уже произведённый им в уме.
Две секунды до высадки.
Одна.
Затем хелдрейк оказывается над ними, затмевая солнце, и вся долина погружается в тень. Размах его крыльев достигает сотни футов, две длинные шеи отведены назад, в разверстых пастях ящеричных голов уже разгорается нечестивый огонь.
Он прежде никогда не видел такого большого хелдрейка, и тем более двуглавого. Противоестественные синие молнии пляшут на его биомеханических крыльях, пробегают по шипам на хребте и жалу на кончике бьющего хвоста — но глазеть больше некогда.
— Вперёд! — воксирует технодесантник. — Да ускорит вас Бог-Император!
Двумя широкими шагами кастелян переступает порог и падает к земле, врываясь в битву первым, как того требует его священный долг и позволяет право. Он приземляется в низкой боевой стойке, так что от удара по серым камням, словно солнечные лучи, разбегаются трещины, и остальные братья один за другим спрыгивают следом. «Громовой ястреб» уже поднимается, попутно посылая в хелдрейка яркие лазерные лучи из тяжёлой пушки. Зверь свирепо ревёт одной пастью, между тем как второй изрыгает пламя, однако десантный корабль слишком стремителен и благодаря мощным двигателям и быстрым маневровым приводам остаётся вне зоны досягаемости монстра. В пятидесяти ярдах позади с грохотом высаживается ещё один отряд Храмовников, и «Гнев Дорна», второй «Громовой ястреб» под началом кастеляна, присоединяется к воздушному бою, оставляя за собой вихрящийся дымный след.
— Пусть они охотятся на зверя, — говорит Танкрет. — Мы же загоним своего врага.
Туннель за разрушенным склепом смыкается, потолок становится таким низким, что установленные в плечах «Пургатор Мирабилис» жаровни оставляют на нём двойной сажевый след, а стены до того узкими, что сёстрам приходится идти по две в ряд. Алейна обнаруживает себя шагающей позади аббатисы рядом с Зафией, между тем как Ксения и Керем следуют сразу за ними.
Эти коридоры в последние годы не использовались, но украшающие стены росписи — сцены побед Бога-Императора над врагами, Его вознесение на Золотой Трон, великое сражение за Святую Терру — выдержали испытание временем, лишь чтобы стать жертвами еретиков, которые превратили туннели в свой дом. Что ещё хуже, надругались над ними не без таланта. Глаза Бога-Императора выкрашены в чёрный цвет, Его благородное лицо перерисовано так, что теперь скривлено в злобе и презрении, и даже обращённые кверху лики верующих имеют глупый и слабый вид. Такое чувство, что художник приставил к изначальному шедевру проклятое зеркало, после чего отразил то, что в нём углядел.
— Это место осквернено. — Зафия складывает на груди аквилу. — Когда мы повергнем Смерть Святых, уйдут месяцы, чтобы вернуть ему прежнюю чистоту.
— Если её вообще можно вернуть. — Ксения переводит взгляд на карту ауспика. — Лучше засыпать туннели полностью. Мы сможем вырыть новые.
— И кто этим займётся? — Зафия резко взмахивает руками, подчёркивая вопрос так, как это не удаётся её невыразительному голосу. — Пенитенциумы пусты.
— Грешники найдутся всегда. — Керем из Кровавой Розы пожимает плечами. — Или паломники, готовые заслужить милость Императора тяжким трудом.
Алейна оглядывается на росписи, и по её спине пробегает холодок. Чёрный как ночь взор осквернённого Императора как будто следует за ней, жуткий и всезнающий. Даже если его скроет новый слой краски, думает она, зло всё равно пробьётся наружу, очерняя всё, что бы ни нарисовали поверх него. Стены придётся счистить до голой скалы, прежде чем грех получится убрать — а может, не хватит даже этого.
Ксения легко подталкивает её в спину.
— Не стой, сестра. Ты тормозишь колонну.
— Конечно, целестинка. — Алейна отводит взгляд от кощунственного изображения и ускоряется. — Прошу прощения.
— Лучше на такие вещи не засматриваться. — Из всей почётной гвардии аббатисы Ксения ближе всех к Алейне по возрасту, хотя и ведёт себя с недостижимой уверенностью и зрелостью, невзирая на молодость. — Нужно спешить.
Аббатиса Вал набрала скорость, и её золотой бронекостюм уже вырвался далеко вперёд. Алейна переходит на трусцу, Ксения за ней, и остальные сёстры постепенно тоже срываются на форсированный марш.
— Вижу впереди свет. — По общему вокс-каналу вдруг раздаётся голос аббатисы.
— Этого не может быть. — Ксения сверяется с картами. — Нам нужно пройти ещё много миль.
— Ошиблись поворотом? — спрашивает Зафия.
Ксения качает головой.
— Невозможно.
— Тогда что…
В туннель врывается холодный свет, когда «Пургатор Мирабилис» выходит на открытый участок. Алейна спешит следом и неожиданно для себя оказывается посреди чуждой местности. Такое чувство, будто с небес опустилась огромная рука и зачерпнула пригоршню земли, оставив пустой безликий провал из серых камней и клубящихся над ним ещё более серых туч.
— Здесь стояло аббатство. — Керем озирается по сторонам, не веря своим глазам. — Миссия из пятидесяти сестёр во главе с палатиной Имогеной. Я была тут месяц назад…
— Видимо, с тех пор его посетил кое-кто ещё, — ровным голосом отзывается аббатиса Вал.
Алейна моргает, пока визуальные сенсоры шлема пытаются адаптироваться к резкому изменению освещения. Камень почернел от гари и весь покрыт бороздами от когтей, где демоническая машина развалила аббатство и уничтожила внутренние помещения, оставив лишь разбитые стены без крыши.
— Куда теперь? — Аббатиса уже идёт по бесцветной земле, а Гвардия Санкторума рассеивается следом. Алейна также делает шаг, как вдруг у неё под ногой смещается камень, и она инстинктивно подбирается, чтобы не сломать лодыжку или травмироваться как-то похуже, но прежде чем дева успевает упасть, на её руке смыкается перчатка.
— Осторожней, — бормочет Ксения, после чего говорит уже громче, — туннели должны вести дальше на север.
Алейна оглядывает северный склон кратера. Среди обломков что-то движется, и, вскинув болтер, она видит проворную тощую фигуру с крапчатой, как у пролежавшего день трупа, кожей.
— Что это такое? Это человек?
Ксения загоняет в болтер новый магазин.
— Когда-то им был.
— Проклятые мутанты Хаоса, — мрачным тоном произносит аббатиса-санкторум. Из теней вылезает всё больше мутировавших культистов с искажёнными, осквернёнными до неузнаваемости телами. Из выпуклых лбов торчат рога, вместо рук растут хлёсткие щупальца или огромные клешни, некоторые по-прежнему носят лохмотья, что раньше были робами кающихся, а у кое-кого даже остались сросшиеся с лицами железные намордники. У одного за плечами видна пара рудиментарных крыльев, которые яростно трепыхаются в воздухе, тщетно пытаясь оторвать его от земли. Он поворачивает голову к Алейне, неестественно широко распахивает бородатую челюсть и издаёт резкий вопль.
— Держать строй! — Аббатиса Вал поднимает тяжёлый болтер, когда орда срывается вперёд, и срезает первый ряд шквалом снарядов. Алейна целится из собственного оружия и открывает огонь одновременно с целестинками, каждым выстрелом разрывая осквернённые тела. Вокруг них разлетаются ошмётки разжиженного мяса, но толпа неумолимо прёт дальше, от жажды крови не обращая внимания на потери.
Она стреляет снова. Ближайший культист исчезает в багровой дымке, прежде чем перед её глазами проносится мертвенно-серый кулак с блестящим серебряным кинжалом. Алейна отбивает клинок стволом, но под массой тела сектанта валится на землю с такой силой, что у неё из лёгких вышибает воздух. Над ней разверзается рот со слишком большим количеством зубов, и ржавый нож бьёт в дюйме от глазной линзы, соскребая со щеки шлема краску. По визору секут когти — она пытается поднять болтер, но культист слишком близко, а его натиск слишком яростный. Алейна хватает мутанта за горло и отталкивает прочь, но чудовищная правая рука мутанта настолько длинная, что он всё равно продолжает осыпать её ударами. Существо пытается сорвать с неё шлем, вдруг понимает дева, когда петля на правой стороне визора трещит и поддаётся. Через секунду та оторвётся окончательно, открыв её лицо для удара.
«Бог-Император, ты ведь пощадил меня не ради такой смерти?»
Она поднимает болтер, однако культист с яростным воплем выдирает оружие у неё из рук и отшвыривает прочь. Когти смыкаются за визором и срывают его, смрад еретика обрушивается на Алейну подобно удару кулаком. Она заходится кашлем, перед глазами всё плывёт, а рот наполняется запахом серы и гнили. Когти устремляются к её глазам, и грохотание крови в ушах смешивается с нечеловеческими воплями и криками. Второй еретик с гигантской клешнёй вместо правой руки присоединяется к товарищу, полосуя её по горжету и наплечникам, и отталкивает союзника в желании разбить доспех и вонзиться зубами в мягкое мясо раньше того. Первый мутант кидается обратно и врезается второму в грудь, и, сцепившись, оба катятся по земле. Теперь они яростно шипят и кромсают друг друга, а большего Алейне и не нужно.
Она достаёт из-за пояса боевой нож и устремляет его к шее ближайшего культиста. Еретик в последний момент изворачивается, и вместо того чтобы попасть в углубление в основании шеи, кончик ножа бьёт в губчатую плоть под косматой бородой. Он открывает рот, чтобы закричать, и из него выплёскивается кровь цвета и плотности машинного масла. Дева сжимает нож крепче и погружает глубже в дёргающуюся голову, вспарывая мышцы и плоть, пока не пробивает нёбо и погружается в то, что осталось от мозга.
Времени для передышки нет, нужно действовать дальше. К ней кидается второй еретик, но она перекатывается к болтеру. Ладони Алейны смыкаются на его рукояти — «Хвала Богу-Императору!», — и она упирает ствол в костлявую грудь мутанта.
— Получай награду за свой грех!
Алейна жмёт спусковой крючок.
Боёк сухо щёлкает в пустом патроннике.
Культист злорадно скалится, и в его руке сверкает нож, несясь к её лицу быстрее, чем она успеет отреагировать, — а затем в невыносимо-ярком сполохе золотого света его голова слетает с плеч. Нож отскакивает от её горжета и падает на землю. Над ней встаёт гигантская золотая фигура, раздирая врагов в клочья болтерным огнём, пронзая и рубя их горящим копьём, — и сердце девы трепещет от восхитительной праведности происходящего. Это такое же благословение Бога-Императора, как и чудо в соборе, и она — часть Его святого труда. Мутанты падают под слаженным огнём сестёр, будто колосья, и она бросается в уже утихающий бой с возобновлённым рвением.
— За Бога-Императора! — Она загоняет в болтер новый магазин. — За Конвент Санкторум! — Мутант спрыгивает со скалы, брызжа кровью из отсечённого щупальца, и «Пургатор Мирабилис» давит его бронированной ступнёй. — И за аббатису-санкторум!
ГЛАВА ХХI
Дым от болтерного огня рассеивается, и с мыслей Морвенн спадает пелена. Мусор у неё под ногами скользкий от крови, в воздухе витает смрад фицелина. Какой-то культист пытается уползти в тень, и она тратит последний снаряд, чтобы разнести его в клочья. На этом битва заканчивается — пока.
Вал проверяет доспех и оружие. Если не считать небольших царапин, «Пургатор Мирабилис» цел и невредим, его энергетическое поле по-прежнему функционирует на три четверти мощности, а ракеты не израсходованы — но количество снарядов к «Фиделису» вызывает опасения. Она уже истратила половину боезапаса, а большая часть пути ещё впереди. Если бои будут продолжаться с такой же интенсивностью, у неё ничего не останется, когда они доберутся до Цэлестиса, — весьма нежелательный поворот событий, учитывая нависшую над ними угрозу.
Ксения, отделившаяся от группы, пристально изучает ауспик под сенью разбитой глыбы мрамора. Масштаб опустошения чудовищный. Аббатство не просто разрушили — хелдрейк стёр его с лица земли, испепелив дерево, превратив камень в щебень, распахав фундамент до самого основания, так, чтобы здание уже не смогли отстроить снова.
Хелдрейка необходимо уничтожить.
— Куда нам? — Вал ведёт бронекостюм к Ксении, выискивая среди валунов любой проём, который мог бы указывать на продолжение туннеля.
Целестинка качает головой.
— Плохие новости, аббатиса-санкторум. — Она указывает на груду раздробленного камня, ничем не отличимую от других куч вокруг. — Катакомбы на севере обвалились.
— Мы сможем пробиться через завал?
— Не думаю. — Ксения обречённо стучит пальцем по экрану ауспика, и зелёная карта исчезает. — Туннель обрушен на сорок футов, прежде чем продолжиться, и нет гарантий, что дальше не будет новых завалов.
— Отлично. Видимо, кастелян Танкрет всё-таки был прав. — В её словах сквозит горечь. — Продолжим путь к Цэлестису по земле и будем надеяться, что его «Громовые ястребы» отвлекут внимание хелдрейка.
Восхождение по склону кратера — наихудшая часть. Сёстры движутся отделениями, «Образцовые» и сёстры-воздаятельницы прикрывают небо, пока остальные карабкаются наверх, чтобы присоединиться к ним у края. В некоторых местах склон пологий, тогда как в других крутой подъём усыпан щебёнкой, что постоянно норовит выскользнуть из-под рук. Не раз у Морвенн возникают сомнения, удастся ли бронекостюму вылезти из кратера, пока наконец с воем сервомоторов она не перебирается через край и оглядывает раскинувшуюся кругом пустошь.
Вал вспоминает военную комнату и бессчётные красные пятнышки на вращающемся шаре. Земля у неё под ногами — одна из тех точек света, которая на деле оказывается целыми акрами разорённой территории. Аббатство — или, вернее, провал на его месте — расположено в самом центре уничтоженного района мануфакторий и выжженных дотла жилых блоков.
— Есть ещё один вариант. — Голос старшей сестры Керем раздаётся по приватному каналу отряда. До чего странно, думает Морвенн, как быстро она стала одной из них, заняв освободившееся после гибели Фионнулы и Игнации место. По окончании битвы решительная воительница, скорее всего, вернётся в родной орден, но пока от её присутствия она отказываться не станет. — Кратчайший наземный путь отсюда до Цэлестиса лежит через Надежду Святой Мины. Там мы сможем вернуться в катакомбы и пройти остаток пути под поверхностью.
— В последний раз канонисса Надежды Святой Мины отказалась посетить военный совет.
Керем непоколебимо встречает её взгляд.
— Если канонисса не выполнила одну обязанность, то, видимо, причиной тому была иная, более важная задача. — Она обводит рукой опалённую землю. — Я призываю вас подумать, аббатиса-санкторум. Чем дольше мы остаёмся наверху, тем больше рискуем.
— Я подумаю. Целестинка Ксения, сверься с картами. Найди ближайшую точку, где мы сможем вернуться в катакомбы.
На Офелии VII ещё есть места, откуда видны бескрайние просторы неба, но это к их числу не должно было относиться. Морвенн устало поглядывает вверх, бродя среди руин оружейного мануфакторума, от которого остались только горы разбитого скалобетона и скрученные балки. Центр занимает безликая пустота, но по мере приближения к дальнему концу мусор под ногами раскрывает историю гибели завода. На земле блестят озёрца жидкого металла и кристалфлекса — всё, что осталось от расплавленных жаром крыши и окон производственного комплекса. Не прошло много времени, прежде чем огонь достиг хранилищ прометия и складов с боеприпасами, положив конец мануфакторуму со всеми его рабочими в одном колоссальной мощности взрыве.
Повсюду полно тел: от тех, что ближе к эпицентру, остался лишь пепел и осколки костей, но чем дальше, тем трупы выглядят целее. Скелеты, покрытые обуглившейся плотью, скрутились калачиком из-за сведённых от неимоверного жара мышц, тогда как валяющиеся у противоположной стены сохранились в достаточной мере, чтобы их даже смогли опознать знакомые и родственники. Одна женщина лежит ничком у зияющего арочного проёма — ещё каких-то шесть футов, и она бы выползла наружу. Волосы у неё на голове выгорели дотла, один видимый глаз сварился в серую кашицу.
— Маршрут составлен, — воксирует Ксения. — Прецептория остаётся наилучшим вариантом, чтобы возвратиться в катакомбы.
— Других нет?
— В радиусе тридцати миль — нет.
— Сколько до Надежды Мины?
— Около половины дневного перехода. — Даже Ксения звучит уставшей, несмотря на все попытки это скрыть. — Если повезёт.
Перед ними простирается заваленная разбитым мрамором равнина, а солнце между тем быстро клонится к закату. Далеко впереди, где выровненная пустошь вновь переходит в башни, шпили и купола, сумрак разрывает яркая багровая вспышка, за которой секундой позже следует рокот того же взрыва.
— Сёстры Битвы! Идём к прецептории Надежды Святой Мины!
Половина дня. Половина дня, и они получат еду, короткий отдых, припасы — и, быть может, подкрепление.
— Если хотим напасть, сейчас самое время, — говорит Остров Отнимающий Черепа.
Лета вжимается в нишу, вырубленную в толще скалы, и отчаянно молится, чтобы её не заметил ни он, ни его собеседник в клювастом шлеме. В новом лагере кипит бурная деятельность, пока они готовятся к предстоящей битве, но Лета с интересом обнаружила, что всё действо обходит её стороной. Она занимает особое место в свите Смерти Святых — ниже внимания воинов под его началом, но притом избавленная от повинностей рабов. Расположение повелителя преобразило её, возродив уже обитательницей тьмы, которой приходится красться в тенях подобно призраку из страха перед ужасными полубогами, что способны погасить искру её жизни без секундного колебания.
И властелин поручил ей следить за ними.
Она боится их всех, но наибольшую ненависть питает к Острову. Если слухи, что ходят среди смертных культистов, правдивы, то эти полубоги когда-то были сыновьями Трупа-Императора, которым хватило мудрости узреть ложь, стоявшую за их сотворением, и отвернуться от отца. Ей, впрочем, сложно представить, чтобы отвратительный Остров мог быть изваян чьей бы то ни было рукой.
— Он не понимает, — говорит Остров. — Да и откуда ему знать? Он не нострамец.
Слово незнакомо Лете, но от него по её спине всё равно пробегает дрожь. Второй воин склоняет скрытую под шлемом голову.
— Многие наши братья родом с иных миров, но они всё равно наши братья.
Остров фыркает.
— Но они не лезут в командиры. Будь у нас сильный лидер, конвент бы уже пылал. Вместо этого мы ждём — чего? Он растерял храбрость. Он не может нами командовать.
— Мерток бы с тобой не согласился.
— Мерток кретин! — Остров бьёт кулаком в раскрытую ладонь. — Он выжил из ума и уже совсем одряхлел. Это его вина, что Ракул — один из нас, ему вообще не следовало оказывать такой чести. Но пусть болван и на его стороне, нам бояться всё равно нечего.
Воин в клювастом шлеме качает головой.
— Есть и другие.
— И когда Ракул умрёт, они подчинятся. Сыны Конрада Кёрза — настоящие сыны — понимают, как важно следовать за достойным лидером.
— Лидером вроде тебя, если точнее.
Остров ухмыляется, и его посечённое шрамами лицо расплывается в жуткой улыбке.
— Ты ведь пойдёшь за мной, Дмитрев? — В его словах сквозит невысказанная угроза. — Мои взгляды разделяют и другие. Многие другие, ждущие лишь сигнала.
Лета подбирается ближе, ловя каждое слово.
— Он силён.
— Да? — Остров пожимает массивными плечами. — Я вот силы в нём не вижу. Тёмные боги уже вручили мне дары и пообещали больше, тогда как он не признаёт ничьей власти, кроме своей. — Он отводит голову, показывая вырезанную на шее чуть выше ключицы восьмиконечную звезду. — Ты не задаёшься вопросом, почему Губительные силы отвернулись от нас? Почему позволяют дочерям Трупа-Императора бросать нам вызов? Ракул убеждает наших богов в своей преданности, а на деле стремится лишь к самовозвеличению. Я же принесу славу Хаосу Неделимому, и все мы будем вознаграждены.
Дмитрев качает головой.
— Сейчас не время…
Шипастая перчатка Острова резко смыкается на шее Дмитрева, сжимая когтями гибкое сочленение между горжетом и челюстью.
— Время что ни на есть самое. — Остров трясёт воина так, словно его тело в доспехах ничего не весит. — Не отказывай мне.
Из вокс-решётки клювастого шлема раздаётся паническое шипение.
— Теперь ты понимаешь, Дмитрев? Наши враги собираются. Мы, а не они должны ударить первыми.
Лета задерживает дыхание, отчаянно желая, чтобы Дмитрев дал отпор, показал своё презрение к Острову и верность их хозяину, но тот лишь склоняет голову.
— Да, ты говоришь дело. Мы заслуживаем лучшего лидера.
Остров улыбается.
— И вы его получите.
Трясясь всем телом, она ползёт обратно по обломкам. Если Остров говорит правду — если есть другие желающие свергнуть хозяина, — то она должна предупредить его до того, как те пустят в ход кинжалы. Её внутренности скручивает от страха — страха за Смерть Святых, но и за себя тоже. Если он умрёт, то с ним пропадёт и его защита, и её жизнь оборвут зубья цепной глефы или лезвия силового когтя. Она шарит взглядом в поисках держателя для трофеев, но хозяин затерялся в гуще приготовлений к войне. Она должна найти его. Должна…
Под ногой ломается треснувшая мозаичная плитка. Лета замирает, не смея дышать, и задаётся вопросом, не пришло ли время отбросить скрытность и бежать, однако сзади никто не движется и не разносится рёв оживающего оружия. Она судорожно выдыхает, а затем небо разрывает свист летящей ракеты, и её серебристую поверхность подсвечивают горящие внизу огни. Она бьёт в скалу с громовым раскатом, поднимая облако дыма и пыли, а саму Лету швыряя на землю. Воздух наполняется гневным рёвом еретиков, земля сотрясается от грохочущей поступи сотен тяжёлых сабатонов, и она, трясясь, поднимается на колени, а затем на ноги.
— Ты услышала то, чего не следовало, — произносит Остров Отнимающий Черепа у самого её уха, и Лета застывает, парализованная ужасом. Как он может двигаться с такой скоростью и бесшумностью?
— Милорд… я ничего не слышала…
— Его расположение тебя не спасёт. — Остров игнорирует её жалкие возражения. Рот девушки наполняется желчью. — Но не бойся. Он скоро присоединится к тебе.
Лета в отчаянии озирается, но хозяина нигде не видно. Вокруг нет никого, кто бы ей помог, никого, у кого она могла бы попросить защиты.
— Из тебя получится никудышная жертва… но я всё равно убью тебя.
Взрывается вторая ракета, наполняя воздух огнём и пылью. Силовой коготь пылает в дыму подобно пойманной молнии. Вдалеке слышится сигнал, оглашающий начало войны. К ним несётся третья ракета — и тогда Лета бежит.
ГЛАВА ХХII
На прецепторию Надежды Святой Мины опускается ночь, но не тьма. Даже из заброшенной часовни в четырёх милях от комплекса, где Морвенн и Гвардия Санкторума остановились перед финальным рывком, чётко видны зубцы её единственной башни на фоне багряного сияния неба.
— По крайней мере, она ещё стоит, — тихо замечает Алейна.
— Пока что. — Морвенн настраивает магнокль, но то немногое, что она способна различить, сфокусировав устройство на пустотах между зданиями, размытое и нечёткое. Среди пламени носятся тёмные фигуры, одни размером с человека, другие — неизмеримо крупнее, между тем как поднимаемый ими ветер колышет рваный стяг, увенчанный гниющей людской головой. — Ксения. С ними есть связь?
— Ничего, аббатиса-санкторум.
— Они в осаде, — говорит Керем. Старшая сестра сняла шлем, и её пронзительные янтарные глаза сквозь прищур смотрят на далёкую башню. У неё на коленях лежит цепной меч, который она не глядя очищает от забившихся меж стальных зубьев, клочьев волос и кожи. — Вся прецептория окружена.
— Всё-таки отсутствие канониссы Элсветы было оправдано, — говорит Вал, скорее сама себе, чем сёстрам.
— Да, но кем? — Зафия отрывается от молитвы, и Морвенн видит её скрытые в глубоких тенях бледные глаза. Сестра-хирургеон Вероник и её госпитальеры ходят среди воительниц, проверяя повязки раненых и предлагая святые просфоры, пропитанные укрепляющими мазями. Такие облатки помогут сёстрам продержаться на ногах ещё несколько часов, хотя после окончания битвы за это последует расплата. Как обычно.
— Врагом. — Керем наливает освящённое масло на ветошь и втирает его в зубья меча, пока те не становятся яркими и блестящими. — Разве важно, в каком он обличье?
К ним подходит Лукрециана, чей аугметический глаз горит ярким багряным светом.
— Это крайне важно в контексте того, как с ним бороться.
— Объяснись.
— У нас нет информации о враге. Нам неизвестны ни его силы, ни ресурсы. Имей мы данные воздушной разведки или связь с прецепторией, то смогли бы разработать полноценную стратегию, а без них нам придётся идти в лобовую атаку. Войско, способное удерживать канониссу Элсвету и её сестёр за стенами, представляет значительную угрозу.
— Чем ближе мы подходим к Цэлестису, тем вероятнее появление хелдрейка. — Морвенн качает головой. — Готовьтесь к бою.
— Как прикажете. — Лукрециана складывает на груди перчатки — одну снежно-белую, а другую цвета свернувшейся крови. — И я буду молиться, чтобы Бог-Император указал вам путь.
Молитва — это больше, нежели просто слова, думает Вал. Молитва — это действие. Молитва — жертва и боль. И в следующие часы в них нехватки не будет.
Как и предрекла Лукрециана, штурм прецептории бесхитростен. Морвенн разделяет силы на две приблизительно равные группы — сестёр из Доблестного Сердца во главе с канониссой и воительниц Пресвятой Девы-Мученицы под началом самой Вал, между тем как подразделения других орденов она распределяет для укрепления слабых мест обоих отрядов. Они движутся быстро, приближаясь к прецептории с разных сторон, однако враги поднимают тревогу до того, как они выходят на исходные позиции, и устремляются навстречу в собственной контратаке.
Первая волна состоит из людей и разбивается о клин сестёр в доспехах подобно воде. Вал с умом подошла к выбору направления атаки, и длинный прямой проход между двумя зданиями Администратума обеспечивает прекрасную зону поражения. Сёстры дают слаженные залпы, скашивая один ряд бегущих культистов за другим. Те, что подбираются ближе всего, быстро умирают под алебардами и булавами неприкосновенных целестинок или от самой пики Озаряющей. Брусчатку орошает багрянец, кровь течёт по вытисненным на их поверхностях готическим надписям, словно подчёркивая смысл литаний.
Ненавидь еретика.
Такие слова и впрямь должны писаться кровью.
На них налетает очередной отряд сектантов, и Вал срезает их всех одного за другим. Столь расточительные атаки могут быть не более чем последней отчаянной попыткой противника их остановить, после чего останется лишь хрупкое ядро сопротивления, которое дрогнет от одновременных ударов сестёр с двух сторон.
Или дело в чём-то другом.
Из глубины вражеского лагеря разносится утробный рёв, и Морвенн шагает вперёд, изнывая от нетерпения вновь пустить копьё в бой. Путь между двумя высокими стенами перед ней накрывает огромная тень размером с «Пургатор Мирабилис», и она, отбросив прочь сомнения и страхи, с ликованием устремляется в проулок. Наконец-то достойный соперник. Наконец она сможет исполнить свой долг.
— За Бога-Императора!
Сотрясая поступью землю, к ней выходит предательский дредноут. Он — истинное лицо скверны, лживая и порочная насмешка над тем, что некогда было святым и чистым. Из шлема под массивными плечами льётся багровый свет, одна рука заканчивается трёхпалым осадным когтем, другая — осадной пушкой.
— Гравиоружие! — воксирует Вал, а затем воздух идёт рябью, когда в неё несётся заряд энергии. Те немногие культисты, что ещё стоят на ногах, взрываются, будто мешки с кровью, разодранные прокатившейся по тесному пространству ударной волной. Силовое поле бронекостюма вспыхивает искрящимся золотом, поглощая импульс гравитационного оружия. Несмотря даже на полную готовность к удару, тот всё равно отталкивает машину назад, и бронированные ступни «Пургатор Мирабилис» пропахивают в земле глубокие борозды. С рёвом моторов Морвенн кидает бронекостюм навстречу приблизившемуся дредноуту, который уже раскрыл осадный коготь, и из него, будто из разверзшейся дьявольской пасти, в энергетический экран бьёт обжигающий мелта-луч. Прежде чем монстр успевает выстрелить снова, Вал бросается вперёд, воздевая пику Озаряющую над головой, словно дротик, и вонзает её в вокс-решётку под красноглазой личиной шлема.
Дредноут вопит как проклятый. Вокруг острия копья пузырится густая чёрная кровь, и Морвенн погружает его глубже, пока не чувствует, как оружие преодолевает ещё один слой брони. Рука с гравипушкой яростно взлетает к ней, и она отбивает её орудийным щитом «Фиделиса», прежде чем дать ответную очередь. Грязная жидкость сочится из стыка, где рука-оружие сходится с плечом, и порченый дредноут вырывает из себя пику и пятится прочь.
— Так сгинут все, кто отворачивается от света Бога-Императора!
Прикрыть дредноута бросается группа культистов, но те не представляют особой угрозы. Воздух вокруг аббатисы разрывает болтерный огонь, когда она кидается следом за врагом, силовым лезвием рассекая мясо и кости, словно воду. Вал мельком замечает ржавую синюю броню, обрамлённые бронзой плечи — и встаёт как вкопанная. Внимание дредноута больше обращено не на неё. Он раздирает сектантов с неистовством, превосходящим даже её собственное. Враги обступают Морвенн кольцом, и она пинается ногами бронекостюма, пытаясь отогнать их назад, за что в награду получает тактильное ощущение ломающихся костей. Дредноут смыкает трёхпалый коготь на макушке тощего мужчины в лохмотьях и со скрежетом механизмов раскручивает лезвия на триста шестьдесят градусов, в брызгах крови отрывая ему голову.
— Что он делает? — воксирует Зафия напряжённым от плохого предчувствия голосом.
Чёрная жидкость, что заменяет монстру кровь, начинает стекаться назад, уходя под керамит панциря, разбитая вокс-решётка восстанавливается… нет, не восстанавливается — жуткая машина исцеляется. Дредноут хватает очередную незадачливую сектантку и швыряет её под гравипушку, отчего та лопается, как переспелый плод.
— Он черпает энергию из их смертей. — Рот Морвенн наполняется горечью, и она снова бросается вперёд, когда монстр ловит очередного культиста и разрубает его в поясе. Мужчина распадается на две половины, продолжая неверяще вопить от вида отсечённых ног. — Неприкосновенные целестинки, ко мне! Остальные — скорее убивайте сектантов!
Воздух захлёстывает огонь. Глухое рокотание болтеров эхом отражается от высоких зданий, а сёстры-воздаятельницы заливают всё перед собой широкими потоками пламени. По обе стороны от неё бегут десять неприкосновенных целестинок, девять из которых вооружены десятифутовыми силовыми алебардами, а предводительница — мерцающим копьём, напоминающим миниатюрную копию пики самой Вал. Девы движутся стремительно, несмотря на тяжёлые доспехи и ростовые щиты, прокладывая к дредноуту просеку сквозь мёртвых и умирающих еретиков.
— Быстрее! Не дайте ему исцелиться!
Неприкосновенные смыкают ряды, яростно работая алебардами. Морвенн позволяет им обрушиться на монстра спереди, а сама пытается обойти его с фланга, но дредноуту, видимо, всё равно, кого атаковать, и его конечности хлещут туда, где способны причинить больше всего вреда.
Нарастающий гул подсказывает аббатисе, что гравипушка снова готова к выстрелу, и она отбивает её древком как раз вовремя, чтобы рябящая волна энергии врезалась в стену слева от неё. От мощи импульса камень и плекс-стекло вышибает внутрь, и она усиливает натиск, выпуская ракеты и снаряды ему в грудь. Дредноут отшатывается с выбитыми в металле брони яркими кратерами и раскрывает осадный коготь, чтобы исторгнуть опаляющий луч из мелта-ружья. Чёрная краска на доспехе старшей неприкосновенной идёт пузырями, будто обугленная плоть, и она, выронив копьё, без единого слова валится на землю. Из вокс-решётки дредноута рокочет раскатистый хохот.
— Да восславятся Повелители Ночи!
В голосе нет ни следа человечности, как и здравомыслия. Дредноут создавался для того, чтобы избранный брат Легионес Астартес мог сражаться после того, как его подвела бренная плоть, а то, что его используют с такой кощунственной целью, — грех, который невозможно терпеть.
— Будь ты проклят со своими Повелителями Ночи! — Она погружает пику в стык, где свод шлема сходится с плечом, и ведёт её вниз. Оттуда мгновенно вырывается струя газа, пахнущего как труп, неделю пролежавший на летнем солнце. Вал направляет копьё глубже, и дредноут отшатывается, попутно вбивая осадным когтем неприкосновенную целестинку в стену. Та падает навзничь, ломая ногу и попутно теряя шлем, и дредноут наводит на неё мелту.
— Я буду пировать вашими смертями, — рычит он, и голос его подобен скрежету плохо подогнанных шестерней.
— Оттесните его! — ревёт Морвенн. — Никакой пощады! Катись обратно в варп, чудовище! — Она отбивает мелту в сторону и кидается вперёд, когда монстр вскидывает коготь, — однако стреляет он не в аббатису, а в неприкосновенную целестинку возле неё, разрывая ей наплечник с нагрудником и обнажая полосу влажного красного мяса. Дева мучительно ахает, и Морвенн ощущает, как между раной и горящими линзами дредноута устанавливается мистическая связь, наполняя его жизненной силой умирающей сестры.
— Аббатиса, молю вас, пусть моя смерть будет от ваших рук, а не его…
Вал потребовался бы миг, чтобы вскинуть копьё и снести ей голову с плеч — чистая, быстрая и безболезненная, но притом немыслимая смерть. Несмотря на то что сама она была готова отдать жизнь с того момента, как принесла свои клятвы, сейчас всё обстоит иначе.
— Ты умрёшь не сегодня, сестра моя. Вероник! Займись раненой!
— Все вы сгинете! — хрипит дредноут. — Ваши души напоят меня в ночи!
— Только не в этой. — Морвенн раскручивает пику и вонзает остриё в пылающие глазные линзы машины.
Осадный коготь судорожно закрывается, гравипушка исторгает последний импульс энергии, который дробит гранитную колонну в пыль, а затем сила покидает одну из гигантских металлических ног, и он валится на колено.
— И больше ни в какой. — Она крепче перехватывает пику и погружает её глубже, так что из раны выплёскивается склизкая чёрная жидкость, наполняя воздух смрадом свежеразрытой могилы. Коготь выпускает по широкой дуге мелта-луч, выискивая, быть может, врагов или союзников, чтобы исцелиться за счёт их жизненной энергии, однако сёстры уже отступили, а все культисты мертвы.
— Нет, — скрежещет он. — Нет, не сейчас.
— Сейчас.
Морвенн проворачивает пику на полоборота, и лезвие проходит сквозь мягкую плоть под панцирем дредноута. Подкашивается вторая нога, и Вал пинком отправляет монстра на землю, выдёргивая копьё в брызгах ихора. С ним отрывается и скруглённый шлем, и лицо под ним подобно порождению ночного кошмара — разлагающаяся плоть срослась с кабелями и металлическими элементами, губы растянуты в вечном оскале, на месте сгнивших глаз остались пустые глазницы.
Аббатиса вонзает пику в мерзкое лицо, с шипением опаляя дочерна плоть, а затем наконец скрипящий вопль утихает, и механические конечности перестают дёргаться.
Слышится топот многочисленных ног. Она поднимает глаза, ожидая увидеть сестру Лукрециану и её сестёр, но это очередная волна культистов, гонимых сзади искажёнными и безобразными еретиками-астартес.
— Сёстры! — Она вскидывает руку. — Огонь!
Передний ряд исчезает под шквалом болтерных очередей и пламени, и Вал выступает из проулка на открытую местность. Пространство забито телами — культистами, еретиками-астартес, бронированными фигурами отряда Лукрецианы, с боем прокладывающими путь к ним, — но краем ума она подмечает нечто ещё, нечто, чему не может найти объяснение.
Пение.
Позади врагов всё громче звучит хоровая песнь, и она её узнаёт.
— Император сущего, услышь зов верных…
Из прецептории выплёскивается яркий свет, когда тяжёлый деревянный мост падает на землю. Со скрежетом металла поднимается решётка.
— Песнью своею славим Тебя…
Свет блестит на кроваво-красных латах, на болтерах и цепных мечах, на алебардах и копьях.
— За Бога-Императора! — громыхает женский голос, и сёстры Кровавой Розы присоединяются к битве за Надежду Святой Мины.
— Никакой жалости! Никакой пощады! Омойте клинки в крови недругов!
Кастелян Танкрет ревёт, его воины отвечают на клич, и их голоса сливаются с громогласными раскатами труб. Под рокот боевых барабанов Танкрет с братьями Меча бегут к врагам. Ракеты прочерчивают в небе искрящиеся следы, когда отделения опустошителей дают поверх голов очередной сверкающий залп, и кастелян ускоряется, как будто одним усилием воли сможет их догнать.
На дисплее вспыхивают руны, когда ракеты находят цель, разнося скальный утёс с древними руинами, чьи обломки давят толпящихся внизу еретиков. Сближение — самая опасная часть боя, поскольку им приходится двигаться через узкие бутылочные горлышки под сводчатыми арками из камня и стали. Кастелян уже слышит готовящихся к атаке космодесантников-предателей, и его наполняет свирепая, яростная радость. Где-то в небе «Громовые ястребы» сражаются с хелдрейком, но они настолько выше облачного покрова, что даже с усиленным аугметикой слухом он более не способен различить рёва их двигателей.
Братья Меча догоняют его и теперь бегут с Танкретом нога в ногу, будто они одно живое существо. Теснина расширяется под широкой металлической аркой, и они выплёскиваются на охваченное пламенем поле битвы, справа от которого возносится громадный каменный фасад храма, а слева скалистая земля обрывается в бездну. Капеллан мчится подле него, уже отведя для удара крозиус и ревя усиленным голосом псалмы безжалостного гонения, между тем как отделения крестоносцев с костромётами и цепными мечами несутся сразу за ним, а терминаторы с опустошителями замыкают тылы. Он воздевает в правой руке силовой меч, а левой указывает автоогнемётом, когда в поле зрения появляется первый еретик-астартес.
— Никакого милосердия! Во имя Бога-Императора, не щадить никого!
Навстречу ему несётся его собственное искажённое подобие. Доспех его полуночно-синий, а не чёрный; наплечники покрыты шипами и украшены проклятым символом Губительных сил, но враг движется с тем же изяществом и скоростью, что верные братья Танкрета. Еретики-астартес — позор для каждого лояльного космодесантника; живое напоминание о цене, которую они заплатят, если хоть на миг утратят веру и бдительность.
— Брат! — кричит еретик. Кастелян выпускает поток пламени, что омывает сине-бронзовый доспех жаром и светом. — Не желаешь присоединиться ко мне?
Силовой меч Храмовника летит вперёд, принимая на себя цепной клинок предателя и в ярком сполохе рассыпая искры.
— Брось своего Лжеимператора! Отринь веру, что держит тебя в цепях!
Из болт-пистолета еретика вырываются снаряды. Ведомый очищающей яростью, Танкрет кидается в сторону и стреляет из автоогнемёта, омывая врага жаром и светом.
— Властелин Человечества! Даруй мне свой божественный гнев!
Цепной клинок с воем несётся к нему. Кастелян делает шаг ему навстречу и отбивает оружие в сторону рукоятью двуручного меча, после чего пропахивает глубокую борозду в нагруднике еретика. Воздух наполняется шипением жарящегося мяса.
— Где Смерть Святых? — Он вгоняет клинок глубже, наслаждаясь промелькнувшей на уродливом лице изменника паникой. — Скажи мне, и я подарю тебе быструю смерть.
— Подойди ближе, брат, и я расскажу тебе всё. — Его рот открывается, показывая ряды заострённых зубов и раздвоенный язык. — Правду, которую в глубине души ты знаешь и сам. Твой Бог-Император — лжец. Ты служишь гниющему трупу…
Танкрет врезает перекрестьем клинка в лживый рот Повелителя Ночи. Из разбитых зубов и порванных дёсен брызжет кровь, но улыбка еретика-астартес становится только шире. Изорванные губы растягиваются в порочной ухмылке, и Храмовник с омерзением отталкивает еретика прочь. Первый взмах двуручником отрубает ноги космодесантнику-предателю в коленях, второй отнимает правую руку, разбрызгивая кровь и машинное масло. Десантник Хаоса валится назад, словно перевёрнутый червь-бурильщик.
— Мерзавец! Смерть Святых убьёт тебя и, когда ты умрёшь, переделает мир по своему вкусу!
— Нет. — Кастелян погружает клинок еретику в грудь. — Этому не бывать.
Враги отступают. Он чувствует, как меняется ход битвы: культисты бегут, и их адские повелители отступают следом. Танкрет рыщет взглядом по шипастым шлемам и держателям для трофеев в поисках Смерти Святых, но военачальника еретиков нигде нет. Космодесантник-предатель — храбрее товарищей или просто медлительнее — устремляется к нему, и Храмовник бьёт силовым мечом по древку падающего цепного топора и разрубает его надвое, после чего наносит разрушительный удар сквозь череп, плечо и вскинутую для защиты правую руку.
— Где он? Где твой жалкий властелин? — Он хватает еретика за горло и поднимает в воздух, однако изувеченная голова с отвисшей челюстью валится на землю. Танкрет с отвращением отшвыривает тело прочь. Братья Меча подле него и, переступая убитых врагов, следуют за еретиками, которые бегут к святилищу-храму и катакомбам под ним — и к громадной фигуре с держателем для трофеев, что стоит у входа в пещеру.
— Вижу врага! — Кастелян срывается на бег. — Сыны Дорна! За мной!
Еретик будто слышит его, несмотря на рёв битвы. Крылатый шлем поворачивается, и на долю секунды враг встречается с ним взглядом — а затем растворяется во тьме.
Неважно. Он взял его след и теперь не отступится.
Танкрет воздевает меч.
— Я приношу клятву — сегодня Смерть Святых умрёт!
ГЛАВА XXIII
Алейна стоит на парапете Надежды Святой Мины вместе с остальной гвардией подле аббатисы-санкторум и, глубоко вдыхая воздух, пахнущий благовониями и прометиевыми парами, оглядывает сцену опустошения внизу. Храм древний даже по меркам Офелии VII, и прежде она его не посещала. На зубчатых стенах из красного гранита красуются блестящие адамантиевые копья, а на главную дорогу сурово взирает лик огромной статуи святой Мины.
— Аббатиса-санкторум. Ваше появление своевременно и очень желанно. — Канонисса Элсвета из ордена Кровавой Розы, обрамлённая нимбом света, шагает им навстречу. Вокруг её багровой брони развеваются чёрные одеяния, а от покоящегося на плечах металлического рафа в форме сердца отражается сияние жаровни у неё в руке, заливая лицо воительницы серебристо-золотым маревом. Она на голову выше Алейны, настолько высокая, что верхушка её митры почти достигает уровня шлема аббатисы. Она передаёт болтер «Осуждающий» целестинке рядом с собой и складывает аквилу. — Бог-Император ответил на наши молитвы. Примите мою благодарность.
— Не стоит. — Аббатиса-санкторум снимает шлем, показывая блестящее лицо и встопорщившиеся от пота короткие волосы. — То, что прецептория выстояла, — само по себе награда.
Канонисса Лукрециана стискивает окровавленной перчаткой запястье Элсветы, и на её худом лице расцветает улыбка.
— Рада встрече, сестра. Когда мы говорили в последний раз, я боялась наихудшего.
— Покуда я дышу, Надежда Святой Мины не падёт. — Элсвета указывает на опущенный мост и льющийся изнутри свет. — Как дела в конвенте?
— Пока весьма неплохо.
Элсвета переводит внимание обратно на аббатису-санкторум.
— Сожалею, что не могу оказать вам положенного гостеприимства. У нас осталась еда и вода, несмотря на попытки отравить колодец, но боеприпасы почти закончились.
Сёстры Кровавой Розы рассеиваются по полю битвы, перерезая глотки культистам, которые подают признаки жизни, и занимаясь павшими соратницами. Сквозящая в их движениях усталость лучше всего свидетельствует о том, что им довелось пережить, — нужду, безысходность и смирение, едва не переросшее в отчаяние. Сегодня они одержали победу, но для Кровавой Розы она стала пирровой.
— В первую очередь мы старались не подпустить адского левиафана, — Элсвета сплёвывает себе под ноги, — к нашим стенам. В итоге он решил дождаться, пока мы не израсходуем ресурсы. Без их пополнения битва бы закончилась в считаные дни. По всей видимости, очищение района от еретиков займёт недели — хотя с вашей помощью дело пойдёт гораздо быстрее.
— Мы пришли не снимать осаду, — говорит аббатиса-санкторум.
Элсвета поднимает бровь.
— Нет?
— Нет. Надежда Святой Мины оказалась у нас на пути к Цэлестису. Мы должны вернуться в катакомбы и продолжить путь, чтобы ударить по Смерти Святых. — Аббатиса умолкает. — Ты со своими сёстрами присоединишься к нам?
Повисает тишина. Алейна чувствует напряжённость между аббатисой и парой канонисс, словно те оказались в разных углах трёхгранника из натянутых незримых жил.
— Это приказ, аббатиса-санкторум?
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я дала клятву защищать Надежду Святой Мины и её реликвии до последнего вздоха. Ещё пару часов назад я думала, что этот день пришёл. А теперь меня просят оставить то, ради чего я была готова умереть.
— Если Смерть Святых не убить, падёт вся Офелия VII. Что ждёт твои реликвии тогда?
— Лучше я погибну, защищая их, чем брошу на поругание.
Аббатиса-санкторум качает головой.
— Пустая жертва никому не принесёт добра.
— Моя жизнь принадлежит Богу-Императору, и выбор только за Ним. Девы Кровавой Розы не боятся смерти на службе Ему…
— Тогда как мы, из Серебряного Покрова, не ищем её сами.
— И всё же вы забрали Гвардию Санкторума, когда конвент нуждался в ней больше всего. Если враг ударит сейчас, твердыня падёт!
— И поэтому мы должны атаковать немедленно!
Канонисса Лукрециана поднимает руку.
— Аббатиса-санкторум, канонисса — склоки между нами лишь помогают врагу.
Элсвета делает глубокий вдох.
— Аббатиса-санкторум, простите меня за грубость. Я не спала несколько дней и стыжусь своих слов.
— Мне лучше было их услышать.
— Тогда позвольте и мне кое-что сказать, — тихо говорит Лукрециана. — Оно мучает меня с тех пор, как мы покинули Конвент Санкторум. Я ничего не говорила из уважения к вашему рангу, но это грех, что тяготит мне душу.
Аббатиса Вал пристально на неё смотрит.
— Говори как есть. Я не боюсь услышать правду.
— Хорошо. Предпочтёте, чтобы мы поговорили наедине?
— Времени мало. Давай здесь.
— Ваш послужной список говорит за себя, аббатиса-санкторум. Вы превосходный воин и образцовая целестинка, но вы ещё не освоили навыки, необходимые для командования зоной боевых действий. Вы каждый раз кидаетесь в гущу битвы, не заботясь о последствиях. В стремлении поскорее сойтись с врагом вы рисковали собой и сёстрами под своим началом; оскорбили сынов Дорна, присягнувших оборонять наш мир, и бросили Конвент Санкторум без защиты. Всё это грехи неопытности, но между тем и гордыни. И если они очевидны для меня, то враг их разглядит также.
В воздухе снова повисает напряжение. С воем сервомоторов огромный бронекостюм переступает с ноги на ногу.
— И как ты советуешь поступить?
— Пусть Чёрные Храмовники исполняют свой долг. Если они преуспеют, война закончится. Если нет, мы воспользуемся этим временем, чтобы подготовить Конвент Санкторум к обороне.
— Ты хочешь, чтобы мы отступили, после всех жертв?
— Нам вообще не следовало никуда идти. — Лукрециана качает головой. — Я должна была сказать это раньше. Теперь сей грех останется на мне.
Внимание Алейны привлекает далёкий свет в небе, который растёт подобно приближающейся комете, прежде чем, рябя, разделиться на три отдельных огонька. Ночь багрянцем прошивают тонкие полосы очередей из автопушек, а затем яркий расцвет пламени вычерчивает характерный силуэт «Громового ястреба» и огромную двуглавую фигуру хелдрейка. К монстру устремляется второй боевой корабль, кружась и пикируя в изящном смертельном танце.
— Аббатиса-санкторум, канониссы… — Алейна касается юбки бронекостюма в отчаянной попытке привлечь внимание командира, но когда поднимает глаза, то видит, что взгляд аббатисы уже устремлён к небу. — Защити их Бог-Император, — шепчет она.
Перегрузка вдавливает технодесантника Тибериаса в кресло, когда он выжимает из «Лакессита» скорость, которая убила бы любого нормального смертного. Автоинжекторы в силовом доспехе вводят в организм инотропы и сосудосуживающие, чтобы он выдержал безжалостный рывок, однако ощущение тела отходит на второй план. Он с «Лакесситом» одно целое, и, подобно украшающему латы символу креста и шестерни, вместе они нечто большее, нежели просто сумма частей.
В поле зрения появляется хелдрейк. Технодесантник выпускает первую ракету «Адский удар», и демоническая машина с неестественной прытью уходит вниз, так что снаряд проносится над ней и взрывается за спиной. Тем самым существо оказывается в зоне поражения тяжёлых болтеров «Громового ястреба», и Тибериас посылает хелдрейку в бок очередь, заставляя его с визгом устремиться обратно вверх.
— Достойный удар, брат мой! — грохочет по воксу голос технодесантника Сибеллиана в «Гневе Дорна», и секундой позже за ним следует шквал лазерного огня, который озаряет брюхо хелдрейка зловещим зелёным светом.
— Как и твой!
По его аугметическому глазу текут руны, отмечая непрерывно меняющиеся траектории, скорость и координаты каждого из трёх участников воздушного боя. «Гнев Дорна» заходит на бреющий пролёт вдоль левого бока хелдрейка, и Тибериас повторяет манёвр справа. Они добиваются желаемого эффекта: одна голова зверя поворачивается к «Гневу», тогда как вторая изрыгает жгучее пламя в бронированный корпус «Лакессита», но, разделив внимание между целями, неудержимый хелдрейк замедлился достаточно, чтобы следующий «Адский удар» попал ему в основание хвоста.
— Чувствительное попадание!
Яростный вопль хелдрейка раздаётся через вокс «Громового ястреба», перегружая динамики визгом статических помех. Аугментированные уши Тибериаса глушат сигнал прежде, чем тот успевает достичь его когитаторов, но системы самого «Лакессита» реагируют слишком вяло, словно оглушённые выбросом акустической энергии. Хелдрейк проносится перед укреплённым бронестеклом фонаря, волоча дым из обрубка шипастого хвоста. Воин успевает пробить из лазпушек цепочку дырок в его боковой броне, прежде чем нырнуть в сторону. Одна голова выпускает в него облако пламени, но зверь уже разворачивается, набирая высоту яростными ударами чудовищных крыльев.
Прямиком к «Гневу Дорна».
— Брат! Он летит за тобой!
— Пускай летит. Сейчас мы узнаем, кто здесь небом командует.
Тибериас выводит двигатели «Лакессита» на максимальную тягу, и перегрузка сокрушительно вдавливает его в кресло, хотя хелдрейк ближе не становится. Он заполняет пространство между ними сияющими лучами лазерного огня, но воспаряющий зверь едва их замечает, полностью сосредоточенный на «Гневе Дорна». Он разделяет их, осознаёт вдруг технодесантник, когда из обеих пастей хелдрейка вырывается колоссальный заряд энергии. Даже на таком удалении сенсорные руны загораются красным от невероятного жара, и «Гнев» становится чернеющим силуэтом в сердце ярящегося пламени.
— Брат! Ты меня слышишь?
Из вокса раздаётся треск.
— Двигатели горят. Запускаю меры противодействия…
— Катапультируйся! Пока ещё…
«Гнев Дорна» взрывается. От гибнущего корабля расходится ударная волна, захлёстывая «Лакессит». Перед глазами Тибериаса бешено мигают багровые предупреждающие руны, и он тщетно оглядывает небо в поисках брата, пока обломки «Громового ястреба» дождём сыплются на землю. Хелдрейк стремительно летит к нему, и он едва успевает отвести машину в сторону, попутно открывая огонь из обоих комплексов тяжёлых болтеров в последней попытке задержать кошмарного монстра. Широко расправив крылья, изрыгая из пастей дым, который из оранжевого становится багряным, а затем — насыщенным, противоестественно пурпурным, демоническая машина с вытянутыми когтями заполняет собой фонарь. Она врезается в «Громовой ястреб», и Тибериас впервые теряет контроль над кораблём. «Лакессит» кидает назад — он снова стреляет из установленных под крыльями тяжёлых болтеров, лишь чтобы понять, что орудия уже оторваны. Вес хелдрейка увлекает машину вниз, к земле, и он перенаправляет всю мощь «Громового ястреба» на двигатели в безуспешной попытке рвануть к небу, после чего тянется к рычагу катапультирования. Сибеллиан со своим спасением опоздал. Тибериас не собирается повторять его ошибку.
Гигантский коготь пробивает фонарь у него над головой, и он отпускает рычаг за миг до того, как механизм вытолкнул бы его прямо на острый кончик. Демоническая машина оседлала корабль, когтями и зубами сдирая с «Громового ястреба» листы брони. Технодесантник достаёт оружие и стреляет вверх, прежде чем фонарь отрывается, и болт оставляет воронку в металлической шее существа, когда его голова протискивается внутрь и заливает Тибериаса потоком неистового жара.
Его братья, думает он, пока внутри шлема быстро растёт температура. Что станет с его братьями? Без «Лакессита», который отвлекал внимание твари от наземной атаки, они окажутся в смертельной опасности. Слишком поздно он пробует перегрузить двигатели: реактор уже отказывает, пробитый и изорванный чудовищными когтями.
— Бог-Император, дай мне сил!
Хелдрейк отшвыривает «Лакессит», и тот кубарем несётся к земле. Он не может так умереть, потрясённо думает Тибериас. Он же сын Дорна, отпрыск Бога-Императора. Его служба не может закончиться подобным образом. Ослеплённый и оглушённый вместе со своим кораблём, Тибериас тянет на себя штурвал «Громового ястреба», замедляя падение в последней попытке безопасно посадить машину.
Будь у него ещё секунда, он мог бы успеть.
Алейна задерживает дыхание, наблюдая за падением горящего «Громового ястреба», за которым по тёмному небу тянется густой серый дым. Он должен остановиться, должен подняться снова — Бог-Император не допустит иного, — но её молитвы остаются без ответа. Она старается не думать о последних мгновениях корабля, о ширящемся по отсекам пожаре, о связанном чувством долга пилоте, верном до самой смерти.
— Всё кончено. — Аббатиса-санкторум закрывает глаза, скорее всего молясь о душах погибших, затем открывает снова. — Канониссы, я вас услышала. Мы должны идти дальше. Целестинки, сообщите старшим сёстрам, чтобы их отряды были готовы выдвигаться через час. После утраты «Громовых ястребов» с хелдрейком необходимо разобраться как можно скорее. Канонисса Лукрециана, прошу довести ту же информацию до Доблестного Сердца.
Старшая сестра Керем подходит к ним впервые с начала разговора и опускается на колено у ног «Пургатор Мирабилис».
— Моя аббатиса, я должна кое-что у вас попросить.
— Проси.
Сердце Алейны ёкает. Она уже знает, чего захочет Керем.
— Прошу позволить мне остаться в Надежде Святой Мины. Для меня было огромной честью служить подле вас, но сейчас моё место с орденом.
Аббатиса долгое мгновение не сводит с неё глаз, затем кивает.
— Я никого не заставлю быть около меня, если он считает, что его место не здесь. Ты храбро мне служила, старшая сестра, и за это прими мою благодарность. — Она отворачивается. — Канонисса Элсвета. Пока мы готовимся, открой нам путь к катакомбам. Мы отняли у тебя достаточно времени.
Катакомбы под Цэлестисом полнятся зловонием смерти. Эти переходы были заброшены задолго до появления Повелителей Ночи, и стенные росписи с мозаиками за века покрылись толстым слоем пыли. То, что их реставрацией начали заниматься, видно по рабочим инструментам, разбитым сервиторам и гниющим трупам самих работников. Если бы они успели завершить начатое, храм-часовня вместе с катакомбами вернули бы себе былое великолепие, однако Смерть Святых разукрасил их по-своему — кровью.
Впрочем, поразмыслить над этим можно будет позже. Кастелян Танкрет идёт во главе наступающих Чёрных Храмовников, продвигаясь сквозь трясину культистов подобно самому чемпиону Императора. Фанатики в лохмотьях кидаются наперерез с отчаянным рвением, не обращая внимания на могучий клинок, что каждым ударом разрубает тела и отсекает конечности. Они роятся вокруг него, колотя по броне и хватаясь за сюрко, но их смерти ничего не дают. В их преданности есть нечто достойное уважения, даже зависти. Лишь те, в чьих душах обитает тьма, могут служить такому недостойному хозяину, но вот их верность была бы похвальной, предпочти они проливать кровь так же ретиво ради праведной цели.
— Ракул! Твои рабы умирают за тебя! У тебя что, нет даже их храбрости? — Он отшвыривает следующего еретика в сторону и проходит мимо, игнорируя слабые удары по доспеху. Пусть с этими ничтожествами разбираются братья Меча. Они для него не опасны, среди них нет ни одного достойного соперника. Туннель впереди расширяется, и, пробиваясь сквозь массу тел, он замечает на свету знакомый держатель для трофеев Смерти Святых, до которого остаётся буквально рукой подать.
— Сыны Дорна! Вперёд!
Ревут фанфары, и Танкрет чувствует, как боевые братья наполняются свежими силами. Подстёгиваемый праведной яростью, он вырывается из туннеля в гигантский подземный собор, высеченный из белого мрамора. Перед глазами проносится тень, и его тело приходит в движение прежде, чем он успевает повернуть голову, — из модифицированной установки на левой перчатке с разрывной мощью выстреливает сеть с монокромкой. Она обвивает нападающего — пикирующего раптора в сине-бронзовой броне — вокруг лодыжек, и тот, потеряв равновесие, врезается в скалу. Кастелян расправляется с ним мощным ударом сверху, пробивая нагрудник и раздирая нечистую плоть под ним.
Он поднимает голову, выискивая соратников раптора, и перед ним предстаёт зрелище, ниспосланное самим Богом-Императором. Стены собора грязные, колонны поросли плесенью, однако свод, видимый в свете жаровен, всё ещё украшают лики Бога-Императора и Его божественных сыновей. Ему кажется, будто на него взирает сам Рогал Дорн, побуждая отпрыска добиться величия во имя его.
— Еретик! — ревёт он, и Смерть Святых снова отходит в тени. — Встреть свой рок!
До цели остаётся сделать последний рывок, но путь Танкрету вновь загораживают культисты, к которым теперь присоединяются еретики-астартес.
Давление в зале подскакивает, что мгновенно отмечает вестибулярный аппарат в ухе Лимана, и секундой позже из туннелей вырывается взрыв, чья мощь сконцентрирована и усилена замкнутым пространством. Волна горячего воздуха кулаком врезается ему в спину, когда по катакомбам прокатывается цепочка вторичных детонаций, раздирая мясо и доспехи, круша кости и испепеляя тела в неистовой огненной буре.
— Туннели рушатся! — кричит позади него боевой брат. Танкрет поднимает голову и видит лицо Рогала Дорна, несущееся к нему на куске белого мрамора размером с «Носорог», и свод обрушивается на кастеляна, подобно правосудию Бога-Императора.
'ГЛАВА XXIV
Древние туннели к северу от Надежды Святой Мины снова расширяются уже ближе к Цэлестису, однако это не красивые мраморные катакомбы Конвента Санкторум и не изуродованные переходы, оставленные на юге. Туннели пролегают глубоко под землёй, их стены состоят из грубо обтёсанного камня, пол скрыт глубокой, по лодыжки, зловонной смесью воды и водорослей. Боковые проходы уводят в помещения, что раньше могли служить криптами и могильниками, но те, кто в них покоился, давно обратились в прах.
Сестра Алейна идёт подле Морвенн с прежним просветлённым выражением на лице, всем своим видом демонстрируя покой и безмятежность. На что она надеялась, взяв сюда юную деву? Что она станет последней линией обороны против хелдрейка? Раз так, она снова ошиблась. Бог-Император не творит чудеса по первому требованию. Возможно, старшие сёстры орденов расценили её настояние на присутствии Алейны как попытку подкрепить свою власть в отражённом сиянии её славы, и от этой мысли у неё неприятно скручивает живот. Но когда Вал заглядывает себе в сердце, правда оказывается куда более простой: юной сестры коснулась божественная длань, в отличие от самой Морвенн, и шанс воочию увидеть настоящее чудо, пусть и сотворённое не ею, стал бы для неё достаточным свидетельством расположения Бога-Императора.
— Я была неправа? — Морвенн задаёт вопрос прежде, чем успевает подумать о последствиях. Алейна недоумённо поднимает глаза.
— Простите, аббатиса-санкторум, о чём вы…
— Я была неправа, поступив так, как поступила? — Она склоняет голову набок, туда, где в молчании идёт канонисса Лукрециана вместе с орденом Доблестного Сердца. — Скажи честно. Я готова к правде.
Юная сестра поджимает губы и задумчиво щурится.
— У меня нет ответа, — наконец произносит она. — Это ваше бремя, не моё.
Вал фыркает. В ответе её нет ни льстивого соглашательства, ни жёсткого обвинения, которое она отчасти ожидала услышать.
— Весьма дипломатично.
Алейна тупит взгляд.
— Простите.
— Не нужно извиняться. — Она чувствует укол раздражения. — Как ты и сказала, командование — это бремя. И я спрашиваю себя, готова ли к нему. — Слова как будто прорывают невидимую плотину, и её тайный страх горькой волной выплёскивается наружу. — Было много сестёр — канонисс и приоресс, величайших воительниц орденов, — готовых примерить мантию аббатисы Сабрины. А Верховные лорды Терры выбрали меня. Сначала я считала это огромной честью. Но теперь задаюсь вопросом, не искали ли они того, кого можно контролировать; того, кто ослабит, а не усилит Адепта Сороритас.
— Не думаю, что при взгляде на вас кто-нибудь увидит слабость.
— Как вначале не видела и я сама. — Туннель сворачивает влево и начинает едва заметно уводить вверх. — Но в словах канониссы Лукрецианы есть правда. Я была отличной целестинкой, живым оружием Бога-Императора. Целестинке нужно знать лишь природу врага и лучший способ его убить. А теперь это… — Она взмахивает рукой, указывая на катакомбы, идущую за ней миссию, весь простор Офелии VII. — Я должна понимать не только слабости противника, но и свои собственные, и принимать решения, которые определяют судьбы миров.
— Мы не выбираем бремя, что взваливает нам на плечи Бог-Император. — Юная сестра одаривает её мимолётной улыбкой, и Морвенн осознаёт, что Алейна говорит не только о тяготах командования. — Он видит в нас силу, когда мы не замечаем её сами. Мы должны верить, что происходящее — часть Его великого замысла. Неважно, какими бы недостойными мы себя ни чувствовали.
— Ты, и недостойна? — Вал недоверчиво хмыкает. — Потенциальная святая, проводница чудес? Да некоторые сёстры глаза бы себе выцарапали ради такого дара.
— И я благодарна. Я лишь молюсь, чтобы Бог-Император указал мне, что делать дальше.
— Тут мы с тобой похожи.
Мир внезапно вздрагивает, отчего грязная вода облизывает стены, а с потолка сыплется каменная пыль. Морвенн включает ближний вокс, но из него слышится всё то же далёкое стенание, которое сопровождало их с входа в зону молчания у Надежды Святой Мины. Сквозь землю прокатывается ещё одна встряска — слабый отголосок взрыва где-то выше и впереди. За ней следуют приглушённые ритмичные толчки — падающие камни или выстрелы тяжёлого болтера. В такой близости от Цэлестиса они могут означать одно.
— Бог-Император, укажи нам обеим путь.
Одна только ударная волна, без падающих обломков, убила бы обычного человека, но кастелян Танкрет оставил ту жизнь позади. Если он и потерял сознание, то лишь на считаные мгновения, однако его мысли стали неповоротливыми, а разум затуманился, что указывает на травму головы, или, быть может, биологически усиленный организм просто резервирует энергию в ответ на серьёзное увечье. Камни давят на него со всех сторон, словно он оказался в чудовищном кулаке, но, когда кастелян расправляет плечи, обломки поддаются. Он напрягается, выталкивая тело вверх, и камни начинают с шумом сыпаться. За счёт этого движения он оказывается на шесть футов ближе к поверхности, достаточно близко, чтобы сенсоры шлема различили движущиеся над ним фигуры.
— Братья, к оружию!
Танкрет пробует связаться с кем-нибудь по воксу, но никто не отвечает. Тогда он направляет силы на преодоление последней пары футов раздробленного мрамора и битых камней и, вырвавшись наружу, окидывает взглядом адский пейзаж вокруг. Воздух полон дыма и огня, мраморный собор разрушен, а в куполе зияет дыра такая большая, что сквозь неё могла бы пройти десантная капсула. Перед взрывом армия врага представляла собой горстку еретиков-астартес среди моря сектантов, но теперь соотношение изменилось. Большая часть движущихся в дыму фигур крупнее людей, из тёмного металла лат торчат рога и шипы, красное мерцание огнемётов и синее свечение плазмы заливают туман потусторонним светом.
— Братья мои! Ко мне! Ударим по недругу!
Боевые братья в посечённых запылённых доспехах собираются вокруг него, одни — выбираясь из куч мусора, другие — протискиваясь в узкую щель, что осталась от теперь уже окончательно заблокированного входа. С разбитого купола срываются двое рапторов, присоединяясь к наступающим по земле братьям. «Пронзает ли их такой же электрический заряд?» — задаётся вопросом Танкрет. Бывает ли у них такое же нетерпение перед битвой; ощущение, что они в горлышке песочных часов, в моменте перед тем, как прошлое сменится будущим, в необратимом, постоянно меняющемся настоящем?
Его организм наполняется адреналином и эндорфинами, которые подавляют боль и усталость. В венах начинает петь кровь, льющийся сквозь визор свет становится чистым и ярким, слух обретает сверхъестественную остроту. Враги быстро приближаются — сорок ярдов, тридцать, затем двадцать. На пятнадцати одна из культисток не выдерживает и кидается наутёк, и десантник-предатель с большими закрученными рогами на полуночно-чёрном шлеме вскидывает руку на уровне шеи бегущей женщины. Та на скорости врезается в перчатку, отчего её голова откидывается под невозможным углом, и валится на землю. Еретик наступает ей сабатоном на череп, и после этого ослушаться их более не смеет никто. Однако тут сектанты дали маху — гнев Чёрных Храмовников тысячекратно ужаснее всего, что способны сделать с ними их адские хозяева.
Десять ярдов. Враг открывает огонь, заполняя разделяющее их пространство вихрем пуль и осколков. Усиленный организм Танкрета набирает обороты, и мир вокруг него замедляется, боль в костях и мышцах утихает, пока не становится назойливым напоминанием где-то на задворках разума, а снаряды уподобляются несомым ветром лепесткам, которые ему не составит труда поймать в воздухе. Он срывается с места, обгоняя на шаг ближайшего брата Меча, и слышит гром фанфар, ревущих благословенную осанну святой войне…
А затем, словно цунами, сыны Дорна врезаются в ряды еретиков. Ударом наотмашь кастелян разбивает первому культисту лицо, отчего тот отрывается от земли и влетает в еретика рядом с собой. Под хруст костей Танкрет прорывается глубже, орудуя длинным мечом — падает ещё один враг, и следующий, а затем весь левый фланг врагов исчезает среди кровавых брызг под раскатистый грохот тяжёлого болтера. На секунду он позволяет себе насладиться зрелищем, пока его внимание не привлекает треск разваливающегося купола над головой. Что-то прокладывает себе путь внутрь — исполинское слияние плоти и машины, укрытое сегментированными пластинами брони, за которыми плещется зловредный огонь, безжалостно рвёт когтями крошащийся камень.
— Хелдрейк! — кричат братья, прежде чем наполнить воздух бурей огня.
Танкрет успевает помянуть «Громовые ястребы», а затем зверь срывается к ним.
Кругом царит смерть и опустошение, пока Лета слепо бредёт по катакомбам. Насколько она может судить, Остров больше её не преследует, но за каждым изгибом и поворотом туннеля она видит в тёмных закутках его рваный силуэт. Битва над ней бушует вовсю, и паника физически толкает её вперёд. Она знает лишь то, что не может повернуть назад, не может вернуться к своему освободителю, неважно, как сильно бы ему ни задолжала. Остров увидел в ней угрозу и вместе с верными ему людьми убьёт сразу, как только увидит. А даже если она и отыщет путь к владыке, что это даст? Может, он и изменил её жизнь навсегда, но для него она не более чем мимолётная прихоть. Её заявление ничто по сравнению со словом Острова, да и любого из тех пугающих воинов. Она пошла против самих богов, и теперь ей нет пути назад.
Впереди мерцает свет. Лета мысленно возвращается обратно в шахты, а потом и ещё дальше в прошлое. Вначале Остров сменяется надзирателем Юлием, поджидающим её в тени, чтобы снова застегнуть на лице намордник, а затем она уже в ужасе бежит по жилому блоку, и отец сжимает её за руку так крепко, что кровь приливает к пальцам. Внезапно всё вокруг заполняется грохотом сабатонов, женскими голосами, рявкающими команды, отвратительным запахом благовоний и горящей кожи.
Девушка вжимается в неглубокую выемку и прячет лицо в тени. Колонна Адепта Сороритас проходит в считаных дюймах от неё, следуя за высокой золотой воительницей, и она задерживает дыхание, пока у неё не начинает жечь лёгкие, а стук крови в ушах не становится таким громким, что Лете кажется, будто те наверняка её услышат. Она рискует приоткрыть глаза и видит отблёскивающий от серебряных доспехов огонь. От ужаса у неё подкашиваются колени. Сёстры пришли завершить начатое, огнём и мечом положить конец её жалкой греховной жизни, чего не смогли сделать годы назад.
Раздаётся рёв трубы, и девы ускоряют шаг. Лета обнимает себя, закрывает глаза и пытается вспомнить лицо отца. Но вместо него она видит лишь Смерть Святых во всём его жестоком величии.
А когда Лета открывает глаза, сёстры исчезают во тьме и она снова остаётся одна.
Возможно, думает Морвенн, на некоем давно забытом поле брани Терры вражеские командиры встретились бы между собой, чтобы обговорить правила боя. Они бы пожали друг другу руки и обменялись уважительными речами, как равный с равным. Но в сражениях текущего времени вежливости места нет. В охваченной войной Галактике есть только ожесточённая ненависть. На пощаду и милосердие рассчитывать не приходится, и единственным исходом может быть победа либо смерть.
К тому времени, как они достигают поля битвы — скрытого под землёй огромного разрушенного собора, — звуки боя становятся оглушительными. Туннель выводит их на высокую галерею, с которой открывается вид на площадь, где уже клубится дым и вовсю бушует резня. Хелдрейк сел на землю и прорывается сквозь ряды Чёрных Храмовников когтями и зубами, но тел так много, что различить кого-то одного почти невозможно.
— Сёстры Битвы, вперёд! Поможем сынам Дорна!
Из-за того, что вокс забит потусторонним воплем, громкославители бронекостюма — единственный способ отдавать команды в бою. Её зона слышимости будет ограничена, но со своего наблюдательного пункта на выступе Морвенн видит всё поле битвы, и этого преимущества она лишится сразу, как только спустится.
— Отделение Авроры! К вам летят рапторы! — Вал кричит предупреждение, когда группа еретиков пикирует на левый фланг, и с удовлетворением видит, как доминионки открывают огонь из мелт вверх. Один еретик падает, а остальные меняют курс, но она не может отвлекаться, чтобы насладиться зрелищем. Она должна служить глазами и ушами остальным сёстрам. Возможно, в этом и заключается суть командования — тебе суждено всегда видеть победу, но не принимать в ней участия самому.
— Все сёстры, что не связаны боем, — рассчитать дальность и открыть огонь по демонической машине!
Воздух разрывает оглушительная очередь из тяжёлого болтера. Монстр с шипением отшатывается, выбираясь на возвышенность. Чёрные Храмовники концентрируют огонь, накрывая его металлический панцирь яркими взрывами, прежде чем хелдрейк выходит из радиуса поражения болтеров, и снаряды просто детонируют в воздухе, не достигая цели. Ветераны Клинковой гвардии и неприкосновенные целестинки строятся спереди, плотно смыкая щиты, чтобы отразить неизбежный поток пламени, — а потом за демонической машиной показывается гигантская фигура в сине-бронзовом доспехе, держатель которого украшен черепами и шлемами.
Шлемами модели «Саббат».
Морвенн снова осматривает поле битвы. Теперь в сражение вступили даже резервы, сражаясь плечом к плечу с сынами Дорна, и через пару минут они выйдут из радиуса слышимости громкославителя. Танкрет и его братья Меча возглавляют наступление, прокладывая путь сквозь давку тел к Смерти Святых.
Она знает, что должна делать. Что бы сделала аббатиса Сабрина или Лукрециана, если бы канонисса командовала боем, а не сражалась в нём. Ей следовало найти новую позицию, с которой она могла бы видеть поле битвы и передавать приказы сёстрам, следить за ходом сражения, опознавать угрозы по мере их появления.
Но она не такая, как предшественница.
— Вы трое. Со мной. — Вал срывается на бег прежде, чем Алейна с целестинками успевают ответить, огромными ступнями бронекостюма втаптывая в крошащуюся скалу дёрн.
Смерть Святых принёс на её планету войну.
И право убить его принадлежит ей.
ГЛАВА XXV
Алейна бежит за аббатисой-санкторум по осыпающемуся выступу над полем боя. Сражение внизу распадается на череду малосвязанных между собой схваток, фигуры перемещаются из одной драки в другую, будто в затейливом танце. Демоническая машина прокладывает кровавый путь сквозь ряды сестёр и боевых братьев, и, глядя на битву, дева оступается и чуть не падает. Она выпрямляется и мчится дальше, стараясь не отставать от неукротимой аббатисы. Ей нужно смотреть под ноги, на путь впереди, однако головы на держателе для трофеев притягивают её взгляд, словно магнит.
Свет падает на гриву светлых волос. Волос, которые она в последний раз видела, когда Смерть Святых кинул благую Гестию на землю и пронзил когтем. От прежней красоты живой святой не осталось и следа. Длинные золотые волосы замараны кровью, некогда яркие глаза глубоко запали в глазницы, кожа местами начинает разлагаться. От кощунственного зрелища к её горлу подкатывает ком гнева и тошноты. Первый крик, что срывается с уст Алейны, бесформенный и инстинктивный, — вопль чистого ужаса и ярости. Но ко второму она берёт себя в руки достаточно, чтобы облечь ненависть в слова.
— Еретик! — Гнев помогает Алейне почти догнать аббатису, и она продолжает бежать, пока не оказывается в зоне поражения болт-пистолета кастеляна и его гвардии, совсем близко к архиеретику.
— Убийца!
Она вспоминает Гестию, неверие на лице святой, когда еретик утащил её на землю, и будничную жестокость в его глазах, когда он пронзил воительницу с такой лёгкостью, с какой биолог может прикалывать особо любопытное насекомое к станку для изучения. Голова палатины Суджаты исчезла — этому она, по крайней мере, рада, — но её место занимает другой трофей — выбеленный череп с серебряной филигранью.
Реликвия святой Афенасии.
— Вор!
Неужели последнее слово привлекло его внимание? Шлем, увенчанный крыльями летучей мыши, поворачивается, но с тем же успехом он мог посмотреть на кастеляна, который находится ниже неё и неумолимо несётся к еретику. Нельзя допустить, чтобы Чёрный Храмовник встретился со Смертью Святых один. Вот он, её шанс — вернуть потерянное и смыть пятно позора с души, своей гибелью или врага.
— Вперёд! — ревёт кастелян, и аббатиса эхом повторяет команду.
Клич наконец останавливает архиеретика. Он поднимает топор, лезвие которого озаряется молнией, и вперяется в них горящими красными линзами, пока вокруг него расходятся телохранители, — и вдруг резко замирает. Космодесантник Хаоса слева от него выдёргивает цепной нож из бока Смерти Святых, прежде чем вонзить его обратно и отпустить. Архиеретик реагирует мгновенно, всаживая топор изменнику в грудь, и тот, пошатнувшись, валится на землю. Хелдрейк откидывает головы и неистово ревёт.
Звук будто пронзает барабанные перепонки Алейны раскалённой шестидюймовой иглой, эхом отдаваясь через вокс прямо в мозг. Дрожащими руками она выдирает вокс-бусину из уха, и жуткий вой утихает. Боль постепенно проходит, но на краю зрения продолжает висеть мрак, грозя утянуть её в вечную ночь.
«Бог-Император, защити меня от злых чар».
— Алейна! — Голос аббатисы прорывается сквозь клубящийся в голове туман. — В атаку!
Морвенн бежит к Смерти Святых, и её мысли краснеют от жажды крови. Повелитель Ночи осквернил древнюю реликвию её ордена. Он стоит с искрящимся молниевым когтем и поднятым топором, готовясь встретить Храмовника. Двуручный меч Танкрета горит подобно маяку, хотя его одеяния грязны от пыли, а доспех весь посечён и помят. У него оторван наплечник, и из открытой раны в плече лениво сочится кровь, но он движется с неудержимой яростью. Его почётная гвардия схлёстывается со спутниками архиеретика, и Вал проносится мимо, стремясь сойтись в бою с их хозяином. Смерть Святых отходит назад, вероятно, поняв, что шансы его из равных снизились до одного к двум.
— Рад встрече, аббатиса-санкторум! — Морвенн явственно слышит в голосе кастеляна одобрение. Она стреляет из «Фиделиса» еретику в грудь, но тот уходит в сторону с таким изяществом, что снаряды проносятся в какой-то паре дюймов от него.
— Я бы не бросила вас наедине с врагом, сын Дорна. — Она бьёт пикой Озаряющей, но остриё отскакивает от сине-бронзового нагрудника, не причиняя ему вреда.
— Ваш труп-бог отнял у меня достаточно. — Череполикий шлем превращает слова в искажённый рык. — Она — моя. Вы её не получите!
— Она не твоя. И никогда не была!
Смерть Святых кидается вперёд, текущая из бока кровь уже сворачивается. Видимо, подлый союзник решил смертельно ослабить его перед схваткой, но, судя по корчащемуся на земле телу, он фатально просчитался. Вал принимает молниевые когти на орудийный щит, и меч Танкрета проходит в дюйме над крылатым шлемом Ракула — но целился лорд-кастелян вовсе не в голову архиеретику. Вместо этого клинок бьёт по самому длинному шесту в центре держателя, разрубая его надвое, отчего верхние черепа — в том числе святой — валятся на землю.
Смерть Святых отшатывается, как будто клинок отсёк ему руки, а не просто кусок металла, и ревёт, казалось бы, от невыносимой боли.
— Хватайте её! — кричит Танкрет. За ударом следует мощный выпад, который попадает еретику в нагрудник, отчего тот снова отходит назад.
— Алейна! Реликвия!
Юная сестра тотчас оказывается возле неё, хватая отделанный серебром череп и быстро закутывая его в рясу. Секунду она колеблется над другой отрубленной головой — свежей и гниющей, с уже буреющими в корнях золотистыми волосами, — а затем с видимым усилием пятится прочь.
— Аббатиса-санкторум? — лихорадочно спрашивает Алейна. — Что мне делать?
Сверху обрушивается столб огня. Морвенн поднимает голову и видит пикирующего к ним хелдрейка. Воздух снова раздирает жуткий многоголосый вопль, дробя её мысли, и полёт чудовища заканчивается грузным приземлением. Четыре когтистые лапы касаются земли, одна голова мечется по сторонам, оглядывая поле битвы, между тем как вторая поднимается, широко распахивая пасть.
— Где он? — ярится Танкрет. — Где Смерть Святых?
У Вал такое чувство, будто её голова набита пергаментом. Не в этом ли заключался замысел Бога-Императора? Может, чудо Алейны предназначалось как раз для того, чтобы попасть сюда и спасти святую реликвию?
— Унеси её. Бери святую и уходи.
— Аббатиса-санкторум, я не брошу вас…
— Делай как велено!
Морвенн не ждёт, чтобы проследить за выполнением приказа. Она открывает огонь из тяжёлого болтера и даёт залп всеми ракетами в приближающееся громадное чудовище. Они детонируют одним мощнейшим взрывом, однако хелдрейк не замедляется. Кастелян продолжает звать Смерть Святых, но архиеретик вновь пропал из виду.
— За мной, аббатиса Вал! Сразим монстра вместе!
Меч Танкрета устремляется к хелдрейку, но в следующий миг гигантская, усеянная стальными клыками пасть смыкается на его теле. Воин пытается вырваться, однако клыки адской машины лишь глубже впиваются в керамитовый нагрудник. Вал рубит шею твари пикой, но та продолжает неумолимо сжимать противоестественно мощные челюсти.
— Прокляни тебя Бог-Император…
У кастеляна уже должен был кончиться воздух, однако он всё равно выдавливает из себя слова, несмотря на полный рот густой тёмной крови.
— Будь… ты… проклят…
Раздаётся влажный хруст, и Храмовник обмякает в пасти хелдрейка. Меч выпадает из его руки. Вторая голова вцепляется кривыми острыми зубами ему в ноги и, яростно тряхнув укрытой бронёй шеей, разрывает тело кастеляна пополам, орошая землю тёмной кровью и мотками пурпурных внутренностей.
— Чудовище! — орёт Морвенн. — Ты поплатишься за его смерть!
Хелдрейк швыряет растерзанный труп в сторону и отвечает на её рёв собственным воплем. Две пасти распахиваются и начинают опускаться, словно чтобы проглотить её целиком, но аббатиса заставляет себя остаться на месте, вдавливает металлическую пятку огромного копья в землю и направляет остриё точно в пламя, что уже разгорается в нутре демонической машины.
Распахнутый рот с костедробильной силой врезается в наконечник копья. Морвенн чуть не падает, и лишь крепкая хватка на золотом древке помогает ей устоять на ногах. Из лезвия копья вырывается искрящийся сполох, заставляя змеиную голову запылать изнутри, подобно погребальному фонарю. Дьявольская машина содрогается, едва не выдирая пику из рук, но лезвие с зазубринами погрузилось слишком глубоко. На Вал выплёскивается кипящая чёрная жидкость, наполовину состоящая из крови, наполовину — из нечестивых машинных масел, затем существо напрягает шею и с резким рывком освобождается, обдавая ей лицо потоком кипящей жижи. Она слепо отшатывается, прежде чем огромный коготь бьёт её под рёбра и откидывает назад. «Пургатор Мирабилис» тяжело отступает, и над плечами со свистом проносятся болт-снаряды, так что она даже не успевает понять, стреляли из оружия системы Годвина — Де’аза или модели Vb. Морвенн кидается в новую атаку, взяв пику под мышку, словно рыцарь древней Терры. Хелдрейк всё ещё вопит, одна его голова безжизненно болтается на обмякшей шее, но вторая с горящими от ненависти глазами уже отведена, изготовившись к удару. Она ждёт, пока та опустится; ждёт, пока распахнутся челюсти и выдохнут пламя в энергетическое поле бронекостюма; ждёт, пока огромный рот не начнёт закрываться…
И вгоняет «Фиделис» по плечо в широкую глотку, жмёт гашетку и стреляет, пока в ленте не кончаются снаряды. Монстр вопит и бьётся в конвульсиях, полосуя бронекостюм и неистово маша крыльями, а затем Вал вонзает пику в пластины брони, что защищают ему грудь. В последнем судорожном спазме тварь хлещет по ней второй головой, словно дубиной, и на этот раз Морвенн не успевает увернуться. От удара аббатиса, кувыркаясь, отлетает в воздух, и перед глазами вспышками проносятся образы — брызжущий паром и ихором хелдрейк, наконец падающий на землю; поле боя, пропитанное кровью верных и еретиков, — а затем бронекостюм врезается в землю, и мир чернеет.
Алейна никогда не бежала так быстро. Прижимая реликвию к боку, дева несётся к туннелям. Воздух врывается в лёгкие быстрыми болезненными вдохами. Бой бушует дальше, но, чтобы не замедляться, она огибает его гущу, перепрыгивая изорванные тела культистов, раскиданные останки еретиков-астартес и собственных сестёр и братьев по вере. Цена реликвии была стократно уплачена кровью. Рядом с Чёрным Храмовником лежит его сервитор-музыкант, с неживого лица которого начисто оторвало трубу. Среди дыма, подобно призраку варпа, ходит фигура в белом капюшоне, вероятно принадлежащая сестре-хирургеону, и ножом милосердия даёт умирающим последнее благословение.
Цена реликвии. Цена победы.
Вот куда ей нужно — проём, некогда бывший изящной мраморной аркой, за которой в сумраке она видит характерный силуэт шлема модели «Саббат». Надежда захлёстывает её подобно холодной воде, прогоняя из тела усталость, наполняя лёгкие сладким, чистым воздухом. Наконец-то реликвия святой Афенасии в безопасности.
Её мытарства закончены.
— Сестра! Святая у меня!
Шлем не оборачивается. Алейна бежит, пока не оказывается у самого порога, и тогда на неё медленно накатывает осознание. В глазных линзах шлема не горит свет — а под болтающейся бармицей нет шеи, а лишь красный от крови шест, на который тот насажен. Что-то выскакивает из тьмы, и она вслепую стреляет из болтера в приближающуюся тень. На плоти рвутся снаряды, и фигура, смутно напоминающая человеческую, с воплем уносится прочь от света.
Проклятые мутанты.
Алейна разряжает всю обойму, затем достаёт нож. Мутанты устремляются вперёд, и каждый из них ещё чудовищнее, ещё уродливее предыдущего. Она полосует лезвием по груди культиста, который даже отдалённо не похож на человека — лишь пустая шелуха, растянутая на жутком каркасе хитиновых пластин и выпирающих костяных выростов. Нож вонзается глубоко меж рёбер. Она вырывает его обратно и поворачивается к следующему. Когтистые руки с нечеловеческой силой хватают её сзади и, оттягивая за волосы голову, открывают шею. Дева бьёт через плечо и слышит вопль, когда нож погружается мутанту в глаз. Его смерть даёт ей передышку, но лишь на мгновение. Из теней вырываются новые враги, чьи глаза среди иззубренных рогов пылают злобной ненавистью, а костлявые руки сжимают острые как бритвы ножи. Словно ведомые единым разумом, они кидаются к ней, наполняя уши Алейны трепетом рудиментарных крыльев, а глаза — рябью крапчатой серой плоти и блеском зубов.
Она рубит их ножом, и в воздух брызжут струи полусвернувшегося ихора. Кинжал скрежещет по спинной пластине и погружается в незащищённое место за правым плечом. Руку пронзает боль — пальцы на рукояти ножа сводит судорогой, и Алейна не выпускает его лишь огромнейшим усилием воли, прежде чем отрубить руку обидчику неуклюжим ударом сверху. Ещё один кинжал бьёт ей в бедро, и она всаживает нож врагу в макушку. На плечо обрушивается мощный удар, и дева отшатывается, пиная поймавшую её за лодыжку руку. Из последних сил она стряхивает её с ноги, после чего в свирепом неистовстве топчет, рубит и вспарывает врагов, пока не оказывается окружённой трупами. В ушах звенит, рот полон крови, перед глазами всё плывёт и темнеет, как будто она уже внутри катакомб, словно перешла из света во тьму. Плечо и бедро взрываются болью от каждого движения, кровь из порезов на лице свернулась багряной маской, но она всё ещё на ногах, и вход в туннели прямо перед ней.
Алейна почти добредает до порога, когда нечто заставляет её замереть. Звука нет — а если есть, он слишком тихий, и услышать его можно разве что на уровне подсознания, — но когда она оборачивается, тёмный силуэт уже рядом с ней, и свет выхватывает бледное женское лицо и блестящий в руке серебряный клинок.
— Святая Афенасия?
— Нет.
Голос слишком уж человеческий. Алейна пытается сфокусироваться и различает спутанные каштановые волосы и голодные глаза с нависающими веками. Как она могла принять тощую бродяжку за святую?
— Отдай череп.
— Кто ты такая?
Серебряный нож стремительно приходит в движение. Из-за ран Алейна не успевает вовремя отреагировать, и остриё клинка вонзается ей над ключицей. Дева отшатывается, и раненая нога под ней подкашивается, раскалённой болью от бедра до лодыжки откликаясь на все попытки подняться снова.
— Отдай её мне, — шепчет женщина.
— У тебя нет на неё права.
— Как скажешь.
Положение безвыходное. Ей некуда бежать, и нет даже сил встать. «Бог-Император, — думает она, — не дай мне умереть побеждённой. Ведь не может твой замысел…»
— Нет никаких правых и неправых. — Оборванка перехватывает кинжал, затем всаживает его воительнице меж рёбер. — Есть только власть и сила ею воспользоваться.
Опускается ночь. Алейна силится сделать вдох для последней молитвы, но воздух не втягивается. Нож входит в мягкую плоть у основания горла, но боль ничто по сравнению с отчаянием.
Прежде чем её забирает ночь, она успевает увидеть, как женщина берёт череп святой Афенасии в грязные руки и крепко прижимает к груди.
ГЛАВА XXVI
К Морвенн медленно возвращается сознание, преодолевая затянутую туманом и болью границу между сном и явью. Воздух пахнет обугленным мясом, прометием и кровью. Пахнет смертью.
В памяти вновь всплывает зверомашина с широко распахнутой пастью и бьющий с пики золотой свет. Как огромная голова лопнула подобно фонарю, как в её глазницах спеклись глаза, а вторая завопила от боли и ярости. Затем только пламя и полёт, а дальше — ничто. Она по-прежнему внутри «Пургатор Мирабилис» и лежит на спине.
Лица касается что-то острое. Вал поднимает руку, чтобы отмахнуться, и понимает, что схватила бронированное запястье. Веки слиплись от крови, но она разлепляет их и видит перед собой целестинку Зафию. Она без шлема, её серебристые волосы опалены до корней, а на правой половине лица багровеют волдыри. Слуховая аугметика девы исчезла, на её месте краснеет кровь: скорее всего, импланты сорвало вместе со шлемом.
— Что… — начинает аббатиса, затем умолкает, пытаясь вспомнить, как правильно задать вопрос на языке жестов. Слово «демон» не приходит на ум, но она останавливается на варианте «зверь». Она позволила себе облениться, полагаясь на переводы Хироми и решение Зафии пользоваться аугметикой, которую та втайне презирает. — Зверь. Мёртв?
— Мёртв. — Зафия отвечает словами, дополняя их жестами.
— Смерть Святых?
— Исчез. — Целестинка заходится в кашле, сплёвывая на растрескавшуюся землю комок слюны вперемешку с сажей. — Моя аббатиса. Вы должны встать.
Им приходится поработать сообща, чтобы поднять «Пургатор Мирабилис» на ноги — пока Вал управляет рычагами, Зафия, напрягаясь, подталкивает машину сзади. Вся правая сторона её тела ощущается как сплошная ссадина, болью отзываясь на каждое движение. Кожа на лице кажется горячей и натянутой, и когда она касается её пальцами, то видит на них чистый вязкий экссудат, в лучшем случае указывающий на ожог второй степени.
— Святая. — Этот знак она хотя бы помнит — сложенные в знаке аквилы ладони, за которым следует описанный вокруг головы нимб. — Алейна. — Она показывает имя побуквенно. — Она выбралась с реликвией?
— Я не видела её тела. Нужно спешить. Крыша собора обваливается.
— Погоди. Где Ксения?
Зафия не отвечает, но её выражение красноречивее любых слов.
Ещё одна потеря. Смерть юной целестинки похожа на удар ножом в грудь. Морвенн переводит внимание на вокс, но помех, которые она ожидала услышать, нет и канал чист.
— Сёстры. Собираемся в туннеле, откуда пришли. — Она оглядывается в поисках Чёрных Храмовников, но, если из них кто-то выжил, они уже покинули поле битвы.
В ухе пищит вокс, и она настраивает частоту, чтобы услышать входящее сообщение.
— Аббатиса-санкторум, — раздаётся искажённый металлический голос приорессы Иллюминаты. — Говорит Конвент Санкторум. Технодомина сказала, что связь с вами восстановлена. Вы меня слышите?
— Хвала Богу-Императору и Его трудам. Я тебя слышу, приоресса.
— Как идёт война?
— Хелдрейк уничтожен.
— Смерть Святых?
— Скрылся. — Морвенн вздыхает. — Снова.
— А реликвия. Вы её вернули?
Аббатиса молчит, прежде чем ответить.
— Она у сестры Алейны.
— Отличные новости. Вы уже возвращаетесь?
— Как только позволят обстоятельства.
— Это было бы хорошо. — Она слышит тяжкий вздох Иллюминаты, несмотря даже на разделяющее их расстояние. — К сожалению, у меня плохие вести.
В желудке Морвенн появляется свинцовая тяжесть.
— Поступают сообщения о возросшей активности еретиков. Они идут к Конвенту Санкторум. Я думаю, Смерть Святых планирует ударить в самое сердце веры.
— Сколько у нас времени?
Тишина буквально осязаемая.
— Я не знаю, аббатиса-санкторум. Но, исходя из численности врагов, я советую не мешкать.
— Мне следовало убить вас всех и покончить с этим предательством!
На перчатке Смерти Святых трещат молнии. У его ног лежит изувеченный труп одного из воинов, однако смерть неспособна защитить от ярости тёмного владыки Леты.
Девушка крадётся вперёд, держась теней. Она скрывалась в них с самого окончания битвы, сначала затащив бронированное тело сестры в нишу, где её наверняка никто не найдёт, а после этого пробравшись мимо разрушенного собора к заброшенному святилищу, где собралась на перегруппировку армия хозяина.
— Не все из нас предатели, лорд.
Она узнаёт скрежещущий голос Мертока, когда подбирается ближе, сжимая в руках череп потерянной святой своего повелителя. Лета всё ещё не до конца понимает, почему вернулась, лишь то, что альтернативы — сдаться на несуществующую милость Адепта Сороритас или попытаться напасть на них в одиночку — бесконечно хуже. Если дело пойдёт к катастрофе, то она, по крайней мере, умрёт на службе у господина.
Смерть Святых бьёт кулаком в каменную колонну, затем швыряет отбитый кусок на тридцать футов в ближайшую стену.
— Прекрасно, Мерток! Тогда будем убивать их по одному, пока не найдём источник сговора? Дмитрев оказался изменником. — Он впечатывает сабатон в то, что осталось от черепа мёртвого воина, и тот лопается в фонтане розовато-серых мозгов. — Пешка. Оружие в руках одного из вас.
— Милорд! — Лета покидает тени, выставив череп перед собой как щит. Все глаза в храме обращаются на неё, кроме одного, но лишь он и имеет значение. Внимание повелителя остаётся прикованным к быстро распадающемуся под ногами трупу.
— Дезертир вернулся. — Остров уже шагает по разбитому мраморному полу храма. — Тебе оказали столь великую честь, а ты её отвергла. — Он делает жест группе сектантов, которые мгновенно выхватывают ножи и движутся к ней. — Покажите этому рабу, чем награждается измена.
— Милорд! Острову нельзя верить! Я слышала, как он планировал вас свергнуть — вместе с Дмитревом. — Рука вцепляется ей в горло. Она борется с давлением, но хватка усиливается, перекрывая трахею. Череп выскальзывает у неё из рук, и она перехватывает его, скребя ногтями по глазницам и серебряным завитушкам. Перед глазами всплывает лицо сектанта, заносящего для удара нож, и пустота в глазах за чёрной кожаной маской потрясает девушку до глубины души — она отвратительнее, чем ярость или ненависть. Её смерть не будет значить для убийц ровным счётом ничего, принеся им не больше, чем дополнительную пайку мяса или толику расположения со стороны повелителей.
— Нет… — хрипит Лета, но с уст срывается лишь натужный шёпот. Перед глазами пляшут чёрные точки, когда она поднимает череп так высоко, как только может, молясь, чтобы на него упал свет; молясь, что господин поднял взгляд. — У меня… череп…
— Стоп. — Единственное слово прорывается сквозь ревущую в ушах кровь, и весь мир умолкает. Хватка на шее ослабевает, и Лета падает на колени, сипло втягивая воздух в горящую трахею.
— Дай его мне.
Смерть Святых идёт к ней, приближаясь подобно штормовой туче. Она заставляет себя встать, протягивая череп как подношение, и он берёт его в руки, после чего поднимает, чтобы заглянуть в заменяющие глаза драгоценные камни. Когда он заговаривает снова, мощь в его голосе заставляет девушку рухнуть обратно на колени.
— Ты вернула мне то, что я считал потерянным. И за это тебя ждёт награда. — Блестящий ручеёк стекловидной жидкости стекает по его разрушенной щеке подобно слезе. — Но сначала — брат Остров. Объяснись.
Внезапно вокруг Острова Отнимающего Черепа образовывается пустота.
— Что тут объяснять? — Он с вызывающим видом скрещивает на груди руки. — Ты поверишь слову раба…
Смерть Святых налетает на него со сверхчеловеческой скоростью, и молниевый коготь оставляет на лице воина три параллельные борозды. Остров отшатывается, и повелитель вырывает у него из рук цепную глифу, раскручивает её в руках и рубит по колену изменника. Остров ревёт одновременно с клинком, когда из раны брызжет кровь вперемешку с костным мозгом, и тянется за цепным ножом на поясе, но прежде, чем успевает извлечь его из ножен, цепная глефа отпиливает ему кисть.
— Братья! — ревёт Остров. — Мы можем освободиться от его тирании, его безумия! Боги Хаоса, дайте мне сил…
Кожа на его лице начинает рябить, вспучиваясь от пробивающихся костей и мышц.
— Да! — кричит он, но едва его рот открывается, Смерть Святых вонзает цепную глефу ему меж губ.
— Ты мог заслужить место на моём держателе для трофеев, прояви себя достойным противником.
Губы и щёки Острова рвутся, когда Смерть Святых проталкивает лезвие глубже.
— Но ты — ничто.
Крики Острова становятся хриплыми и булькающими, и цепная глефа упирается в заднюю стенку черепа.
— Меньше, чем ничто. Меньше, чем раб.
Череп Острова с хрустом поддаётся, и его лицо разлетается в фонтане крови, костей и мозга. Смерть Святых отступает, оставляя глефу торчать в разорванном лице подобно обагрённому могильному камню.
— Полагаю, больше никто не разделяет взглядов брата Острова?
Ответом ему становится молчание.
Смерть Святых поднимает череп над головой и водружает на целый шест.
— Тогда знайте вот что. Я дам вам резню, которую вы так хотите. Ступени Конвента Санкторум поалеют от крови, и я дам вам войну, подобной которой вы не знали за всю свою жизнь. Мы предадим их конвент огню, повергнем их лидеров, разобьём и оскверним их святые реликвии.
— А ты, дитя тьмы, встань. — Огромная когтистая рука касается щеки Леты. — За свою верность; за то, что вернула мне то, что не смогли другие, ты получишь честь стать провозвестницей грядущей ночи. Моя Лета. Мой Герольд Резни.
ВИДЕНИЯ
Глубина тьмы подсказывает Смерти Святых, что он грезит.
После перерождения у него отпала потребность в свете. Отныне его вотчина — тени, и они не таят от него секретов, даже в кромешной мгле. Его глаза улавливают слабейшие фотоны, а в отсутствие их ему с лихвой хватает остальных органов чувств. Прочие могут бояться ужасов ночи. Он же и есть тот ужас, коего они боятся.
Но во сне тьма абсолютная, а его собственные страхи только растут.
Ракул потерял счёт времени, что они провели в укрытии, прислушиваясь к тому, как раскатистые взрывы становятся всё ближе. Иногда над головой раздаются быстрые шаги, сопровождаемые криками незнакомых голосов, но никто так и не подошёл к двери и даже не подёргал её. Некоторые дети забылись в тревожном сне — в том числе Афенасия, после долгих часов бдения, — но сам он не может сомкнуть век. Когда дверь откроется — а она откроется, в этом сомнений нет, — он должен быть готов действовать. Если придёт помощь, если у них есть шанс покинуть это место, то они двое должны воспользоваться им первыми. Но если за ними придут враги, он не даст застигнуть себя врасплох.
Во мраке кто-то всхлипывает. Афенасия спит возле него, и уже в двадцатый раз за последние двадцать минут он думает разбудить её. Когда она рядом, голос молчит, однако он знает, когда та спит, и пользуется возможностью, чтобы наполнить разум соблазнами. В укрытии есть еда, достаточно, чтобы они смогли продержаться не одну неделю, — но на сколько её хватит, если питаться ею будут лишь они двое? Афенасия, конечно, никогда на такое не согласится, но пока она в глубоком забытьи, у него есть время начать. Тьма — его союзник. Так было всегда…
Афенасия вздрагивает, и он заставляет мысли свернуть с тёмной тропинки. Он легко толкает сестру в бок, отчаянно желая услышать её голос вместо назойливых, искушающих слов в голове.
— Помощи нет? — Она приподнимается с пола. — Видимо, слишком надеялись. — Сестра на миг застывает. — Ты это слышишь? Они уже ближе.
— Кто бы там ни был, они пришли биться, а не спасать сирот. Мы никому не были нужны и до того, как всё началось. С чего ты взяла, что потребуемся кому-либо сейчас?
— Отлично. Сидеть и ждать, пока не кончится еда, — это твой план?
Ракул сглатывает. Он уже съел скудный дневной паёк, который, впрочем, никак не заполнил пустоту в желудке. Проблема в других, напоминает голос. Они лишь расходуют ценные ресурсы. Как только они умрут, вся еда достанется ему, да и почему не добавить к рациону свежатины, вместо того чтобы бросать её гнить?
— Ты права. — Он заставляет себя подняться на ноги. — Что будем делать?
— Пойдём и выглянем наружу. Дверь заперта только изнутри. — Он чувствует, как та отстраняется от него, уже направляясь к выходу.
— Постой…
Он поднимает руку, чтобы задержать Афенасию, но та уже ушла. Ракул на ощупь бредёт вдоль стены туда, где ступени поднимаются к выходу из убежища. Считая шаги, он достигает площадки, где уже ждёт сестра, едва различимая в серебряном свете, что льётся в щель между дверью и рамой. Он берётся вместе с ней за холодный, как труп, металл ржавого железного засова и тянет на себя.
— Давай, — шепчет сестра. Вместе они отодвигают засов и открывают дверь.
В клуатре никого нет, но теперь, когда толстая дубовая дверь распахнута, звуки битвы становятся гораздо отчётливее.
— В чём дело? — С лестницы доносится гнусавый голос Дренака. — Нас пришли спасать?
— Заткнись и дай послушать, — шипит в ответ Афенасия. — Этот кретин нас погубит.
Внезапно Ракул испытывает прилив любви к своей решительной, острой на язык сестре. Без неё он бы давно поддался голосу. Она — всё, что не даёт ему упасть. Всё, что сохраняет в нём доброту.
— Ракул? — Ладонь Афенасии сжимается на его руке.
— Что?
— Гляди!
Из другого конца клуатра на них смотрит женщина. Она с головы до ног облачена в серебряный доспех и сжимает в руках болтер — Сестра Битвы, одна из святых дочерей Бога-Императора, которых доселе Ракул считал выдумкой. Она поднимает закованную в броню руку.
— Стоп. Вы, двое. — Её акцент незнакомый, с короткими гласными между стаккато согласных звуков. — Я их вижу, старшая сестра. Видимо, эти последние.
Ракул отступает обратно в тени, но Афенасия остаётся на месте.
— Вы здесь, чтобы спасти нас?
Сестра Битвы прищуривается.
— Сколько вас?
— Двадцать.
Сестра переводит взгляд с Афенасии на Ракула и обратно.
— Внизу? Отведите меня. — В коридоре за ней показываются ещё две женщины в доспехах и занимают позиции, пока первая идёт к ним. Она нажимает кнопку на корпусе оружия, и тьму за дверью пронзает широкий люмен-луч.
— Идём.
Сестра Битвы спускается по лестнице.
— Нужно бежать, — шепчет Ракул сестре, но та качает головой.
— Куда бежать? Это наш единственный шанс выбраться.
Глаза сестры горят надеждой, и на мгновение Ракул чувствует её тоже. Орфанариум удовлетворял их базовые жизненные потребности с самой смерти отца, но сейчас перед ними будто распахнулись запертые и зарешечённые врата, за которыми ждёт бескрайний Империум. Больше никаких побоев. Никаких жидких каш и изнурительных работ. Впереди будущее, и они встретят его вместе.
Сестра Битвы поднимается обратно по лестнице, держа шлем под рукой. У неё молодое лицо, и даже коротко подстриженные светлые волосы не способны скрыть тот факт, что она всего на пару лет старше самих Ракула и Афенасии. За ней вереницей идут девочки — Аликс, Верена, Тила и остальные, чьи имена он не удосужился запомнить, — и когда она добирается до вершины, то передаёт их подошедшей воительнице.
— Оставайтесь с сестрой Приентой. — Она указывает на Афенасию. — Ты тоже. Остальные, возвращайтесь в убежище. Помощь придёт.
Коридор сотрясает взрыв. Вторая Сестра Битвы поднимает визор, и Ракул видит, как та обеспокоенно прищуривается.
— Нужно торопиться.
— Я не уйду. — Афенасия находит руку Ракула и крепко сжимает. — Разве что вы возьмёте и брата.
— Я же сказала, помощь придёт.
— Почему не его? — Афенасия поджимает челюсть. Она окидывает взглядом отобранную группу, и понимание нисходит на неё за миг до того, как то же самое осознаёт Ракул.
— Почему вы забираете только девочек? — спрашивает он.
Беловолосая сестра склоняет голову, внимательно смотря ему в лицо.
— Один из эвакуационных транспортов уничтожили. Оставшийся почти полон, но летит другой. Вас обязательно заберут… — От очередного взрыва с потолка сыплется пыль. — У меня приказы. Времени мало.
Сестра Битвы разделяет их руки и хватает Афенасию за запястье. Она пытается вырваться, но та её не пускает.
— Пусти… сейчас же!
Ракул запускает ладонь в рукав и смыкает пальцы на рукояти ножа, представляя, как прижмёт остриё к яремной ямке под горлом Сестры Битвы, брызги горячей крови на руке, булькающий хрип.
— Хватит споров, — говорит Сестра Битвы. — Ты, мальчик. Если любишь сестру, скажи ей пойти с нами.
Та дёргает Афенасию, и Ракул не выдерживает. Его рука взлетает к незащищённому лицу воительницы и оставляет шестидюймовый порез на щеке.
— Ах ты щенок!
— Ракул! Нет! — Глаза Афенасии становятся широкими от ужаса. — Нет, нет… Что ты наделал?
— Идём! — Он тянет к ней руку, но та отстраняется, прячась в тени Сестры Битвы. — Нужно бежать!
— Нет, я… — Афенасия качает головой, глядя на него теперь как на чужака, а не на родного брата. Она впервые увидела, кем он был на самом деле. Она наконец узрела истинную тьму, которую он всегда старался спрятать.
И она его ненавидит.
Сестра Битвы бьёт Ракула наотмашь по голове, и в глазах у него темнеет.
Ракул приходит в себя в темноте. Дверь в укрытие открыта, но изнутри не доносится ни звука. В руке у него по-прежнему сжат нож, а над ним стоит колоссальный воин в сине-бронзовом силовом доспехе.
С колотящимся сердцем Ракул поднимается на ноги, несмотря на то что клуатр плывёт перед глазами. Воздух пахнет кровью и пороховыми газами. Значит, враги всё же пришли, чтобы убить их всех. Он поднимает дрожащей рукой нож, чьё лезвие выглядит ржаво-красным от крови Сестры Битвы.
— Давай! — кричит он, взмахивая перед собой ножом. Смерть для него желанна, в тысячу раз лучше, чем жизнь без неё, — а затем из вокс-решётки в гниющей плоти гиганта грохочет раскатистый смех.
— Ты не боишься? — спрашивает глубокий голос. Ракул кидается вперёд, но гигант с презрительной лёгкостью опрокидывает его на землю. — Тебе неведомы пути страха?
Ракул глядит на него с мраморного пола.
— Какой прок со страха?
Гигант снова смеётся, и звук подобен треску древнего дерева.
— Страх — это оружие.
Из открытой двери в укрытие доносится тихое жужжание трупных мух. Гигантский воин не шевелится, и Ракул с трудом поднимается на ноги и пятится, пока лопатки не прижимаются к мозаике на стене.
— Я вижу в тебе ненависть, малец.
— Кто ты такой? — шепчет Ракул.
— Мерток из Восьмого легиона. Идём со мной. Ты переродишься во тьме.
— Или?
Воин улыбается.
— Или оставайся и умри. Какой будет ответ?
А какой у него есть выбор?
Смерть пришла за ним и преобразила по своему подобию. И когда всё закончится, Кол Ракул больше никогда не будет бояться тьмы.
АКТ IV
Книга жертвы
ГЛАВА XXVII
Шар Офелии VII в военной комнате лишь подтверждает то, что Морвенн и так знает. Горящие огни, каждый из которых отображает осаждённый храм, померкли, сменившись новой россыпью мигающих сине-серых точек, что собираются в более яркое пятно в устье долины. Их сотни, и с каждой секундой к ним добавляются всё новые огоньки. Сколько же еретиков представляет каждая точка? Десяток? Сотню? Несмотря на то что противник ещё далеко, аббатиса чувствует себя голой без «Пургатор Мирабилис», и простые одеяния кажутся плохой заменой грозному бронекостюму, который чинят в армориуме конвента.
— Они идут. — Раны на бледной коже канониссы Лукрецианы выделяются подобно росчеркам пера на пергаменте, и она стоит, упираясь для поддержки руками в стол. Они не говорили на протяжении всего выхода из Цэлестиса — долгие кровавые мили тьмы и боли, — и за это Вал благодарна. Итог оказался горьким — ужасающе огромные потери, хотя полный список убитых ещё только предстоит составить.
Впрочем, сынам Дорна досталось ещё больше. Их апотекарий вернулся из сражения с бесценным геносеменем, но изъял он его лишь у горстки павших братьев. Мрачнолицый капеллан выжил, как и три брата Меча кастеляна, но сам Танкрет погиб, разорванный на куски хелдрейком. Его потеря — все их потери — остро скажется на капитуле, ведь он лишился тысяч лет боевого опыта в одной-единственной катастрофической битве.
И Морвенн знает, на ком лежит вина.
— Пусть идут. — Она говорит с уверенностью в голосе, которой не чувствует. — Конвент Санкторум видел врагов опаснее и стоит до сих пор.
— Дай мне Бог-Император вашу уверенность. — Лукрециана качает головой. — Врагов гораздо больше, чем мы ожидали. После гибели стольких сестёр в Цэлестисе — не говоря о сынах Дорна — бой будет действительно кровавым.
— У нас есть подкрепления. — Вал поворачивается к палатине Карис из Священной Розы, недавно прибывшей из Дома капитула Святого Освободителя. — Сёстры из вашей миссии, палатина, и остальных.
Воительница, чья тёмно-коричневая кожа резко контрастирует с девственно-белым доспехом, склоняет голову.
— Мы готовы служить, аббатиса-санкторум.
— Утром с юга пришло ещё отделение Сестёр Битвы. — Приоресса Иллюмината отрывает глаза от инфопланшета. — Дюжина крестоносцев, охранявших храм в Варанисе, когда начались атаки.
— Три из них ранены, — вставляет Вероник. Сестра-хирургеон, занявшая за столом место кастеляна, привнесла в совещание знания иного толка, которые в отсутствие Танкрета понадобятся им едва ли не больше. — Из них две смогут сражаться.
Аббатиса закрывает глаза, пытаясь разобраться в наличных ресурсах — подсчитывая отдельных солдат в отчаянном стремлении смягчить понесённые потери перед лицом надвигающейся бури. Как же до этого могло дойти?
— И, насколько понимаю, нет ни следа сестры Алейны или реликвии?
Иллюмината качает головой.
— Нет. Патруль ещё обыскивает катакомбы, но скоро придётся его отозвать…
— Значит, будем считать её мёртвой. — Морвенн произносит слова с намеренной грубостью, прикрывая ею вину, что довлела над нею с самого Цэлестиса. Не следовало делать из Алейны мишень, посылая одну с реликвией, и, что хуже, не следовало мнить, будто понимает замысел Бога-Императора. Такой грех заслуживает наказания для плоти и духа, но это подождёт до окончания боя. — Сестра-хирургеон, подготовьте инфирмариум для поступления раненых.
— Конечно. Когда ожидать начала битвы?
Крошечные точечки движутся по шару с едва уловимой скоростью, но это иллюзия. Реальное наступление развивается гораздо быстрее, но ответ всё равно дать невозможно.
— Узнаем в ближайшие часы.
Вероник поднимается на ноги.
— Полагаю, вы желаете начать подготовку аркофлагеллянтов и машин покаяния? — Госпитальерам несвойственно участвовать в создании хирургически и фармацевтически изменённых кающихся, но Вероник — женщина редких талантов, едва ли уступающих мастерству техножрецов, среди коих она работает.
— Скольких сможешь мне дать?
Сестра-хирургеон склоняет голову набок, и в уголки её рта закрадывается улыбка, в которой, впрочем, нет ни веселья, ни насмешки. Вероятно, она лучше любого из них осознаёт размах грядущей резни.
— Я велю сёстрам оценить грешников в пенитенциумах. Минимум десять, возможно больше.
— Мне сгодятся все, кого удастся набрать.
Двери в военную комнату открываются, впуская полосу света и худую фигуру в рясе мирской сестры. Новоприбывшая что-то тихо шепчет Сестре Битвы слева от двери, затем послушнице Пресвятой Девы-Мученицы, которая, держась стены, направляется к ним.
— Новости либо важные, либо нет, — рявкает Вал. — Что ты хочешь сообщить?
Момент кажется ей удивительно знакомым. Такое чувство, будто прошёл всего миг с тех пор, как её на Святой Терре прервали в схожий торжественный момент, однако за это время Империум успел кардинально измениться.
Мирская сестра падает на колени.
— Аббатиса-санкторум, на ступенях конвента женщина с ларцом-реликварием. Она говорит, что отдаст его только вам…
Морвенн мгновенно вскакивает на ноги.
— Одна из милитанток? — Если это Алейна, если юная Сестра Битвы вернулась с реликвией, то это не что иное, как демонстрация расположения Бога-Императора, знак того, что час испытаний подошёл к триумфальному концу.
Мирская сестра лишь разводит руками.
— Я не видела её лично, но узнаю…
— Не нужно. Я пойду сама.
У Иллюминаты расширяются глаза.
— Аббатиса-санкторум, должна попросить…
— У нас ещё есть время. — Морвенн уже идёт к двери. — Мы всё равно не сможем подготовиться, пока не узнаем маршрут и численность врагов. Вели сёстрам начинать сборы, а я скоро к вам присоединюсь.
И, если даст Бог-Император, думает Вал, я вернусь со святой и историей о ещё одном чуде.
Морвенн слышит шум толпы задолго до того, как оказывается у больших золотых ворот Конвента Санкторум. Чёрные мраморные ступени едва видны под наплывом паломников и мирных жителей, ищущих убежище от неудержимого наступления врагов. Покойные святые и почитаемые матриархи провожают её взглядами с вершин мраморных колонн, пока она идёт к людям. Вооружённые и закованные в доспехи Сёстры Битвы стараются поддерживать порядок, но в воздухе ощущается отчаяние.
— Где она?
Высокая старшая сестра в броне Доблестного Сердца поворачивается к ней.
— Что ещё… — Она умолкает, и её поведение мгновенно меняется с враждебного на уважительное. — Аббатиса-санкторум. Прошу прощения. Я не думала вас тут увидеть. Чем могу служить?
— Женщина с реликварием. Где она?
— Под стражей внизу лестницы. Я приведу её сейчас же…
Морвенн не остаётся ждать. Перешагивая через две ступени за раз и чувствуя, как в сердце хоровой песнью растёт надежда, она приближается к плотной группе Сестёр Битвы в чёрных латах, отчасти скрывающих женщину в центре.
— Алейна?
— Аббатиса-санкторум! — Сестра выступает вперёд, но Морвенн жестом заставляет её умолкнуть. Женщина в центре группы закутана в мантию с глубоким капюшоном, слишком тощая для Алейны, да и любой сестры-милитантки, но реликварий у неё в руках тот самый. Она сотни раз видела его в соборе, на процессиях в честь святой и даже носила сама в бытность послушницей.
В этом ларце хранится череп святой Афенасии.
— Дай его мне.
Женщина протягивает ларец. Из рукавов чёрной мантии не по размеру показываются две тонкие кисти, на запястьях видны незажившие ссадины от кандалов. Руки Вал касаются холодного металла, и она ощущает его приятную тяжесть.
— Откуда он у тебя?
— Нашла. — Шёпот женщины едва слышим, а голос дрожит вместе с руками. — В Цэлестисе.
Морвенн вспоминает руины древнего собора, разбитые святыни-храмы, поалевшие от крови катакомбы. Она думала, по прибытии Смерть Святых истребил всех несчастных тружеников и верующих, но эта трепещущая бедняжка, видимо, каким-то чудом спаслась.
— Прими мою благодарность за его возвращение. Твой путь вряд ли был лёгким.
Женщина прячет дрожащие руки в полы мантии, наблюдая за тем, как Морвенн открывает реликварий и поднимает крышку.
— Храни нас Бог-Император… — ахает одна из Сестёр Битвы, но Морвенн едва её слышит из-за грохота крови в ушах. Внутри позолоченной шкатулки на грязной бархатной подушечке лежит отрубленная голова сестры Алейны Амарис. Вал шумно втягивает воздух, и в нос бьёт вся мощь запахов — старой крови, протухшего мяса, отсыревшей одежды. Рот и глаза Алейны открыты, её зубы поразительно белые, хотя склера уже высохла и пожелтела. Карие радужки подёрнулись молочной плёнкой, придавая им поблёкший синеватый оттенок. Шея девы отрублена сразу над плечами, но под отвисшей челюстью, словно второй рот, зияет глубокая рана от ножа, рассёкшего трахею, сонную артерию и яремную вену одним жестоким ударом.
Пустой взгляд мёртвой воительницы вперяется в Морвенн. Левую щёку Алейны покрывают тонкие нити плесени, расползающиеся подобно паутинке крошечных вен.
Сестра Битвы валит женщину на колени, между тем как вторая прижимает к её виску болтер.
— Ты за это умрёшь!
Женщина не сопротивляется, но с неё слетает капюшон, и Морвенн видит тощую подулейщицу, никогда не видевшую дневного света, с багровеющим на левой стороне лица шрамом.
— Стой! — Вал отталкивает болтер и хватает всхлипывающую женщину за горло. — Где ты это нашла? Ты знала, что внутри?
Женщина хрипит. Аббатиса ослабляет хватку достаточно, чтобы та смогла сделать вдох, и её рот открывается, показывая изломанные зубы.
— Я… перерезала ей глотку… сама.
— Еретичка! — Вал встряхивает женщину с такой силой, что у неё мотается голова, и с трудом перебарывает желание раздавить хилую шею.
— Я принесла послание… — Голос женщины стал сиплым хрипом, наполненным порочным рвением. — От моего владыки…
— Аббатиса-санкторум, — произносит Сестра Битвы. — Позвольте заткнуть эту нечести…
— Её смерть подождёт! — Вал кидает женщину на землю и встаёт над ней, стараясь не поддаться соблазну оборвать её ничтожную жизнь. Смерть Святых был на шаг впереди Морвенн с тех пор, как она ступила на Офелию VII, — с тех пор, как ступила на «Люкс Доминус», — и это очередной его тщательно продуманный ход в инфернальной регицидной партии. — Что за послание? Говори, если дорожишь жалкой жизнью!
Женщина трёт грязной рукой горло.
— Я — Герольд Резни, — сипит она. — Он поручил мне доставить вам подарок как знак того, что вас ждёт. Он вернул себе то, что у него украли — не раз, а дважды, — и он пришёл осквернить ваш конвент и убить всех, кто встанет у него на пути. И когда Офелия VII станет тёмным кардинальским миром, он поведёт великий крестовый поход к Святой Терре и звёздам за ней и сотрёт все следы нечестивого Сестринства раз и навсегда.
Вал качает головой, чувствуя, как по венам лавой растекается ярость. Не найдётся ни слов, чтобы осудить деяния женщины; ни кары, которой можно искупить подобную ересь.
— Ты — раб тьмы. — Она бьёт сапогом ей по рёбрам и чувствует, как под пяткой хрустят кости. — Что он тебе пообещал за то, чтобы ты предала свой род — убила святую женщину, которая отдала бы за тебя жизнь тысячу раз?
— Он дал мне свободу. — Улыбка, которой недостаёт зубов, угасает, и лицо женщины вновь искажается от злобной ненависти. — И он пообещал месть. Вы со своими сёстрами сожгли мой дом, убили отца, уничтожили всё, что я знала. Вы бросили меня во тьму, даже не сказав за что, — и теперь он сделает то же с вами.
Вокруг раздаётся топот. Старшая сестра с лестницы присоединяется к ним вместе с ещё одним отрядом Сестёр Битвы, чьи сабатоны высекают искры из мраморных ступеней.
— Аббатиса-санкторум, молю вас, позвольте дать еретичке милосердие Императора, — говорит старшая сестра.
— Я не боюсь умереть. — Женщина — нет, культист, — приподнялась на локте, другой рукой защищая сломанные рёбра. Взгляд Морвенн привлекает шевеление в ларце. Из растерзанного обрубка шеи Алейны вылезла блестящая личинка размером с палец, бледными жвалами разорвав ей кожу. Вал проглатывает подкатившую к горлу желчь и выдёргивает тварь двумя пальцами, заставляя её мясистое тельце корчиться в слепом возмущении. Она швыряет её на землю и давит под сапогом.
— Ты не заслуживаешь Его милосердия, — выплёвывает Морвенн. — Сегодня ты не умрёшь. Взять её.
Две Сестры Битвы хватают женщину под руки.
— Как прикажете, аббатиса-санкторум.
По бледному лицу культистки пробегает неприкрытый страх.
— Нет… Куда вы меня забираете? Не во тьму! Только не снова! — Она дёргается в бессильной панике, когда Сёстры Битвы вздёргивают её на ноги. — Я отвергаю вашего Бога-Императора!
— Довольно этой ереси. — Вал заставляет её умолкнуть ударом по рту наотмашь. — Смерть Святых тебе солгал. Ты будешь жить, чтобы увидеть битву за Конвент Санкторум, и я окажу тебе великую честь, позволив принять участие в его обороне. Старшая сестра, сообщи сестре-хирургеону Вероник, что я нашла ей ещё одного аркофлагеллянта.
Еретичка продолжает лепетать сквозь окровавленные зубы.
— Золотой Трон — ложь, экклезиархи — разносчики лживых обещаний! Моя душа завещана врагу всего…
— Бросьте её в камеру.
ГЛАВА XXVIII
— Почему?
Стоя на коленях перед Богом-Императором Морвенн ждёт ответа, которого не будет. Личная часовня блестит чистотой белого мрамора, но покоя ей здесь не найти. В общей часовне тишина могла бы утонуть в молитвах сестёр и шуме паломников, но Вал усвоила, что ранг и уединение идут рука об руку.
Она никогда не чувствовала себя более одинокой.
У её ног лежит столько мертвецов, и они всего лишь увертюра к тому, что грядёт.
Её слова эхом разлетаются по пустому пространству.
— Я принимаю твой суд, Бог-Император. Просто раскрой мне, где я согрешила, и я проведу жизнь в искуплении.
Ответом ей вновь становится тишина.
Её карают, это единственное объяснение. Мантия аббатисы-санкторум была испытанием, и, приняв её, она поступила с высокомерным тщеславием и подвела не только Бога-Императора, но и сестёр. Молчание Бога-Императора не что иное, как проявление Его недовольства — больше никак нельзя объяснить, почему каждое её решение после отлёта со Святой Терры оканчивалось неудачами и поражениями. Капитан Харакис и команда «Люкс Доминус» отдали жизни, чтобы доставить её на Офелию VII, — и ради чего? Ради ненужной битвы, в которой она сразила демоническую машину ценой сотен жизней, но всё равно не смогла победить Смерть Святых? Она позволила гордости вести себя от одного опустошительного сражения к другому, как грокса на бойню, и аркан, что она дала врагу набросить себе на шею, с каждым разом затягивался всё туже. В соборе она подвела их как воин, в Цэлестисе — как командир. Возможно, она заслужила наказание.
Но в чём был грех Алейны?
— Почему она?
Морвенн пытается вспомнить живое лицо юной сестры, но видит лишь отрубленную голову в ларце, затуманенные глаза и плотоядную личинку, пожирающую рваную обескровленную кожу. Какой грех совершила Алейна, чтобы попасть в немилость к Императору и встретить такой конец? Неужели её смерть — очередное наказание для неё? Вопрос кусает кожу Вал, как рубище кающегося, и Бог-Император безмолвствует.
Игнация посоветовала бы ей искать наставление Бога-Императора и увидеть волю Его в действиях, а не словах. Фионнула бы улыбнулась, предложив дружеское ироничное замечание. Ксения просто бы шла подле неё, подобно путеводному свету во тьме.
И тела их лежат у её ног, как если бы смертельные раны им нанесла она сама.
— Я не просила этого. Ничего из этого. — Гнев выдерживать легче, чем вину, и она охотно ему поддаётся. — Если не по твоей воле я стала аббатисой, то почему ты вообще это допустил? — Морвенн стискивает кулаки, будто этим может заставить божественную статую говорить. — Где были твои чудеса, когда умерла Алейна? Ты сделал из неё святую, она поверила тебе — поверила мне!
Свечи мерцают, и на миг она задаётся вопросом, не пришёл ли тот самый момент; не настал ли час её чуда, когда за все страдания и сомнения ей воздастся сторицей. Но воздух колеблет не чудо, а открывшаяся и закрывшаяся дверь и тихое приближение приорессы.
— Я принимаю твою кару, Бог-Император. — Вал смиренно склоняет голову. — Но только не дай конвенту пасть. Не наказывай сестёр за мои грехи. Их вины в том нет.
Приоресса ждёт, пока не стихнет эхо голоса Морвенн, прежде чем заговорить.
— У меня плохие вести.
— Ещё? — Вал закрывает глаза, пока их не перестаёт щипать. Последнее, что нужно видеть Иллюминате, — последнее, что нужно видеть любой сестре, — это слабость.
— В конвент прибыли беженцы из сектора Гаудеамус.
— Это едва ли удивительно.
— Важно то, какие новости они принесли. Смерть Святых и его воины на подходе — с текущей скоростью они будут у стен менее чем через день. Еретиков-астартес куда больше, чем мы сначала думали. Рапторы. Механизированная пехота. Демонические машины.
— Ещё один хелдрейк?
— Нет. Эти сухопутные. Небольшое счастье.
— Воистину небольшое.
— У нас остались Гвардия Санкторума, горстка крестоносцев и сыны Дорна. Все крестоносцы в округе уже отозваны. Даже если мы подвергнем аркофлагелляции каждого заключённого, они всё равно будут превосходить нас двое к одному.
Недостаточно.
Слова отдаются в черепе Вал издевательским эхом. Она прижимает к векам большой и указательный пальцы, пытаясь собраться с мыслями. Жизнь целестинки была простой. Жизнь аббатисы-санкторум — бесконечно, изнурительно сложная.
— У нас есть пустотные щиты, стены и артиллерия, — говорит она. — Даже уступая врагу вдвое, мы сможем сдерживать их много часов.
— Несомненно. И, ожидай мы подкрепления, это могло бы стать выигрышной стратегией. — Иллюмината пожимает плечами. — Но нам следует готовиться к тому, что враг прорвётся и зайдёт в сам конвент.
Морвенн отворачивается от статуи Бога-Императора, от Его неизменно сурового и осуждающего взора.
— Что мне делать, приоресса?
— Молить о Его наставлении.
— Я молилась. Молилась тысячу раз. Я молилась в храме Святой Сильваны, когда пришла весть о моём возвышении, и каждую секунду с тех пор. Каждый мой вдох — молитва о наставлении, но ответа нет. Я должна поверить, что Он хочет, чтобы Конвент Санкторум попал в руки врагов?
— Этого не должно произойти. — Иллюмината снимает с пояса небольшой кожаный мешочек тёмно-красного цвета и вкладывает Морвенн в руки. — Уничтожение в тысячу раз предпочтительнее осквернения. Возьмите это. Если всё будет потеряно, нам останется лишь не дать врагу захватить Конвент Санкторум.
— Подрывные заряды в криптах.
Приоресса кивает.
— Взрывчатки хватит, чтобы разрушить Конвент Санкторум и всё в радиусе десяти миль. Если мы не сумеем одержать победу в предстоящей битве, то, по крайней мере, лишим её врага.
Морвенн открывает мешочек. Свет падает на золотой шарик детонатора, размером с ладонь, и она, перебарывая тошноту, закрывает его обратно.
— Он не будет милосердным, — продолжает приоресса, говоря таким спокойным голосом, как будто зачитывает катехизисы веры перед новыми послушницами. — Если он войдёт в конвент, то убьёт внутри всех. Их смерти не будут быстрыми. Некоторые могут проявить малодушие и примкнуть к нему. Лучше им умереть, чем дать себя осквернить.
— Ты когда-нибудь говорила о чём-то подобном с аббатисой Сабриной?
— На этот вопрос я отвечать не стану. — Лицо приорессы остаётся непроницаемым. — Я распоряжусь, чтобы технодомины начинали литании подготовки пустотных щитов. Вы обратитесь к Сестринству перед битвой?
— Если должна.
— Должны.
Морвенн поднимается на ноги. «Пургатор Мирабилис» уже ждёт, и пришло время ей снова облачиться в доспех, пусть, по всей видимости, и в последний раз.
— Созови всех в Базиликум для вечерних молитв.
— Как прикажете.
Приоресса закрывает за собой дверь. Вал знает, о чём она думает, так чётко, как если бы была проклята даром телепатии, — сопротивление тщетно, поражение предрешено, и им остаётся уничтожить конвент со всеми внутри, чтобы они не достались врагу.
Но это крайняя мера, и по своей воле она на неё не пойдёт.
И если ценой за спасение конвента станет её гордость, она с радостью её заплатит.
На конвент опускается тишина, когда Морвенн выходит из часовни в придел. Клуатры плотно забиты беженцами: в некоторых она узнаёт паломников из собора — отца с младенцем, измождённого мужчину в красном бархатном камзоле, — но среди них есть незнакомые лица. Их колонна тянется от внешней стены до мраморных ступеней подобно толстой змее — жители Офелии VII ищут себе укрытие. Если только она не сумеет как-то изменить ход происходящего, всех их ждёт верная смерть.
Придел занимает собственное помещение на некотором удалении от главного места поклонения. Несмотря на то что весь конвент представляет собой священную землю, некоторые участки естественным образом считаются важнее других. Даже паломники и беженцы избегают ведущего в него узкого коридора — то ли из-за дурного предчувствия, то ли из-за инстинкта. Даже святая земля, на которой стоит придел, едва ли способна защитить от опасности, что сокрыта внутри его комнат.
У дверей несут стражу две Сестры Битвы из Серебряного Покрова. Их визоры опущены, руки покоятся на болтерах. На поясе у каждой висит длинный мизерикорд, один в чёрных кожаных ножнах, другой — в ало-золотых, рукояти у обоих гладкие от бессчётных лет использования.
— Приветствую, аббатиса-санкторум, — произносит сестра слева. — Чем мы можем вам помочь, во имя Бога-Императора?
— Откройте дверь.
Сестра Битвы снимает с пояса ключи, вставляет наибольший из них в узорный золотой замок и проворачивает. Створка плавно открывается, и за ней Морвенн видит мерцающие свечи и обшитые бархатом стены освящённой комнаты. На кроваво-красном мраморе пола выложен сложный золотой узор из концентрических кругов и рун-оберегов, окружающих то, что находится в центре.
— Сестра Олиция сопроводит вас…
— Нет. — Морвенн заходит внутрь. — Заприте дверь. Я поговорю с ними наедине.
— Как прикажете, аббатиса-санкторум.
Дверь за ней закрывается.
Но она не остаётся одна.
— Приветствуем, аббатиса-санкторум.
В центре комнаты стоит десять мужчин и женщин в белых мантиях с капюшонами, в золотом свете свечей кажущихся бледными, как привидения. Десять голов оборачиваются со зловещей синхронностью, и с них, шелестя, спадают шёлковые капюшоны. Они все слепы: некоторые с пустыми глазницами под запавшими веками, глаза других стали молочно-белыми от неимоверного жара, но всякое подобие индивидуальности среди них лишь иллюзия. Они — астропатический хор конвента, и целое давным-давно пережило каждого из них по отдельности.
— Мы узрели ваш приход. — Хор говорит с тревожащим единством, и, хотя каждый голос отличается по тональности, они звучат с одинаковой скоростью и интонацией. Он состоит из санкционированных псайкеров — тех, кто стоял у подножья Золотого Трона и прошёл через мучительный обряд сковывания души, сохранив разум и тело целыми, но лишившись зрения от величественности того, чему стали свидетелями. Они опасны, своим присутствием угрожая всем душам вокруг, но без хора не передать сообщение через многие световые годы, что отделяют Офелию VII от Святой Терры.
— Я здесь не ради пророчеств.
Десять идентичных улыбок.
— Мы знаем, Морвенн Вал.
Аббатиса сверлит их тяжёлым взглядом, пытаясь перебороть тревогу. От близости к мутантам у неё по коже бегут мурашки, но хор и их сородичи — необходимое зло, к тому же санкционированное.
И всё-таки зло.
— Значит, вы знаете, зачем я здесь?
— Знаем. — Фигура справа — женщина со смуглой сморщенной кожей, как у иссохшего плойна, — говорит на этот раз сама, хотя девять спутников продолжают безмолвно шевелить губами вместе с ней. — Но мы должны услышать слова своими ушами и разумами, аббатиса-санкторум.
— Мне нужно, чтобы вы отправили сообщение на Святую Терру. Кардиналу Ритире в Имперский дворец. — Не в первый раз Морвенн хочется видеть Империум, где в таком зле нет нужды, где о псайкерах, навигаторах и астропатах упоминается лишь в назидательных историях, где им самое место. — Вы можете это сделать?
— Путь долгий, а задача тяжела. — На этот раз от имени хора говорит мужчина в расцвете сил, на чьей бритой голове проступает кудрявая щетина чуть более тёмного оттенка, чем его коричневая кожа. — Но мы сделаем как вы приказываете.
— Вопрос конфиденциальный. Это понятно?
— Конечно, — следующая женщина отвечает ей сладким, детским голоском. — Что нам нужно сказать?
— Скажите ей… — У Морвенн пересыхает во рту. Какие у неё есть гарантии, что сообщение вообще дойдёт, не говоря о том, что поступит именно в том виде, в каком она его послала? Святая Терра в половине Галактики отсюда, а варп — крайне ненадёжный канал связи. — Скажите, что Конвент Санкторум столкнулся с экзистенциальной угрозой. Скажите, что нам нужны подкрепления — любые, какие сможет прислать. Кого угодно из Сестринства. Братское ополчение. Чёрных Храмовников, даже гвардию, которую обещала раньше. Я согласна на любую цену.
— Это всё? — старуха говорит снова, и голос её напоминает шорох палой листвы.
Вал кивает. Даже если бы кардинал Ритира стояла перед ней, она бы не нашла, что сказать ещё.
Десять пар рук складывают знак аквилы на белых мантиях; десять лиц обращаются к небу, и их незрячие глаза с нескрываемым обожанием глядят в потолок. Они затягивают в унисон медленную песнь, простую мелодию, которая касается струн души Вал, прежде чем голоса начинают один за другим отделяться от неземного многозвучия. Песня отличается от гимнов сервиторских хоров Святой Терры так же, как аугметическая конечность отличается от руки или ноги живого существа, — отражение в реальности акта чистой воли. Из пустых глазниц сочится кровь, но на их лицах она видит только исступлённый восторг.
Дыхание Морвенн повисает в воздухе серебристым облачком. По полу расползается изморозь, серебря бархатные портьеры. Свечи вспыхивают синей белизной — раз, два, — а затем гаснут так резко, словно их опустили в ведро с водой, превращая притвор из места звука и света в тёмную безмолвную гробницу.
— Смерть Святых идёт. — Хор шёпотов в этот раз иной. Ранее он исходил из одного участка, однако теперь звучит отовсюду сразу и состоит из тысяч голосов, а не десяти. — Он убьёт каждую живую душу внутри. Осквернит каждый камень.
Морвенн лихорадочно шарит рукой по поясу, ища люменокамень, но её пальцы окоченели от холода и не могут открыть застёжку на подсумке.
— Как его остановить? Что мне делать? — На коже потрескивает статический заряд.
— Только клинок и болтер его не повергнут.
— Но что тогда?
Сухой смех эхом отражается от стен, которые как будто находятся в куда большем помещении, нежели это.
— Победить его может только прошлое, Морвенн Вал. Только прошлое.
Во рту появляется привкус холодного металла.
— Что это значит?
Тишину нарушает грохот распахнувшейся двери. Вал оборачивается, представляя, как в неё несётся болтерный снаряд, но внутрь лишь входит вахтенная сестра.
— Всё в порядке?
На этот вопрос у неё нет ответа. Льющийся снаружи свет едва достигает дальней стены притвора, где под толстым слоем инея сбились в кучку астропаты, натянув капюшоны так сильно, что она даже не может сказать, смотрят они на неё или в сторону.
— Постой. Я… — От соприкосновения с потусторонней силой у неё трясутся руки. На полу образовался круг растаявшей изморози, с каждой секундой становящийся всё шире. Что бы здесь только что ни случилось, всё закончилось.
— Если вы исполнили свой долг, аббатиса-санкторум, лучше покинуть это место.
— Секунду. — Морвенн отмахивается от возражений. — Что вы имели в виду под прошлым? Как мне победить его?
Десять усталых голосов шепчут в унисон, так тихо, что ей сложно отличить один голос от другого.
— Сообщение отправлено, аббатиса-санкторум. Теперь ждите ответ.
ГЛАВА XXIX
Лета предпочла бы темноту. Без тусклого света жаровни, льющегося сквозь решётку камеры; она бы представляла себя под ясным ночным небом, дрейфующей в бесконечном океане. Даже с закрытыми глазами янтарный полусвет отвлекает, гоня всякую надежду на покой. Он блестит на влажных серых стенах, на устилающем каменный пол густом ковре грязи, на свисающих с потолка кандалах, на отчаявшихся лицах других заключённых. Большинство сидят, прислонившись к стенам и крепко обняв себя в попытке согреться, но один человек непрерывно стучит в решётку с тех пор, как сёстры ушли наверх, твердя о своей невиновности в преступлении. Среди них она никого не узнаёт. Никто не имеет на лице характерных ссадин от намордников, но их глаза такие же неживые, как у кающихся. Эти узники уже не надеются сбежать, и она вновь оказалась среди них. Лета задаётся вопросом, что же они совершили, раз их приговорили к такому — не просто жизни в непроглядной темени и рытью никому не нужного туннеля, а сидению в вонючих камерах, забитых так плотно, что внутри негде прилечь.
Она не боится умереть. По пути из Цэлестиса к конвенту она думала о смерти много раз, по мере того как у неё пустел живот, от жажды пересыхало во рту, а ларец всё сильнее тянул её вниз. Ужас наполняет её вовсе не из-за этого, а лишь от мысли о неудаче. Властелин поручил ей важнейшую задачу, и за такую честь она готова отдать жизнь.
Но смерти ей не видать. То, что её ждёт, в тысячу раз хуже.
Мысль о грядущем заставляет её судорожно сглотнуть, и она перебарывает приступ душащей паники. Девушка пробует думать о повелителе, но его лицо остаётся туманным и нечётким. Куда лучше она помнит лицо аббатисы-санкторум — как выражение надежды на нём сменяется решимостью, а затем, когда открылась крышка реликвария, скорбью, отвращением, смятением и гневом такой силы, что даже от одного воспоминания у Леты по спине пробегает мороз. Она смакует тот момент и жестокое удовлетворение, которое тогда испытала. Сёстры казались неприкасаемыми, но, когда Лета пилила ножом шею той женщины в чёрном доспехе, она осознала, что они обычные люди. Реакция аббатисы чётко дала понять, что их не только возможно убить, но и то, что им можно причинить гораздо большую боль иными способами.
— Я собирался вернуть назад! — кричит мужчина у решётки. — Я не думал ничего красть, а только глянуть!
— Им всё равно, — безразлично говорит женщина в углу. — Ты вор, и тебя накажут за воровство. Так же, как мошенников, лжецов и фальшивомонетчиков. Считай, тебе повезло, что тебя не бросили к настоящим преступникам.
— Я собирался его вернуть.
— Перестань скулить.
Теперь она одна из них, думает Лета. Заключённая с мелким ворьём, дожидающимся часа, когда их уведут отсюда и преобразят в жуткое подобие сестёр. Но он придёт за ней раньше, чем это случится, твердит себе девушка — а если нет, она покончит с жизнью до того, как сёстры заставят её поднять на него руку.
По коридору эхом катится звук открывающейся двери, за которым следует топот двух пар ног. Лета прижимается спиной к липкому камню и отворачивается от света. Возможно, сёстры заберут лишь некоторых, а за остальными вернутся позже.
Но надежда быстро умирает.
Сестра Битвы в чёрных одеяниях и латах встаёт перед светом, а рядом с ней останавливается женщина в более лёгком доспехе и накидке, которая, как смутно помнит Лета, называется покровом госпитальера.
— Скольких? — спрашивает Сестра Битвы, и женщина в покрове поворачивает голову, оглядывая забитую людьми камеру.
— Всех. — Голос госпитальера острый, как лезвие скальпеля. — Сестра Вероник хочет осмотреть их всех. Неподходящих можно вернуть.
Она закрывает глаза. Ключ со звяканьем проворачивается в двери, и внезапно камера наполняется движением, когда половина людей жмётся к выходу, а вторая, напротив, пятится. Вор продолжает твердить о невиновности — «Я вернул его! Клянусь Богом-Императором, вернул!», — когда к гвалту присоединяются другие хнычущие голоса. Знай они, зачем пришли сёстры, не рвались бы так к свету.
— Вы согрешили супротив Бога-Императора и Империума Человека, — говорит сестра. — Но Его прощение безгранично, и аббатиса-санкторум позволила дать его вам.
— Дайте нам прощение, благая сестра, — взмаливается женщина.
— Всё, что вам нужно, — это вернуться к свету.
— Я каюсь!
Лету начинает мутить. Неужели такой её видят сёстры? Жалким вероотступником, готовым присягнуть первой лучшей силе? Но разве это не ближе к истине, чем ей хочется признавать? Если бы из шахты её вызволили сёстры Бога-Императора, разве она не пошла бы за ними с тем же обожанием, которое чувствует к своему новому властелину, с той же угодливостью и радостью? Крошечная, предательская частичка души Леты жалеет, что такая участь её миновала. Она могла бы находиться сейчас в соборе наверху, молясь с остальными верующими, вместо того чтобы гнить здесь во тьме…
«Довольно». В голове раздаётся голос повелителя, глубоким, презрительным тоном выражая её собственные мысли. Сёстры никогда бы её не освободили. Она для них пустое место. Даже это их предложение свободы — очередной обман, уловка, трюк, скрытый под личиной добродетельности.
На её руке смыкается бронированная перчатка. Лета открывает глаза и видит перед собой непроницаемый металлический визор, блестящий в оранжевом свете, и она вновь становится ребёнком, глядящим на то, как её прежняя жизнь обращается в пепел.
— Нет! — Она отдёргивает руку, но сестра держит её крепко. — Нет! Пусти!
С неумолимой силой Сестра Битвы волочит её за собой.
— Тебе предложили дар прощения, а ты цепляешься за путь греха. Ничего. Ты всё равно будешь служить.
«Он идёт, — думает Лета. — Властелин придёт и заберёт меня из этого места, и сожжёт его дотла». Она молчит, пока её тащат во тьму, лелея мысль о его приходе, словно сокровище.
Покои аббатисы роскошны по меркам Адепта Сороритас, однако даже последний кардинал Экклезиархии пришёл бы в ужас от их аскетизма: единственная кровать у стены, барельеф Бога-Императора, застывшего в вечных мучениях на Золотом Троне; стул, стол из пепельнодрева; книжный шкаф и пара белых свечей, горящих по обе стороны от железного чёрного алтаря. Морвенн хотела лишь немного полежать с закрытыми глазами, чтобы отдохнуть перед тяжёлыми часами, но прохладная постель из флекситкани унесла её в чуткий сон, наполненный смутными грёзами и туманными воспоминаниями. Она по-прежнему в Конвенте Санкторум, но тех времён, когда она провела в нём юность, когда он казался куда величественнее и страшнее, чем сейчас, а суровые аббатисы-инструкторы и их инструменты дисциплины — самым пугающим, что есть в Империуме. А ещё за ней по клуатру что-то идёт, нечто тёмное, бесформенное и ужасное, которое исчезает всякий раз, стоит ей бросить взгляд за плечо.
Стук в дверь заставляет её очнуться. Сон меркнет через секунду, оставляя после себя зарождающуюся панику и ощущение надвигающегося кошмара, липнущих к ней, словно свернувшаяся кровь. Стук повторяется, и Вал поднимается на ноги.
— Моя аббатиса. — Дверь открывается, и внутрь без приглашения входит Зафия. Её глаза скрыты в глубоких тенях, новая слуховая аугметика ярко блестит на свежеобритой коже над ушами. — Со Святой Терры пришёл ответ.
— От кардинала Ритиры? Что она сказала?
Зафия опускает глаза на свиток в руке, однако не пытается его развернуть.
— Хор повторит вам послание, если хотите…
— Выкладывай уже. — Ожившая в груди надежда гаснет. Если бы на её мольбы ответили, целестинка точно не выглядела бы такой мрачной.
— Как пожелаете. Кардинал Ритира не может согласиться на вашу просьбу. Верховные лорды чётко высказали свою позицию, и, следовательно, Офелия VII должна выстоять в одиночку.
— Понятно.
На что она рассчитывала? Если Верховные лорды не ответили согласием, когда она стояла перед ними как равная, то едва ли они смягчатся, когда она обратится к ним уже в качестве просителя.
— Хор передал что-нибудь ещё?
— Не думаю. — Зафия кладёт свиток на алтарь и отступает. — Но я пришла сообщить, что кардинал шлёт свои сожаления и предлагает иной вариант. В коротком варп-прыжке от системы Офелии ждёт разведчик типа «Гадюка». Если Повелителей Ночи удастся не подпустить к Конвенту Санкторум, она считает, что он успеет эвакуировать небольшое количество высокопоставленных представителей Экклезиархии до начала полномасштабного штурма. Вас в том числе, конечно.
— Нет. — Морвенн удивлена грубостью своего ответа. Ритира, видимо, считает её трусихой, готовой сбежать из боя и бросить сестёр умирать, лишь бы спасти свою жалкую шкуру. Может, такое поведение и было бы приемлемым для Верховного лорда Терры, но не для члена Адепта Сороритас и тем более их предводителя.
— Я сообщу приорессе.
— Постой. — Вал поднимает руку, чтобы её остановить. — Мы можем отослать паломников. Мирских священников. Раненых. — Мысль о Хироми и её изувеченной ноге отзывается в ней уколом вины. — Если хочешь улететь с Хироми, я не стану просить тебя остаться…
— Мы чем-то вас прогневили, аббатиса-санкторум? Мы не оправдали ожиданий Бога-Императора?
— Нет, конечно же…
— Тогда не говорите о том, чтобы нас отослать. Госпитальеры свою работу сделали. Мы обе готовы сражаться рядом с вами.
Морвенн внимательно смотрит на целестинку, но видит в её серых, как море, глазах лишь беспрекословную верность.
— Я боюсь за Конвент Санкторум и Адепта Сороритас, — тихо произносит Вал.
— Как и я. Но Бог-Император защищает.
— А что, если нет? — Гнев, который она чувствовала в часовне, прошёл, уступив место обречённости, что грозит поглотить аббатису. — Зафия, я молилась о чуде снова и снова. Я умоляла Бога-Императора подать знак — что угодно, лишь бы дать нам надежду, — а ответа так и не получила.
Целестинка склоняет голову, и её лицо неуловимо смягчается.
— Моя аббатиса, боюсь, вы так долго вглядывались в свет Бога-Императора, что он вас ослепил. Мы живём в эпоху чудес и живых святых, а вы в упор не видите самое истинное чудо из всех. Вы и есть ответ на молитвы.
— О чём это ты?
— Когда паломники на Офелии VII молились об избавлении, Бог-Император прислал вас. Когда враги Бога-Императора угрожали нам с неба, вы повергли хелдрейка. А теперь, когда каждая живая душа в Конвенте Санкторум молится о победе в грядущем сражении, вы должны их повести. Вы — это самое чудо.
Морвенн качает головой, потрясённая смехотворностью мысли.
— Я никакое не чудо.
— Вам не нужно верить, чтобы это было правдой. Мы верим, и этого достаточно.
— Ты не понимаешь. С одной лишь верой мы не победим. Врагов слишком много, а нас — мало. Одной меня недостаточно…
— Тогда мы с гордостью умрём подле вас. — Зафия складывает на груди аквилу. — А теперь, моя аббатиса, что передать хору?
Перед ней стоит выбор. Два пути: один во тьму, второй — к свету. Ещё бы она знала, какой из них куда ведёт.
— Сообщи Верховным лордам, что мы будем сражаться. Мы будем стоять за своё и скорее умрём, чем отдадим его врагу.
ГЛАВА ХХХ
Пыль висит подобно савану.
Морвенн стоит на балконе, с которого открывается вид на окрестности Конвента Санкторум, и пытается выгнать из головы страхи. По городу вокруг них тянется колонна света, отмечающая движение беженцев, и затекает через врата внешней стены. Баррикады уже выставлены, огневые точки проверены и укреплены, канонирские расчёты занимают места на внутренних бастионах — всё ради того, чтобы враги за каждый свой шаг платили кровью. Здесь собрались все сёстры в конвенте; все послушницы, умеющие обращаться с мечом; все крестоносцы. Все, кто у неё есть, готовятся встречать Повелителей Ночи.
И этого недостаточно.
«Что бы сделала ты?»
В голове формируется не то чтобы молитва, и обращена она не к Богу-Императору. Нет, Вал думает об Алейне, своей почти святой, которая, как она думала, сотворит чудо и спасёт их.
«Будь на моём месте ты, как бы ты поступила?»
Отчаявшиеся души плетутся по мостам и мимо кривых шпилей, озаряемые мигающими люменами — крошечными точками света в померкшем мире, — а темнеющее на горизонте позади них облако дыма отмечает наступление Повелителей Ночи.
Время на исходе.
— Мы должны закрыть внешние ворота, — тихо произносит Иллюмината. — Технодомина говорит, что для поднятия пустотных щитов нужно изолировать периметр.
Вал осматривает колонну, пытаясь разглядеть отдельные фигурки среди плотной массы тел. Ворота станут разделом между жизнью и смертью, и запереть их должна она.
— Сколько времени до подхода врага?
— В лучшем случае часы. — Иллюмината пожимает плечами. — Кроме того, под вопросом и то, скольких беженцев мы ещё сможем принять. Крипты переполнены. Лучше уж быстро погибнуть за стенами, чем умереть от голода или под завалами внутри.
Это, конечно, ложь. Если Повелители Ночи доберутся до людей, их смерти не будут быстрыми, но какой ещё выбор у неё есть?
— Держи их открытыми до самого последнего момента.
— Этот момент уже настал.
Зашуршав рясой по каменному полу, приоресса покидает балкон и спускается по винтовой лестнице. Морвенн тянет руку, думая попросить её подождать, — даже холодное, критическое общество Иллюминаты лучше, чем ничего, — но старуха уже ушла. Вал одолевает желание позвать её, взмолиться, чтобы она взяла часть бремени с её плеч, однако губы Морвенн остаются плотно сомкнутыми. Она — аббатиса-санкторум. За это место и всё, что внутри него, отвечает она.
Вал снимает с пояса бордовый мешочек и достаёт из него крошечный детонатор. Он представляет собой весьма элегантную вещицу — отполированный металл ярко блестит, вправленные в орлиные крылья рубины сверкают, как капельки крови. Такой же камень вставлен в правую глазницу, но в левой мигает багровый диод, где дремлет крошечный машинный дух. Он предназначен только для одной цели, и если она пробудит духа, то тем самым исполнит его предназначение и окончит свой собственный жизненный путь.
«Как бы ты поступила?» — снова спрашивает она мёртвую деву. Впрочем, Вал знает ответ, ибо именно так Алейна и поступила. Жертва — долг каждой сестры, и высокий ранг Морвенн лишь подчёркивает его значимость.
Снизу раздаётся мерный рокот, и огромные железные ворота начинают закрываться. Поток беженцев реагирует мгновенно, и процессия превращается в давку тел, когда люди снаружи в отчаянии устремляются к последней надежде на безопасность. С боем колокола сплетаются вопли и крики — слишком далеко, чтобы Морвенн могла разобрать слова, но она вполне способна представить те мольбы о спасении, коего дать им не в силах. Сквозь щель меж створками она видит, как опекун поднимает ребёнка над головой и передаёт другому паломнику, а тот следующему, пока людская цепь не выносит его вперёд и через врата. К нему присоединяются прочие детские фигурки, и Вал поражается жертвенности, последним отчаянным актам надежды и любви, которым становится свидетелем.
Не все, однако, такие беззаветные. Некоторые кидаются вперёд, сдерживая створки одним своим количеством, и огромные моторы тяжёлого портала ревут от напряжения, прежде чем короткий лай болт-пистолета сдвигает процесс с мёртвой точки. Последние и самые отчаянные беженцы пробегают внутрь, а затем врата смыкаются, словно гильотина.
Из громкославителей грохочет голос приорессы Иллюминаты.
— Конвент Санкторум закрыт. Укройтесь в близлежащих часовнях и храмах и молитесь об избавлении. Бог-Император защищает.
Сколько из тех, кто остался снаружи, переживёт ночь? Сколько будут разорваны на куски ради развлечения чудовищного еретика, сколько продадут души недругу ради пары недолгих часов жизни? Может, Смерть Святых вооружит их и обратит против конвента, который бросил их на произвол судьбы, тем самым увеличив свою армию ещё. Колокол бьёт первый раз из шести, созывая верующих на вечернюю молитву. Время почти пришло.
— Оборона готова? — у неё в ухе раздаётся до невозможности глубокий голос, и, удивлённо обернувшись, Вал упирается взглядом в нагрудник огромного воина. Чёрный Храмовник подошёл с немыслимой для своих размеров скрытностью, оказавшись так близко, что она могла бы с лёгкостью коснуться его меча в заплечных ножнах, хвати ей глупости потянуться к нему. Последние лучи солнца ласкают шпили и купола Офелии VII, и в воздухе вдруг повисает неожиданное спокойствие. Такое чувство, будто весь мир затаил дыхание, словно волна, отступающая назад, прежде чем на берег обрушится цунами; словно миг неподвижности перед сходом лавины.
— Настолько готова, насколько это возможно.
Массивный воин снимает шлем, и она узнаёт одного из братьев Меча кастеляна. Балиан, кажется, так его зовут, тот самый, что стоял справа от Танкрета во время спора в военной комнате.
— Это хорошо, — говорит он. — Я принял командование над оставшимися сынами Дорна, до тех пор, пока меня не освободит маршал Монфор. Мы дали клятву защищать Офелию VII и не нарушим священный обет.
Морвенн разглядывает его лицо, ища в нём следы гнева или презрения. Впрочем, она не видит ничего, кроме твёрдой решимости.
— Какими бы гневными словами мы ни обменивались, я скорблю о гибели вашего кастеляна. Он был истинным воином Бога-Императора, и я глубоко сожалею, что отчасти виновна в его смерти.
Балиан хмурит тяжёлый лоб.
— Его кровь не на ваших руках, аббатиса-санкторум. Не потворствуйте своему тщеславию, считая так. Он будет отмщён, и его запомнят за свершённые деяния.
Последний луч света касается стен конвента, обращая камень в сияющее золото.
— Насколько я понимаю, сейчас вы обратитесь к своим воинам.
— Я так планировала. — Вал качает головой. — Что мне им сказать? Как вдохновить их, когда бой кажется безнадёжным?
— Вы знаете их лучше, чем я.
— В самом деле? Многие из них мне незнакомы. Аббатиса Сабрина их знала — она знала всех нас. Переживи она паломничество, вместо меня здесь сейчас стояла бы она. Они пошли бы за ней к победе.
— Точно так же, как пойдут за вами. — Его тон не терпит возражений. — Они будут сражаться за аббатису-санкторум, за неразрывную цепь, что восходит до самой Алисии Доминики. Уж вы-то должны это понимать.
— Но что, если я потерплю неудачу? Что, если я недостойна их веры?
Брат Меча смеётся, и звук оказывается на удивление глубоким и приятным.
— Думаете, вы первая аббатиса-санкторум, что задавалась подобным вопросом или встречалась с врагами, в победе над которыми не была уверена?
Он загибает пальцы на правой руке по одному, словно что-то считая в уме. Со сколькими её предшественницами он сражался рядом за свою долгую жизнь?
Вал смотрит на него, ища в тех тёмно-карих глазах человечность. В их глубинах что-то мелькает, и на долю секунды между ними — юной аббатисой и нестареющим воителем — устанавливается связь, узы родства, порождённые служением общему богу.
— Все верующие чувствуют сомнения, — изрекает он.
— Даже такие, как ты?
— «И не изведают они страха». Не «И не изведают они сомнений». Но не мыслями мы показываем, чего стоим, сестра. Действиями. Завтрашняя битва, чем бы она ни закончилась, войдёт в анналы истории. Для меня и моих братьев честь, что наши имена будут записаны подле вашего.
Последний луч света меркнет. Балиан водружает шлем обратно и осматривает тьму за стенами конвента.
— Они идут, — говорит он. — Если хотите обратиться к воинам, лучше сделать это сейчас.
Лета отбивается от волочащей её из камеры сестры; отбивается, пока та толкает её в глубины катакомб под камерами, через грубо обтёсанные каменные переходы в туннели, выложенные блестящей чёрной плиткой. Полоса на уровне пояса, украшенная символами с извивающимися змеями и посохами в красно-белом цвете, блестит чистотой. Изменился и запах в воздухе. Теперь в нём не чувствуется ни мягкой тяжести благовоний, что забились ей в нос, когда она впервые переступила порог конвента; ни вони пота и испражнений, въевшихся в сами стены пенитенциума. Коридор пахнет дезинфицирующим средством, машинным маслом и свежей кровью, и дверь в его конце открыта.
— Ждите.
Госпитальер выходит вперёд группы кающихся и исчезает за дверью. Сводчатый потолок и стены помещения с другой стороны покрыты такой же блестящей плиткой; чёрные мраморные колонны разделяют его на отдельные комнатки, в каждой из которых стоит медплита с парой хирургеонов в операционных одеждах и покровах. Лета мельком замечает бесформенные людские тела и кровь, собирающуюся у резиновых сапог, прежде чем лениво утечь через решётку в центре плитчатого пола.
— Сестра-хирургеон Вероник, прибыли кающиеся.
Высокая внушительная дева отворачивается от медплиты и идёт к двери, оставляя на столе развороченный кусок кровоточащего мяса. То, что видит Лета, даже отдалённо не напоминает человека — одна его рука отсечена у плеча, другая заканчивается мотком гибких металлических щупалец, — между тем как над ним стоит один из присутствующих в комнате техножрецов Марса в красной рясе.
— Заводите их.
— Почему мы тут? — спрашивает одна женщина, и Сестра Битвы бьёт её наотмашь по щеке.
— Вас истребовали сёстры-госпитальеры, кающаяся. Считай, тебе повезло попасть им в руки.
Группа несчастных бредёт в зал. Мышцы Леты словно одеревенели, грудь сдавило с такой силой, что она едва может дышать. Хирургеон, над чьим плечом завис медицинский мехадендрит, проходит перед первым рядом, поочерёдно указывая на каждого заключённого, словно раздающий благословения священник.
— Этот. И этот.
Госпитальеры сразу подходят к выбранным людям, прижимая стимм-инжекторы к грязным шеям. Пленники замирают, как ошеломлённые гроксы, когда препараты начинают действовать, и с немой безропотностью позволяют отвести себя к медплитам. Рука госпитальера зависает перед мужчиной, с такой настойчивостью твердившим о своей невиновности, затем качает скрытой под покровом головой.
— Нет. Нет. Эти трое не подходят. Вот этих двух заберите для машин покаяния.
Выбранная пара отшатывается, услышав судьбоносные слова, но госпитальеры уже тут как тут со своими седативными. Лета опускает глаза в пол, словно отказ встречаться с взглядом сестры сделает её невидимкой.
— И эту.
Госпитальер имела в виду её? Лета собирается с храбростью и, подняв глаза, видит, как вперёд выталкивают другую несчастную. Хирургеон уже переводит внимание обратно на медплиту, пока Сёстры Битвы подталкивают горстку отобранных вперёд.
— Остальных уведите обратно.
Лета облегчённо выдыхает. Они отправят её назад в камеру дожидаться повелителя, и, когда тот придёт, она будет готова…
— Подождите. — Сестра рядом с Летой смыкает перчатку на её плече и вталкивает в комнату. — Аббатиса-санкторум чётко дала понять, что эта должна войти в их число.
Вероник оборачивается, и её скуластое лицо на мгновение хмурится.
— Подведи-ка её ближе. — Она склоняет голову, так что смотрит теперь Лете прямо в глаза. — Ах, да. Та, что принесла голову сестры Алейны.
Хирургеон достаёт из сумки на поясе стимм-инжектор и подносит его к шее Леты. Та в отчаянии извивается, не обращая внимания на боль, когда Сестра Битвы хватает её за волосы.
— Нет! Прошу, нет…
Борясь, она отступает на пару футов, но в итоге теперь лишь лучше видит медплиту с лежащим на ней жутким телом, частично освежёванным и с парой скрученных металлических стрекал вместо рук. Лицо человека от подбородка до надбровной дуги закрывает тёмная железная решётка, закреплённая на тяжёлых болтах, а макушка черепа срезана, так что внутри видно медленно пульсирующее серое вещество, в которое погружены два длинных шприца.
От паники у Леты сдавливает горло. На неё снова наденут намордник. Они вскроют ей череп и оголят мысли, накачают наркотиками, от которых она потеряет рассудок, а потом натравят на повелителя. Но хуже всего мысль, что в том монстре, в которого они её превратят, ещё может сохраниться крошечная частика естества Леты, потрясённая, но совершенно бессильная против безжалостных уз химического контроля.
— Прошу. Нет!
Она мотает головой, когда стимм-инжектор исторгает облачко наркотиков, так что половина дозы рассеивается в воздухе. Впрочем, оставшегося более чем достаточно. От места введения растекается онемение, и сначала кожа, а затем плоть под ней становятся холодными и нечувствительными. Девушка пробует пошевелить рукой, но такое чувство, словно оживлявшие её нервы отсекли, а затем силы покидают и другие конечности по очереди. Лета пытается закричать, но рот не открывается. Она не может двигаться, не может дышать — однако мысли остаются по-прежнему ясными.
Они собираются переделать её, и она будет пребывать в сознании всю операцию.
Госпитальер наклоняется и вставляет ей под левое веко устройство, напоминающее серебряную проволоку, после чего проделывает то же самое с правым.
— Сестра Кармин, заканчивай работу. Я хочу уделить этому соискателю всё своё внимание. — Хирургеон указывает на медплиту в центре комнаты. — Поместите её на стол.
Она подаётся к лицу Леты и опускает голос до шёпота:
— Поглядим, осталось ли в тебе что-то, достойное милосердия Бога-Императора.
В Базиликуме уже полно людей, когда в его дверях появляется Морвенн, чья тонкая шелкотканая мантия и нательник едва ли могут защитить её от царящего холода. Внутри сёстры из воинских орденов передвигаются отделениями, словно уже находятся в битве. Они пополняют боеприпасы, острят клинки и смазывают оружие священными маслами. Одна из догмат — высокая сухопарая сестра Джура из Священной Розы — ходит среди отрядов, овеивая воительниц ароматом благовоний с оголовья умащённой булавы. В воздухе витают молитвы и дух решимости. Послушницы готовятся подле полноправных сестёр-милитанток, крестоносцы молятся на коленях в притворах. Пришли даже паломники, набившись в трансепт и неф. Среди них есть дети, пожилые, раненые и увечные, но остальные стоят с храбростью, верой, гордостью. Они ждут её благословения, и, если Бог-Император смилостивится, Морвенн превратит их в благословение для самой себя.
Из открытых дверей она смотрит, как госпожа послушниц благословляет один автопистолет за другим, прежде чем передать их девочкам, едва способным удержать их в руках. На боку у каждой клинок, большинство уже в панцирных корзелетах, наручах и поножах. Выставлять их в бой против подходящей к вратам армии еретиков всё равно что посылать голубей в когти ястребам, но вместо страха Вал видит на их лицах лишь твёрдую решимость.
Сколько из них переживут предстоящую битву?
Вполне возможно, что ни одна.
— На колени перед аббатисой-санкторум!
Голос приорессы Иллюминаты грохочет с кафедры, где та стоит возле «Пургатор Мирабилис». Она облачилась в боевой доспех, и её волосы переливаются буйством красок в струящемся сквозь стекломозаичное окно сиянии. Небо снаружи тёмное, но скрытые в Базиликуме люмен-системы не дают погаснуть священному свету, и изображённые на громадных витражных окнах святые и их сёстры взирают на живых наследников внизу.
Собрание падает ниц, когда Вал идёт по трансепту к алтарю; сёстры, крестоносцы и паломники почтительно склоняются — все, за исключением неподвижных как статуи Чёрных Храмовников по обе стороны от алтаря, чьи руки покоятся на навершиях мечей. Морвенн опускается на колено перед золотой скульптурой Бога-Императора. Два херувимчика снимают с её плеч шёлковую мантию. Из висящего наверху огромного кадила по воздуху расплывается дым курений.
Минула целая жизнь с тех пор, как она участвовала в церемонии экипирования. На Святой Терре Морвенн была тревожной и рвалась в настоящий бой, когда остальные ждали от неё войны словесной. Если бы она выбила у Верховных лордов Терры то, чего хотела, то предстоящее сражение могло бы быть не столь отчаянным.
Иллюмината выходит вперёд и натягивает на неё гамбезон. Целестинка Зафия опускает наручи на правое запястье, а Хироми — стоящая слегка неуверенно на новой аугметической ноге — закрывает левое.
— Аве Император.
— Согласна ли ты принять бремя священных лат? — вопрошает приоресса.
— Во имя Бога-Императора, я согласна!
— Согласна ли ты использовать сие оружие — пику Озаряющую и трижды благословлённый тяжёлый болтер «Фиделис» — с ненавистью и яростью, как завещал Бог-Император?
Каждое лицо в Базиликуме неотрывно смотрит на неё. Возможно, в словах Зафии и была правда — они видят в ней чудо, ответ на молитвы. Если это так, значит, ей надлежит стать тем лидером, которого они требуют.
— Во имя Бога-Императора, я согласна!
Одинокий голос затягивает песнь, чья мелодия высока и чиста, а слова звучат на непостижимом наречии зефиримок. Ей недостаёт сложной гармонии сервиторского хора со Святой Терры, но звук живой, и тем он ценнее. Морвенн ищет певца, и её взгляд падает на тощую бледную сестру из Серебряного Покрова со стальной пластиной, закрывающей часть наполовину обритой головы. Её лицо кажется Вал знакомым, и после секундного раздумья в памяти всплывает имя: Пердита, одна из спутниц Алейны в соборе. Раненая серафимка, чья смерть казалась неизбежной, переродилась и обрела священную мудрость. Первая зефиримка присоединяется к новообретённой сестре, затем ещё одна и ещё, пока голоса всего их облачённого в серебро отряда не сливаются в унисон.
— Согласна ли ты вести нас на священную войну, дабы разить недруга болтером и мечом?
— Во имя Бога-Императора, я согласна!
— Тогда облачайся в доспех и бери оружие, дабы нести смерть врагам веры!
Морвенн забирается в командную люльку «Пургатор Мирабилис» и сжимает ладони на ручках управления. Мягкая вибрация сервомоторов убирает напряжение из мышц. Херувимчики возвращаются, неся меж собой красную бархатную подушечку со шлемом, и Вал принимает его обеими руками и магнитно закрепляет на поясе. Она воздевает над собой пику Озаряющую и активирует лезвие.
Собрание умолкает, дожидаясь её слова.
Она их не разочарует.
— Слуги Бога-Императора! — Громкославитель подхватывает и усиливает её голос, так что тот эхом отражается от сводчатого потолка собора и нависающих сверху галерей. Он кажется Морвенн незнакомым, больше напоминающим аббатису Сабрину, когда она в последний раз слышала её речь, но, возможно, оно и к лучшему. — Мои сёстры. Сыны Дорна. Крестоносцы Святой Экклезиархии. Мы стоим на пороге войны. К нам идёт враг, который намеревается сровнять наш конвент с землёй.
В памяти ярко вспыхивает образ архиеретика, чьи полуночно-синие доспехи с медным окаймлением отражают зарево горящего города-храма.
— Кол Ракул называет себя Смертью Святых, и, честно говоря, это имя заслужено. Он оставляет за собой кровавый след, что тянется вглубь веков, ища возмездия за воображаемую обиду. Он отправил немало верующих душ к Золотому Трону и переманил несметное множество других на тёмную сторону. Нет никого в этом мире, кто заслуживал бы нашей ненависти и гнева больше, чем он. Может, даже в целом Империуме.
В шпиле гремит колокол.
— Многие из вас сражались подле меня — одни в соборе Афенасии Мученицы, другие в битве за Цэлестис, где мы повергли хелдрейка и где потеряли многих, в том числе кастеляна Танкрета. Я с гордостью билась вместе с вами тогда и с гордостью поведу вас сейчас.
Вал думала, что её слова прозвучат неубедительно — как-никак она не политик и не оратор, — но искренность придаёт им силы. Собравшиеся люди кивают, из сотен глоток слышится согласное бормотание. В иное время она бы изумилась тому, до чего легко манипулировать людскими массами, но сегодня она чувствует к ним лишь истовую преданность. Они верят в неё. Так разве не её долг поверить вместе с ними, что в этой войне ещё можно одержать победу?
— И среди вас есть те, кто ещё не сражался. Некоторые из вас узрели чудо в соборе, когда Бог-Император позволил сестре Алейне остановить хелдрейка, и вы были воистину благословлены. Но я верю, что каждый из вас, кто прибыл со всех уголков Офелии VII, проделал путь не просто так. Вы пришли, чтобы биться.
По собранию прокатывается бормотание, подобное шелесту истлевшего пергамента. Крестоносцы вскакивают на ноги, но на лицах столь многих паломников появляется недоверие, что она задаётся вопросом, не зашла ли слишком далеко.
— Мы в меньшинстве. Враг привёл воинство проклятых — мифических воинов и демонические машины, чьи силы непостижимы для праведников. Слабовольные и порочные стеклись под его знамя, но я вижу на ваших лицах смелость выступить против него. Каждый удар, что мы ему нанесём, вознесётся хвалебным пеаном к Богу-Императору. И удары эти я буду обрушивать сообща с каждым из вас.
Слуха аббатисы достигают потрясённые обрывки разговоров: «В смысле мы должны сражаться?» — «Молитвы, она говорит о нашей силе через молитвы». И: «Слушайте и дайте ей договорить!»
— Я прошу вас встать на защиту Конвента Санкторум. Сражаться вместе с Адепта Сороритас, за Бога-Императора и Офелию VII.
— Но мы не воины, аббатиса-санкторум. — Доносится из переднего ряда дрожащий юношеский голос. — И это запрещено…
— Может, запрещено для вас. — Его прерывает стройная женщина, одна половина головы которой покрыта белёсой щетиной, а вторая — синими локонами. — Декрет «О послушании» воспрещает Экклезиархии иметь мужей оружных, но не женщин. — Она встаёт на ноги. — Дайте мне оружие, благая аббатиса. Я буду биться за конвент и святых.
— Это безумие, — бормочет мужчина в грязном бархатном камзоле.
— Они защищали нас, — возражает женщина. — Ты разве забыл собор? Как благая святая защитила нас в час нужды?
Некоторые кивают. Пусть смерть и не позволила её канонизировать, однако Алейна всё равно остаётся для них святой.
— Ради чего ещё она нас спасла, если не для этого?
«Я знаю, зачем она спасла вас, — хочется сказать Морвенн. — Она спасла вас потому, что видела в вас ценность, любила ваши души, понимала, что вы куда важнее старого черепа в золотом ларце. Это она должна была бы стоять на моём месте или хотя бы рядом со мной. Она была лучшей из нас, и теперь нам остаётся лишь почтить жертву, на которую она пошла».
Приоресса Иллюмината бьёт посохом по кафедре.
— Паломники! Не забывайте, в чьём присутствии вы стоите на коленях!
— В этом больше нет нужды. — Вал подводит «Пургатор Мирабилис» к краю кафедры. — Те, кто будут сражаться со мной, поднимайтесь.
И они встают.
Некоторые ранены, другие слишком старые или молодые, чтобы драться, но это не имеет значения. Госпитальерам потребуются помощники, оружейникам — лишние руки, чтобы раздувать меха и прислуживать. Машина войны состоит из многих деталей.
— Все, кто готов сражаться в качестве моих поборников, я принимаю вашу службу. Тем из вас, кто биться не может, найдут работу внутри конвента. В криптах укроются те, кто может только молиться. Эта служба не менее святая.
Морвенн умолкает и окидывает взглядом новоявленное подкрепление. Даже мужчина в рваном бархатном камзоле стоит на ногах, сжимая кулаки так крепко, словно готов наброситься на архиеретика с голыми руками.
— Я не могу обещать вам победу, ибо на это способен только Он. Но я обещаю вам сражаться подле вас, и, когда битва окончится, Бог-Император признает в нас героев и мучеников. За Бога-Императора!
К ответному кличу присоединяются даже Чёрные Храмовники.
— За Бога-Императора!
Эхо смолкает, но дрожь в камнях — нет. Люмены тускнеют, и низкий гул, от которого у Вал встают на загривке волоски, подсказывает ей, что над конвентом поднялись пустотные щиты.
— Время пришло. Воины Конвента Санкторум, к оружию. Святая война зовёт.
ГЛАВА XXXI
Конвент Санкторум — не просто комплекс зданий.
Это место поклонения и веры, храм для реликвий тысячелетней давности, приют для верующих, но в первую очередь это твердыня. Его укреплённая стена представляет собой шестиугольную звезду высотой в шестьдесят футов; по углам высятся бастионные башни, наречённые в честь матриархов. У подножья каждой из башен стоит генератор пустотного щита: катушки в его основании и потрескивающие синие шары на вершине проецируют мерцающий купол. За долгую историю крепость выдержала бессчётные осады.
Но раньше её не осаждал Смерть Святых.
Морвенн изучала ремесло войны всю жизнь, усваивая, применяя и адаптируя разные стратегии и контрдействия, и всё-таки Повелители Ночи не поддаются её пониманию. Единственным неизменным в их тактике остаётся извращённое удовольствие, которое они получают, чередуя способы ударов, чтобы постоянно держать противников в напряжении, неведении и неготовности. Такое чувство, словно божественный отец наделил их даром безграничной изобретательности, но затем они откинули праведность и стали использовать его с иными, тёмными намерениями.
Стена имеет собственное вооружение, бесполезное, пока работают пустотные щиты, но в случае их отключения — незаменимый элемент обороны конвента. Тяжёлые огневые точки на вершине каждого бастиона способны концентрировать обстрел на любом участке сразу с двух сторон, между тем как за стенами оплоты второй линии воздвигнуты таким образом, что прорвавшемуся врагу придётся наступать через бутылочные горлышки, чтобы достичь внутреннего санктума. На парапетах стоят отделения воздаятельниц с тяжёлыми болтерами, готовые в момент прорыва обрушить на головы неприятелям смерть, а отряды Сестёр Битвы, размещённые в орудийных укреплениях, должны будут разобраться с теми, кто решит преодолеть зону поражения лишь за счёт скорости. Половина новоиспечённых поборников готова усилить их, тогда как вторая остаётся в резерве внутри конвента, дожидаясь команды вступить в бой, когда наступит подходящий момент. Как только экраны и стены падут, упорядоченная битва в секунды скатится в полнейший хаос. И лишь тогда она узнает, сумела ли подготовить оборону должным образом.
— Морвенн Вал!
Голос рокотом прокатывается над куртиной, его владелец выговаривает каждый слог её имени с медленной и злобной тщательностью. Армия Смерти Святых — та её часть, которую он решил показать, а следовательно, девять десятых оной остаётся укрытой, — остановилась на удалении от стен, вне зоны поражения болтеров.
— Я пришёл за сатисфакцией! Выходи со мной биться, и тем, кто стоит подле тебя, не придётся страдать!
Гвардия Санкторума умолкает. Разговор о поединке чести, дабы уладить вопрос, не более чем уловка, попытка отвлечь внимание, пока он делает первый ход. Это сражение ей предстоит вести не только силой, но и умом.
Вал переводит вокс-усилители на полную мощность, и её голос грохочет в ответ со ступеней Конвента Санкторум.
— У меня есть встречное предложение, о Смерть Святых!
Морганием аббатиса быстро переключается между пикт-каналами в уголке визора и останавливается, когда её взгляд привлекают кадры, что транслируются видеочерепами с внешней куртины. На них группа нечётких фигур пробирается к месту, где ближайший пустотный щит сходится с землёй — хотя нет, группа не одна, а две: большая идёт безоружной, тогда как меньшая гонит остальных хлыстами и стрекалами. С таким примитивным оружием им щит не преодолеть.
Что же он задумал?
— Я выслушаю. — На этот раз громкий голос Ракула доносится сзади, как будто он уже стоит в дворике конвента. Группа послушниц вздрагивает, их скрытые под покровами головы поворачиваются на звук, прежде чем госпожа возвращает их внимание в нужном направлении.
— Верни череп Афенасии Мученицы, и я подарю тебе милосердие Бога-Императора.
Тёмные фигуры замирают на подступах к бастиону Мины.
— Вы их видите? — тихо воксирует Иллюмината из военного зала. — Культисты. Я вижу три группы. Возле стен. Движутся туда, где не светят точечные люмены.
— Я их вижу, — субвоксирует в ответ аббатиса. — Что они делают?
Рычание эхом раздаётся со всех сторон сразу.
— Твоё высокомерие дорого тебе обойдётся, Морвенн Вал!
— Я слышала эти слова раньше. Я не боялась их тогда и не испугаюсь сейчас.
— Вот видите, как мало ценит ваши жизни аббатиса? Помните, когда из ваших вен потечёт кровь, это её гордыня…
— За Бога-Императора! — Слова еретика тонут в крике Хироми. — За Бога-Императора!
Ракул продолжает говорить, но клич подхватывает остальная Гвардия Санкторума, и он звучит всё громче и сильнее, пока от его мощи не начинает дрожать сама стена.
— За Бога-Императора!
— За Бога-Императора! — ревёт Морвенн.
Опускается тишина.
— Так узри плоды гордыни.
И тогда начинаются крики. На пикт-каналах Вал видит, как культисты за стенами переводят внимание на беспомощных жертв и начинают с расчётливой жестокостью стегать их плетьми и колоть лезвиями. Крики боли летят по неподвижному ночному воздуху, и воины-паломники внутри стен в ответ тут же бледнеют.
— Сколько семей ты разлучила, заперев ворота?
Крики становятся громче, и всхлипам снаружи стены вторят вопли скорби изнутри. Зафия встречается с ней взглядом, и она замечает на её лице тревогу. Боевой дух людей уже висит на волоске, и чтобы сломить его окончательно, нужно совсем немного.
— Откройте ворота, и я проявлю милосердие к тем, кто от вас его не дождался.
— Ты сам же доказываешь, что в тебе милосердия нет.
Из-за стен долетает пронзительный вопль. Он усиливает их по воксу, с отвращением догадывается Морвенн, чтобы пилигримы внутри лучше слышали людские страдания.
Одна из женщин в дворике вдруг кричит и с неописуемой мукой на лице начинает проталкиваться вперёд.
— Элоди! Прошу, молю вас — откройте ворота!
— Отделение Варны, взять её. — Морвенн даёт знак отряду Сестёр Битвы, которые берут паломников в кольцо. Бой ещё даже не начался, а их оружие уже обращено внутрь. Женщина продолжает кричать и, обливаясь слезами, прорывается мимо цепенеющих людей. К ней кидается другой пилигрим, но та стряхивает его с себя и устремляется дальше, дико размахивая руками в тщетной попытке добраться до ворот.
— Бог-Император Терры, вверяем Тебе мы души свои…
Отряд доминионок затягивает песнь, но даже их сливающихся в гармонии голосов недостаточно, чтобы заглушить доносящиеся снаружи звуки истязаний. Приклад болтера системы Годвина — Де’аза валит кричащую паломницу на землю, однако хаос уже катится по армии Морвенн подобно лесному пожару.
Внимание Вал привлекает движение у западной стены. Она фокусирует линзы шлема на бегущей фигуре: человек направляется не к вратам, но несётся к бастиону Арабеллы, и под развевающимся рваньём аббатиса замечает примитивный пояс со взрывчаткой.
Его цель — генератор пустотного щита.
Она реагирует мгновенно. «Фиделис» вскидывается и выпускает тяжёлый снаряд. Попадание точное, и мужчина разлетается на куски вместе со своей бомбой.
— Аве Доминус Нокс! — За криком следует второй взрыв, на этот раз в самой гуще паломников. Разметавшиеся стальные осколки раздирают незащищённую плоть, отрывают головы и конечности. К небу взвивается огромный столб дыма, скрывая из виду мёртвых и умирающих — и стену за ними.
— Ваша защита ничего не стоит, ведь мои люди уже внутри. — Усиленный голос Ракула полон самодовольства.
— Пустотные щиты! — орёт аббатиса. — Защищайте генераторы!
Но уже слишком поздно.
— Похоже, началось, — произносит сестра-хирургеон, когда взрыв сотрясает свод лабораториума. Лета глядит вверх раскрытыми глазами и ждёт прикосновения скальпеля. Если бы сейчас появился Архивраг и предложил ей способность убить госпитальера силой взгляда, Лета бы продала душу тысячу раз, но тёмного чуда не происходит, и она коротает время в бесконечном ожидании, наполненном ароматами мазей и звуками молитв.
По комнате прокатывается грохот. Она вздрагивает, приняв его за взрыв, прежде чем логика расставляет всё на свои места. Это удары кулаком по двери лабораториума.
— Сестра-хирургеон! Вас срочно вызывают наверх!
Раздаётся звяканье металла по металлу, когда хирургеон откладывает скальпель на поднос. Девушку охватывает абсурдное расстройство. Она внутренне готовилась к этому моменту так долго, что задержка операции приносит едва ли не разочарование.
— Что ещё? — Сестра-хирургеон Вероник машет другому госпитальеру. — Открой дверь. Узнай, что им нужно.
На пороге стоит послушница с раскрасневшимся лицом, а за ней в глубине коридора две Сестры Битвы.
— Начался штурм…
— Это я уже поняла. Но наша работа пока не закончена.
Лета изо всех сил напрягает шею, и наградой ей становится крошечный наклон головы. Парализующее действие препарата слабеет — видимо, то, что ей ввели не полную дозу, ограничило его эффект, — и желание моргнуть становится почти невыносимым. Она старается игнорировать давление распорок, держащих веки открытыми. Если хирургеон заметит, что к Лете возвращается способность двигаться, то быстро исправит ситуацию.
К послушнице в дверях присоединяется одна из Сестёр Битвы.
— Ещё один аркофлагеллянт не повлияет на исход сражения. Вы нужны раненым.
— Аббатиса-санкторум чётко дала понять, что этого пациента следует подвергнуть аркофлагелляции, чтобы как-то помочь её душе. Я правильно поняла, приказ отменён?
— Приоресса сказала, что все хирургеоны требуются на поле боя. В первую очередь вы, сестра Вероник.
Со вздохом та стягивает тяжёлые хирургические перчатки и бросает их прочь. Лета следит за её движениями, не смея шелохнуть головой. Она пытается на пробу сжать пальцы и с удивлением обнаруживает, что те вздрагивают.
— Что ж, отлично. Сёстры, заканчивайте работу. Кармин, окажи милосердие Бога-Императора этой нечестивке.
— Конечно, сестра. — Уступающая ей ростом хирургеон берёт кинутый скальпель руководительницы и задумчиво взвешивает его в руке. Лета пытается согнуть колени, но те лишь судорожно подёргиваются. Сумей она поднять ноги и пнуть женщину, то выиграла бы себе время и вооружилась одним из инструментов на подносе, но паралич проходит мучительно медленно. Она не может даже сомкнуть век, вынужденная с ужасом наблюдать, как блестящее лезвие поднимается, а затем резко опускается…
И замирает.
Глаза госпитальера наполняются ужасом.
— С-сестра Вероник, — лепечет она.
— В чём дело?
— Там, в коридоре…
На тёмных плитках рябит неземной фиолетово-синий свет — отражение сияния, что льётся из глубины туннеля. К кислотному запаху контрсептиков присоединяется резкая вонь серы, а затем среди мглы в сполохе неописуемых цветов возникает пламенеющий шар. По инфирмариуму прокатывается адский вопль — Лета пытается закрыть глаза, но безжалостные зажимы не позволяют ей этого сделать, заставляя смотреть, как из прорехи в реальности выбирается когтистая фигура.
Существо громадное — футов двенадцать в высоту и в половину от этого в плечах, скрытая под шлемом голова расположена в области груди, а руки оканчиваются гротескно вытянутыми молниевыми когтями. Оно носит точно такой же сине-бронзовый доспех, как другие Повелители Ночи, но варп изменил его, превратив из человека в монстра. Сестра в коридоре открывает огонь из болтера, однако варповый коготь без колебаний срывается с места и лезвиями достаточно острыми, чтобы вспороть реальность, раскраивает броню и плоть девы. Та падает без единого звука, а затем возникает второй портал в эмпиреи, и оттуда вылезает ещё один адский воитель.
Вторая Сестра Битвы заталкивает послушницу себе за спину и начинает стрелять, пока жрецы Марса и сёстры-госпитальеры вскидывают собственное оружие.
— Кармин! — кричит Вероник. — Разберись с преступницей. Нужно отходить!
— Бог-Император, прими душу этой кающейся и даруй ей прощение, если сочтёшь нужным.
Лезвие скальпеля устремляется к горлу Леты. В самый последний момент девушка перекатывается в сторону и неуклюже валится на пол, в падении сбивая металлический поднос с инструментами. Она пытается встать, но конечности всё ещё будто налиты свинцом, и каждое судорожное движение требует огромнейших усилий воли. Лёжа лицом на полу, Лета карабкается к основанию медплиты, в любой миг ожидая, что скальпель вонзится ей в шею, — однако вместо этого слышит звук, напоминающий треск рвущейся ткани, а затем волосы ей окропляет тёплая жидкость. Скальпель падает перед ней, и она медленно, дюйм за дюймом, ползёт к нему, прежде чем крики послушницы обрываются, сменяясь хлюпаньем раздираемого мяса. От сводчатого потолка эхом отражается низкий рык, за которым следует скрежет тяжёлых когтей по выложенному плиткой полу.
Лета срывает распорки с век, прижимается спиной к медплите и оборачивается к приближающемуся монстру.
Варповый коготь заполняет её поле зрения. С его лезвий сочится вязкая кровь, а пол усеян отрубленными головами и конечностями сестёр. Он подаётся к ней, в череполиком шлеме напоминая принюхивающегося к воздуху хищного зверя.
— Смерть Святых! — Лопочет она непослушным ртом. — Я его герольд…
Струя пылающей плазмы озаряет тьму коридора и взрывается на затылке варпового когтя. Монстр разворачивается и со скоростью, от которой рябит сам воздух, кидается в туннель навстречу противнику. Раздаётся рёв вгрызающегося в керамит цепного меча, и на плитчатых стенах начинают плясать дикие тени.
— Я его герольд, — повторяет про себя Лета. Руки и ноги жжёт так сильно, словно она сунула их в огонь, но мышцы уже пробуждаются из принудительной спячки. Девушка поднимается на колени, хватается за край плиты и встаёт на ноги, оглядываясь в поисках выхода. Тяжёлая деревянная дверь в дальнем конце комнаты распахнута настежь, и она бредёт к ней, думая, что попадёт в каморку или глухую нишу, однако обнаруживает себя в узком коридоре, что ведёт к винтовой лестнице наверх.
— Я иду, мой повелитель, — шепчет она, когда звуки боя за спиной перерастают в крики. — Я иду.
Из разрушенного генератора пустотного экрана идёт густой дым. Морвенн гонит «Пургатор Мирабилис» к искрящимся обломкам, ведя за собой тройку «Образцовых» и целестинок. Ещё два еретика валяются на земле, застреленные до того, как успели достичь целей, но катушки в основании генератора бастиона Сильваны исчезли, уничтоженные вместе с тем, кто их подорвал.
Пять из шести пустотных щитов целы, но над разрушенным бастионом отсутствует сегмент, оставляя стену внизу неприкрытой. Дым от взрыва ещё не рассеялся, заволакивая небо, однако рёв прыжковых ранцев уже предвещает начало воздушного штурма.
— Ангельские воинства — в бой!
Их атаку предваряет трубный рёв. Со своей позиции на куполе Конвента Санкторум серафимки и зефиримки воспаряют ввысь, волоча за собой багряно-золотые знамёна и оставляя пламенеющий след от жаровен. Зефиримки возглавляют налёт, их силовые мечи горят подобно маякам, а серафимки с парными пистолетами — сразу за ними. Они летят к бреши в щитах, когда из ночи выныривают силуэты рапторов.
— Авгуры выявили помехи в катакомбах. — Приоресса звучит отвлечённой, и Вал не может её винить. Обходной удар снизу — чего-то подобного она и ожидала от Смерти Святых.
— Покажи.
— Уже передаю.
Морвенн разделяет внимание между разворачивающейся в небе битвой и зернистой пикт-картинкой в углу визора, где отряд Сестёр Битвы ведёт бой с варповыми когтями в катакомбах под конвентом. Изображение вспыхивает ослепительной белизной, и когда камера снова фокусируется, ещё один монстр выбирается из прорехи в реальности и присоединяется к схватке.
— Направь им на помощь отряд.
— Кого послать?
— Мобилизуй доминионок. Три отделения. — Раптор проносится над самым полем боя, и Вал открывает огонь из тяжёлого болтера, чтобы отогнать его назад, прямо на меч облачённой в серебро зефиримки. Десантник-предатель вырывается с потрескивающего лезвия и усиливает натиск. К собратьям пикируют новые рапторы, и с каждым налётом их цель становится всё очевиднее. Некоторые пробиваются к вратам, прочие — к пяти оставшимся генераторам щитов.
— Целестинки, к воротам. Стрелкам — прицелиться. Убить их!
Ангельские воинства воспаряют выше, когда станковые автопушки наполняют воздух под куполом бурей снарядов. Отряд рапторов реагирует слишком медленно, чтобы избежать смертоносного шквала, и одного из них разрывает на куски, а второй, как метеор, срывается к земле с горящим прыжковым ранцем. Зефиримки тут же налетают на них снова, и озарённые неземным светом мечи сносят врагам головы и отсекают конечности. Сквозь грохот болт-пистолетов Морвенн различает их бессловесную песнь — высокую, чистую и исполненную божественным вдохновением.
— Доминионки в пути, — воксирует Иллюмината. — Советую для предосторожности запереть двери в крипты.
— И оставить сестёр там погибать?
— При необходимости их можно будет открыть снова, но мы не можем позволить себе воевать на два фронта. Если не запрём катакомбы, то рискуем не выстоять. — Приоресса умолкает. — И с севера приближаются новые энергетические сигналы.
— Ещё варповые когти?
— Не могу сказать наверняка.
Мигающий огонёк на визоре указывает на входящее сообщение. Вал настраивает вокс-канал, и в правом ухе взрывается оглушительный шквал помех.
— Что…
— Аббатиса-санкторум! — Женщина кричит во всё горло, но из-за рёва белого шума Морвенн всё равно едва её слышит. — …Света… Розы!
— Повтори!
К ней пикирует ещё один раптор, и на этот раз Вал действует быстрее, очередью тяжёлых болтов срывая прыжковый ранец с его плеч, и, когда он достигает земли, идёт ему навстречу. Раптор ловко припадает на четвереньки и тут же направляет мелта-ружьё ей в лицо, но она взмахивает пикой Озаряющей, опрокидывая его на землю. Следующий выстрел превращает плечо раптора в кашу, после чего она сменяет хват на копье и мощным ударом сверху пронзает ему грудь. Еретик издаёт предсмертный вопль, отголоски которого стихают уже после того, как его труп перестаёт дёргаться.
В ухе у неё по-прежнему шипит вокс.
— …нула… Надеж… Мины… — Снова оглушительный треск. Затем: …катакомбы… рядом…
— Иллюмината, — воксирует Морвенн, стараясь не впускать в голос надежду. — Сигналы в туннелях. Они могут принадлежать сёстрам в силовых доспехах?
Огромный снаряд бьёт в пустотный щит рядом с разрушенным генератором у бастиона Сильваны, посылая по энергетическому куполу многоцветную рябь.
— Думаю, что да.
С уст Морвенн срывается звонкий смех. Она берёт на прицел падающего раптора, стреляет и с удовлетворением наблюдает, как болт сбивает его на подлёте.
— Канонисса Элсвета! Атакуй варповых когтей в катакомбах. Они не должны достигнуть конвента!
Сёстры Кровавой Розы наконец пришли.
А затем второй снаряд разносит стену у бастиона Сильваны, и внутрь врывается ад.
ГЛАВА XXXII
— Защищайте брешь!
Дым не успевает рассеяться, как противник врывается внутрь. Вперёд устремляются сотни людей в обносках и рванье, как будто на Офелии VII открыли каждый пенитенциум и Повелители Ночи забрали на службу всех узников до единого. Со стены обрушивается шквал огня, выкашивая первый ряд врагов, но культисты текут сплошной рекой. Позади них, куда не попадает свет люменов, вырисовывается большая тень ядовика, однако тот не присоединяется к стремительному рывку. Вместо этого демоническая машина целится из тяжёлых пушек в огневые точки наверху, меткими выстрелами снося их одну за другой.
— Заставьте их платить за каждый дюйм!
Яростный огонь воздаятельниц накрывает первых еретиков, что перебираются через руины стены и искалеченные тела соратников. Они не думают о собственном выживании, стремясь лишь преодолеть на ярд больше, чем их предшественники. Они наводняют узкие зоны поражения, закидывая гранатами сестёр за вторичными укреплениями над собою. Большая часть снарядов падает им же на головы, не успев детонировать, но один взрывается у ног воздаятельницы с тяжёлым огнемётом, воспламеняя её бак с топливом.
— Канониры — уничтожить ядовика!
Из лазпушки на стене вырывается очередь слепящих лучей, и демоническая машина открывает огонь в ответ. Массивный снаряд врезается в стену, уничтожая позицию вместе со стрелком в ярком взрыве, что вызывает сиплые вопли у толпящихся внизу культистов. Пламя из топливного бака воздаятельницы расходится всё дальше, источая густой чёрный дым, — а меж тем еретики уже швыряют бутылки с горящей смесью, заткнутые тряпками, чтобы разжечь другие, меньшие пожары.
Перед ней воцаряется хаос, не давая отвести взгляд…
Но именно это ей и следует сделать.
— Неприкосновенные целестинки! К бреши!
Морвенн отступает назад, когда мимо проносятся воительницы, вскинув перед собой щиты и отведя булавы для атаки. Она фокусируется на вспыхивающих перед глазами кадрах из-за куртины и видит рвущихся к бреши сектантов, а также собирающихся у врат бастиона Доминики еретиков-астартес. Сверху в пустотные щиты бьёт ещё один снаряд, и сполох света озаряет пикирующего раптора и преследующую его зефиримку. У каждого генератора выстроились отделения Сестёр Битвы, пока, впрочем, не открывая огонь.
Первый ряд сектантов достигает неприкосновенных целестинок, накатывая на них в бессильной ярости, царапая огромные золотые щиты в тщетной попытке утянуть сестёр к земле, пока те дробят им черепа и крушат кости. Очередной снаряд попадает в укрепление на другом краю бреши, однако воздаятельницы за баррикадами продолжают поливать штурмовиков огнём.
Где космодесантники Хаоса?
— Элсвета! — Вал пытается связаться с канониссой по воксу. — Катакомбы под контролем?
Боевой патруль сестёр Кровавой Розы стал бы неплохим подспорьем на поле битвы, но ответ заглушает свистящий рёв, когда через брешь проносится снаряд и разрывается в массе наступающих культистов.
Несмотря на то что она находится в сотне ярдов от места взрыва, ударная волна всё равно едва не сбивает «Пургатор Мирабилис» с ног. Жар обдаёт лицо Вал даже сквозь шлем, и она рефлекторно поднимает визор, чтобы вдохнуть не менее обжигающий воздух. «Образцовые» также устояли, Хироми и Зафия поднимаются на ноги, опалённые и грязные, но, к счастью, невредимые — хотя зона поражения за руинами бастиона Сильваны исчезла с лица земли.
«Он убил своих же людей, — заторможено думает Морвенн, пока у неё в ушах стихает звон. — Зачем он уничтожил стольких последователей?»
А затем начинается вторая атака, и теперь это уже не культисты.
Сотрясая поступью землю, в пролом врываются космодесантники Хаоса, давя сабатонами останки культистов и изломанные тела защитников. От неприкосновенных целестинок, которые ещё секунду назад безжалостно выкашивали врагов, остались груды металла и мяса; воздаятельницы с тяжёлым оружием погибли в одной жертвенной атаке.
— Доминионки! Вперёд!
Манёвренные ударные силы выдвигаются из резерва. Она устремляется вместе с ними, добавляя грохот тяжёлого болтера к жгучему хрипу мелта-ружей, но еретики-астартес вооружены не хуже. Они открывают ответный огонь с неожиданной слаженностью. Вал вскидывает орудийный щит «Фиделиса», чтобы прикрыть сестру слева, но справа от неё реагирующий на массу болт сносит доминионке голову, и её тело пробегает ещё несколько шагов, прежде чем рухнуть на землю. Пламя быстро ширится по полю битвы, клубящийся густой дым собирается под куполом пустотных экранов, а воздух от жара наполняется тяжёлым маревом.
— Иллюмината! Фиат люкс!
— Как прикажете, аббатиса-санкторум.
Люмены на внутренней стороне куртины резко включаются, своим сиянием изгоняя тени, и на мгновение её сердце копьём пронзает триумф. Смерть Святых пришёл, чтобы погасить свет Офелии VII, но в ответ она лишит его тьмы. Наступающие космодесантники Хаоса не менее ужасны в свете, который чётко озаряет их уродливые лица и нечестивые латы, но теперь страх перед неизвестностью прошёл.
Первый еретик-астартес совсем рядом. Она бьёт пикой в шипастый синий наплечник и валит врага на землю. Клыкастый рот открывается, но, прежде чем успевает изрыгнуть богохульство, Морвенн рассекает ему лицо сразу под глазами. Из открытого рта брызжет кровь, и, едва успев приподняться, предатель падает обратно на землю, однако его место сразу занимает следующий воин. Аббатиса бьёт пяткой пики ему в грудь, и тот, задыхаясь, отшатывается, а затем она сбивает его с ног выстрелом из тяжёлого болтера.
У неё нет времени следить за пикт-каналами, и она начинает терять контроль над обстановкой. Задача кажется невыполнимой — она не может и сражаться, и командовать.
Но только она не одна.
— Приоресса Иллюмината. Ты будешь моими глазами. Описывай происходящее.
Землю сотрясает громогласный удар, воздух наполняется смрадом серы и пороховых газов, лязгом адских пут, воплем страдающей души. Из дыма выходит громадная фигура, выше даже, чем «Пургатор Мирабилис», и её на цепях ведут воины Хаоса. Одна её рука заканчивается плазменной пушкой, другая — двуглавым молотом. С бронированной спины вырастают острые костяные шпоры, из установленных на плечах жаровен с рёвом бьют струи огня. Под наростами угадываются очертания дредноута, коим когда-то была машина, но на месте шлема у него теперь круглая пасть с двойными рядами зубов, в центре которой вопит красноглазый череп, покрытый лоскутами гниющей плоти.
— Хорошо, аббатиса-санкторум, — начинает Иллюмината, но её слова тонут в яростном крике дредноута. Он судорожно дёргает цепи, подбрасывая обслугу в воздух, и срывается к ней.
— Приоресса, постой…
Морвенн направляет «Пургатор Мирабилис» навстречу атакующему хелбруту. Её со всех сторон омывает яркая фиолетово-белая плазма, когда мерцающее энергетическое поле отводит испепеляющий жар прочь. Хелбрут делает ещё шаг и бьёт молотом сверху. Аббатиса принимает удар на орудийный щит и отвечает очередью болтерных снарядов. Монстр обрушивает молот снова, а затем ещё и ещё, с широкой неживой улыбкой валя её на колени и не обращая внимания на рикошетящие от брони болты.
— Целестинки! Разберитесь с остальными!
Морвенн активирует ракетные установки на плечах «Пургатор Мирабилис». Те едва успевают вылететь, как тут же взрываются, силой детонации отталкивая её назад, как, впрочем, и хелбрута, но они дают ей время прийти в себя. На этот раз, ринувшись вперёд, она атакует с такой же агрессией, как осквернённый дредноут, раз за разом вонзая пику в открытое мясо, пока мышцы не начинают гореть, а сервомоторы бронекостюма — протестующе выть. Лезвие пропахивает глубокие борозды в железном панцире хелбрута, оголяя жуткого вида органическую плоть, но раны лишь ввергают его в большее неистовство.
Она снова размахивается пикой, но теперь хелбрут отбивает её свирепым ударом, который попадает в плечо бронекостюма, заставляя его отступить вбок. Дьявольское лицо кричит, молот наотмашь врезается раз за разом, цепи хлещут во все стороны, плазменная пушка изрыгает один сгусток пылающей энергии за другим. Силовое поле бронекостюма работает уже на пределе, и предупреждающие руны на визоре вспыхивают одновременно с грохочущим сердцебиением Морвенн. Хелбрут не устаёт — он не может устать, попав в вечное услужение тёмным повелителям, — и её шансы тают с каждой секундой.
Очередной удар приходится ей в орудийный щит, а пролетевшая мимо адская цепь с лязгом опутывает предплечье «Пургатор Мирабилис». Морвенн описывает ручкой управления в перчатке быстрый круг, и конечность-оружие бронекостюма повторяет движение долей секунды позже. Ей удаётся зажать цепь на механической руке между щитом и локтевым сгибом — а затем она дёргает её на себя, вкладывая в рывок всю мощь костюма. Хелбрут летит к ней, от неожиданности задевая оголовьем молота землю, и, прежде чем успевает вырваться, Вал наносит новый удар, погружая пику в пылающие энергетические катушки плазменного оружия.
Она выдёргивает копьё, и из пробоины сплошным потоком бьёт плазма. Хелбрут кричит и машет руками, пока повреждённая пушка извергает из себя фонтан перегретого газа, а затем исчезает в ослепительной вспышке жара и света, отрывая конечность-оружие по локоть. С безумно вращающимися красными глазами и рвущимся из пасти неистовым воплем монстр отшатывается назад, брызжа густой чёрной жидкостью из обрубка руки и рваной дыры в боку. Вал усиливает натиск, всаживая болтерную очередь в открывшийся внутренний саркофаг. Она разрубает нижний слой металла, обнажая голый, лишённый конечностей торс еретика-астартес. Хелбрут вздымает молот, явно намереваясь нанести смертельный удар, но аббатиса подходит к нему вплотную и загоняет пику через разбитый саркофаг в покоящееся там тело. Пылающее остриё движется вверх, в брызгах смрадной жидкости распарывая внутренности. Молот обрушивается на правое плечо бронекостюма, однако удар утратил всю свою мощь.
Воительница с силой опускает ногу на грудь хелбрута и толчком опрокидывает его на землю. Тот пошатывается и падает, и багровый свет в его глазах гаснет.
— Аббатиса-санкторум?
— Одну секунду. — Вал делает глубокий вдох и оглядывается вокруг. Неподвижная громада хелбрута валяется у её ног, а сопровождавшие его воины, что пережили схватку с почётной гвардией, уже растворяются в дыму. Одна из доминионок прижимает к груди сломанную руку, но, по всей видимости, бой закончился победой, пускай и временной. — Приоресса. Прошу, продолжайте.
Удары снарядов по пустотным экранам слились в непрерывный барабанный грохот, а туманная дымка в воздухе с каждой секундой становится гуще. Морвенн, чья пика горит подобно яркому маяку, идёт туда, где звук стрельбы громче всего.
— Большинство врагов уже внутри стен.
Она и сама это понимает, но, произнесённые вслух, слова прогоняют ликование от убийства хелбрута.
— А снаружи?
— Две демонические машины. Ядовик, который обрушил стену, движется через брешь. «Осквернитель» обстреливает пустотные щиты.
Дым впереди прошивают ярко-зелёные лазерные лучи, и тени перерастают в группу послушниц и паломников, сбившихся в кучку перед идущим на них бронированным гигантом. На один головокружительный миг она решает, что это Кол Ракул — что она наконец нашла Смерть Святых, — однако в еретике не ощущается ни ауры власти, ни тёмного величия, от которого бы в жилах стыла кровь. Он лишь очередной раб тьмы и заслуживает только её гнева.
— Что нам делать с «Осквернителем»?
Она сокращает расстояние до космодесантника-предателя прежде, чем тот успевает отреагировать, и бьёт ему в голову орудийным щитом, срывая со шлема бронзовый рог, а его самого опрокидывая на землю. Сквозь бурю лазерных лучей аббатиса заносит ногу «Пургатор Мирабилис» и опускает на нагрудник врага снова и снова, пока керамит не покрывается трещинами, а плоть под ним не превращается в кровавое месиво.
— Святая аббатиса! Благодарим за избавление! — Одна из паломниц-воительниц падает на колени, но послушница в чёрном доспехе с презрительным взглядом вздёргивает её обратно на ноги.
— Лучшая твоя благодарность — это продолжать биться, — говорит та, и Вал одобрительно кивает. Две другие послушницы закидывают на плечи руки бессознательной старшей послушницы из Доблестного Сердца, пока остальные целятся из чересчур примитивного оружия в окружающий туман.
— Отнесите её к госпитальерам, — велит она. — По ступеням в конвент. Идите.
— Мы не можем вести огонь с поднятыми щитами, — воксирует Иллюмината.
— Даже через брешь в бастионе Сильваны?
— Даже если бы стрелковые башни там остались целы. Враг выбрал позицию с умом.
— А если опустим экраны…
Словно в ответ на её слова, в мерцающий купол ударяет особо крупный снаряд.
— Можешь не отвечать.
— Верно, моя аббатиса. Пустотные щиты работают на треть мощности. Долго выдерживать такой обстрел они не смогут.
— Отлично.
Из дыма выныривает безобразная туша ядовика, направляясь к неприкосновенным целестинкам. Вокруг его щёлкающих жвал хлещут искрящиеся механощупальца, и, когда старшая неприкосновенная вскидывает копьё, чтобы поразить существо, оно открывает огонь из пушки «Истязатель». Заряд варповой энергии прожигает деву насквозь, срывая сначала доспех, а затем мясо с костей. Очередной выстрел за спиной подсказывает ей, что целестинки снова вступили в бой. Тщательно выстроенная оборона разваливается, и всё, на что ей теперь остаётся рассчитывать, — это личная храбрость и мастерство воинов под её командованием.
— Отлично. Приготовься открыть лаз в бастионе Доминики…
— Для вас?
— А кого ещё?
— Сынов Дорна. — Голос Иллюминаты осип от напряжения. — Не вижу для них более подходящей задачи.
Её слова заставляют Морвенн вспыхнуть от гнева.
— Я не… — начинает она, а затем резко захлопывает рот. — Мудрое предложение. — Она переключает канал прежде, чем успевает об этом подумать. — Балиан! Мне нужны твои братья Меча!
Из бусины раздаётся мерная пульсация рвущихся болт-снарядов и ударов мечами.
— Что нам нужно сделать, аббатиса-санкторум?
— «Осквернитель» у врат Доминики. Уничтожьте его, пока он не сбил экраны.
Мимо неё к ядовику бегут крестоносцы с занесёнными над головами двуручниками, дабы изгнать нечисть со святой земли. Они кидаются в гущу боя, не думая о собственной безопасности, и их фанатичное рвение становится отличным дополнением к дисциплине неприкосновенных сестёр и мощи трёх бронекостюмов «Образцовый» — «Алекто», «Мегера» и «Тисифона», — когда они сообща налетают на демоническую машину. Монстр хлещет острыми щупальцами, хватая крестоносца в багряном сюрко и утаскивая его к уже распахнутой пасти. «Мегера» взмахивает гигантским клинком, отрубая щупальце у самого основания, и, когда ядовик с визгом отшатывается, крестоносец откатывается вбок и вонзает меч в брюхо дьявольскому механизму.
— Будет исполнено.
— Удачной охоты, брат.
На канал пробивается голос приорессы.
— Моя аббатиса. Враг прорвал вторую линию обороны. Отряд еретиков-астартес движется к ступеням конвента.
— Сколько?
— Минимум три десятка. Даже больше.
— А Смерть Святых? Он среди них?
— Не могу сказать.
— Командуй отход. — Морвенн включает громкославители. — Сёстры! Слаженно отступаем! Защищайте Конвент Санкторум любой ценой!
Вал оглядывается на адскую машину, дёргающуюся, топчущуюся и изрыгающую потоки смертоносного огня. «Образцовые» взяли её в кольцо, дробя молотами и мечами бронированный панцирь, между тем как неприкосновенные и крестоносцы наносят удары в самые уязвимые места. Желание присоединиться к ним, всадить пику меж пылающих злобных глаз твари почти необоримо — но её ждёт иной долг.
— Целестинки, за мной.
Когда из-под панциря ядовика вырывается шипящий дым, аббатиса поворачивается к затянутому дымом Конвенту Санкторум, из окон которого пробивается яркий свет.
— Во имя Бога-Императора, держитесь! — кричит она. — Я иду!
ГЛАВА XXXIII
Внешняя стена Конвента Санкторум служит разделительной линией между светом и тьмой. Пространство под куполом полнится жизнью и движением, верующие и еретики нескончаемыми потоками текут сквозь густой дым, янтарный от тысяч горящих пожаров. Сквозь дыру в пустотных щитах столбом валит дым, однако пересекающиеся поля других генераторов делают прореху довольно узкой. Тьма же снаружи нарушается лишь адским огнём, горящим в сердце «Осквернителя», и яркими дульными вспышками его орудия. У массивных шипастых лап монстра расхаживает отряд разорителей, целясь из тяжёлого оружия во мрак. Балиан насчитывает пятерых, включая предводителя. Они пока не заметили его, как и остальных сынов Дорна.
Но когда это случится, они поймут сразу.
«Осквернитель» выпускает в щиты очередной снаряд, и купол озаряется мерцающим светом. Обстрел предназначен не для того, чтобы попасть по воинам, сошедшимся в битве внутри стен, — пусть даже Смерти Святых безразличны жизни людей-культистов, он не может расходовать собственных боевых братьев столь же легко, — а чтобы перегрузить экраны и лишить Конвент Санкторум главного элемента защиты.
Балиан даёт знак братьям Меча ждать. Инстинкт велит ему обрушиться на ненавистного врага, но он бы не прожил столько веков, не научившись предосторожности. Вместо этого он заставляет себя наблюдать за тем, как «Осквернитель» переносит вес с одной лапы на другую, а его крабовые клешни яростно щёлкают на любого космодесантника Ха-оса, что подходит слишком близко. По всей видимости, порученная хозяевами работа совершенно не по нраву его адской душе, и стремление рвать, кромсать и испепелять всё вокруг явственно ощущается в каждом его суетливом движении.
Раз он так жаждет битвы, Балиан с радостью исполнит его желание.
Храмовник идёт сквозь мглу, чувствуя, как внутри разгорается охотничий азарт, и нетерпение остальных братьев Меча сливается в идеальной гармонии с его собственным.
— Ждём приказа, брат, — тихо раздаётся в ухе голос Теобальта.
— Уничтожьте «Осквернитель». — Он извлекает двуручный меч, и тот с тихим металлическим шелестом покидает ножны. Еретики-астартес никак не реагируют, но поза демонической машины неуловимо меняется, и его чудовищный остов из металла и мяса подбирается. Если они хотят атаковать — а они должны атаковать, — делать это нужно сейчас.
— Вперёд, сыны Дорна!
Братья Меча срываются с места как один.
— За Бога-Императора! За Рогала Дорна! Смерть еретикам, мутантам и предателям! Смерть всем!
Они обрушиваются на десантников-предателей подобно латному кулаку. Первым ударом Балиан разрубает доспех ближайшего еретика, проделывая глубокую прореху в металле левого оплечья. Он вырывает меч и с размаху сшибает его с зубьями жужжащего цепного топора. В воздух летит отрубленная голова в рогатом шлеме, и довольный рёв Теобальта пробуждает внутри него голодную ярость. Падшие собратья мнят себя ровней ему, но он покажет им, что они заблуждаются. Балиан направляет следующий удар в проделанную трещину, вгоняя лезвие сквозь доспех в плоть под ним. Разоритель открывает огонь из тяжёлого болтера, но рефлексы Храмовника столь отточены, что он практически видит, как снаряды прошивают воздух.
«Бог-Император, прими мою вечную благодарность за вручённые мне дары».
Он уходит от очереди и обрушивает клинок на рогатый шлем, раскраивая череп от макушки до челюсти.
«Дабы помогали они мне в резне во имя Твоё».
Стоящий за выжившими космодесантниками Хаоса «Осквернитель» вопит, вздымая корпус на четырёх задних лапах. Массивные клешни щёлкают в воздухе, и из тяжёлых огнемётов выплёскиваются две струи пламени. Балиан кидается в сторону достаточно быстро, чтобы огонь лишь опалил эмаль на броне и обуглил сюрко, но разорителю перед ним поток ударяет прямо в грудь. Он вопит и, охваченный пламенем, переводит огонь на демоническую машину. Монстр раскрывает чудовищную клешню и резко смыкает на теле еретика, разрезая его на две равные части и отшвыривая их прочь. С силой опустив массивную острую лапу, он срывается с места, и в его багровых глазах разгорается злоба.
— Вперёд!
Падает ещё один космодесантник Хаоса, а затем отделение достигает дьявольской машины, в кровожадном неистовстве поливающей всё вокруг себя огнём. Теобальт рубит двуручником по коленному сочленению передней ноги, зверь отшатывается, исторгая из разбитой конечности клубы перегретого газа, а затем опускает клешню на шлем Теобальта. Космодесантник отступает, и Балиан видит, как разорванный металл начинает срастаться, затягиваясь новыми нитями расплавленного железа на месте рассечённых. Брат Джехан бьёт в стык между клешнями и орудийной установкой, но, едва меч достигает цели, «Осквернитель» встаёт на дыбы, подбрасывая воина в воздух, и тот, сгруппировавшись в полёте, приземляется в двадцати футах от него.
Одних клинков явно недостаточно.
Балиан хватает с пояса крак-гранату и зубами срывает чеку. Как и в любой битве, выбор подходящего момента играет важную роль, но сейчас — особенно. Он ждёт, пока «Осквернитель» не кинется вперёд, и подныривает под металлический корпус, выискивая проём, куда можно затолкать гранату. Когда демон делает шаг, между его лапой и торсом образуется узкая щель, и воин загоняет в неё кулак по самый локоть, убирая руку за секунду до того, как брешь закроется, и выкатывается из-под монстра.
Глухой взрыв сотрясает «Осквернителя» прежде, чем Храмовник успевает выбраться полностью. Монстр вопит голосом, напоминающим вопль тысяч страдающих грешников, и сердца Храмовника поют от триумфа. Из стыков, где лапы соединяются с панцирем, идёт дым, и Балиан взводит новую гранату до того, как машина успевает обернуться. Другие братья Меча, которые схватывают всё на лету, повторяют за ним, отвлекая зверя, пока другие атакуют его сзади. Он загоняет гранату в дыру, оставленную первой детонацией, и вознаграждается взрывом, который едва не опрокидывает «Осквернителя» на землю.
— Умри, во имя Святого Бога-Императора! — ревёт Теобальт, рубя наотмашь мечом, однако раненый зверь быстрее. Его огромная правая клешня смыкается на шлеме брата и крепко сжимается. Раздаётся резкий хруст, и труп Теобальта валится к его ногам.
— Ты умрёшь за это, монстр!
«Осквернитель» поворачивается к Балиану. Тот тянется к поясу, но у него больше не осталось гранат.
Без разницы. Меч — более чем подходящее оружие, дабы отправить тварь обратно в ад. Издав яростный рёв, он устремляется вперёд с воздетым клинком, мимо щёлкающих в дюйме от шеи клешней; мимо взвивающегося вокруг пламени, словно из бездны самого варпа, и подскакивает вверх. Его правый сабатон находит опору на подвижном коленном сочленении «Осквернителя», а левый мгновенно примагничивается к тяжёлой бронеплите на корпусе, после чего он кидается бежать по бронированной спине к орудийной турели, что служит машине головой. Пушка разворачивается на сто восемьдесят градусов, но Балиан слишком быстрый и прыгает прежде, чем ствол успел бы сбить его с ног. В воздухе он берёт меч обратным хватом и приземляется, наваливаясь всей массой на навершие, так что лезвие погружается по самую рукоять в спину демонической машины.
Вокруг вырываются клубы обжигающего пара. Балиан выдёргивает клинок, оставляя в «Осквернителе» широкую рану, а затем вонзает снова. Внутри извиваются и дёргаются металлические кабели, и он с преогромным наслаждением рубит их один за другим, озаряя тьму демонического нутра ослепительным сиянием потрескивающего силового поля. Существо кренится влево, когда под ним подгибается нога, и Балиан снова опускает меч, забывшись в экстазе праведной резни. Монстр пал, пустотные щиты конвента теперь в безопасности, и для окончательного триумфа ему остаётся лишь найти предводителя еретиков и сразить его…
«Осквернитель» взрывается. Ударная волна отбрасывает Балиана в воздух, и остатки сюрко сгорают окончательно, а кожа под нательником покрывается волдырями, несмотря на защиту доспеха. Осколки пробивают керамит, раздирая кожу, мышцы, кости и внутренние органы. Он врезается в землю, словно десантная капсула, так что из лёгких вышибает воздух, а в глазах на секунду темнеет. Организм захлёстывает волна адреналина и эндорфинов, прогоняя боль и заставляя его изломанное тело встать и драться дальше.
Ему на горло опускается бронированный сабатон. Балиан открывает глаза и видит над собой огромную фигуру в сине-бронзовом доспехе, чей крылатый шлем и держатель с жуткими трофеями темнеют на фоне объятого пламенем конвента. В руке у него горит синевой палаческий силовой топор.
— Братья, — хрипит он в вокс, но вместо ответа слышит только шипение статики.
— Твои братья мертвы, — говорит Смерть Святых. — Но ты проживёшь не намного дольше. И кто тогда будет стоять подле аббатисы-санкторум, когда я приду за её предательской головой?
— Бог-Император, дай мне сил сокрушить твоего врага…
— Бог-Император тебя бросил. Он не может спасти Своих святых. Каким же нужно быть высокомерным, чтобы считать себя достойнее их.
Нога нажимает на горло сильнее. Сначала у Балиана ломается гортань, а следом позвоночник.
— Но я окажу тебе большую честь. — Смерть Святых убирает сабатон, однако от горла Храмовника уже осталось кровавое месиво. — Место рядом с ними до конца дней.
Топор поднимается и резко падает, но Балиан умирает до того, как его голова слетает с плеч.
Лета несётся по бесконечным катакомбам, по винтовым лестницам и извилистым переходам, таким узким, что царапает себе плечи. Звуки боя — болтерный огонь, вой цепных мечей, крики Сестёр Битвы, треск рвущейся реальности — стихли позади, так что теперь она не может отличить явь от плода своего потрясённого воображения. Сколько она уже бежит? В лучшем случае минуты, но из-за жжения в лёгких и боли в ногах ей кажется, будто прошли часы. Чем больше она удаляется от лабораториума, тем тусклее становится свет, горящие жаровни сменяются треснувшими люменами на всё больших промежутках, запах антисептиков перебивается вонью древней пыли и сырости. Куда бы Лета ни мчалась в отчаянном побеге, она здесь первый человек за много месяцев.
Коридор разделяется на три, и она заставляет себя остановиться и прислушаться к битве наверху. Наверняка ведь её повелитель тут? Возможно, сражение уже закончилось, сёстры лежат на залитых кровью алтарях своего ложного бога, и их жестокое правление окончено. А может, среди убитых её властелин…
Нет. Об этом она и думать не желает. Он пришёл. Он там, наверху, под открытым небом, и, когда Лета вернётся, он встретит её с распростёртыми объятиями, и она займёт место подле него. И когда конвент падёт, а Офелия VII превратится в тёмный кардинальский мир, она отправится дальше в качестве его избранного герольда, дабы ширить весть о его жестокости и могуществе.
Последний люмен мигает и наконец гаснет.
Тьма накатывает на неё волной, оставляя девушку среди кромешно-чёрного океана. Она бредёт вперёд, пытаясь нащупать стены, которые наверняка где-то здесь, но задевает ногой неровный камень и валится на пол. Запястья и лодыжки пронзает боль, колени ноют от удара, но страх вздёргивает её обратно на ноги. Во тьме что-то движется, издавая тихий скрежет, который воскрешает в голове воспоминания о шахтных крысах и лежащей ничком Эвании, которой те жёлтыми зубами выгрызают глаза. Её босая нога касается чего-то мягкого, и тогда у Леты окончательно сдают нервы, и она срывается стремглав во тьму, расцарапывая кожу о грубые стены, шлёпая ступнями по плотно утрамбованной земле. Девушка бежит, пока не начинает чувствовать в горле железный привкус, пока ноги не покрываются кровью и ссадинами, пока каждая мышца в теле не начинает ныть от боли, и она напряжённо замирает, заблудившись окончательно.
В окружающем мраке что-то изменилось. Там, где раньше вокруг неё смыкались стены, теперь эхом раздаётся сиплое дыхание, доносящееся как будто из-под сводчатого потолка. Лета выставляет перед собой руки и тянется к стенам, но ей приходится сделать десять неуверенных шагов, прежде чем ладони наталкиваются на камень. Она на ощупь пробирается вдоль его шершавой поверхности, пока стена не переходит в небольшую нишу шести футов длиной, достаточно глубокую, чтобы она не смогла дотянуться до её дальней стороны. Внутри кое-что есть — нечто, похожее на истлевший свёрток с палками и тряпками. Её пальцы касаются железной кромки, и она лихорадочно нащупывает рукоять.
Нож. Лезвие огрубело от ржавчины, кромка успела затупиться, но это металл, а он может дать хоть какой-то свет. Она резко проводит им по неровной стене, высекая маленький сноп искр. Одна обжигает тыльную часть ладони, но боль и ясность мысли, что она приносит, ей только на пользу. Лета снова скрежещет ножом по камню, и на этот раз свет позволяет ей увидеть, где она находится. Из алькова на неё глядят пустые глазницы черепа, кости давно покойной сестры по-прежнему замотаны в грязный льняной саван, а затем тьма возвращается.
Она ощущает на щеке лёгкий ветерок, подобный прикосновению мёртвых пальцев, и её пробирает озноб. Тут нет никаких призраков, никого, кроме древних покойников. Они не могут ей навредить, не могут следить за ней пустыми глазницами, не могут восстать и растерзать её за ересь…
Дрожащими руками девушка хватает кусок шёлка и рвёт его на полосы, после чего наматывает на бедренную кость. Она снова чиркает ножом по стене, подставляя под него самодельный факел, чтобы на него попали искры. Ткань начинает дымиться, но угольки гаснут, не сумев разжечь лён. Перебарывая панику, она высекает своеобразным кресалом одну порцию искр за другой, и на третий раз крошечный обрывок полотна всё-таки загорается. Пламя совсем маленькое, не более чем проблеск надежды. Лета задерживает дыхание, пока не убеждается, что факел горит, после чего поднимает его и осматривается.
Свет отражается от позолоченных плиток со сложным мозаичным узором, однако растрескавшихся и выцветших за долгие годы. В стенах расположены другие ниши вроде той, которую она опустошила, а туннель позади неё напоминает пустой провал, уводящий во мрак.
Факел сгорает очень быстро, от янтарного пламени, стремительно пожирающего грубый фитиль, валит густой чёрный дым, и она спешно наматывает следующую полосу ему на замену, стараясь при этом не смотреть на истлевший череп с седыми прядями волос, пока отдирает от скелета другие кости. Лета поднимает факел над головой и быстро идёт вперёд, ища взглядом любой проём или альков, который может указывать путь наружу, однако ничего не находит. Единственный выход — туннель за спиной, обратно в лабиринт с тупиками и ложными поворотами, — но какие ещё у неё есть варианты? На плечи тяжело обрушивается отчаяние, и она едва не всхлипывает. Даже если варповые когти ушли, а с ними и Сёстры Битвы, шансов найти путь обратно к свету у неё всё равно немного. Факел мерцает, и она переносит пламя на следующий. Они сгорают с такой скоростью, что даже если она будет бежать, то едва успеет преодолеть пару сотен ярдов, прежде чем тьма вернётся, — но либо так, либо оставаться здесь и ждать, пока крипта не заполнится вонью палёной кости и едким серым дымом.
Факел снова мерцает, и в лицо ей дует слабый ветерок. Издалека долетает женский крик, за которым следует скрежет бронированных сабатонов по камню. Ей не спастись — но пара секунд, чтобы спрятаться, у неё всё-таки есть. Лета бросает факел и гасит пламя голыми руками, закусывая губу от боли, когда огонь обжигает и обугливает кожу, после чего заползает в ближайшую нишу. Вокруг стучат кости, собравшаяся на древнем саване пыль забивается ей в горло и вызывает слёзы.
Во тьме прохода вспыхивает яркий сине-белый свет, и сердце Леты ёкает. Варповый коготь охотится на неё. Она забирается в глубь алькова, сильнее вжимаясь в древние кирпичи и раствор по мере того, как шаги звучат всё ближе. Через пару секунд он окажется рядом с ней. На глаза наворачиваются слёзы и, пощипывая кожу, скатываются по щекам, мышцы начинают неконтролируемо трястись. Её разом оставляют все силы, и она остаётся полностью, совершенно одна.
С металлическим скрежетом варповый коготь ведёт когтями по каменной стене. Она слышит сипящее хриплое дыхание, пока он ищет её укрытие. Как он поступит — пронзит её на месте или выволочет в камеру, прежде чем порезать на мелкие кусочки? Она крепко зажмуривается, дрожа так сильно, что вокруг неё начинают стучать кости.
— Помоги мне, — шепчет она. — Прошу. Я сделаю всё. Только спаси меня. — Она не молилась с самого детства, с первых тёмных дней в шахте, но в таком беспомощном состоянии ничто другое ей просто не приходит в голову. Конечно, всё напрасно — Бог-Император не откликнулся, когда она была невинной, так какая надежда у неё есть сейчас, с настолько погрязшей в грехах душой?
— Открой глаза.
Голос такой тихий, что Лета едва его различает, и у неё начинает покалывать кожу, будто кто-то вдруг дохнул ей в ухо. Щеки касается легчайший ветерок, и когда девушка открывает глаза, то замечает слабый свет, пробивающийся сквозь трещину в задней стене ниши. Она вдавливает пальцы в дырочку, и известь от её прикосновения рассыпается.
Скрежет варпового когтя доносится всё громче, и она лихорадочно расковыривает щель, пока та не становится достаточно широкой, чтобы Лета просунула сквозь неё руку. Древняя перемычка рассыпается прахом, и она протискивает плечи в увеличивающийся проём, скребя ногами по полу в поисках опоры, пока не выскальзывает из душащей тьмы на открытое пространство. Под щекой оказывается холодный мрамор, и какое-то время она, вся присыпанная пылью, просто лежит и пытается отдышаться, пока камни позади неё рассыпаются окончательно и перекрывают лаз. Лета обращается в слух, но тому, кто к ней обратился, видимо, больше нечего сказать.
Камера не представляет собой ничего необычного, очередной сводчатый колумбарий, хотя гробы в нишах пока не успели развалиться и на каждом из них ещё видны выложенные сусальным золотом имена, но также комната имеет нечто, чего в предыдущей не было.
В ней есть лестница, ведущая наверх.
К битве.
К её властелину.
ГЛАВА XXXIV
Момент гибели ядовика знаменуется оглушительным взрывом. От него поднимается густой столб дыма и огня, а затем, подобно ряби на воде, расходятся вторичные детонации. Видимость падает до нескольких ярдов, и концентрация испарений прометия становится такой высокой, что каждый выстрел грозит поджечь воздух. Морвенн бежит к ступеням конвента через поле боя, которое окончательно утратило всякий порядок и превратилось в хаотическую кровавую свалку, какой ей раньше не приходилось видеть.
Перед ней падает тело, и, опустив глаза, Вал видит изломанный труп зефиримки в серебряной броне, так и не выпустившей из рук треснувшее древко с сияющим знаменем. Послушница Пресвятой Девы-Мученицы со слетевшим с головы покровом и растрёпанными волосами нагибается, чтобы подобрать его, и в этот момент на неё пикирует раптор с вытянутыми окровавленными когтями, намереваясь вырвать стяг у неё из рук. Морвенн реагирует без раздумий, всаживая один снаряд в полуночно-чёрный нагрудник за другим, пока еретик не взрывается, забрызгивая деву ошмётками плоти и кусками керамита, будто кровавым кроплением.
— Отходим! — кричит она. — Защищайте Конвент Санкторум!
Из клубящегося дыма вырывается толпа культистов, своим натиском опрокидывая сестру в забрызганном кровью белом доспехе. Кто-то голыми руками сдирает с неё визор, и она стреляет вслепую, но еретиков слишком много, и их ножи блестят подобно рубинам, снова и снова вонзаясь в открытый шлем. Вал выпускает ракету, чтобы оборвать страдания девы и жалкие жизни еретиков в одном величественном пожаре.
— Мой лорд тебя ждёт, — рычит нечеловеческий голос. Из дыма выходит огромная фигура, чей доспех на фоне ревущего пламени кажется чёрным как ночь. Еретик-астартес без шлема, и вся его голова испещрена печёночными пятнами и старческими морщинами. Над вокс-решёткой, сросшейся с нижней половиной лица, в запавших глазницах блестят тёмные глаза. Его доспех обтянут людской кожей, среди зубьев массивной цепной глефы в правой руке запутались клочья окровавленных волос, в левой же он сжимает болтер, украшенный позолоченным человеческим черепом.
— Где он?
Вал делает выпад копьём прежде, чем предатель-космодесантник успевает ответить. Он вскидывает цепную глефу, чтобы отбить удар, и разряжает болтер в энергетическое поле «Пургатор Мирабилис» и целестинок за ним. Один болт попадает Зафии точно в нагрудник, и та без единого звука отлетает на землю.
— Хироми! — Морвенн встаёт перед упавшей девой, не давая еретику выстрелить снова, и открывает ответный огонь. — Отнеси её к госпитальерам! — Аббатиса снова взмахивает пикой, но громадный космодесантник уходит в сторону, и из вокс-решётки доносится скрежещущий смех.
— Он ждёт.
— Кол Ракул трус! — Она кидается вперёд, обрушивая на десантника Хаоса удары такой силы, что они раздробили бы обычную броню, но тот едва замечает их. — Ты меня слышишь! Иди ко мне, еретик!
— Он придёт. Скоро.
— Ради чего всё это? Ради его мести?
Цепная глефа вгрызается в орудийный щит, пропахивая в броне глубокую борозду, прежде чем Морвенн отбивает её в сторону.
— Для него месть. Для нас служба. — Он стреляет из болтера. — Как было всегда.
Болты взрываются на силовом поле бронекостюма, будто миниатюрные сверхновые, и каждое попадание ощутимее предыдущего, пока последний не преодолевает защиту. Он теряет большую часть энергии, когда бьёт в броню, но взрыв всё равно вышибает у неё из лёгких воздух и отталкивает «Пургатор Мирабилис» назад. Вал делает вдох и чувствует, как друг о друга скребут сломанные рёбра, а в груди и плече расцветает боль. На подмогу древнему космодесантнику направляется отряд разорителей, и пилотные огни на огнемётах воинов отбрасывают жуткий свет на бронированные нагрудники.
Конечность с копьём захлёстывает пламя, такое жаркое, что обжигает аббатисе руку, плечо и часть лица, и Морвенн впервые посещает страх. Их слишком много. Не стоило отсылать Хироми прочь. Ей следует отступить, найти подкрепления, перегруппироваться, прежде чем космодесантники Хаоса снова…
Но это слова малодушия и его извечного спутника, глупости. Отход невозможен. Еретики-астартес повалят и сожгут её сразу, едва она отвернётся, и кто поведёт сестёр тогда? Вместо этого она идёт к ним сквозь огонь, вонзает пику в дуло тяжёлого огнемёта и вспарывает бак, а затем энергетический разряд лезвия воспламеняет топливовоздушную смесь в трубах. Разоритель исчезает в пламени, тщетно пытаясь скинуть с себя ремни, что удерживают горящий топливный бак на спине, и врезается в своего товарища.
Их предводитель снова стреляет из болтера. Вал принимает снаряды на орудийный щит «Фиделиса» и в ответ поливает огнём всё вокруг себя. Второй разоритель погибает, когда ракета также попадает ему в топливный бак. Она проходит сквозь пламя и добивает врага ударом копья в грудь, но новый залп пламени отгоняет её прежде, чем она успевает сойтись со следующим врагом.
Остаётся два еретика, а также их чудовищный вожак. После гибели товарищей они отступили, на ходу выпуская короткие струи горящего прометия из тяжёлых огнемётов. В углу визора мигают руны — ракеты почти закончились, запас болтов — одна восьмая от начального количества.
Мир багровеет, когда два тяжёлых огнемёта захлёстывают «Пургатор Мирабилис» жаром и светом. Загорается ещё одна предупреждающая руна. Энергетическое поле через пару секунд перегрузится. Морвенн кидается прямо в пламя и, игнорируя боль в сломанных рёбрах, бьёт ближайшего разорителя кулаком бронекостюма наотмашь. Тот отшатывается и невольно отводит поток огня, который попадает массивному чемпиону прямо в голову.
Из вокс-решётки на его обугливающемся и чернеющем лице вырывается вой, но Вал не останавливается. Она тратит ещё один драгоценный снаряд, чтобы оттеснить второго разорителя, и продолжает натиск, пробивая ему шлем и влажное мясо под ним. Первый разоритель восстанавливает равновесие, когда воительница достигает его, и «Пургатор Мирабилис» всей массой врезается ему в грудь. Орудийный щит срывает ему с головы шлем, после чего она пинком отправляет врага на землю и впечатывает вторую золотую ногу в открывшееся лицо. Кости трещат и ломаются, а она уже разворачивается навстречу болтерной очереди предводителя еретиков. Энергетическое поле натужно шипит, но аббатиса игнорирует попадания, продолжая шагать подобно богомашине, готовящейся обрушить святое изничтожение.
— Где он? — ревёт Морвенн.
Болтерный снаряд взрывается на нагруднике «Пургатор Мирабилис», вгоняя осколок металла сквозь броню ей в плечо, но Вал едва чувствует ранение. Внутри неё бурлит ярость, и она отдаётся ей без остатка, пикой разрубая древко цепной глефы и выбивая лезвие у врага из рук. Она меняет хват на оружии и впечатывает обод ему в личину, в брызгах крови вминая её внутрь. Космодесантник Хаоса отшатывается, и она бьёт его снова и снова, пока тот не падает; пока его лицо не превращается в кровавую кашу; пока она не перестаёт различать, где заканчивается кожа и начинается металл.
— Кол Ракул! — кричит она.
Земля у неё под ногами опалена дочерна. В воздухе взвихряются хлопья сажи, мир тонет в огне и мраке.
— Где твой Бог-Император теперь, Морвенн Вал? — Голос принадлежит Смерти Святых, эхом доносясь со всех направлений сразу. — Где твоё чудо?
Сквозь дым движется тень, на лезвии массивного топора потрескивает молния. Она оборачивается, целится, но фигура исчезает прежде, чем она успевает выпустить один из последних оставшихся болтов.
— Тебе не спасти своих сестёр. — Россыпь молний потрескивает среди дыма далеко слева. — Тебе не спасти кардинальский мир. И не спасти себя.
— Это решит Бог-Император!
Где он? Энергетические сигналы тянутся через весь визор, но из-за жара пламени определить, кто друг, а кто враг, невозможно. Из микробусины раздаётся глубокий насмешливый смех, оглушительно-громкий и сбивающий с толку.
— Твой орден отнял самое ценное, что у меня было. Теперь я отниму то же у тебя.
— Покажись, еретик!
Но ответа не следует.
— Иллюмината! Где он?
— Простите, моя аббатиса. Я не вижу, дым слишком плотный.
Вал смотрит на облака дыма, пойманные под куполом пустотного щита. Прореха над бастионом Сильваны пропускает часть наружу, но этого слишком мало, да и уже поздно.
— «Осквернитель» уничтожен?
— Уничтожен, моя аббатиса.
— Выключи оставшиеся экраны.
Молчание.
— Я сказала, выключи!
— Аббатиса-санкторум, вы оставите конвент без защиты…
— Демонических машин больше нет. Угроза внутри стен, а мы не можем бороться с тем, чего не видим. — Морвенн старается говорить как можно увереннее. Прямо сейчас она рискует будущим Конвента Санкторум. — У меня есть вера. Сёстры не позволят недругу достичь конвента.
— Что ж, тогда хорошо. Я сделаю, как вы велите.
— Какие резервы у нас остались?
— Все сёстры и крестоносцы уже сражаются. Разве что оставшиеся поборники…
— Мобилизуй их!
Вал срывается на бег прежде, чем стихает гул полей; прежде, чем исчезает запах озона; прежде, чем удушливый серый дым начинает рассеиваться, устремляясь на звуки стрельбы, туда, где идёт последний отчаянный бой на ступенях Конвента Санкторум.
К тому времени, как Лета добирается до верхнего яруса крипт, комплекс уже так плотно забит людьми, что никто даже не обращает на неё внимания. Паломники прячутся в клуатрах, бабушки и дедушки с внуками, братья, держащиеся за руки с сёстрами, — все, кто слишком слаб или устал, чтобы биться. Её обноски не притягивают к себе взглядов. Она не одна босая, не одна в простой робе без ничего и не одна оборванная, исцарапанная и голодная.
Но только она одна направляется к двери.
— Куда ты идёшь? — Её плеча касается рука, и, оглянувшись, она видит мужчину с младенцем, обеспокоенно хмурящего лоб. — Ты из резервов?
Она пожимает плечами, но мужчина качает головой и с тревогой тянется снова.
— Там враги. Они убьют тебя.
Лета стряхивает с себя руку. Его слова правдивее, чем он сам думает.
— Я не боюсь.
— Мне бы твою смелость.
Она никогда не встречала мужчину до этого, но нечто в тихом отчаянии в его голосе, в том, как он касается щекой головы спящего ребёнка, пробуждает внутри старую любовь, а с ней старую печаль. На миг Лета едва не всхлипывает, но затем её сердце обращается в камень. Сёстры отняли у неё отца, отняли свободу, отняли годы жизни, и этого не вернуть. Её властелин заставит их заплатить за все злодеяния.
— Да пребудет с тобой Бог-Император. Будь в безопасности.
Мужчина переводит внимание на младенца, начавшего сонно шевелиться на руках.
Все её чувства к парочке окончательно исчезают, сменяясь завистливым презрением. В безопасности. Здесь нет безопасности, её больше нет нигде. Осталась только власть, а также закон слабого и сильного. Не оглядываясь, она выходит из крипты и направляется к арке, клуатр за которой ведёт к потерне, где собираются последние поборники. Девушка представляет, как распахивает двери настежь, и её пробирает дрожь предвкушения. Повелитель будет благодарен, когда она впустит его в ненавистный Конвент Санкторум. Он преобразится, как преобразилась она сама, и весь мир переродится во тьме.
Дым рассеивается, позволяя Вал различить половину беломраморной лестницы, что ведёт к огромным золотым воротам Конвента Санкторум, хотя само здание ещё скрыто в тенях. Гвардия Санкторума отступила к ступеням — неприкосновенные целестинки стоят плечом к плечу с крестоносцами и послушницами, тогда как Сёстры Битвы, целестинки и воздаятельницы обстреливают врагов из задних рядов. Та прямолинейная паломница с полуобритой головой тоже там, с неослабевающим рвением стреляет из болтера системы Годвина — Де’аза, хотя от отдачи её незащищённое плечо превратилось в одну сплошную ссадину. Приземлившиеся серафимки стреляют из пистолетов с мраморного балкона, пока высоко наверху их сёстры кружат в бою с последними рапторами. К ним на помощь сбегаются сёстры из всех орденов — однако их слишком мало, в отличие от наступающих космодесантников Хаоса.
— Это все, кто остались?
— Не все, но большая…
Сквозь вокс-бусину прорывается крик, пронзая её барабанную перепонку подобно раскалённому ланцету, и дробит мысли Вал на острые осколки. Звук становится громче, раздирая саму её душу, и Морвенн отпускает ручки управления бронекостюма и срывает защёлки шлема, чтобы стянуть его с головы и швырнуть прочь. Дрожащими руками она вынимает из уха бусину, и крик становится слабее, но не исчезает полностью. Сёстры на ступенях также быстрыми, паническими движениями снимают собственные головные уборы. Одна послушница падает на колени с текущей из глаз и рта кровью. Сестра Битвы хватается за боковину шлема, прежде чем, конвульсивно дёргаясь, рухнуть на землю.
— Больше никаких уловок, Ракул!
В ушах у неё звенит, голос отдаётся внутри стенок черепа. Космодесантник Хаоса оборачивается на звук и кидается к ней, лишь чтобы упасть под шквалом болт-снарядов. Морвенн добивает его ударом копья, после чего делает несколько стремительных шагов и бьёт другому еретику-астартес орудийным щитом прямо в лицо. Четвёрка легионеров срывается вперёд, рассредоточиваясь в попытке окружить её, но, прежде чем они заходят в радиус поражения, двое из них умирают, скошенные слаженными болтерными очередями. Третьему она пробивает грудь и, развернувшись с насаженным на пику трупом, швыряет бронированное тело в последнего спутника. Два черепа сталкиваются с болезненным хрустом, а затем она с презрением стряхивает мёртвого еретика.
Лишь тогда Вал осознаёт, что за ней наблюдают.
Она безошибочно узнаёт то чувство, когда на неё направлен тяжёлый мрачный взор, от которого покалывает кожу и щиплет затылок. Вал поднимает глаза, на один жуткий момент уверенная, что хелдрейк возвратился из бездны за возмездием, но не видит ни чудовищной демонической машины, ни пылающих багряных глаз и глоток, а лишь серебристый серп луны, сияющий сквозь дым. Аббатиса влетает в очередную толпу сектантов, шагая до тех пор, пока перед ней не оказывается первый ряд сестёр, после чего встаёт спиной к конвенту и направляет копьё на подступающих врагов.
— Бог-Император, будь с нами!
— Ваш бог глух к вашим молитвам.
Острый шёпот ножом проходит сквозь царящий на поле битвы шум. Морвенн оборачивается к лестнице и наконец видит его — Смерть Святых, уже на полпути к дверям в Конвент Санкторум. В лунном свете видны элементы его брони: широкие крылья шлема, топор в правой руке и коготь в левой, держатель для трофеев на плечах, вернувший себе былое жуткое величие. На нём есть и новая голова, крупнее остальных.
Балиан.
Смерть Святых поднимает топор в издевательском приветствии, затем отворачивается и продолжает идти по мраморным ступеням.
— Держать строй! За Конвент Санкторум, ни шагу назад! — Морвенн отступает за порядки, и сёстры тут же смыкают строй. — Кол Ракул! Ты же пришёл за мной, разве нет?
Она заставляет бронекостюм перейти на бег. Его вес становится теперь помехой, копьё тянет руку вниз, словно она держит его собственными силами. Они оба устали — но, так или иначе, битва скоро закончится.
— Почему не сразишься со мной?
Смерть Святых оборачивается.
— Судьба свела нас вместе, Морвенн Вал…
Аббатиса не ждёт, пока тот договорит. Она разряжает последние болты ему в грудь, но тот проворно уходит от них в сторону.
— Твоя смерть предопределена, — говорит он. — За грехи твоего ордена…
— Кто ты такой, чтобы говорить о грехе?
Она бьёт пикой, но Повелитель Ночи слишком быстрый для неё, и атака вновь заканчивается ничем. Его молниевый коготь вспышкой проносится за левым коленом «Пургатор Мирабилис», и в нём с шипением рвётся гидравлический кабель.
— А кто, если не я? — В воздухе сверкает силовой топор, прочерчивая блестящую серебристую полосу на правом оплечье бронекостюма, прежде чем еретик-астартес вновь отскакивает прочь. Он невероятно стремителен и с непревзойдённым проворством уходит от каждого её удара. — Это же со мной обошлись несправедливо. Меня лишили столь многого.
Она проводит ещё один выпад, но повреждённая левая нога «Пургатор Мирабилис» лишает её скорости. Смерть Святых подныривает под неуклюжий удар, а затем с ошеломляющей ловкостью настоящего акробата подпрыгивает вертикально вверх, и его палаческий топор устремляется к шее Морвенн. Она поднимает левую руку, чтобы отразить атаку, и вместо того, чтобы срубить голову с плеч, топор проходит под орудийной конечностью бронекостюма и с мощью сваебойной машины врезается ей в бронированный нагрудник. Броня вминается, задевая сломанные рёбра, и от острой боли у неё мутнеет в глазах.
— Вы отняли её у меня. — Смерть Святых отводит топор. — Вы заставили её ненавидеть меня. Обратили против меня. Послали убить меня!
Уменьшение давления почти так же болезненно, как сам удар. Вал судорожно втягивает воздух и заставляет себя сделать новый выпад, но она слишком медленная, слишком слабая, чего так и боялась.
Из Конвента Санкторум раздаётся клич, потерна открывается настежь, и из лаза выбегают последние резервы. Повелитель Ночи с гневным шипением оборачивается и видит, как к нему несётся толпа паломников, неумело сжимающих в руках мечи, кинжалы, булавы и лазпистолеты.
— Эти отребья тебя не спасут, — выплёвывает воин, прежде чем они захлёстывают его волной.
— За Бога-Императора и аббатису-санкторум! — Первая из поборниц подступает к нему вплотную, отведя для удара кривой боевой нож. Смерть Святых поднимает руку, словно чтобы благословить её, задерживает в воздухе, а затем обрушивает на голову женщине, с болезненным хрустом пробивая макушку. Его когти запутываются в волосах и осколках кости, прежде чем резким взмахом отбросить дёргающийся труп прочь.
— Как и ты не спасёшь их.
Морвенн рубит пикой по задней стороне Ракулового колена и в награду слышит яростный вопль, когда силовое поле рассекает броню вместе с кожей, однако на скорости врага это никак не сказывается. Следующим умирает седовласый старик со сморщенным бурым лицом, который кричит от невыносимой боли, когда из его распоротого живота вываливаются мотки внутренностей.
Смерть Святых прав. Ей их не спасти. Ей не победить.
Но она по-прежнему может всё закончить, когда придёт время.
Еретик вонзает коготь в живот женщине с топором, вздёргивает её в воздух, а затем швыряет на поборника сзади с такой силой, что у обоих раскалываются черепа. Морвенн устремляет бронекостюм на полной скорости вперёд, описывая пикой широкую дугу, но Повелитель Ночи без труда уворачивается, оказываясь прямо перед ней, и бьёт в ответ топором. Вал поднимает орудийный щит «Фиделиса», но от мощи удара всё равно отшатывается назад. Ещё один паломник в грязном бархатном камзоле падает с отрубленной головой; ещё один, пронзённый когтями, отлетает в сторону. Больше никаких игр, никаких уловок — бой идёт насмерть.
Ракул сбивает с ног последнего паломника и несётся к ней. Искрящиеся когти смыкаются на орудийном щите, утягивая его вниз. Еретик невероятно силён, сильнее, чем дозволено быть любому смертному, и сильнее даже, чем «Пургатор Мирабилис». Она пытается пронзить его копьём, но тот слишком близко, и всё, что ей удаётся, — это нанести неловкий удар, который лишь задевает ему наплечник. Он отводит топор, и следующий удар аббатиса парирует предплечьем бронекостюма, так что лезвие застревает в металле. Она тянет его к себе, используя свой вес, чтобы вырваться из хватки молниевых когтей, а затем отгоняет его неуклюжим взмахом пики по горящим глазным линзам. К её удивлению, остриё копья попадает в цель, пропахивая искрящуюся царапину по керамиту и бронестеклу. Долей секунды позже он вновь оказывается вне досягаемости, но своё дело пика сделала. Багровые линзы дико мигают, заставляя его снять шлем и откинуть прочь.
Время пришло?
Она убирает руку с ручки управления, чтобы выхватить из подсумка крошечный золотой детонатор и намотать цепь на запястье. По белым мраморным ступеням рекой течёт кровь, последние гвардейцы Санкторума сцепились в ожесточённой рукопашной с древними еретиками. Смерть Святых принёс ужас к самим дверям Конвента.
Если она не остановит его сейчас, он принесёт его и внутрь.
Вал подносит детонатор к свету. Глаз Смерти Святых расширяется, и на миг воин замирает в совершенной неподвижности. Он понимает, что это такое и чем ему грозит.
— По-твоему, я боюсь смерти? — Его чудовищное лицо неуловимо смягчается. — Я тысячи лет страдал без неё. — Мягкость исчезает, и его рот вновь кривится в жестокой улыбке. — Подрывай свою взрывчатку. Пусть Конвент Санкторум падёт от рук аббатисы, дабы в варпе веками звенела песнь твоего отчаяния!
Из левой ноги бронекостюма вытекает остаток гидравлической жидкости, и коленное сочленение бессильно подгибается. Морвенн упирает пятку копья в землю и пытается удержаться прямо, но «Пургатор Мирабилис» слишком тяжёл, и она валится на колено. Во рту полно крови, и раны болью напоминают о себе одна за другой. Она сражалась без передышки часами, и даже плещущийся в венах адреналин больше не может сдерживать обрушившуюся на неё усталость.
«Бог-Император, дай мне сил умереть достойно».
Её рука смыкается на шарике. Каждая частица, каждая крупица естества Вал жаждет убить его, даже ценой уничтожения всего, что она есть и что ей дорого. Этим поступком она подведёт черту, раз и навсегда положит конец тысячелетиям резни. Она чувствует багровый драгоценный камень сквозь перчатку, словно тот вжимается прямо ей в кожу. Он обещает закончить всё это. Обещает мученичество. Обещает уверенность.
Смерть Святых идёт к ней, волочащимся лезвием топора высекая из беломраморных ступеней искры.
— Сегодня мы с тобой умрём. Так всё закончится. Так оно должно закончиться.
Морвенн тяжело поднимает голову, и с её губ тянется вязкая нить кровавой слюны. Как там сказала Алейна? «Не думаю, что при взгляде на вас кто-нибудь увидит слабость». Но сейчас так просто казаться слабой, выглядеть сломанным оружием. Пусть подходит ближе. Ещё один шаг. Одного шага будет достаточно.
— Подрывай свою взрывчатку. Или я отрублю тебе голову и сделаю это сам. — Он отводит палаческий топор, готовясь к удару.
Достаточно.
Аббатиса выпускает пику Озаряющую и устремляет руку бронекостюма к его горлу. Еретик отшатывается, но тяжёлые металлические пальцы крепко сжимаются на горжете лат и притягивают Смерть Святых к ней.
— Может, мы с тобой и умрём сегодня, Кол Ракул. — Они оказываются так близко, что трутся доспехами, и Морвенн чувствует неестественную теплоту его плоти, ощущает исходящий от кожи запах нагретого металла. Она плюёт ему в здоровый глаз. — Но Конвент Санкторум не падёт.
Не отпуская его доспех, Вал разряжает остаток ракет в упор.
От взрыва ракет ночь озаряется ослепительной вспышкой, в небо взвивается столб серебряного дыма, и раскалённая волна отбрасывает Лету обратно в тень потерны. Она не видит ни властелина, ни лжеаббатису, скрывшихся за густыми облаками пыли и газов.
— Милорд!
Лета забегает в дым, ища Смерть Святых, ожидая, что тот вот-вот покажется. Через мгновение он восстанет, преображённый в пламени. Он поднимется подобно богу войны и отомстит всем, кто содеял с ним несправедливость, — всем, кто содеял несправедливость с ней. На ступенях ковром лежат тела, подпалины расходятся от эпицентра взрыва подобно лучам чёрной сверхновой. Она замечает руку, голову, торс с оторванными конечностями. Вот аббатиса в золотом бронекостюме, раскинувшаяся на мраморных ступенях, её лицо в крови, копьё валяется у вытянутой руки… И её повелитель.
Он не встаёт.
— Милорд?
Смерть Святых поднимает голову. Взрыв содрал с него кожу, оставив лишь опалённые мышцы. От жара его здоровый глаз стал молочно-белым, нагрудник разворотило, а левую руку оторвало по самое плечо.
— Где она? — хрипит он. — Моя сестра…
Жестоко изувеченный, он пытается встать, но его ноги сломаны, как спички, и сквозь бедренные пластины и поножи торчат обломки костей. Доспех повелителя погнут и искорёжен, от венчавших его черепов остались осколки и скрученные кусочки серебряных завитушек.
— Милорд, её нет…
Его глаз закрывается. Он указывает оставшейся рукой на крошечный золотой шарик на тонкой цепочке, лежащий недалеко от аббатисы.
— Возьми… детонатор… — хрипит он. — Уничтожь… Конвент Санкторум. Убей… их… всех…
Лета делает шаг к нему, затем замирает. Аббатиса шевелится, одной рукой нащупывая ручку управления бронекостюма, а второй утирая с глаз кровь.
— Возьми его…
Голос, доносящийся из его горла, теперь даже отдалённо не похож на человеческий. Девушка смотрит на него, на жалкую кучу металла и мяса, который пообещал так много, но в итоге так и не смог выполнить.
Рука «Пургатор Мирабилис» смыкается на пике. Аббатиса поднимает пылающий клинок в воздух, водружает древко в землю и начинает поднимать костюм на ноги. Лета кидает на Смерть Святых последний взгляд, на его изорванное тело, на обрубок руки, на дико вращающийся слепой глаз.
Остров и остальные были правы.
— Моя Лета… Покончи… с этим…
Он слаб.
— Нет, — отвечает Лета и отворачивается прочь.
Дюйм за дюймом Морвенн поднимает бронекостюм с земли. В голове словно гремят барабаны, перед глазами всё плывёт, в ушах по-прежнему звенит от взрыва. Она выжила благодаря удаче — удаче, или божественному вмешательству, или защите гаснущего энергетического поля, разницы никакой. Сломанные рёбра пронзает боль, пока она возвращает «Пургатор Мирабилис» в стоячее положение. Его левая нога практически бесполезна даже с зафиксированным коленом, но, опираясь на копьё, она переносит с него вес и в конечном счёте встаёт ровно. Краем глаза аббатиса улавливает движение, но прежде чем успевает перевести взгляд, фигура скрывается в редеющем дыме.
Смерть Святых пытается встать. Она отбивает топор, наступает на оставшуюся руку и вонзает остриё пики в почерневшие и искорёженные обломки нагрудника.
— Скажи мне… — сквозь пузырящуюся чёрную кровь бормочет он. Его лицо приобретает странное, отстранённое выражение, как будто слепой глаз смотрит не на неё, но куда-то сквозь световые годы и века. — Скажи, что простила меня. Сестра. Афенасия.
«Победить его может только прошлое».
Её пробирает озноб, словно мысль нашептали ей в ухо тысячи бесплотных голосов. Вал поднимает пику Озаряющую. Может, его сюда привело прошлое, но смертельный удар всё же нанесёт её рука.
— Тебе нет прощения. Нигде и никогда. — Копьё золотой вспышкой рассекает воздух, прежде чем погрузиться ему в окровавленную шею. — Ты сам выбрал для себя проклятье.
Остриё входит глубоко, разрезая кожу, трахею и артерии, но кость под ними слишком прочная. Вал поднимает пику и с силой одной лишь ярости и скорби размашистыми неловкими взмахами рубит снова, и снова, и снова, пока голова наконец не отделяется от плеч и катится прочь.
Она опирается на пику и, поднимаясь в полный рост, втягивает в лёгкие воздух, и тогда сквозь редеющий дым замечает отблеск света на доспехах сестёр — серебряных, белых, багровых и чёрных — и слышит, как воздух наполняется гомоном голосов, триумфальным рёвом фанфар и победными гимнами.
Всё кончено, говорит она себе. Наконец-то кончено.
Морвенн поворачивается к заре, и прикосновение первых лучей солнца к её лицу становится настоящим благословением.
ГЛАВА XXXV
Базиликум Конвента Санкторум заполнен мёртвыми. Они лежат безмолвными рядами, со сложенными на грудях аквилами и закрытыми в последний раз глазами. В смерти между ними нет различий — боевые братья лежат подле сестёр, палатины рядом с послушницами, крестоносцы возле паломников, Роза, и Чаша, и Покров — все стали равными пред Золотым Троном.
Церемонии проведут позже. Когда наступит ночь, Морвенн соберёт сестёр для молитвы, после чего каждый орден заберёт своих покойников, дабы похоронить или сжечь тела в соответствии с собственным укладом. Позже появятся новые святые, новые реликвии, новые истории, дабы вдохновлять тех, кто придёт им на смену.
Но не сейчас.
Она опускается на колени перед табернаклем и касается зажжённой длинной свечкой большой чёрной свечи.
— За «Люкс Доминус». И его капитана. Бог-Император, даруй им почётное место подле Себя.
Она подносит свечку к следующей свече в ряду, затем к следующий, произнося над каждой из них имя. Игнация. Ксения. Фионнула. Аймар Танкрет. Вероник. Балиан.
И Алейна.
Сёстры-пронатус забрали реликварий с его жутким содержимым себе на попечение. Череп Алейны очистят от плоти, отполируют, украсят драгоценными камнями и филигранью, после чего возвратят в чистый ларец, где прежде хранились мощи святой Афенасии. В будущем послушницам будут рассказывать истории о святой Алейне и чуде, что спасло верующих. В её честь будут проводить процессии, триумфы, может, даже построят собор. Её имя будут помнить, пока существует Адепта Сороритас, и её жертвенная смерть обретёт смысл в том, как она вдохновляет других.
Вал поднимается на ноги, придерживаясь за табернакль, чтобы чересчур не напрягать перебинтованные рёбра. Рану в плече промыли и зашили, а ожоги блестят от ароматных мазей. Её тело ноет с головы до пят, но она постепенно восстанавливается в преддверии битвы иного толка.
Аббатиса идёт между рядов мёртвых, вспоминая лицо каждого из них. Они оплатили победу своими жизнями, без колебаний возложив их на алтарь ради Конвента Санкторум и товарищей.
Кожи касается холодный воздух, когда она выходит из Базиликума в клуатр. Там её ждёт сестра Керем, склонив голову в молитве. Она поднимает глаза и складывает аквилу перед приблизившейся Морвенн.
— Аббатиса-санкторум.
— Старшая сестра. — Вал повторяет жест. — Я перед тобой в долгу.
Керем хмурится.
— За что же, моя аббатиса?
— Ты осталась в Надежде Святой Мины. Вскоре после этого Элсвета решила, что её место среди защитников Офелии VII. Полагаю, за это я должна благодарить тебя.
— Канонисса знает, в чём её долг. — Керем тупит взгляд, и её оливковая кожа становится на тон темнее от смущения.
— Как бы то ни было, уверена, ты приложила руку к тому, чтобы доказать ей, где лучше всего его исполнить. Ваше прибытие было своевременным.
— Я боялась, мы не доберёмся до вас вовремя. — Керем поднимает глаза, и на её посечённом лице расцветает робкая улыбка. — Но Бог-Император благоволил нам. Что вы будете делать теперь, аббатиса-санкторум?
— Вернусь на Святую Терру. — Вал подходит к окну и глядит на стены внизу, где уже началось восстановление бастиона Сильваны. — Встречусь с Верховными лордами. И, вижу, мне требуется гвардия. В ней найдётся место для тебя, если ты того хочешь.
Старшая сестра задумывается.
— Я польщена, моя аббатиса. Если я соглашусь, то с кем буду служить?
— Разве это важно?
— Важно.
— Ты будешь биться вместе с Хироми и Зафией, конечно.
— Рада слышать, что их служба продолжается.
— Мне сказали, что к прибытию космолёта Зафия будет готова отправиться в путь. — Она вспоминает кровавое окончание битвы, изломанную землю, заваленную ранеными и умирающими. Идущую по ступеням канониссу Элсвету в насквозь пропитанных кровью одеяниях. Хироми, держащую на коленях голову Зафии, пока госпитальеры покрасневшими руками лихорадочно пытаются остановить кровотечение. Мрачную процессию Чёрных Храмовников, уносящих своих павших с поля битвы. Золотоволосых зефиримок, поющих бессловесную элегию.
— Будет кто-нибудь ещё?
— Канонисса Лукрециана уже согласилась занять место в свите, при условии, что сможет открыто выражать своё мнение, когда мы будем наедине. — Морвенн фыркает. — Приоресса Иллюмината отказалась, чтобы остаться здесь и руководить восстановлением Офелии VII, но она передала список рекомендаций из Пресвятой Девы-Мученицы, и его одного хватит на целую библиотеку. Со временем в почётной гвардии будут представители от всех старших орденов.
— Когда я потеряла отделение, то думала провести остаток жизни среди репентисток, а не получить такую честь. — Керем молчит. — Я согласна, моя аббатиса. При условии, что тоже смогу высказывать своё мнение, когда будет такая потребность.
— Иного я не ожидаю. — Морвенн берёт Керем за запястье. — Хотя предупреждаю, моё пребывание среди Верховных лордов вряд ли продлится долго.
Проходят дни.
Скрыться после битвы не составляет труда. Пропавших, раненых, убитых, потерявших дом людей так много, что никто не обращает внимания на очередную бродяжку среди текущей из Конвента Санкторум колонны. Она скрывается у всех на виду среди массы беженцев, когда их в огромных вагонах перевозят в лагеря для переселенцев, и почти что обижается, когда никто так и не начинает её искать. Она прячет лицо под капюшоном краденого плаща, получая раз в день горячий суп и койку для короткого сна. Взамен она трудится в крематории, грузя тела мертвецов на конвейерные ленты, которые доставляют их в топки, после чего выгребает с другой стороны обугленные останки и перетирает оставшиеся кости и хрящи в порошок.
Если кто-то спрашивает — а спрашивают редко, — она говорит, что была карьерным рабочим в Цэлестисе, одной из немногих, кто спасся от резни. Она не боится, что настоящий выживший в той бойне раскроет её ложь, по той простой причине, что таковых не было. Она не единственный бывший заключённый — время от времени Лета замечает на лицах следы от намордников кающихся или давно заросшие шрамы от плетей на шеях и спинах. Они не признают друг друга, по некоему негласному соглашению решив, что прошлое лучше оставить в могиле, где ему самое место. Среди людей ходят разговоры о переселении, о работе в иных местах, о новой жизни на службе Богу-Императору, о втором шансе. Впрочем, дальше слухов дело не доходит.
Неважно.
Лета свой второй шанс получила.
Смерть Святых умер. Она считала его спасителем, богом со звёзд, который поведёт её к свободе, — но в конечном счёте он оказался слабаком, лжецом и обманщиком.
Впрочем, она хорошо усвоила его уроки. И она научилась слушать.
Она вытягивает очередной разлагающийся труп на доменную ленту и прерывается, чтобы утереть с лица пот. Слева измождённый мужчина поднимает на конвейер другой труп, едва не сгибаясь от его тяжести. Внезапно его хватка соскальзывает, тело падает на землю и лопается, расплёскивая гниющие потроха и фекальные массы по всему грязному полу крематория.
— Идиот! — К рабочему подлетает надзиратель, огревая по спине плетью. — Приберись!
Рабочий падает на колени, руками собирая разложившиеся внутренности у ног в тщетной попытке впихнуть их обратно в лопнувший живот.
— Живей!
Лета убеждается, что рядом нет других надзирателей, затем подходит к мужчине, злорадствующему над пресмыкающимся рабочим.
— Прекрати это, — говорит она.
У надзирателя отвисает челюсть.
— Что ты сказала?
Он заносит плеть, но Лета отбивает её в сторону, хватает его за редеющие волосы и с силой врезает лицом о конвейерную ленту. Тот пытается отбиваться, но она сильнее его, быстрее его, лучше его. От второго удара из его носа бьёт кровавый фонтан. От третьего ломается череп.
— Помоги-ка с ним. — Она поворачивается к работнику. — В топку. Пока никто не увидел.
Мужчина с круглыми от потрясения глазами кивает. Вместе они вытаскивают тело на ленту к мертвецам, и под головой надзирателя начинает собираться лужа крови, пока тот неспешно движется к пламени. Свет огня отражается от металлической рукояти кинжала на поясе надзирателя, и Лета достаёт его себе. Надзиратель ещё не мёртв — она слышит влажный хрип, доносящийся из его изувеченного рта.
Труп перед ним падает в топку. Четырьмя быстрыми взмахами она вырезает грубую восьмиконечную звезду — тот же символ, что увидела на теле Острова, — на обнажённом предплечье надзирателя, после чего вонзает кинжал ему в затылок. Мужчина судорожно вздыхает и затихает.
— Примите моё подношение, — шепчет Лета.
Выдёргивая нож, она замечает глядящую на неё группку рабочих. Некоторые имеют на лицах характерные шрамы бывших заключённых, другие покрыты свежими следами от плетей, ссадинами и царапинами. Все они страдали, как она сама, но за страдания полагается награда. Так сказал ей голос во тьме, тихим вкрадчивым шёпотом пообещав изменение, власть, последователей и будущее, о котором она не смела мечтать.
— Что нам теперь делать? — спрашивает работник. Тело надзирателя падает в топку и исчезает.
— Ждать, — говорит она. — Молиться истинным богам. И собирать сторонников.
— А потом?
Лета улыбается.
— А потом мы станем свободными.
ГЛАВА XXXVI
— Нет?
— Нет, аббатиса-санкторум. — Адепт поднимает глаза на Морвенн, возвышающуюся над ним в отремонтированном и смазанном бронекостюме. — Простите. Сенаторум Империалис уже заседает. — Он стреляет взглядом на истекающий кровью предмет в правой руке бронекостюма, и его лицо становится пепельным. — Никому не позволено входить. Даже вам…
Если бы двое братьев Адептус Кустодес преградили ей путь, всё могло бы обернуться иначе, но те стоят подобно золотым статуям. Она тянется через голову адепта и толчком распахивает двери. Створки с грохотом бьются в стены.
— Аббатиса-санкторум, я вынужден возразить!
— Адепт. — Целестинка Керем берёт дрожащего мужчину за воротник и отпихивает в сторону. — Делай как велено.
Вал входит в зал совета одна, и её глазам требуется время, чтобы привыкнуть к царящей внутри тьме. Из-за стола поднимаются фигуры, отчаянно маша телохранителям и помощникам. Скорее всего, она уже лишилась своего титула, но у неё есть последний подарок для Верховных лордов Терры, прежде чем они выдворят её отсюда навсегда.
Верховный магистр Фадикс оказывается на ногах первым.
— Аббатиса-санкторум, это закрытое…
Она швыряет предмет в руке бронекостюма на стол. Тот с глухим стуком бьётся о дерево и катится вперёд, пока не останавливается лицом вверх, и его молочный глаз упирается в потрясённое лицо навигатора Кадака Мира.
— Это ещё что…
— Узрите Смерть Святых. — Морвенн морщится. — Я сделала то, что не смогли вы. Подумайте дважды, прежде чем снова вставать у меня на пути.
— Это неприемлемо! — брюзжит генеральный фабрикатор.
С головы Мира слетает капюшон, открывая белое, как у трупа, искажённое от ярости лицо.
— Милорд, это решительно…
— Довольно, — грохочет невозможно глубокий голос.
Из тьмы поднимается гигантский силуэт. Человек выходит на свет, и Морвенн моргает, тут же узнав переливающийся ультрамариновыми и золотыми цветами доспех, лавровый венок на челе, решительные синие глаза и точёный профиль. «Пургатор Мирабилис» падает на колено едва ли не раньше, чем Вал успевает отдать команду.
— Милорд-регент.
Её душу наполняет трепет и благоговение. Она стоит перед воскресшим сыном Бога-Императора, ближайшим подобием трансцендентного существа, которое ей приходилось видеть в жизни. Если он решит осудить её, то она примет приговор без колебаний и будет благодарна за оказанную честь.
— Встань, Морвенн Вал. Ты хорошо послужила моему отцу. За это прими мою благодарность.
— Я исполняла свой долг, милорд.
— Истинно так. — Он поднимает со стола гниющую голову, крутит её в латных перчатках и со скорбным лицом опускает обратно. — Империуму нужны воины, но ещё ему нужны лидеры. Ты доказала, что можешь быть и тем, и тем. Прошу тебя занять своё место за столом.
Вал хмурится, пока бронекостюм неловко поднимается на ноги.
— Милорд. Этот совет предназначен для слов. Я лучше служу Богу-Императору на святой войне.
— Как и я. — Гиллиман подаётся вперёд, вперяясь в неё древним, синим, как сталь, взором. — И по этой причине хочу услышать твой голос здесь, прежде чем ты вернёшься на поле брани.
— Милорд-регент, данный вопрос — прерогатива совета… — говорит верховный магистр Фадикс, садясь обратно в кресло.
— Вовсе нет. Я задал вопрос аббатисе-санкторум и жду её ответа.
Морвенн колеблется. Прямо сейчас она стоит на перепутье будущего. Позади ждёт объятый войной Империум, битвы и завоевания во имя Бога-Императора. Впереди — зал, в котором войны будут вестись словами и где величайшими противниками станут те, кто находится по её сторону баррикад. Она делает глубокий вдох, закрывает глаза и молится о наставлении.
Ответа, как и стоило ожидать, не следует. Решение, как всегда, принимать лишь ей.
— Я буду служить так, как вы захотите, лорд-регент. — Морвенн занимает место за покрытым кровью столом. — Что ж. Давайте поговорим о святой войне.
АВТОРСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ
Думаю, я с первых дней знала, что «Копьё веры» станет тем самым трудным вторым романом. Мы начали обсуждать его, когда редактура книги «Крид. Пепел Кадии» близилась к завершению, и после большей части года, проведённой с толпой язвительных солдат Астра Милитарум у себя в голове, мне пришлось резко переключиться и попытаться передать образ мышления фанатиков с такой верой в Бога-Императора, что они на самом деле способны творить чудеса. На первый взгляд такая преданность не оставляет много места для сомнений — в конечном счёте, чем можно угрожать кому-то, кто всецело верит в божественный план Бога-Императора? И, что ещё сложнее, как сделать таких людей интересными?
Впрочем, вызовы я люблю, и постепенно передо мной начала вырисовываться первая версия истории. Прежде всего на место встали два ключевых элемента сюжета: опасность для самой Морвенн не казалась достаточно убедительной мотивацией, чтобы подвигнуть её к действию, а вот нападение на Конвент Санкторум на Офелии VII и главный злодей — вполне. Я всегда любила Повелителей Ночи (можете поблагодарить за это Аарона Дембски-Боудена), и соблазн взять плохих парней из их рядов оказался слишком силён, чтобы перед ним устоять. Было нечто притягательное в образе полуночно-синей брони, резко контрастирующей с мерцающей белизной Серебряного Покрова, и то, что это выходцы из менее идейно верного легиона Хаоса, оставляет достаточно простора, чтобы сделать враждебность Смерти Святых по отношению к Морвенн и её сёстрам глубоко личной. Когда Кол Ракул начал медленно оживать у меня в голове, я пришла к осознанию, что особенным его делает не то, какой он опасный и могущественный (хотя, очевидно, это так), или его неимоверная преданность богам Хаоса (поскольку это не так), а то, что его не отпускает воспоминание из старой жизни. За долгие годы это воспоминание превратилось в фокус для его гнева, горечи и обиды, и оно ведёт Ракула — и заодно сюжет — вперёд. Особенно мне понравилось описывать сцены из прошлого с точки зрения юноши: тьма в нём обитает ещё до того, как его забирает Мерток, однако мне нравится думать, что, обернись всё иначе, у него с Афенасией мог быть шанс на будущее вместе.
Лета поначалу была всего лишь сюжетным ходом, созданной сугубо для того, чтобы время от времени подглядывать за злодеем, не разрушая его ореол таинственности, но чем больше я писала с её ракурса, тем сильнее она требовала собственной сюжетной линии. Как вы уже могли догадаться, я питаю слабость к жертвам, и мне доставило удовольствие описывать восприятие человека, с которым Империум обошёлся настолько несправедливо, что по сравнению с ним даже чудовищный военачальник Хаоса кажется ей хорошим парнем. Свой путь Лета начинает рабом, и вы могли бы возразить, что и в конце книги она им и остаётся, но то, кому она служит, почему она служит и какое вознаграждение получает за свою службу — всё это меняется кардинально.
И, наконец, несчастная, обречённая Алейна. Её роль в истории выросла из образа, возникшего на раннем этапе проработки книги — Морвенн открывает реликварий и находит в нём отрезанную голову одной из сестёр, — и в итоге она превратилась в самостоятельного персонажа, которого я очень полюбила (хотя, конечно, недостаточно, чтобы её пощадить). Она стала для Вал кем-то вроде напарника, слишком юной, чтобы успеть стяжать славу на поле брани, однако по необъяснимым причинам ставшей источником чудес.
Конечно, это книга о Морвенн, однако передать её характер и мотивацию оказалось делом нелёгким. Она храбрая и упорная, непоколебимая в вере и чувстве долга — но я хотела показать её также человеком, с реальными сомнениями и страхами. Вал — предводитель Адепта Сороритас и Верховный лорд Терры, а также обладает огромной светской властью, но ещё она командует армией, в которой буквально состоят живые святые, сама при этом не имея ни капли подобных сил. Я обнаружила, что задаюсь вопросом: каково это — постоянно наблюдать божественные чудеса, не совершая их самой? Морвенн не сомневается в Боге-Императоре — для такого её вера слишком крепка, — но когда всё идёт по плохому сценарию, она определённо начинает сомневаться в себе…
Это не типичная история о странствии героя — она не о юном воине, который покидает дом, встречает наставника, повергает дракона и с победой возвращается в родные пенаты (в отличие от дракона). Эта история перекликается с древними мифами об Изиде, Инанне и Деметре: она об опытном лидере, который добровольно оставляет свой дворец, нисходит в буквальный и фигуральный подземный мир и восстаёт лишь после того, как осознаёт, что в этой битве ему не победить в одиночку.
Однако по своей сути «Копьё веры» — это книга о вере, и сомнении, и о том, что значит служить высшей силе. Она о том, чем мы готовы пожертвовать ради своих идеалов и людей, и о том, что эти люди готовы сделать для нас взамен. И, раз об этом зашла речь, хочу искренне поблагодарить мужа и дочерей за их терпение, когда я в очередной раз ускользала через паутинные врата ноутбука в 41-е тысячелетие и забывала о занятиях на фортепиано, уроках плавания и пару раз даже об ужине; добрых людей из Scriptorum Recaff Station, которые стали для меня не только бесконечным кладезем знаний, но также поддержки, доброты и помощи; и своего потрясающего редактора Кейт Хамер из Black Library, без чьего неустанного и терпеливого руководства эта книга просто никогда бы не увидела свет.
Джуди Рид
Май, 2023 г.
==ОБ АВТОРЕ==
Джуди Рид живёт в Глазго вместе с мужем и двумя дочерьми и занимается писательством в короткие перерывы между работой хирургом, борьбой с детьми и попытками вымотать бордер-колли. То немногое свободное время, которое у неё остаётся, она посвящает настольным ролевым играм, тхэквондо и неразумным восхождениям на большие холмы. В число её многочисленных работ для Black Library входит роман «Крид. Пепел Кадии» по вселенной Warhammer 40,000.

